# Хэммонд Иннес сборник полный

Иннес Хэммонд

Хэммонд Иннес

Хэммонд Иннес сборник полный

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/hemmondinnes-1.shtml

Создан: 02/06/2023, изменен: 02/06/2023, 11380k

Роман: Детектив, Приключения

============================================================

Хэммонд И. Крушение "Мэри Дир" 550k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Атлантическая ярость 626k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Троянский конь 445k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Земля, которую Бог дал Каину 628k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Высокая стойка 718k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Медуза 682k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Левкас 664k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Золотая замачка 687k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Королевство Кэмпбелла 643k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Голубой лед 355k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Сигнал тревоги при атаке 493k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Воздушный мост 653k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Одинокий лыжник 370k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Черный прилив 757k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Разгневанная гора 543k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Северная звезда 648k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд Иннес

Крушение "Мэри Дир"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КРУШЕНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я устала и очень замерзла; к тому же мне было немного страшно. Красные и зеленые навигационные огни отбрасывают странный свет на паруса. За ним не было ничего, пустота абсолютной тьмы, в которой море издавало негромкие шумы. Я расслабила затекшие ноги, посасывая кусочек ячменного сахара. Надо мной паруса раскачивались по призрачной дуге, хлопая взад-вперед, когда "Морская ведьма" переворачивалась и погружалась. Ветра едва хватало, чтобы раскачать лодку по воде, но волна, поднятая мартовскими штормами, была такой же сильной, как всегда, и мой онемевший мозг все время осознавал, что это было всего лишь затишье. Прогноз погоды на шесть часов был зловещим. Сообщалось, что в морских районах Роколл, Шеннон, Соле и Финистерре ожидается штормовой ветер. За светом нактоуза неясные очертания лодки простирались передо мной, сливаясь с липкой чернотой ночи. Я так часто мечтал об этом моменте. Но был март, и теперь, после пятнадцати часов в море в канале, волнение от обладания собственной лодкой ушло, съеденное холодом. Отблеск набегающей волны появился из темноты и ударился о стойку, швырнув брызги мне в лицо и бочком уйдя в черноту за кормой с шипением белой воды. Боже! Было холодно! Холодно и липко — и нигде ни звездочки.

Дверь чартерного отделения с грохотом распахнулась, и я увидел освещенный салон, на фоне которого вырисовывалась фигура Майка Дункана, обтянутая клеенкой, с дымящейся кружкой в каждой руке. Дверь снова захлопнулась, закрывая освещенный мир внизу, и темнота и море снова ворвались внутрь. - Суп? - Жизнерадостное веснушчатое лицо Майка внезапно возникло из ночи, бестелесно свисая в свете нактоуза. Он улыбнулся мне из складок своей балаклавы и протянул мне кружку. "Здесь хорошо и свежо после камбуза", - сказал он. И затем улыбка исчезла с его лица. - Что, черт возьми, это такое? - Он смотрел мимо моего левого плеча, уставившись на что-то за нашей кормой по левому борту. "Это не может быть луна, не так ли?"

Я резко обернулся. На границе видимости появилась холодная зеленая прозрачность, своего рода спектральный свет, от которого у меня перехватило дыхание во внезапной панике, когда все рассказы старых моряков о странных и пугающих вещах, увиденных в море, пронеслись в моей голове.

Свет становился все ярче, фосфоресцирующий и неземной — жуткое сияние, похожее на раздутого светлячка. И затем внезапно оно уплотнилось и затвердело, превратившись в зеленую булавочную головку, и я заорал Майку: "Алдис, быстро!" Это был навигационный огонь большого парохода по правому борту, и он направлялся прямо на нас. Теперь появились огни на ее палубе, затуманенные и желтые; и мягко, как приглушенный бой тамтама, звук ее двигателей донесся до нас низким, пульсирующим гулом.

Луч фонаря "Алдис" пронзил ночь, ослепив нас отраженным светом от плотного покрова тумана, который поглотил нас. Это был морской туман, который подкрался ко мне в темноте без моего ведома. В этом сиянии смутно проступила белизна носовой волны, а затем очертились неясные очертания самих носов. В одно мгновение я смог увидеть всю носовую половину корабля. Это было похоже на корабль-призрак, появляющийся из тумана, и тупой нос уже возвышался над нами, когда я повернул штурвал.

Мне показалось, что прошла вечность, пока я наблюдал за поворотом "Морской ведьмы", ожидая, когда кливер ляжет на другой галс и она повернет нос, и все это время я слышал, как приближается носовая волна. "Она собирается в нас врезаться! Господи! Она собирается ударить нас!" Я все еще слышу крик Майка, высокий и пронзительный в ночи. Он мигал "Алдис", направляя луч прямо на ее мостик. Вся надстройка была освещена, свет вспышками отражался от стеклянных иллюминаторов. А огромная масса парохода продолжала приближаться, с грохотом обрушиваясь на нас со скоростью добрых восьми узлов без остановки, без какого-либо изменения курса.

Грот-мачты и бизань-мачты с треском перевернулись. Теперь кливер был сбит с толку. Я оставил это так на мгновение, наблюдая, как ее голова расплачивается. Каждая деталь "Морской ведьмы", от кончика ее длинного бушприта до верхушки грот-мачты, была освещена зеленым светом фонаря по правому борту парохода, который теперь находился высоко над нами. Я отпустил левый кливер, подтягиваясь к правому борту, увидел, как наполняется парус, и тогда Майк закричал: "Берегись! Держитесь!" - раздался оглушительный рев, и на нас обрушилась стена белой воды. Оно пронеслось по кокпиту, поднимая меня с моего сиденья, ослабляя мою хватку на руле. Паруса описали сумасшедшую дугу; они раскачались так сильно, что гик и часть грота на мгновение скрылись за волной, в то время как тонны воды пролились на наши палубы; и совсем рядом пароход скользнул мимо, как утес.

"Морская ведьма" медленно выпрямлялась, когда вода стекала с нее белой пеной. Я все еще держался за руль, а Майк вцепился в заднюю планку, выкрикивая непристойности во весь голос. Его слова донеслись до меня как слабый звук на фоне мощного гула корабельных двигателей. А затем из ночи донесся другой звук — равномерный шум винта, частично выступающего из воды.

Я крикнул Майку, но он уже осознал опасность и снова включил Aldis. В его ярком свете мы увидели плиты, глубоко изъеденные ржавчиной, и заросшую сорняками отметину от Плимсолла высоко над водой. Затем пластины изогнулись к корме, и мы увидели, как лопасти винта рассекают волны, взбивая воду в клубящуюся пену. "Морская ведьма" задрожала, паруса обвисли. Затем она соскользнула с гребня волны в эту мельничную гонку, и лопасти завертелись совсем рядом с нашим левым бортом, взбивая белую воду над крышей каюты, бросая ее на грот.

Так было мгновение, а затем они унеслись в темноту за бушпритом, и мы остались качаться в разбитой воде корабельного кильватера. Луч "Олдис" высветил ее имя — МЭРИ ДИР — Саутгемптон. Мы ошеломленно смотрели на ее надпись с прожилками ржавчины, в то время как корма стала темной, а затем внезапно исчезла. После этого остался только гул ее двигателей, мягко пульсирующий и постепенно затихающий в ночи. Слабый запах гари на некоторое время задержался во влажном воздухе. "Ублюдки!" - закричал Майк, внезапно обретя голос. "Ублюдки!" - Он продолжал повторять это слово.

Дверь чартерного отделения скользнула в сторону, и появилась фигура. Это был Хэл. "С вами, мальчики, все в порядке?" Его голос — немного слишком спокойный, немного слишком жизнерадостный — слегка дрожал.

"Разве ты не видел, что произошло?" - закричал Майк.

"Да, я видел", - ответил он.

"Они, должно быть, увидели нас. Я направлял "Алдис" прямо на мостик. Если бы они были начеку—'

"Я не думаю, что они вели наблюдение. На самом деле, я не думаю, что на мостике кто-то был. ' Это было сказано так тихо, что на мгновение я не понял подтекста.

"Что вы имеете в виду — на мостике никого?" Я спросил.

Тогда он вышел на палубу. "Это было как раз перед тем, как носовая волна накрыла нас. Я знал, что что-то не так, и я добрался до чартерного дома. Я обнаружил, что смотрю в окно вдоль луча лампы "Алдис". Свет падал прямо на мостик. Я не думаю, что там кто-то был. Я никого не мог разглядеть.'

"Но Боже милостивый!" Я сказал. "Ты понимаешь, что говоришь?"

- Да, конечно, хочу. - Его тон был безапелляционным, немного военным. "Это странно, не так ли?"

Он был не из тех людей, которые выдумывают подобные вещи. Х. А. Лоуден — Хэл для всех своих друзей — был бывшим артиллеристом, полковником в отставке, который большую часть летних месяцев проводил на океанских гонках. У него был большой опыт плавания.

"Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, никто не управлял этим кораблем?" Тон Майка был недоверчивым.

"Я не знаю", - ответил Хэл. "Это кажется невероятным. Но все, что я могу сказать, это то, что на мгновение у меня был четкий обзор внутренней части мостика, и, насколько я мог видеть, там никого не было.'

Какое-то время мы ничего не говорили. Я думаю, мы все были слишком поражены. Идея о большом корабле, прокладывающем свой путь через кишащие камнями моря так близко к побережью Франции, без кого-либо у руля… Это было абсурдно.

Голос Майка, неожиданно практичный, нарушил тишину. "Что случилось с теми кружками супа?" Включился луч фонаря "Алдис", осветив кружки, лежащие в футе воды на дне кокпита. - Я, пожалуй, пойду приготовлю еще пива. - И затем, обращаясь к Хэлу, который стоял, полуодетый, прислонившись всем телом к картотеке: - А как насчет вас, полковник? Ты бы не отказался от супа, не так ли?'

Хэл кивнул. "Я никогда не отказываюсь от предложенного супа". Он наблюдал за Майком, пока тот не спустился вниз, а затем повернулся ко мне. "Я не против признать это сейчас, когда мы одни, - сказал он, - но это был очень неприятный момент. Как получилось, что мы вот так оказались прямо напротив ее носа?'

Я объяснил, что судно шло по ветру от нас, и мы не слышали шума его двигателей. "Первым, что мы увидели, был зеленый навигационный огонь по правому борту, приближающийся к нам из тумана".

"Нет сигнала о тумане?"

"В любом случае, мы этого не слышали".

"Странно!" Он постоял мгновение, его длинное тело вырисовывалось на фоне левого фонаря, а затем прошел на корму и сел рядом со мной на комингс кокпита. "Вы смотрели на барометр во время своей вахты?" - спросил он.

"Нет", - сказал я. - Что оно делает? - спросил я.

"Иду ко дну". Его длинные руки были обмотаны вокруг тела, обнимая матросскую майку. "С тех пор, как я спустился вниз, немного упало." Он поколебался, а затем сказал: "Вы знаете, этот шторм может обрушиться на нас довольно быстро."Я ничего не сказал, и он вытащил свою трубку и начал ее посасывать. "Скажу тебе откровенно, Джон, мне это не нравится". Спокойствие его голоса придало силы его мнению. "Если прогноз окажется верным и ветер вернется к северо-западному направлению, то мы окажемся на подветренном берегу. Я не люблю штормы, и мне не нравятся подветренные берега, особенно когда подветренным берегом являются Нормандские острова.'

Я подумал, что он хочет, чтобы я вернулся к французскому побережью, и я ничего не сказал; просто сидел, уставившись на карту компаса, чувствуя себя упрямым и немного напуганным.

"Жаль, что так получилось с кикером", - пробормотал он. "Если бы кикер не собрал вещи —"

"Зачем поднимать этот вопрос?" Это было единственное, что пошло не так с лодкой. "Ты всегда говорил, что презираешь двигатели".

Его голубые глаза, освещенные нактоузом, пристально смотрели на меня. - Я только хотел сказать, - мягко вставил он, - что, если бы "кикер" не собрал вещи, мы были бы сейчас на полпути через Ла-Манш и ситуация была бы совершенно иной.

"Ну, я не собираюсь ставить все на свои места".

Он вынул трубку изо рта, как будто хотел что-то сказать, а затем положил ее обратно и сел там, уставившись на меня своими немигающими голубыми глазами.

"Настоящая проблема в том, что вы не привыкли плавать на лодке, которая не была приспособлена для проведения океанских гонок". Я не хотел этого говорить, но я был зол, и мои нервы все еще были напряжены после инцидента на пароходе.

Между нами повисло неловкое молчание. Наконец он перестал сосать свою трубку. "Дело только в том, что мне нравится приезжать", - тихо сказал он. "Такелаж заржавел, канаты сгнили, а паруса—"

- Мы обсудили все это в Морле, - коротко сказал я. "Множество яхт пересекают Ла-Манш в состоянии похуже, чем "Морская ведьма".

"Не в марте с предупреждением о шторме. И не без двигателя. Он встал и пошел на нос до самой мачты, нагибаясь и хватаясь за что-то.

Раздался звук трескающегося дерева, а затем он вернулся и бросил часть фальшборта в кокпит к моим ногам. "Это сделала носовая волна". Он снова сел рядом со мной. "Этого недостаточно, Джон. Судно не было обследовано, и, насколько вам известно, корпус может быть таким же прогнившим, как и снаряжение, после двух лет лежания на французском илистом берегу.'

"Корпус в порядке", - сказал я ему. Теперь я был спокойнее. "Нужно заменить пару досок, и судно нуждается в ремонте. Но это все. Я исследовал ножом каждый дюйм ее тела, прежде чем купить. Древесина абсолютно прочная.'

- А как насчет креплений? - спросил я. Его правая бровь слегка приподнялась. "Только геодезист может сказать вам, были ли крепления —"

"Я же сказал тебе, я проведу ее обследование, как только мы прибудем в Лимингтон".

"Да, но это нам сейчас не поможет. Если этот шторм внезапно налетит на нас… Я предусмотрительный моряк, - добавил он. "Мне нравится море, но это не то существо, с которым я хочу позволять себе вольности".

"Ну, я не могу позволить себе быть благоразумным", - сказал я. "Не прямо сейчас".

Мы с Майком только что создали небольшую компанию по спасению, и каждый день, когда мы откладывали отправку лодки в Англию для переоборудования, был потерянным днем в нашем сезоне дайвинга. Он знал это.

"Я только предлагаю вам отклониться на один пункт от вашего прямого курса", - сказал он. На близком расстоянии мы можем почти дотянуть до Хануа на острове Гернси. Тогда мы сможем воспользоваться ветром, когда он повернет вспять, и убежать в поисках укрытия в Питер-Порт.'

Конечно… Я потерла рукой глаза. Я должен был догадаться, к чему он клонит. Но я устал, и происшествие на пароходе сильно потрясло меня. Было странно, что судно вот так проплыло прямо сквозь нас.

"Это не поможет вашему спасательному предприятию, если вы разобьете лодку". Голос Хэла прервал мои мысли. Он принял мое молчание за отказ. "Если не считать снаряжения, у нас не очень сильный экипаж".

Это было достаточно правдиво. Нас было только трое. Четвертый член экипажа, Иэн Бэрд, страдал морской болезнью с того момента, как мы покинули Морле. И это была большая лодка, рассчитанная на троих — сорокатонная. "Очень хорошо", - сказал я. "Мы направляемся на Гернси".

Он кивнул, как будто знал это с самого начала. "Тогда вам нужно будет взять курс на северо-65 градусов восточной долготы".

Я повернул штурвал, давая ей право руля, и наблюдал, как стрелка компаса поворачивается на новый курс. Должно быть, он прокладывал курс в картографическом бюро как раз перед тем, как пароход поравнялся с нами. "Я так понимаю, вы тоже рассчитали расстояние?"

- Пятьдесят четыре мили. И с такой скоростью, - добавил он, - мы доберемся туда задолго до рассвета".

Между нами воцарилось неловкое молчание. Я слышал, как он посасывает свою пустую трубку, но я не отрывал глаз от компаса и не смотрел на него. Черт возьми, я должен был сам подумать о Питере Порте! Но в Морле нужно было так много сделать, чтобы подготовить лодку… Я почти довел себя до изнеможения еще до того, как мы вышли в море.

"Тот корабль." Его голос донесся из темноты рядом со мной, немного неуверенный, заполняя брешь в моем молчании. - Чертовски странно, - пробормотал он. "Знаешь, если бы на борту действительно никого не было..." Он запнулся, а затем добавил полушутя: "Это был бы спасательный круг, который обеспечил бы тебя на всю жизнь". Мне показалось, я уловил серьезную нотку в его словах, но когда я взглянул на него, он пожал плечами и рассмеялся. "Ну, я думаю, мне пора снова ложиться спать". Он встал, и его "спокойной ночи" донеслось до меня из темной щели картотеки.

Вскоре после этого Майк принес мне кружку горячего супа. Он остался и разговаривал со мной, пока я пил его, дико рассуждая о "Мэри Дир". Затем он тоже повернулся, и чернота ночи сомкнулась вокруг меня. Неужели на мостике действительно никого не было? Это было слишком фантастично — пустой корабль, плывущий вверх по Ла-Маншу. И все же, в холоде и одиночестве, при бледном мерцании парусов, колышущихся надо мной, и унылом стекании тумана, конденсирующегося на полотне, все казалось возможным.

В три часа Хэл сменил меня, и в течение двух часов я спал, видя сны о тупых, ржавых носах, нависающих над нами, медленно, бесконечно падающих. Я проснулся в панике, в холодном поту, и некоторое время лежал, размышляя о том, что сказал Хэл. Было бы странно, если бы мы спасли корабль, просто так, прежде чем мы даже… Но я уже снова заснул, прежде чем эта идея успела хотя бы мелькнуть у меня в голове. И в одно мгновение меня тряхнуло, и я, спотыкаясь, вышел к штурвалу в отупляющий предрассветный час, все воспоминания о "Мэри Дир" были размыты и затуманены пронизывающим холодом.

Медленно наступал дневной свет, неохотный рассвет, на котором было видно, как тусклое, угрюмое море слегка вздымается, крутизна волны сглаживается. Ветер теперь был северным, но все еще слабым; и некоторое время ночью мы легли на другой галс.

Без десяти семь мы с Хэлом были в картографическом бюро для получения прогноза погоды. Все началось с предупреждения о штормовом ветре на западных подходах к Ла-Маншу; прогноз для нашего собственного района Портленда гласил: ветер сначала слабый, северный, позже сменяется северо-западным и усиливается до штормового. Хэл взглянул на меня, но ничего не сказал. В этом не было необходимости. Я проверил наше местоположение, а затем дал Майку курс на Питер-Порт.

Это было странное утро. Вокруг было много "скада", и к тому времени, как мы закончили завтракать, он довольно быстро двигался по небу. Однако на уровне моря ветра почти не было, так что при полной установке грота и бизани и большом кливере "янки" мы медленно продвигались по воде со скоростью всего три узла. Все еще был своего рода туман, и видимость составляла не более двух миль.

Мы мало разговаривали. Я думаю, мы все трое слишком хорошо осознавали угрозу моря. До Питер-Порта было еще тридцать миль. Тишина и отсутствие ветра были угнетающими. - Пойду еще раз проверю наше местоположение, - сказал я. Хэл кивнул, как будто эта мысль тоже приходила ему в голову.

Но изучение карты не помогло. Насколько я мог судить, мы находились в шести милях к северо-северо-западу от Рош-Дувр, этого нагромождения скал и подводных рифов, которое является западным форпостом Нормандских островов. Но я не мог быть уверен; мои расчеты слишком сильно зависели от прилива и свободы маневра.

И затем Майк выбил почву из-под ног в моих расчетах. "Там скала примерно в двух румбах по правому борту", - крикнул он мне. "Большое судно, торчащее из воды".

Я схватил бинокль и вылетел из штурманской рубки. - Где? - Во рту у меня внезапно стало резко и сухо. Если это были "Рош Дувр", то мы, должно быть, сели намного дальше, чем я думал. И это не могло быть ничем другим; все это было в открытом море между Рош-Дувр и Гернси. - Где? - спросил я. Я повторил.

"Вон там!" - показывал Майк.

Я зажмурился. Но я ничего не мог разглядеть. Облака на мгновение рассеялись, и странное солнечное сияние отразилось на маслянистой поверхности моря, сливая его с насыщенной влагой атмосферой. Горизонта не было; на границе видимости море и воздух слились воедино. Я смотрел в бинокль. "Я не могу этого видеть", - сказал я. "Как далеко отсюда?"

"Я не знаю. Теперь я потерял это. Но это было не больше мили.'

"Вы уверены, что это была скала?"

"Да, я так думаю. Что еще это могло быть?' Он смотрел вдаль, его глаза сузились из-за яркого блеска дымки. "Это была большая скала с чем-то вроде башни или пика посередине".

Фонарь Roches Douvres! Я взглянула на Хэла, сидящего за рулем. "Нам лучше сменить курс", - сказал я. Прилив несет нас вниз со скоростью около двух узлов. - Мой голос звучал напряженно. Если бы это был "Рош Дувр" и ветер стал чуть слабее, нас могло бы снесло прямо на риф.

Он кивнул и повернул штурвал. - По твоим подсчетам, это отбросило бы тебя на пять миль.

- Да.'

Он нахмурился. Он снял свой сюртук, и его седые волосы, стоявшие дыбом, придавали его лицу удивленный, озорной вид. "Я думаю, ты недооцениваешь себя как штурмана, но ты босс. Сколько ты хочешь, чтобы я выдержал?'

"По крайней мере, два очка".

- Есть старая поговорка, - пробормотал он: "Благоразумный моряк, когда сомневается, должен считать, что его расчеты верны". Он посмотрел на меня, вопросительно приподняв кустистые брови. "Мы не хотим пропустить Гернси, ты же знаешь".

Мной овладело настроение нерешительности. Может быть, это было просто напряжение долгой ночи, но я не был уверен, что делать лучше. "Ты это видел?" Я спросил его.

"Нет".

Я повернулся к Майку и снова спросил его, уверен ли он, что видел именно Рок.

"При таком освещении ни в чем нельзя быть уверенным".

"Но вы определенно что-то видели?"

- Да. Я уверен в этом. И я думаю, что на нем было что-то вроде башни.'

Сквозь влажную атмосферу просачивался бледный солнечный свет, придавая кабине неяркий блеск. - Тогда это, должно быть, "Рош Дувр", - пробормотал я.

"Смотрите!" - закричал Майк. "Вот оно — вон там".

Я проследил за линией его вытянутой руки. На границе видимости, освещенные бледным светом солнца, виднелись очертания скалы камбала с световой башней посередине. Я сразу же навел на него бинокль, но это была не более чем расплывчатая, туманная фигура — красноватый оттенок, мерцающий сквозь золотистую дымку. Я нырнул в картотеку и схватил карту, уставившись на очертания рифа Рош-Дувр. На протяжении целой мили к северо-западу от 92-футовой световой башни были отмечены высыхающие скальные выходы. Мы, должно быть, прямо на краю этих обнажений. "Держи курс на север, - крикнул я Хэлу, - и держись подальше от нее так быстро, как только сможешь".

- Есть, есть, шкипер. - Он крутанул штурвал, крикнув Майку, чтобы тот поправил простыни. Он смотрел через плечо на маяк "Рош Дувр", когда я выходил из картографического бюро. "Знаешь, - сказал он, - здесь есть что-то странное. На самом деле я никогда не видел Рош-Дувр, но я довольно хорошо знаю Нормандские острова, и я никогда не видел ни одной скалы, которая была бы такой красной.'

Я оперся о штурманскую рубку и снова навел на нее бинокль. Солнечный свет стал более позитивным. Видимость все время улучшалась. Тогда я ясно увидел это и почти рассмеялся от облегчения. "Это не скала", - сказал я. "Это корабль". Теперь в этом не было сомнений. Ржавый корпус больше не был размытым, он выделялся ясно и четко, и то, что я принял за световую башню, оказалось его единственной воронкой.

Мы все смеялись с чувством облегчения, когда вернулись на прежний курс. "Судя по виду, в дрейфе", - сказал Майк, когда перестал натягивать грот-лист и начал сворачивать его в рулон.

Это определенно выглядело так, потому что теперь, когда мы вернулись на прежний курс, ее положение, казалось, совсем не изменилось. Судно лежало к нам широким бортом, как будто удерживаемое там ветром, и, когда мы приблизились к нему и его очертания стали четче, я смог разглядеть, что оно неподвижно, покачиваясь на волнах. Наш курс оставил бы ее примерно в полумиле по правому борту. Я потянулся за стаканами. Что-то было в этом корабле ... что-то в его форме, в его ржавом корпусе и в том, как он казался немного опущенным на носу.

"Вероятно, откачивает воду из трюмов", - сказал Хэл неуверенным голосом, как будто он тоже был озадачен.

Я навел бинокль, и очертания судна подскочили ко мне. Это была старая лодка с прямым носом и чистым ходом на шеере. У нее была старомодная контркорма, беспорядочное нагромождение вышек вокруг мачт и слишком много надстроек. Ее единственная дымовая труба, как и мачты, была почти вертикальной. Когда-то судно было выкрашено в черный цвет, но теперь оно имело ржавый, неухоженный вид. В ней была какая-то безжизненность, которая заставляла меня надевать очки на глаза. А потом я увидел спасательную шлюпку. "Держи курс прямо на нее, будь добр, Хэл", - сказал я.

"Что-нибудь не так?" - спросил он, немедленно отреагировав на нотку нетерпения в моем голосе.

- Да. Одна из спасательных шлюпок вертикально свисает со шлюпбалок.' Это было нечто большее. Другие шлюпбалки были пусты. Я передал ему бинокли. "Взгляните на шлюпбалки на носу", - сказал я ему, и мой голос слегка дрогнул, вызвав странное чувство возбуждения.

Вскоре мы могли невооруженным глазом разглядеть пустые шлюпбалки и единственную спасательную шлюпку, свисающую с водопада. - Выглядит покинутым, - сказал Майк. "И у нее довольно низкий нос. Вы думаете— - Он оставил предложение незаконченным. Одна и та же мысль была у всех нас в головах.

Мы упали на ее середину. Название на носу корабля было настолько испорчено полосами ржавчины, что мы не смогли его прочесть. Вблизи она выглядела в плачевном состоянии. Ее ржавые носовые пластины были не в порядке, ее надстройка была повреждена, и она определенно была опущена носом, ее корма стояла высоко, так что мы могли видеть верхушку ее винта. Гирлянда проводов свисала с ее мачтовых вышек. Это было грузовое судно, и выглядело оно так, как будто его здорово поколотили.

Мы прошли примерно на расстоянии кабельтового от нее, и я окликнул ее через наш мегафон. Мой голос затерялся в тишине моря. Ответа не было. Единственным звуком было хлюпанье волны о ее борта. Тогда мы быстро налетели на нее, Хэл подрулил, чтобы пройти близко под ее кормой. Я думаю, мы все искали ее имя. И вдруг высоко над нашими головами появилась надпись с потеками ржавчины, точно так же, как это было ночью: "МЭРИ ДИР - Саутгемптон—.

Это было довольно большое судно, по крайней мере, 6000 тонн. Брошенное таким образом, оно должно было сопровождаться спасательным буксиром, корабли стояли наготове. Но другого судна в поле зрения не было. Она была одинока и безжизненна в двадцати милях от французского побережья. Я взглянул вдоль ее правого борта, когда мы выходили из-под ее кормы. Обе шлюпбалки были пусты, спасательные шлюпки исчезли.

"Тогда ты был прав", - сказал Майк, поворачиваясь к Хэлу, напряженным голосом. "Прошлой ночью на мостике никого не было".

Мы молча смотрели на нее, ускользая от нее, охваченные благоговейным чувством тайны. Веревочные обвалы одиноко свисали с пустых шлюпбалок. Из ее трубы неуместно поднимался тонкий шлейф дыма. Это был единственный признак жизни. - Должно быть, они покинули корабль как раз перед тем, как нас чуть не задавили, - сказал я.

"Но она шла полным ходом", - сказал Хэл, обращаясь больше к себе, чем к нам. "Вы не покидаете корабль, когда двигатели работают на полный вперед. И почему она не вызвала по радио помощь?'

Я думал о том, что полушутя сказал Хэл прошлой ночью. Если на борту действительно никого не было… Я стоял там, мои руки вцепились в ограждение, мое тело напряглось, когда я смотрел на нее, ища какой-нибудь признак жизни. Но там ничего не было; ничего, кроме тонкой струйки дыма, выходящей из трубы. Спасайте! Корабль водоизмещением 6000 тонн, дрейфующий и брошенный. Это было невероятно. И если бы мы могли привести его в порт своим ходом… Я повернулся к Хэлу. "Как вы думаете, вы могли бы посадить "Морскую ведьму" рядом с ней, достаточно близко, чтобы я мог достать один из этих водопадов?"

"Не будь дураком", - сказал он. "Там все еще довольно сильная зыбь. Вы можете повредить лодку, и если этот шторм...

Но сейчас я был не в настроении для осторожности. "Готовы!" - крикнул я. И затем: "Ли хо!" - Мы перешли на другой галс, и я послал Майка вниз, чтобы вытащить Йена из его койки. "Мы подберемся к ней вплотную", - сказал я Хэлу. "Я буду прыгать за канаты, пока вы будете ходить".

"Это безумие", - сказал он. "Вам предстоит подняться на палубу на чертовски большую высоту. И предположим, что ветер усилится. Возможно, я не смогу достать тебя...

"О, к черту ветер!" Я плакал. "Ты думаешь, я собираюсь упустить такой шанс?" Что бы ни случилось с беднягами, которые бросили ее, для Майка и меня это шанс всей жизни.'

Он уставился на меня на мгновение, а затем кивнул. "Ладно. Это твоя лодка." Мы направлялись обратно к кораблю. "Когда мы окажемся с подветренной стороны, - сказал Хэл, - нас довольно хорошо прикроют. У меня могут возникнуть некоторые трудности— - Тут он замолчал и взглянул на "Берджи".

Я сделал то же самое, потому что теперь у меня было другое отношение к лодке. Судно раскачивалось, вода с шумом вырывалась из-под носа, и брызги орошали носовую палубу. "Берджи" перекинуло на правый борт.

II Я сверился с компасом. "Вам не составит труда держаться от нее подальше", - сказал я. "Ветер сейчас северо-западный".

Он кивнул, его глаза поднялись к парусам. "Вы все еще полны решимости подняться на борт?"

- Да.'

"Ну, тебе лучше не задерживаться. Сейчас ветер несет какую-то тяжесть.'

"Я буду так быстро, как смогу", - сказал я. "Если вы хотите срочно отозвать меня, подайте сигнал противотуманным сигналом". Теперь мы развивали скорость всего четыре узла, и судно быстро приближалось. Я подошел к двери чартерного отделения и крикнул Майку. Он появился почти сразу. Йен стоял позади него, с побелевшим лицом и все еще выглядевший потным со своей койки. Я дал ему багор и сказал, чтобы он стоял на носу, готовый отчалить. "Мы пройдемся по нему как раз перед тем, как доберемся до него. Это избавит вас от нее, и вы снова будете готовы к противостоянию." Я снимал свои непромокаемые куртки. Ржавые борта "Мэри Дир" уже возвышались над нами. Казалось, что это адская высота для подъема. - Ну что, готовы? - спросил я. Я спросил.

- Примерно готовы, - сказал Хэл. И затем он повернул штурвал. "Морская ведьма" начала приносить свои плоды, медленно, очень медленно. На мгновение показалось, что она собирается проткнуть своим длинным бушпритом ржавые пластины парохода. Затем судно развернулось, и я повернул руль на правый борт, когда стрела качнулась. Теперь, когда мы были близко под "Мэри Дир", ветра было немного. Паруса лениво хлопали. Поперечные деревья почти царапали борта парохода, когда мы качались на волне. Я схватил факел и побежал к мачте, взобрался на поручень правого борта и встал там, в равновесии, мои ноги на фальшборте, руки вцепились в ванты. Ее путь пронес меня мимо водопада шлюпбалки на носу. Между мной и бортом корабля все еще оставалось расстояние в несколько ярдов. Хэл медленно закрыл ее. Высунувшись, я наблюдал, как ко мне приближается хвостовая шлюпбалкаопадающая. Раздался треск, когда кончики наших поперечных деревьев врезались в плиты над моей головой. Первое из падений произошло рядом со мной. Я высунулся наружу, но они были на добрый фут вне моей досягаемости. "На этот раз!" Хэл закричал. Поперечные деревья снова задрожали. Я почувствовал толчок от этого через саван, за который цеплялся. А потом моя рука сомкнулась на канатах, и я отпустил их, тяжело привалившись к борту корабля, поднявшаяся волна намочила меня до колен. "Хорошо!" Я закричал.

Хэл кричал Йену, чтобы тот отчаливал. Я видел, как он яростно дергает багром. Затем конец стрелы ударил меня между лопаток, от чего я чуть не потерял контроль. Я подтянулся с отчаянной настойчивостью, боясь, что корма может качнуться и раздавить мои ноги о борт корабля. Прямо под моими ногами раздался треск дерева, а затем я увидел, что "Морская ведьма" была чистой и выделялась вдали от корабля. "Не задерживайся!" - крикнул Хэл.

"Морская ведьма" уже кренится по ветру, вода отбрасывает пену от носа, а за кормой виден белый кильватерный след, когда она набирает скорость. "Я буду так быстро, как смогу", - крикнул я ему в ответ, а затем начал подниматься.

Этот подъем казался бесконечным. "Мэри Дир" все время кренит, так что в одну минуту меня подбрасывало над морем, а в следующую меня швыряло о железные пластины ее борта. Были моменты, когда я думал, что у меня ничего не получится. И когда, наконец, я добрался до верхней палубы, "Морская ведьма" была уже в полумиле от нас, хотя Хэл развернул ее по ветру и прижимал так, что все ее паруса дрожали.

Море больше не было гладким, как масло. На вершинах волны формировались небольшие волны, разбиваясь о белые узоры. Я знал, что у меня не так много времени. Я сложил ладони рупором у рта и крикнул: "Мэри Дир! Эй! Есть ли кто-нибудь на борту?" Чайка беспокойно заерзала на одном из вентиляторов, наблюдая за мной глазом-бусинкой. Не было никакого ответа, ни звука, кроме хлопанья двери в кормовую рубку взад-вперед, равномерного, как метроном, и удара спасательной шлюпки о левый борт. Было очевидно, что судно покинуто. Все свидетельства заброшенности были там, на палубе — пустые водопады, обрывки одежды, буханка хлеба, лежащая в шпигате! кусок сыра, втоптанный в палубу, полуоткрытый чемодан, из которого высыпались нейлоновые чулки и сигареты, пара морских ботинок; они оставили ее в спешке и ночью.

Но почему?

На мгновение меня охватило чувство неловкости — покинутый корабль со всеми его тайнами, вся его мертвая неподвижность — я почувствовал себя незваным гостем и быстро оглянулся в сторону "Морской ведьмы". Теперь она была не больше игрушки в свинцовой необъятности моря и неба, и ветер начинал стонать в пустом корабле — поторопись! поторопись!

Быстрый поиск, а затем должно быть принято решение. Я побежал на нос и вскарабкался по трапу на мостик. Рулевая рубка была пуста. Странно, но для меня это стало шоком. Там все было таким обычным: пара грязных чашек на полке, трубка, аккуратно положенная в пепельницу, бинокль, положенный на сиденье капитанского кресла, - и телеграф машинного отделения, установленный на полный вперед. Казалось, что в любой момент рулевой мог вернуться и занять свое место у штурвала.

Но снаружи было достаточно доказательств в виде сильной погоды. Все левое крыло мостика было разворочено, трап прогнулся и перекосился, а внизу, на верхней палубе, море практически сорвало обшивку с носовых трюмов, и тросовый трос лежал, размотанный петлями, как проволока Даннерта. И все же само по себе это не объясняло того, что судно было брошено; другая брезентовая крышка люка была частично смонтирована, и вокруг валялась свежая обшивка, как будто вахта на палубе только что ушла на чашку чая.

Штурманский зал в задней части рулевой рубки не пролил света на загадку; на самом деле, наоборот, потому что вахтенный журнал был открыт на последней записи: 20.46 часов — маяк Ле-Во по курсу 114 градусов, примерно 12 миль. Ветер юго-восточный силой 2. Море умеренное. Видимость хорошая. Изменил курс на Нидлс — 33 градуса северной широты. Дата была 18 марта, и время показывало, что эта запись была сделана всего за час и три четверти до того, как "Мэри Дир" чуть не задавила нас. Записи в судовом журнале делались каждый час, так что, что бы ни заставило их покинуть корабль , это произошло между девятью и десятью прошлой ночью, вероятно, как раз в то время, когда сгущался туман.

Просматривая журнал, я не нашел ничего, что указывало бы на то, что судно придется покинуть. Были постоянные штормы, и они сильно пострадали. Но это было все. Уход в дрейф из-за опасного моря, волны иногда разбиваются о мостик. Налив воды в трюм № 1. Насосы не справляются сами по себе. Эта запись за 16 марта была худшей. Сила ветра была указана как сила 11 в течение двенадцати часов подряд. И до этого, с тех пор как они покинули Средиземное море через проливы, ветер никогда не опускался ниже силы 7, что означает умеренный шторм, и несколько раз регистрировался как сила 10, сильный шторм. Насосы продолжали работать все это время.

Если бы они покинули корабль во время шторма 16 марта, это было бы понятно. Но судовой журнал показал, что они обогнули Ушант утром 18 марта в ясную погоду при умеренном волнении и силе ветра 3. Была даже заметка — насосы продвигаются хорошо. Расчистка обломков и ремонт крышки люка номер один.

В этом не было никакого смысла.

Вспомогательный коридор вел на верхний уровень, или шлюпочную палубу. Дверь в капитанскую каюту была открыта. Комната была опрятной, все на своих местах; никаких признаков поспешного отъезда. Со стола мне улыбнулось девичье лицо в большой серебряной рамке, ее светлые волосы отражали свет, а внизу фотографии она нацарапала: "Для путешествий, запрещенных папой, и скоро возвращайся". Любовь — Джанет. На раме была угольная пыль, еще больше ее было на столе, и она размазалась по папке с бумагами, которая оказалась грузовой декларацией, свидетельствующей о том, что "Мэри" "Дир" погрузил хлопок в Рангуне 13 января и направлялся в Антверпен. На подносе, заполненном бумагами, лежало несколько почтовых открыток, вскрытых ножом. Это были английские почтовые открытки с лондонским штемпелем, адресованные капитану Джеймсу Таггарту, эсэсовцу Мэри Дир в Адене, написанные тем же неровным, довольно округлым почерком, что и внизу фотографии. А под письмами, среди массы бумаг, я нашел листы отчета, написанные мелким аккуратным почерком и подписанные Джеймсом Таггартом. Но они освещали только рейс из Рангуна в Аден. На столе рядом с подносом лежало запечатанное письмо, адресованное мисс Джанет Таггарт, Университетский колледж, Гауэр-стрит, Лондон, WC1. Оно было написано другим почерком, и на конверте не было марки. Все эти мелочи, эти маленькие домашние детали… Я не знаю, как это выразить — они к чему-то добавились, к чему-то, что мне не понравилось. Там была та каюта, такая тихая, в атмосфере которой все решения, которые управляли кораблем на протяжении всей ее жизни, все еще присутствовали — и сам корабль был тих, как могила. А потом я увидел плащи, висящие на двери, два синих плаща офицеров торгового флота , висящие бок о бок, один намного больше другого.

Я вышла и хлопнула за собой дверью, как будто, закрыв ее, я могла отгородиться от своего внезапного, беспричинного страха. "Эй! Есть ли кто-нибудь на борту? - Мой голос, высокий и хриплый, эхом разнесся по сводам корабля. Ветер стонал мне с палубы. Поторопись! Я должен спешить. Все, что мне нужно было сделать, это проверить двигатели сейчас, решить, сможем ли мы поднять его в воздух.

Я, спотыкаясь, спустился в темный колодец соседнего коридора, следуя за лучом своего фонарика, осветившим открытую дверь салона, где я мельком увидел все еще накрытые места и поспешно отодвинутые стулья. В затхлом воздухе витал слабый запах гари. Но его принесли не из кладовой — огонь погас, плита остыла. Мой фонарик сфокусировался на полупустой банке "булли", лежащей на столе. Там были масло, сыр, буханка хлеба с коркой, вся покрытая угольной пылью; угольная пыль на ручке ножа, которым его резали, угольная пыль на полу.

"Есть ли кто-нибудь поблизости?" Я закричал. "Эй! Там есть кто-нибудь?" - Нет ответа. Я вернулся в межпалубный проход, который тянулся вдоль средней части корабля по левому борту. Было тихо и черно, как в шахте. Я начал спускаться по нему, а потом остановился. Это было снова — звук, который я осознавал, но о котором не думал; звук, похожий на шорох гравия. Это эхом отозвалось в корпусе корабля, как будто где-то на дне моря сдвинулись стальные пластины. Это был странный, сверхъестественный звук, и он внезапно прекратился, когда я шел дальше по аллее, так что в вакууме внезапной тишины я снова услышал вой ветра.

Дверь в конце переулка распахнулась в ответ на качку корабля, впуская проблеск дневного света. Я направился к нему, осознавая, что едкий запах гари усилился, пока он полностью не перекрыл затхлую смесь горячего масла, несвежей стряпни и морской сырости, которая пропитывает межпалубные пространства всех грузовых судов. Пожарный шланг, прикрепленный к гидранту возле двери машинного отделения, змеился на корму по лужам воды и исчезал через открытую дверь на палубе с колодцами за ней. Я последовал за ним. При дневном свете я увидел, что люк номер Три сгорел и почернел, наполовину съеденный огнем, а люк номер Четыре был частично открыт. Пожарные шланги вились по палубе, исчезая в открытом смотровом люке трюма номер три. Я спустился на несколько ступенек вниз по вертикальной лестнице, светя фонариком. Но не было ни дыма, ни зловещего свечения, а едкие пары огня имели затхлый, вымытый запах, смешанный с резким запахом химикатов. Пустой пеногаситель опрокинулся на бок, стукнувшись о сталь обшивки переборки. Мой фонарик осветил черную яму трюма, доверху заваленную обугленными и промокшими тюками хлопка, и оттуда доносился звук плещущейся воды.

Пожар был потушен — не было даже струйки дыма. И все же корабль был брошен. Это не имело смысла. Я думал о прошлой ночи, о том, как запах гари остался в тумане после того, как корабль прошел мимо нас. И на столе капитана и на камбузе была угольная пыль. Кто-то, должно быть, потушил тот пожар. Я побежал обратно к двери машинного отделения, вспоминая скрежещущий звук перемещаемого гравия. Мог ли это быть уголь? Был ли кто-нибудь внизу, в кочегарном трюме? Где-то на корабле хлопнул люк, или, может быть, это была дверь. Я вошел внутрь, на мостик, который нависал над черной бездной машинного отделения, пересеченный стальными решетками и вертикальными трапами. "Эй!" - закричал я. "Эй, там!"

Ответа нет. Мой фонарик высветил блеск полированной латуни и более тусклый блеск полированной стали среди неясных очертаний двигателей. Также никакого движения… только шум воды, которая издавала негромкие журчащие звуки, когда плескалась о крен судна.

Я колебался, раздумывая, стоит ли спускаться в кочегарный отсек, удерживаемый там чем-то вроде страха. И именно тогда я услышал шаги.

Они медленно пошли по проходу по правому борту — сапоги глухо стучали по стальному настилу; тяжелая, волочащаяся поступь миновала дверь машинного отделения, направляясь на нос к мостику. Звук шагов постепенно затих вдали и затерялся в плеске воды в трюмах далеко подо мной.

Прошло не более двадцати секунд, пока я оставался там, парализованный, а затем я бросился к двери, рывком распахнул ее и нырнул в переулок, в спешке спотыкаясь о ступеньки, роняя фонарик и прижимаясь к дальней стене с силой, которая почти оглушила меня. Факел упал в лужу ржавой воды и лежал там, светясь в темноте, как светлячок. Я наклонился, поднял его и посветил в коридор.

Там никого не было. Луч освещал всю темную длину, вплоть до трапа, ведущего на палубу, и коридор был пуст. Я кричал, но никто не ответил. Корабль качнулся со скрипом дерева и плеском воды, и надо мной, приглушенный, я услышал ритмичное хлопанье двери в кормовую рубку. И затем до меня донесся слабый, очень далекий звук, в котором слышалась нотка настойчивости. Это был сигнальный рожок "Морской ведьмы", сигнализирующий мне о возвращении.

Я споткнулся на носу и, когда приблизился к трапу, ведущему на палубу, вой противотуманного рожка смешался с шумом ветра, бушующего в надстройке. Поторопись! Поторопись! Теперь в этом была большая срочность; срочность в шуме ветра, в реве сирены.

Я добрался до трапа, начал подниматься — когда увидел его. В колеблющемся луче моего фонарика на мгновение вырисовались его очертания - темная фигура, неподвижно стоящая в нише дверного проема, черная, с белым отблеском в глазах.

Я остановился, потрясенный до неподвижности — вся тишина, все призрачное безмолвие этого мертвого корабля сжимало мне горло. И тогда я направил луч фонарика полностью на него. Он был крупным мужчиной, одетым в рефрижераторную куртку и морские ботинки, почерневшим от угольной пыли. По его лицу струился пот, оставляя грязные дорожки, как будто он плакал крупными слезами, а кость на лбу блестела. Вся правая сторона его челюсти была в синяках и запекшейся крови.

Он внезапно двинулся с огромной скоростью, стремительно налетел на меня. Факел был выбит у меня из рук, и я почувствовала затхлый запах пота и угольной пыли, когда его сильные пальцы схватили меня за плечи, поворачивая меня, как ребенка, поворачивая мою голову к холодному дневному свету, который лился по трапу. - Чего ты хочешь? - потребовал он резким, скрипучим голосом. "Что ты здесь делаешь?" Кто ты? - Он яростно встряхнул меня, как будто, встряхнув, мог докопаться до правды.

"Я Сэндс", - выдохнула я. "Джон Сэндс. Я пришел посмотреть...

- Как вы попали на борт? - В его хриплом голосе звучали властные нотки, а также жестокость.

"У водопада", - сказал я. "Мы заметили дрейфующую "Мэри Дир", а когда увидели, что спасательных шлюпок нет, подошли к борту, чтобы разобраться".

- Расследуйте! - Он свирепо посмотрел на меня. - Тут нечего расследовать. - И затем быстро, все еще сжимая меня в объятиях: - Хиггинс с тобой? Ты подобрал его? Ты поэтому здесь?'

- Хиггинс? - спросил я. Я уставилась на него.

- Да, Хиггинс.' В том, как он произнес имя этого человека, была какая-то отчаянная жестокость. "Если бы не он, я бы уже довез ее в целости и сохранности до Саутгемптона. Если с вами Хиггинс... - Он внезапно остановился, склонив голову набок, прислушиваясь. Звук сирены был теперь ближе, и голос Майка окликал меня. - Они зовут тебя. - Его хватка на моих плечах конвульсивно сжалась. "Что у вас за лодка?" - требовательно спросил он. - Что это за лодка? - спросил я.

"Яхта". И я добавил невпопад: "Ты чуть не задавил нас прошлой ночью".

"Яхта!" - Затем он отпустил меня с легким вздохом, похожим на вздох облегчения. "Что ж, тебе лучше вернуться к этому. Поднимается ветер.'

"Да", - сказал я. "Нам нужно поторопиться — нам обоим".

"Мы оба?" Он нахмурился.

"Конечно", - сказал я. "Мы заберем тебя, и когда доберемся до Питер-Порта..."

- Нет! - Слово сорвалось с его губ. - Нет. Я остаюсь на своем корабле.'

"Вы капитан, не так ли?"

"Да". Он наклонился, поднял мой фонарик и передал его мне. До нас донесся слабый голос Майка, странно бестелесный крик из внешнего мира. Ветер был низким, завывающим. "Лучше поторопиться", - сказал он.

"Тогда пошли", - сказал я. Я не мог поверить, что он был настолько глуп, чтобы остаться. Он ничего не мог поделать.

"Нет. Я не ухожу.' А затем немного дико, как будто я был иностранцем, на которого нужно было прикрикнуть: 'Я не ухожу, говорю вам'.

"Не будь дураком", - сказал я. "Ты не сможешь сделать здесь ничего хорошего — не в одиночку. Мы направляемся в Питер-Порт. Мы можем доставить вас туда через несколько часов, и тогда вы сможете.

Он покачал головой, как загнанный зверь, а затем махнул мне рукой, как бы давая знак уходить.

"Надвигается шторм".

"Я знаю это", - сказал он.

"Тогда, ради бога, чувак… это ваш единственный шанс освободиться. И поскольку он был капитаном и, очевидно, думал о своем корабле, я добавил: "Это единственная надежда и для корабля тоже. Если вы в ближайшее время не пришлете к нему буксир, его вынесет прямо на Нормандские острова. Ты можешь принести гораздо больше пользы...

"Убирайтесь с моего корабля!" - Внезапно он задрожал. "Слезь с нее, ты слышишь? Я знаю, что я должен сделать.'

Его голос был диким, а манеры внезапно стали угрожающими. Я еще мгновение стоял на своем. - Значит, к вам приближается помощь? Я спросил. И когда он, казалось, не понял, я спросил: "Вы вызвали по радио помощь?"

Последовало секундное колебание, а затем он сказал: "Да, да, я запросил по радио помощь. А теперь уходи.'

Я колебался. Но мне больше нечего было сказать, и если бы он не пришел… Я остановился на полпути вверх по трапу. "Клянусь Богом, ты передумаешь?" Я сказал. В темноте подо мной показалось его лицо — сильное, жесткое лицо, все еще молодое, но с глубокими морщинами, прорезавшимися от истощения. Он выглядел отчаявшимся и в то же время странно жалким. "Давай, парень, пока у тебя есть шанс".

Но он не ответил; просто отвернулся и оставил меня там. И я поднялся по трапу, чтобы выдержать тяжесть ветра, завывающего на палубе, и увидел море, покрытое белыми барашками, а "Морскую ведьму" сильно качало в двух кабельтовых от берега.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я оставался слишком долго. Я понял, как только "Морская ведьма" повернулась, чтобы подобрать меня. Судно с ревом неслось с подветренной стороны, большой кливер "янки" глубоко погрузил нос в вздымаемые ветром воды, его длинный бушприт врезался в гребни волн, рассекая их и поднимая вихрь брызг. Хэл был прав. Мне никогда не следовало подниматься на борт корабля. Я побежал к водопаду, проклиная сумасшедшего, который отказался, чтобы его сняли. Если бы он поехал со мной, в этом был бы какой-то смысл.

"Морская ведьма" накренилась от порыва ветра, когда Хэл боролся с рулем, разворачивая судно по ветру, все его паруса бешено хлопали. "Большой янки" наполнился треском, подобным пистолетному выстрелу, накренив лодку так, что во впадине волны показались все заросшие водорослями голенища ботинок; а затем большой парус треснул поперек и в одно мгновение был разорван в клочья. Ветер был сильным, порывы переходили в шторм, и судно уже должно было быть зарифлено, но у них не было надежды зарифиться, только у них троих. С их стороны было безумием пытаться присоединиться к нам. Я никогда не видел, чтобы море поднималось так быстро. Но Майк махал мне, подавая знак рукой вниз, а Хэл стоял у штурвала, подтягивая судно к борту корабля, грот дрожал, едва заправленный, остатки "Янки" развевались на растяжках от форштевня. Тогда я ухватился за один из водопадов и перевалился через борт, скользя вниз, перебирая руками, пока волна не намочила меня до пояса, и я посмотрел вверх и увидел, что ржавые плиты возвышаются надо мной, высокие, как утес.

Теперь я мог слышать "Морскую ведьму", слышать шлепки ее носа, когда она ударялась о волну, и сильный, нарастающий шум от ее прохождения по воде. Послышались крики, и через плечо я увидел, как она идет по ветру, теперь совсем близко, ее нос не желал отклоняться, бушприт почти касался бортов парохода. Порыв ветра налетел на меня, грот-гик перевернулся, паруса внезапно наполнились, и судно пронеслось мимо меня в добрых двадцати ярдах от того места, где я цеплялся, отвратительно раскачиваясь в воздухе. Хэл кричал на меня. "Ветер... сильный… корабль разворачивается."Это все, что я уловил, и все же он был так близко, что я мог видеть, как вода стекает с его непромокаемой куртки, мог видеть его голубые глаза, широко раскрытые и испуганные из-под его юго-западного плаща.

Майк расправил простыни, и лодка с ревом понеслась по ветру. Вися там, пропитанный морской водой, выброшенной с вершин волн, разбивающихся о борт корабля, я чувствовал, как тяжесть ветра прижимает меня к ржавому корпусу. При каждом броске мне приходилось напрягаться, чтобы выдержать удар от того, что мое тело бросало на нее. Постепенно я понял, что произошло. Ветер раскачивал "Мэри Дир" бортом вперед; и я находился с наветренной стороны, подвергаясь всей силе усиливающегося шторма.

"Морская ведьма" снова пошла кругом, и мне захотелось крикнуть Хэлу, чтобы он не валял дурака, что это никуда не годится. Теперь, когда "Мэри Дир" качнуло, подходить к борту было опасно, поскольку ветер прижимал яхту к кораблю. Но все, что я делал, это молился, чтобы он сделал это, потому что я знал, что не смогу долго там висеть. Канаты становились скользкими от воды, и было ужасно холодно.

Я не знаю, как Хэлу это удалось, но, несмотря на отсутствие передних парусов, чтобы развернуть "Мэри Дир" носом, он развернул "Мэри Дир" почти без всякой возможности на расстоянии броска камня от того места, где я цеплялся. Затем он позволил ей дрейфовать по ветру. Это был превосходный образец мореходства. Был момент, когда ее корма была почти в пределах моей досягаемости. Я думаю, что я мог бы это сделать, но в этот момент крен "Мэри Дир" швырнул меня к ее бортам, и я крепко прижался к влажному холоду ее корпуса, в то время как знакомая стойка моей лодки скользнула в сторону, когда Хэл подхватил ее снова двигаемся, чтобы не дать ей разбиться вдребезги о корабль. "Нехорошо... не смею... слишком опасно… Питер Порт."Отрывистые обрывки криков Хэла донеслись до меня сквозь ветер, когда я был освобожден от борта корабля и раскачивался над водой, прямо над тем местом, где всего несколько секунд назад была корма "Морской ведьмы". Я хотел крикнуть ему, чтобы он попробовал еще раз, всего один раз. Но я знал, что это рисковало лодкой и их жизнями тоже. "Хорошо", - крикнул я. "Сделайте из Питера портвейн. Удачи!'

Он что-то крикнул в ответ, но я не расслышал, что именно. "Морская ведьма" уже исчезала за носом парохода, быстро двигаясь со всеми убранными парусами, а ветер гнал ее на большой разворот грота. Я быстро взглянул на возвышающуюся над моей головой железную стену, а затем начал карабкаться, пока у меня еще оставались силы.

Но каждый раз, когда корабль кренился, меня отбрасывало к борту. Это дало мне дополнительную опору, сильно расплющив о ржавые плиты, но это побило меня, выбив из меня дух. И каждый раз, когда меня вытаскивали, потеря покупки чуть не сбивала меня с ног, потому что мои пальцы онемели от холода, а руки и колени дрожали от напряжения, вызванного слишком долгим пребыванием там. Волны разбивались, обдавая меня ледяными брызгами, и иногда зеленая вода выплескивалась на борт корабля и охватывала меня по пояс, пощипывая по мере того, как спадала.

Я прошел всего несколько футов, а затем меня наконец остановили. Я не мог подниматься дальше. Прижавшись к борту корабля, я ухватилась за веревку дрожащими ногами и, отпустив ее одной рукой, подтянула свободный конец, натянув его между ног и перекинув через плечо. Это сняло напряжение с моих рук. Но это не вернуло меня на палубу корабля. Тогда я начал кричать, но звук моего голоса унесло ветром. Я знал, что этот человек, возможно, не слышал меня, но я все равно продолжал кричать, молясь, чтобы он пришел. Он был моей единственной надеждой. И тогда я перестал кричать, потому что у меня не осталось дыхания — потрясенный и в синяках, одно мгновение качался над бурлящими водами, а в следующее ударился о борт корабля, до меня медленно дошло, что это конец.

Трудно бояться чего-то, что неизбежно. Ты принимаешь это, и все тут. Но я помню, как думал, какая это была ирония; море было для меня текучим, тихим, невозмутимым миром, сквозь который я скользил по зеленым коридорам к более темным глубинам, вниз по высоким рифовым стенам с рыбами, ослепляющими всеми яркими красками поверхности, вплоть до темных очертаний затонувших кораблей, покрытых коркой ракушек. Теперь это была бушующая ярость гиганта, поднимающегося на дыбы ко мне, вцепившегося в меня, пенящегося и злого.

И затем надежда внезапно появилась в прикосновении моей руки к ржавым плитам. Кровь каплями сочилась с костяшек моих пальцев, чтобы быть смытой ослепляющим потоком брызг, и я зачарованно смотрела, как чешуйка ржавчины отслаивалась от царапающего моего тела движения вверх. Я не поднимал глаз. Я не двигался из-за страха, мне показалось, что меня вытаскивают наверх. Но когда море больше не достигало меня, когда оно разбивалось о борт корабля, я знал, что это правда. Тогда я поднял глаза и увидел, что шлюпбалки втянуты на борт, увидел, как натянутые канаты перемещаются через ограждение.

Медленно, фут за раз, меня поднимали, пока, наконец, моя голова не оказалась на одном уровне с палубой, и я не взглянул в изможденное лицо и дикие темные глаза капитана "Мэри Дир". Он перетащил меня через борт, и я рухнула на палубу. До тех пор я и не подозревал, насколько удобными могут быть железные плиты палубы. "Лучше надень что-нибудь сухое", - сказал он.

Он поднял меня на ноги, и я стояла там, пытаясь поблагодарить его. Но я был слишком измотан, слишком окоченел от холода. У меня стучали зубы. Он обхватил мою руку вокруг своей шеи и почти потащил меня по палубе вниз, к одной из офицерских кают. "Угощайся, чем хочешь", - сказал он, опуская меня на койку. "Райс был примерно твоего роста". Он постоял надо мной мгновение, хмуро глядя на меня, как будто я была какой-то проблемой, которую нужно было решить. Потом он бросил меня.

Я откинулся на спину, усталость отяжелила мои веки, затуманивая сознание. Но в моем теле не осталось тепла, и холодная насквозь промокшая одежда заставила меня подняться с койки, раздеться и вытереться полотенцем. Я нашла сухую одежду в ящике и надела ее: шерстяное нижнее белье, рубашку, пару брюк и свитер. По мне разлилось сияние, и мои зубы перестали стучать. Я взял сигарету из пачки на столе и закурил, снова откинувшись на спинку койки, с закрытыми глазами, с наслаждением затягиваясь. Тогда я почувствовала себя лучше — не беспокоилась о себе, только о "Морской ведьме". Я молил Бога, чтобы она благополучно добралась до Питер-Порта.

Меня клонило в сон от внезапного тепла; в каюте было душно и пахло застарелым потом. Сигарета продолжала выскальзывать из моих пальцев. И затем голос откуда-то издалека произнес: "Сядь и выпей это". Я открыла глаза, и он снова стоял надо мной с дымящейся кружкой в руке. Это был чай с добавлением рома. Я начал благодарить его, но он прервал меня быстрым, сердитым движением руки. Он ничего не сказал; просто стоял там, наблюдая, как я пью его, его лицо в тени. В его молчании была странная враждебность.

Корабль теперь сильно качало, и через открытую дверь доносился звук ветра, завывающего на палубе. "Мэри Дир" было бы трудно буксировать, если бы дул шторм. Возможно, они даже не смогут перебросить к нам буксирный трос. Я вспомнил, что Хэл сказал о Нормандских островах как о подветренном берегу. Теплый напиток вдохнул в меня новую жизнь; этого было достаточно, чтобы я смог обдумать, с чем мне пришлось столкнуться теперь, когда я был высажен на борт "Мэри Дир".

Я посмотрел на мужчину, стоящего надо мной, задаваясь вопросом, почему он отказался покинуть корабль. "Как скоро, по-вашему, к нам прибудет помощь?" Я спросил его.

"Никакой помощи не будет. Сигнал не поступал." Он внезапно наклонился ко мне, его руки были сжаты, а челюсть выставлена в сером свете, проникающем через иллюминатор, выглядя твердой и узловатой. "Какого черта ты не остался на своей яхте?" А затем он резко повернулся и направился к двери.

Он был на полпути, когда я окликнул его. "Таггарт!" - я спустил ноги с койки.

Он развернулся на каблуках, как будто я ударила его в спину. - Я не Таггарт. - Он вернулся через дверной проем. "Что заставило вас подумать, что я Таггарт?"

- Ты сказал, что был капитаном.'

"Так и есть. Но меня зовут Патч. ' Он снова стоял надо мной, темная тень на фоне света. "Как вы узнали о Таггарте?" Вы как-то связаны с владельцами? Так вот почему ты был там...' Дикость ушла из его голоса, и он вытер рукой покрытое угольной пылью лицо. "Нет. Этого не могло быть. ' Он уставился на меня на мгновение, а затем пожал плечами. "Мы поговорим об этом позже. У нас полно времени. Все время в мире. Сейчас лучше немного поспать. - Затем он повернулся и быстро вышел.

Спи! Пять минут назад это было то, чего я хотел больше всего на свете. Но теперь я окончательно проснулся. Я не скажу, что мне было страшно; не тогда. Просто непросто. То, что мужчина вел себя странно, было неудивительно. Он провел двенадцать часов один на корабле. Он в одиночку потушил пожар и топил печи, пока не был на грани изнеможения. Двенадцать часов ада; достаточно, чтобы вывести из равновесия любого мужчину. Но если он был капитаном, почему он не был Таггартом? И почему корабль не запросил помощи по радио?

Я неуклюже поднялся с койки, натянул пару морских ботинок, которые валялись под столом, и, пошатываясь, вышел в коридор. Сейчас на корабле было много движения. Лежа бортом к морю, судно сильно качалось. Порыв холодного воздуха принес с собой сокрушительный шум ветра. Я поднялся прямо на мостик. Шел дождь, и видимость снизилась до менее чем мили; все море было грязно-белого цвета от прибоя, с гребней которого поднимались брызги, уносимые ветром. В порывах ветра уже ощущалась штормовая сила.

Компас показывал, что корабль лежит носом на север. Тогда ветер повернул на запад; почти нулевой заход в Питер-Порт. Я стоял там, обдумывая это, слушая грохот шторма, глядя на эту унылую пустыню бурлящей воды. Если Хэлу это удалось — если он прошел с подветренной стороны Гернси и добрался до порта Питер… Но это заняло бы у него несколько часов, и поначалу он не понял бы, что никакого сигнала бедствия не было отправлено. Даже если бы он это сделал, спасательной шлюпке пришлось бы бороться со штормом, чтобы добраться до нас; им потребовалось бы по меньшей мере шесть часов, а к тому времени уже стемнело бы. Они бы никогда не нашли нас в темноте при такой погоде.

Я резко повернулся и прошел в штурманскую рубку. На карте было отмечено новое местоположение: маленький крестик в двух милях к северо-востоку от Рош-Дувр, напротив которого карандашом было указано 11.06. Сейчас было одиннадцать пятнадцать. Я изменил направление нашего дрейфа с помощью правила параллели. Если ветер будет дуть с запада, мы должны направиться прямо к плато Минкье. Он обнаружил и это, потому что была проведена едва заметная карандашная линия, и в том месте рифов, где покоились его пальцы, было пятно грязи.

Что ж, по крайней мере, он был достаточно вменяем, чтобы оценить опасность! Я стоял, уставившись на карту, думая о том, что это значит. Это была не из приятных мыслей. Быть выброшенным на берег на скалистых утесах Джерси было бы достаточно плохо, но плато Минкье ....

Я потянулся к книжной полке над столом с картами в поисках второй части пилотного выпуска "Канала". Но его там не было. Не то чтобы это имело значение. Я знал их по репутации: устрашающий район скал и рифов, который мы называем Минки.

Я думал о "Минки" и о том, каково это - находиться на борту корабля, который разбивается вдребезги в таком водовороте подводных камней, когда заметил дверь в задней части штурманской рубки с надписью W / T. На ней нанесен трафарет. Наверху была крутая лестница без двери, и как только я вошел в радиорубку, я понял, почему не был отправлен сигнал бедствия. Это место было уничтожено огнем.

Шок от этого остановил меня в дверях. Пожар в трюме, а теперь это! Но это был старый пожар. Не было запаха гари, и доски из нового дерева были прибиты к обугленным отверстиям, которые огонь прожег в крыше и стенах. Не было предпринято никаких попыток расчистить завалы. Аварийные аккумуляторы пробили сгоревшую крышу и лежали на полу, куда они упали; один из них упал на почерневший от огня стол и раздавил наполовину расплавленные остатки передатчика. Койка и стул были едва узнаваемы, скелеты из почерневшего дерева, а радиоаппаратура, прикрепленная к стенам, была искажена до неузнаваемости и украшена металлическими сталактитами, с которых капал и застывал припой; еще больше оборудования валялось на полу, черные, искореженные куски металла среди обломков обугленного дерева. Что бы ни стало причиной пожара, оно горело с необычайной яростью. Вода просачивалась сквозь щели в стенах, оставляя полосы на почерневшем дереве. Ветер ворошил размокший пепел, сотрясая прогнившую конструкцию и завывая вокруг моста.

Я медленно спустился обратно по трапу в штурманскую рубку. Может быть, вахтенный журнал мне что-нибудь подскажет. Но его уже не было открытым на столе. Я прошел в рулевую рубку и на мгновение остановился, увидев лохматый гребень, вздымающийся из мрака по левому борту, с гребня которого струились сугробы. Оно рухнуло на железный фальшборт, а затем вся носовая часть корабля, за исключением мачты и вышек, исчезла под бурлящей белой водой. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем снова появились очертания носа, слабые очертания фальшбортов, медленно, неохотно поднимающихся из моря.

Я поспешил по трапу и направился прямо к капитанской каюте. Но его там не было. Я проверил салон и камбуз, и тогда я понял, что он, должно быть, снова в кочегарке. У меня не было сомнений в том, что нужно было сделать. Насосы нужно было запустить. Но в машинном отделении не было света, не слышно было ни звука, когда уголь лопатой засыпали в топки. Я кричал с мостков, но ответа не было; только эхо моего голоса, слабый звук, затерянный в ударах волн о внешнюю сторону корпуса и водовороте воды в трюмах.

Я внезапно ощутил чувство потери, совершенно детское чувство одиночества. Я не хотела оставаться одна на этом пустом корабле. Я поспешил обратно в его каюту, необходимость найти его становилась все более и более настоятельной. Он был пуст, как и прежде. Лязг металла на корме заставил меня толкнуть дверь на шлюпочную палубу, и тогда я увидела его. Он шел ко мне, шатаясь от изнеможения, его глаза были вытаращены, а лицо мертвенно-бледным там, где он вытер его от пота и угольной пыли. Вся его одежда была черной от угля, а позади него по палубе скользила лопата. - Где ты был? - спросил я. Я плакал. "Я не мог тебя найти. Чем ты занимался все это время?'

"Это мое дело", - пробормотал он невнятным от усталости голосом, протиснулся мимо меня и вошел в свою каюту.

Я последовал за ним внутрь. - Каково положение? - спросил я. Я спросил. "Сколько воды мы наливаем? Волны разбиваются прямо по носу.'

Он кивнул. Так будет продолжаться — теперь все время, — пока не откинется крышка люка. И тогда между нами и морским дном останется только укрепленная переборка. - Это было сказано ровно, без интонации. Казалось, ему было все равно, или же он смирился.

"Но если мы запустим насосы..." Его отсутствие интереса остановило меня. "Черт возьми, чувак", - сказал я. "Это было то, чем вы занимались, когда я поднялся на борт, не так ли?"

"Откуда ты знаешь, чем я занимался?" Казалось, он внезапно вспыхнул, его глаза стали жесткими, злыми и дикими. Он схватил меня за руку. - Откуда ты знаешь? - повторил он.

- Из трубы поднималась струйка дыма, - быстро сказал я. "А потом вся эта угольная пыль;

ты был весь в этом. ' Я не знала, что его разбудило. "Вы, должно быть, были внизу, в кочегарке".

- В кочегарке? - спросил я. Он медленно кивнул. "Да, конечно." Он отпустил мою руку, его тело постепенно теряло свою напряженность, расслабляясь.

"Если бы насосы могли удержать ее на плаву, когда она шла через залив ..." - сказал я.

"Тогда у нас была команда, полная пара". Его плечи опустились. "Кроме того, тогда в носовом трюме было не так много воды".

"Она пробита?" Я спросил. "В этом проблема?"

- Пробоина? - спросил я. Он уставился на меня. "Что заставило тебя..." Он провел рукой по волосам, а затем по лицу. Его кожа была желтоватой под слоем грязи; желтоватая, потная и выглядевшая усталой. Корабль накренился и задрожал под натиском очередной волны. Я видел, как напряглись его мышцы, как будто избивали его собственное тело. "Это не может длиться долго".

Я внезапно почувствовала тошноту и пустоту внутри. Этот человек потерял надежду. Я мог видеть это по опущенным плечам, слышать это в безжизненности его голоса. Он смертельно устал. - Вы имеете в виду крышку люка? - спросил я. Он кивнул. "И что происходит потом?" Я спросил. "Будет ли она плавать с таким трюмом, полным воды?"

- Возможно. Пока не рухнет переборка котельного отделения. - Его тон был хладнокровным и бесстрастным. Этот трюм был затоплен долгое время. Судно шло ко дну носом, когда мы заметили его сквозь туман. И прошлой ночью… Я вспоминал отметки осадки высоко над водой за ее кормой и лопасти винта, бьющиеся о вершины волн. У него было время свыкнуться с этой мыслью.

Но будь я проклят, если собирался сидеть и ждать конца. "Сколько времени потребуется, чтобы поднять пар — достаточный для запуска насосов?" Я спросил. Но он, казалось, не слышал меня. Он стоял, прислонившись к палубе, с полузакрытыми глазами. Я схватил его за руку и потряс, как будто выводил из транса. "Насосы!" - крикнул я ему. "Если ты покажешь мне, что делать, я буду топить".

Его глаза резко открылись, и он уставился на меня. Он ничего не сказал.

"Ты почти полностью в деле", - сказал я ему. "Тебе следует немного поспать. Но сначала вы должны показать мне, как управлять печью.'

Казалось, он колебался, а затем пожал плечами. "Хорошо", - сказал он, взял себя в руки, вышел и спустился по трапу на главную палубу. Сила ветра кренит судно, придавая ему постоянный крен на правый борт. Вот так она вяло перекатывалась странными, неровными движениями, которые иногда были резкими. Его ноги волочились по темному, гулкому переулку; временами он казался неуверенным в своем равновесии, почти ошеломленным.

Мы повернули через дверь машинного отделения, пересекли мостик и спустились по железной лестнице в темную яму машинного отделения, лучи наших фонариков на мгновение высветили огромные темные механизмы, все неподвижные и безжизненные. Наши шаги гулко и металлически отдавались по железным решеткам, когда мы пробирались на нос через груду более мелких механизмов. Послышался шум воды, текущей мелкими порывами, и тяжелые удары эхом разнеслись по туннелю гребного вала.

Мы миновали главное управление с телеграфными ретрансляторами на мостике, а затем подошли к дверям, ведущим в котельное отделение. Обе двери были открыты, и за ними вырисовывались очертания котлов, громоздких и величественных, без нагрева.

Он поколебался мгновение, а затем снова двинулся вперед. "Это вот этот", - сказал он, указывая на три котла по левому борту. Тусклое красное свечение обрамляло дверцу печи. - А вот и уголь. - Он направил луч своего фонарика на черную кучу, которая высыпалась из отверстия ящика с углем. Он уже наполовину повернулся к топке, когда остановился и стоял, уставившись на уголь, как зачарованный, медленно поднимая луч своего фонарика так, что белый круг его освещал тарелку за тарелкой, все черные от пыли, как будто он отслеживал линию угля, спускающегося из бункерного люка на уровне палубы. "Мы будем работать в двухчасовые смены", - быстро сказал он, взглянув на часы. "Сейчас почти двенадцать. Я сменю вас в два. - Казалось, он внезапно заторопился уйти.

"Минутку", - сказал я. "Как вы управляете печью?"

Он нетерпеливо оглянулся на котел с датчиком температуры и рычаги внизу, которые приводили в действие дверцы топки и заслонки. "Это довольно просто. Ты достаточно легко освоишься с этим. - Он уже снова отворачивался. - Я собираюсь немного поспать, - пробормотал он. И с этими словами он оставил меня.

Я открыла рот, чтобы позвать его обратно. Но, казалось, в этом не было смысла. Я, вероятно, достаточно легко выясню это, а ему ужасно нужно было поспать. На мгновение, когда он проходил через двери кочегарного трюма, его тело четко вырисовалось на фоне света его фонаря. Я стоял там, прислушиваясь к звуку его шагов по стальным трапам машинного отделения, видя слабый отблеск его фонарика, освещающий открытый дверной проем. Затем все исчезло, и я остался один, внезапно осознав странные звуки вокруг меня — журчание воды, странный грохот волн, разбивающихся о корпус судна, и внезапные небольшие порывы угля, опрокидывающегося в желобах, когда судно переворачивалось; осознав также чувство клаустрофобии, ощущение того, что я заперт там, внизу, ниже ватерлинии. За котлами виднелись деревянные балки, подпиравшие переборку, а за ржавыми плитами была вода. Я мог видеть, как оно стекает по швам.

Я снял позаимствованный свитер, закатал рукава и подошел к печи. Было едва тепло. Я мог бы положить руки на его корпус. Я нащупал рычаг и распахнул дверцу печи. Кучка пепла светилась красным. Не было никакого всплеска пламени, никаких признаков того, что его разжигали в течение нескольких часов. Я поднял один из ломтиков, похожих на ломик, которые валялись повсюду, и потыкал в светящуюся массу. Все это было пеплом.

Затем я осмотрел две другие печи, но все их вентиляционные отверстия были широко открыты, огонь выгорел, котлы холодные. Там была только одна печь, которая все еще работала, и она была жива, потому что заслонки были полностью закрыты. Я вспомнил тогда, как его шаги отдавались за дверью машинного отделения в тот первый раз, когда я стоял на мостике и взывал к бездне внизу. Его не было здесь — ни тогда, ни в любое другое время. И все же он был покрыт угольной пылью. Я стоял там, опираясь на лопату, думая об этом, пока шум волн, ударяющихся о полый корпус, не напомнил мне, что есть другие, более неотложные дела, и я начал сгребать уголь.

Я складывал их в кучу, пока они не почернели внутри печи. Затем я закрыл дверь и открыл все заслонки. Через несколько минут топка ревела, яркий свет пламени пробивался по краям дверцы и освещал кочегарный отсек теплым сиянием, так что из окружавшей меня темноты проступали очертания котлов, тусклые и призрачные. Я снова открыл дверь и начал усердно копать, лопата и черный уголь были освещены зловещим сиянием. Вскоре я был раздет по пояс, и пот градом катился с меня, так что мои руки и тело блестели сквозь слой угольной пыли.

Я не знаю, как долго я был там, внизу. Казалось, прошли часы, пока я работал лопатой и потел в похожем на пещеру аду кочегарного трюма. Печь ревела и полыхала жаром, но прошло немало времени, прежде чем я заметил какие-либо изменения в показаниях манометра. Затем стрелка медленно начала подниматься. Я стоял, опираясь на свою лопату, наблюдая за иглой, когда сквозь едва различимый рев печи я услышал удар металла о металл и обернулся.

Он стоял в прямоугольнике дверей кочегарки. Мгновение он не двигался, а затем направился ко мне, пьяно покачиваясь в такт движению корабля. Но не качка заставила его пошатнуться. Это было истощение. Я наблюдал за ним, когда он шел ко мне, с каким-то зачарованием. Дверца печи была открыта, и в свете я увидел его потное и изможденное лицо, глаза запали в темные глазницы.

Он остановился, увидев, что я смотрю на него. "В чем дело?" - спросил он. В его голосе слышались нервные нотки, а в глазах, повернутых теперь так, чтобы уловить жар печи, был дикий блеск. "На что ты уставился?"

"Ты", - сказал я. - Где ты был? - спросил я.

Он не ответил.

- Ты вообще не ложился спать. - Я схватила его за руку. - Где ты был? - спросил я. Я накричал на него.

Он стряхнул меня. - Не лезь не в свое дело, черт возьми! - Он дико уставился на меня. Затем он потянулся за лопатой. "Дай мне это". Он выхватил его у меня из рук и начал засыпать уголь через открытую дверцу топки. Но он был так измотан, что едва мог удерживать равновесие при крене судна. Его движения становились все медленнее и медленнее. "Не стойте там и не смотрите на меня", - крикнул он. "Иди и немного поспи".

"Это тебе нужно поспать", - сказал я ему.

- Я сказал, что мы возьмемся за это в двухчасовые смены. - Его голос был ровным, тон решительным. Уголь внезапно высыпался из желоба, тяжелой горкой осыпая его ноги. Он уставился на это с каким-то безумным восхищением. "Убирайся отсюда", - сказал он. И затем, крича: "Убирайся! Ты слышишь?' Он опирался на лопату, все еще глядя вниз на уголь, сыплющийся из желоба. Его тело, казалось, обмякло, и он провел рукой по потному лицу. "Ради бога, иди и немного поспи. Оставь меня здесь. - Последнее почти шепотом. И затем он добавил, как будто это была связная мысль: "Сейчас дует сильный шторм".

Я колебалась, но он выглядел полубезумным в этом странном освещении, и я подобрала свою футболку и направилась к двери. Я проверил один раз, в дверях. Он все еще наблюдал за мной, зарево печи ярко освещало его изможденное лицо и отбрасывало огромную тень его тела на угольный желоб позади него.

Пробираясь сквозь полумрак машинного отделения, я услышал скрежет лопаты и в последний раз мельком увидел его через открытую дверь; он работал с углем, закидывая его в топку, как будто это был какой-то враг, на которого нужно напасть и уничтожить из последних сил.

Звуки шторма изменились, когда я поднимался по кораблю; вместо ударов волн о корпус, твердых и гулких, слышались высокие ноты ветра и шипящий, рвущийся звук моря. Холодный, порывистый воздух обдал меня порывом, когда я вышел в коридор и направился на нос к своей заимствованной каюте. Я умылся, а затем в изнеможении откинулся на койку.

Но, хотя я устал и закрыл глаза, я не мог уснуть. Было что-то странное в этом человеке — и в корабле тоже: эти два пожара, и полузатопленный трюм, и то, как они бросили ее.

Должно быть, я задремал, потому что, когда я снова открыл глаза, я внезапно напрягся, уставившись на тускло освещенную незнакомую каюту, задаваясь вопросом, где я нахожусь. И затем я подумал об атмосфере в той, другой каюте, и, странным образом, чей-то разум цепляется за детали, я вспомнил два плаща, висящих на двери, два плаща, которые, должно быть, принадлежат двум разным мужчинам. Я села, чувствуя себя несвежей, потной и грязной. Было тогда сразу после двух. Я спустил ноги с койки и сел, ошеломленно уставившись на стол.

Рис! Так звали того человека. Менее двадцати четырех часов назад он был на борту, здесь, в своей каюте, возможно, сидел за этим столом. И вот я, одетый в его одежду, занимаю его каюту - а корабль все еще на плаву.

Я заставил себя подняться и подошел к письменному столу, влекомый чем-то вроде сочувствия к бедняге, задаваясь вопросом, болтается ли он все еще по морю в одной из спасательных шлюпок. Или он благополучно добрался до берега? Может быть, он утонул. Я лениво открыл крышку стола. Там были книги по навигации; он был аккуратным человеком с чувством собственности, потому что на титульном листе каждой из них написал свое имя - Джон Райс, тем же мелким, корявым почерком, которым было сделано большинство записей в вахтенном журнале мостика. Там также были книги в мягкой обложке, в основном детективная литература, тетради, полные тригонометрических вычислений, логарифмическая линейка, несколько разрозненных листов миллиметровой бумаги.

SS Именно под ними я нашла новенький кожаный футляр для письма, внутри все еще была подарочная записка - Джону. Пиши мне почаще, дорогая. Любовь — Мэгги. Жена или возлюбленная? Я не знала, но на меня смотрело последнее письмо, которое он написал ей. Моя дорогая Мэгги так начиналось, и мой взгляд был прикован к началу второго абзаца: "Теперь, когда худшее позади, я не возражаю сказать тебе, дорогая, это было путешествие и никакой ошибки." Все пошло не так, как надо.

Шкипер погиб, и его похоронили в Средиземном море. И в Атлантике они попали в штормовую погоду. 16 марта они попали в настоящий переплет - насосы не выдержали, трюмы номер Один и два были затоплены, а в радиорубке случился пожар, когда они пытались укрепить переборку котельного отделения, и команда была на грани паники, потому что этот ублюдок Хиггинс сказал им, что взрывчатка была частью груза, что бы там ни говорилось в декларации. Некий мистер Деллимар, которого он называл владельцем, пропал за бортом в ту же ночь.

Пэтч, по его словам, поступил на корабль в Адене в качестве первого помощника вместо старого Адамса, который был болен. И он добавил вот что: "Слава Богу, что он это сделал, иначе я не думаю, что стал бы писать тебе это". Хороший моряк, что бы ни говорили о том, что несколько лет назад он разбил "Бель Айл" о скалы. И затем этот заключительный абзац: Теперь Хиггинс - первый помощник, и, честно говоря, Мэгги, я не знаю. Я рассказывал вам, как он издевался надо мной с тех пор, как мы покинули Йокогаму. Но дело не только в этом. Он слишком дружен с некоторыми членами команды — худшими из них. А еще есть корабль. Иногда я думаю, что старушка знает, что она направляется на живодерню. Есть несколько кораблей, когда дело доходит до распада…

Письмо внезапно заканчивалось вот так. Что произошло?

Это был крик о пожаре? В моей голове проносились вопросы, на которые мог ответить только Патч. Я сунул письмо в карман и поспешил в кочегарный отсек.

Я добрался до машинного отделения, прежде чем остановился, чтобы подумать о человеке, которого собирался допросить. Он был один на корабле. Они все бросили ее, кроме него. И Таггарт был мертв — владелец тоже. Холодная дрожь пробежала по мне, и на нижнем мостике я остановился и прислушался, напрягая слух — слыша все звуки корабля, борющегося с волнами, усиленные резонансом этой мрачной пещеры, но неспособный услышать звук, к которому я прислушивался, звук лопаты, соскребающей уголь с железных полов.

Тогда я медленно спускался, ступенька за ступенькой, прислушиваясь — прислушиваясь к скрежету лопаты. Но я не мог этого слышать, и когда я, наконец, добрался до двери в кочегарный отсек, там была лопата, лежащая на угле.

Я крикнул ему, но все, что я услышал, было эхом моего собственного голоса, звучащим слабо на фоне грохота волн. И когда я распахнул дверцу печи, я задался вопросом, существовал ли он вообще за пределами моего воображения. От пожара осталась куча раскаленного добела пепла. Выглядело так, как будто его не топили с тех пор, как я покинул его.

В исступлении я схватил лопату и навалил угля, пытаясь заглушить свои страхи физической нагрузкой, испытывая удовлетворение от звука угля, сыплющегося из желоба, от рева печи.

Но ты не можешь вот так просто избавиться от страха. Это было там, внутри меня. Я внезапно уронил лопату, захлопнул дверцу топки и бросился вверх по кораблю. Я должен был найти его. Мне пришлось убедить себя, что он существовал.

Вы должны помнить, что я очень устал.

Его не было на мостике. Но на карте были карандашные пометки, новое положение. И вид моря придал мне уверенности. В любом случае, они были достаточно реальными. Боже! они были настоящими! Я вцепился в выступ под стеклянными панелями рулевой рубки и зачарованно смотрел, как волна, поднявшаяся по левому борту, разбилась о борт судна, подняв огромный столб дымящейся воды, которая обрушилась на носовую палубу, смывая все. Море зеленым переливалось через нос. И когда снова показались очертания фальшбортов, и она с трудом поднялась, когда тысячи тонн воды хлынули с нее, я увидел, что носовой люк представлял собой зияющий прямоугольник в палубе.

Там не было спичечной подстилки. Палуба была очищена от всех следов крышек люков. Они уже некоторое время отсутствовали. Я наблюдал, как вода выливается из трюма, когда корабль кренится. Но так же быстро, как оно разлилось, разгневанные моря снова заполнили его. Носовая часть была практически под водой. Корабль казался тяжелым и неповоротливым под моими ногами. Она чувствовала, что не сможет долго продержаться.

Я оглядел мостик, прикованный к месту его странной пустотой и внезапной уверенностью, что корабль вот-вот пойдет ко дну. Спицы колеса были выброшены в заброшенный круг. Медь нактоуза блестела. Телеграфные указатели все еще стояли полностью по курсу. Пустота всего этого… Я повернулся и спустился в капитанскую каюту. Он был там, откинувшись на спинку кресла, его тело расслабилось, глаза были закрыты. На столе у его локтя стояла полупустая бутылка рома. Стакан валялся на полу, расплескивая коричневое мокрое пятно по ковру. Сон разгладил черты его лица. В таком виде он казался моложе, менее крепким; но он все еще выглядел изможденным, а его правая рука, лежавшая на темном кожаном подлокотнике кресла, нервно подергивалась. Два синих плаща все еще нелепо висели бок о бок на обратной стороне двери. Девушка все еще солнечно улыбалась мне из своей серебряной оправы.

Большое море разбилось о борт корабля, затемнив иллюминаторы поднявшейся водой. Его веки дрогнули. - Что это? - спросил я. Казалось, он мгновенно проснулся, хотя его лицо все еще было одутловатым со сна и раскрасневшимся от выпитого спиртного.

- Сорваны крышки носовых люков, - сказал я. Я испытал странное чувство облегчения. Он был настоящим, и это была его ответственность, не моя. В конце концов, я была не одна.

- Я знаю это. - Он сел, проводя рукой по лицу и вверх по своим черным волосам. "И что, по—твоему, я должен с этим делать - выходить и устанавливать новые?"

Его голос был немного невнятным. "Мы сделали это однажды." Он поднялся с кресла, подошел к иллюминатору и встал там, глядя на море. Он стоял ко мне спиной, слегка ссутулив плечи, засунув руки в карманы. "Так было на всем пути через залив — бурное море, и корабль все время поднимал воду". Дневной свет, проникающий через иллюминатор, холодно и жестко освещал его измученные черты. "А потом этот шторм! Боже! Что за ночь! - Он уставился в иллюминатор.

"Тебе лучше еще немного поспать", - сказал я.

"Спишь?" Его рука потянулась к глазам, потирая их, а затем снова запустила пальцы в волосы. - Может быть, ты и прав. - Его лоб наморщился, и он улыбнулся так, что на его лице появилось удивленное выражение. - Знаешь, я не могу вспомнить, когда я в последний раз спал. А потом он добавил: "Там было что-то..." Он нахмурился. "Боже! Я не могу вспомнить. Кое-что, что я собирался посмотреть. - Он уставился на карту и книги, которые лежали на полу рядом с креслом. На карте был номер 2100, крупномасштабный график "Минки". А потом он снова посмотрел на меня и странным голосом спросил: "Ты кто такой на самом деле?" Он был немного пьян.

"Я говорил тебе об этом раньше", - ответил я. - Меня зовут...

К черту твое имя, - нетерпеливо крикнул он. "Что ты делал там, на той яхте?" Что заставило вас подняться на борт корабля? - И затем, прежде чем я успел что-либо сказать, он добавил: - Вы как-то связаны с Компанией?

- Какой компании? - спросил я.

- Торгово-судоходная компания "Деллимар" - люди, которым принадлежит "Мэри Дир". - Он заколебался. "Ты был там, ожидая увидеть, не —" Но затем он покачал головой. "Нет, этого не могло быть. Мы шли не по расписанию.'

"Я никогда не слышал о "Мэри Дир" до вчерашнего вечера", - сказал я ему. И я объяснил, как нас чуть не задавили. - Что случилось? - спросил я. Я спросил его. "Как получилось, что команда покинула судно, когда двигатели все еще работали, а вы были на борту?" Это был пожар?'

Он уставился на меня, слегка покачиваясь на ногах. А потом он сказал: "Ей никогда не суждено было пройти Ла-Манш". Он сказал это с подобием улыбки, и когда я спросил его, что он имеет в виду, он пожал плечами и снова повернулся к иллюминатору, уставившись на море. "Я думал, что мы были в безопасности, когда я провел ее вокруг Ушанта", - пробормотал он. "Черт возьми! Я думал, что выдержал все удары, какие только могут выпасть на долю человека в течение одного плавания. А потом этот пожар. - Он повернулся и снова посмотрел на меня. Казалось, ему внезапно захотелось поговорить. "Это был огонь , который победил меня. Это произошло около половины десятого прошлой ночью. Райс примчался сюда, чтобы сказать, что трюм номер Три охвачен пламенем и команда в панике. Я отсоединил шланги и расчистил часть четвертого люка, чтобы мы могли воспроизводить воду на переборке. А затем я спустился по инспекционной лестнице в номер четыре, чтобы проверить. Вот как они до меня добрались. - Он указал на окровавленную рану у себя на челюсти.

- Ты хочешь сказать, что кто—то ударил тебя - кто-то из команды? - Спросил я в изумлении.

Он кивнул, улыбаясь. Это была неприятная улыбка. "Они задраили смотровой люк прямо на меня, когда я был без сознания, а затем в панике погнали команду к шлюпкам".

- И оставил тебя там?

- Да. Единственное, что спасло меня, это то, что они забыли, что мы сняли часть крышки люка. Складывая тюки хлопка вверх —'

"Но это мятеж — убийство. Вы предполагаете, что Хиггинс ...'

Затем он дернулся ко мне, на его лице отразилась внезапная ярость. "Хиггинс! Как вы узнали, что это был Хиггинс?'

Я начал объяснять о письме, которое написал Райс, но он перебил меня. - Что еще он сказал? - требовательно спросил он. - Что-нибудь о Деллимаре? - спросил я.

- Владелец? Нет. Только то, что он был выброшен за борт. И я добавил: "Капитан тоже погиб, как я понимаю".

"Да, черт бы побрал его глаза!" Он отвернулся от меня, и его нога задела опрокинутый стакан. Он поднял его и налил себе выпить, его руки слегка дрожали. "Ты выпьешь?" Он не стал дожидаться моего ответа, а выдвинул ящик стола и достал стакан, наполнив его почти до краев. "Я похоронил его в море в первый вторник марта", - сказал он, протягивая мне напиток. - И я рад, что видел его в последний раз. - Он медленно покачал головой. "В любом случае, в то время я был рад".

"От чего он умер?" Я спросил.

- Умереть от? Он быстро взглянул на меня из-под темных бровей, внезапно снова почувствовав подозрение. "Кого, черт возьми, волнует, от чего он умер?" - сказал он с внезапной яростью. "Он умер и оставил меня наедине со всем этим..." Он сделал неопределенный жест рукой, в которой держал свой бокал. И затем он, казалось, внезапно снова обратил на меня внимание, потому что резко спросил: "Какого черта ты делал на своей яхте прошлой ночью?"

Я начал рассказывать ему, как мы купили "Морле" и отправляли "Морскую ведьму" обратно в Англию для переоборудования в водолазное судно, но он, казалось, не слушал. Его мысли были заняты какой-то собственной мыслью, и вдруг он сказал: "А я подумал, что со стороны старого ублюдка было прилично выйти и освободить место для человека помоложе". Он снова засмеялся, как будто над какой-то шуткой. "Ну, теперь все равно. Эта переборка скоро исчезнет. ' И он посмотрел на меня и добавил: 'Ты знаешь, сколько лет этому кораблю? Более сорока лет! Она была торпедирована три раза, дважды потерпела крушение. Оно гниет в дальневосточных портах уже двадцать лет. Господи! Возможно, она ждала меня. И он ухмыльнулся, не очень приятно, но его губы растянулись, обнажив зубы, Море разбилось о борт корабля, и дрожь от удара, казалось, вернула его в настоящее. "Ты знаешь Минки?" - спросил я. Он бросился вперед и вытащил книгу, которую бросил мне через стол. "Страница триста восемь, если вам интересно прочитать подробности о вашем собственном кладбище". Это был пилотный выпуск канала, часть II.

Я нашел страницу и прочитал: "ПЛАТО МИНКЬЕ". - Плавучесть. - Осторожно. - Плато Минкье состоит из обширной группы надводных и затонувших скал и рифов, а также многочисленных отмелей из гальки, гравия и песка… Самая высокая скала, Мейтресс ли, высотой 31 фут, на которой стоят несколько домов, расположена примерно в середине плато… Там были детали, которые показывали, что общая протяженность рифов составляет около 17 с половиной миль в длину и 8 миль в глубину, и параграф за параграфом рассказывалось о крупных выступах скал и плавучести.

"Я должен предупредить вас, что так называемые дома на Мейтресс-Он - это не что иное, как заброшенные каменные лачуги". Он разложил карту на столе и склонился над ней, обхватив голову руками.

- А как насчет прилива? - спросил я. Я спросил.

"Прилив?" Он вдруг показался взволнованным. "Да, так оно и было. Что-то связанное с приливом. Я собирался посмотреть это. - Он повернулся и снова осмотрел пол, слегка покачиваясь, автоматически подстраиваясь под крен корабля. - Ну, это не имеет большого значения. - Он допил остатки своего напитка и налил себе еще. - Угощайся. - Он подтолкнул бутылку ко мне.

Я покачал головой. Алкоголь ничего не сделал с холодной пустотой внутри меня — мгновенная струйка тепла, вот и все. Я похолодел от усталости и знания того, чем это закончится. И все же должно было быть что-то, что мы могли бы сделать. Если бы этот человек был свеж; если бы у него были еда и сон… "Когда ты кормился в последний раз?" - спросил я его.

"О, у меня был какой-то хулиган. Должно быть, где-то сегодня утром." И затем с внезапной заботой, которая застала меня врасплох, он сказал: "А что, ты голоден?"

Казалось абсурдным признаваться в голоде, когда корабль мог пойти ко дну в любой момент, но одной мысли о еде было достаточно. "Да", - сказал я. "Я такая". В любом случае, это могло бы отвлечь его от бутылки, дать ему что-нибудь внутри, кроме спиртного.

"Хорошо. Пойдем покормимся. Он повел меня в буфетную, изящно держа свой бокал и балансируя на вялой булочке. Мы нашли банку ветчины — хлеб, масло, маринованные огурцы. - Кофе? - Он разжег примус, который нашел, и поставил чайник. Мы с аппетитом ели при свете единственной оплывающей свечи; не разговаривая, просто набивая едой наши пустые желудки. Шум бури был где-то внизу, в кладовой, перекрываемый ревом примуса.

Удивительно, как быстро пища превращается в энергию и возвращает человеку отчаянное желание жить. "Каковы наши шансы?" Я спросил.

Он пожал плечами. "Зависит от ветра, моря и этой переборки. Если переборка выдержит, то где-нибудь ночью нас доставят к Минки.' Чайник вскипел, и он был занят приготовлением кофе. Теперь, когда примус был потушен, кладовая, казалось, наполнилась шумом шторма и качкой корабля.

"Предположим, мы заработаем насосы, не могли бы мы очистить это для подачи воды в задний трюм?" Когда я был там, в котле было большое давление, и я затопил его перед уходом.'

"Ты чертовски хорошо знаешь, что мы не сможем очистить этот трюм без крышки люка".

"Нет, если бы мы увезли ее до ветра. Если бы мы запустили двигатели...'

"Смотри", - сказал он. "Теперь этот старый корабль будет истекать водой из каждого стыка пластин по всей его длине. Если бы мы запустили насосы на полную мощность, они бы только удерживали воду, которая просачивается в судно, не говоря уже о том, чтобы очистить трюм номер один. В любом случае, как вы думаете, сколько пара вам нужно для запуска двигателей и насосов?'

"Я не знаю", - сказал я. - А ты? - спросил я.

"Нет. Но я чертовски уверен, что для этого понадобилось бы больше одного котла; по крайней мере, два. И если ты думаешь, что мы могли бы поддерживать огонь в двух котлах ... - Он налил кофе в жестяные кружки и размешал сахар. "С одним котлом мы могли бы заставить двигатели работать с перебоями". Он, казалось, обдумал это, а затем покачал головой. - В этом не было бы никакого смысла. - Он передал мне одну из кружек. Было обжигающе жарко.

"Почему бы и нет?" Я спросил.

"Во-первых, ветер западный. Если держать судно кормой к ветру, это означало бы, что каждый поворот винта будет вести его прямо к Минки. Кроме того... - Его голос дрогнул, резко оборвался. Казалось, он погрузился в какие-то собственные мрачные мысли, его черные брови нахмурились, рот сжался в жесткую, горькую линию. "О, к черту все это", - пробормотал он и вылил остаток рома в свой кофе. "Я знаю, где на борту есть еще немного спиртного. Мы можем прижаться, и тогда кого это, черт возьми, волнует?'

Я уставилась на него, мои внутренности внезапно воспламенились от гнева. "Это то, что случилось в прошлый раз?" Ты что, просто сдался? Так вот что это было?'

"В последний раз?" Он застыл во внезапной неподвижности, кружка с кофе была на полпути к его губам. — Что вы имеете в виду - в прошлый раз? - спросил я.

"Остров Бель", - сказал я. "Она пошла ко дну, потому что ..." Я остановилась на этом, остановленная внезапной, пылающей яростью в его глазах.

"Итак, вы знаете о "Бель Айл". Что еще ты знаешь обо мне?' Его голос был пронзительным, неконтролируемым и жестоким. "Ты знаешь, что я провел на пляже, черт возьми, почти год?" Год в Адене! И это… Это первое судно за год, и это должна быть "Мэри Дир", плавучая чертова свалка металлолома с пьяным шкипером, который уходит и умирает из-за меня, и владельцем ... - Он провел рукой по волосам, глядя сквозь меня, назад в прошлое. "Судьба может сыграть с тобой злую шутку, когда она вцепится в тебя когтями". И затем, после паузы: "Если бы я мог удержать этого старого бродягу на плаву ..." Он покачал головой. - Ты не думала, что это может случиться с мужчиной дважды, не так ли, - пробормотал он. "Дважды! Я был слишком молод и неопытен, чтобы знать, что они задумали, когда получил командование "Бель Айл". Но на этот раз я узнал его запах. Что ж, они взяли не того человека. - Он горько усмехнулся. "Честно говоря, это принесло мне много пользы. Я провел ее через залив. Бог знает, как я это сделал, но я сделал. Обогнув Ушант, я направился в Саутгемптон. Его глаза снова сфокусировались на мне, и он сказал: "Ну, теперь мне уже все равно. Ты не можешь продолжать бороться с чем бы то ни было. Этот шторм прикончил меня. Я знаю, когда я побежден.'

Я ничего не сказал, потому что мне нечего было сказать. Это должно было исходить от него. Я не мог его отвезти. Я знал это. Я просто сидел там и ждал, и тишина между нами затянулась. Он допил кофе, поставил кружку и вытер рот тыльной стороной ладони. Тишина стала невыносимой, полной звуков смертельной борьбы на корабле. "Лучше пойдем выпьем", - сказал он напряженным голосом.

Я не двигался. Я тоже ничего не сказал.

"Это тяжело для тебя, но тебе не обязательно было подниматься на борт, не так ли?" Он сердито уставился на меня. "Как ты думаешь, черт возьми, что я могу сделать?"

"Я не знаю", - сказал я. "Ты капитан. Отдавать приказы - твое дело.'

"Капитан!" - Он невесело рассмеялся. - Хозяин "Мэри Дир"! - Он насмешливо покатал это слово на языке. "Что ж, по крайней мере, на этот раз я пойду ко дну вместе с кораблем. Они сказали, что ее сглазили, некоторые из них. - Казалось, он разговаривал сам с собой. "Они были убеждены, что она никогда не выживет. Но мы все прокляты, когда наступают трудные времена; и ее пинали по всему миру в течение многих лет. Должно быть, в свое время это был первоклассный грузовой лайнер, но сейчас это просто старая ржавая громадина, совершающая свой последний рейс. У нас был груз для Антверпена, а затем мы везли его через Северное море в Ньюкасл, где его разобьют. ' После этого он замолчал, склонив голову набок, прислушиваясь. Он прислушивался к звукам, доносившимся с корабля от ударов волн. "Что бы это было за дело — приплыть в Саутгемптон без команды и с кораблем, наполовину заполненным водой". Он рассмеялся. В нем заговорил напиток, и он знал это. "Давай посмотрим", - сказал он, все еще разговаривая сам с собой. "Течение повернется против нас через несколько часов. Ветер над приливом. И все же, если бы мы могли держать его кормой к ветру, возможно, мы могло бы продержать ее на плаву еще немного. Случиться могло все, что угодно. Ветер может измениться; шторм может утихнуть сам по себе". Но в том, как он это сказал, не было убежденности. Он взглянул на часы. "Всего через двенадцать часов прилив вынесет нас на скалы, и все еще будет темно. Если видимость будет в порядке, мы сможем увидеть буи; по крайней мере, мы будем знать— - Его голос внезапно оборвался. "Буи! Вот о чем я думал перед тем, как лечь спать. Я смотрел на карту... - Его голос стал оживленным, глаза внезапно заблестели от возбуждения. А затем его кулак ударил по ладони, и он вскочил на ноги. Вот и все! Если бы мы попали в прилив как раз вовремя... - Он оттолкнул меня, и я услышал, как его ноги преодолевают ступеньки трапа, ведущего на мостик, перепрыгивая через две за раз.

Я последовал за ним наверх и нашел его в штурманской рубке, склонившимся над большой книгой адмиралтейских таблиц приливов. Он поднял глаза, и впервые я увидел в нем лидера, всю усталость как рукой сняло, выпивка испарилась. "Просто есть шанс", - сказал он. "Если мы сможем удержать ее на плаву, мы могли бы это сделать. Это значит работать в этом кочегарном трюме — работать так, как ты никогда в жизни раньше не работал; круг за кругом — кочегарный трюм и рулевая рубка. - Он схватил меня за руку. "Давай! Давайте посмотрим, хватит ли у нас напора пара, чтобы привести в движение двигатели."Волна ударила в борт корабля. С грохотом падали потоки воды, заливаясь в рулевую рубку через разбитый дверной проем, ведущий к левому крылу мостика. Краем глаза я увидел, как зеленая вода с грохотом набегает на наполовину затопленный нос. А потом я снова спускался за ним по трапу в корпус корабля, и он кричал: "Клянусь Богом, чувак, я еще могу их обмануть". И его лицо, освещенное моим фонариком, когда оно на мгновение повернулось ко мне, было наполнено какой-то безумной жизненной силой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Темнота машинного отделения была теплой от запаха горячего масла, слышался шипящий звук выходящего пара, так что место больше не казалось мертвым. В спешке я отпустил последнюю лестницу, и меня отбросило на дюжину футов через палубу машинного отделения, и я зацепился за стальной поручень. Раздалось продолжительное шипение пара, пока я стоял там, хватая ртом воздух, и поршни пришли в движение, упираясь своими рычагами в блестящий металл коленчатого вала, поворачивая его — сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, так что все металлические детали заблестели в свете моего фонарика и двигатели обрели этот ровный, обнадеживающий стук - стук жизненной силы. Заработала динамо-машина, и загорелись огни. Гудение стало громче, огни ярче, а затем внезапно они включились полностью. Блестели изделия из латуни и стали. Вся освещенная пещера машинного отделения наполнилась звуками.

Патч стоял на контрольной платформе офицера-инженера. Я, пошатываясь, спустился по мостику между двумя большими поршневыми двигателями. "Двигатели!" - крикнул я ему. "Двигатели заработали!" Я был вне себя от волнения. В тот единственный момент я подумал, что мы могли бы зайти прямо в порт.

Но он уже отключал подачу пара, и стук двигателей замедлился, а затем прекратился с последним шипением. "Не стой там", - сказал он мне. "Начинай разжигать. Нам нужен весь пар, который мы можем выпустить ". Впервые он выглядел как человек, контролирующий ситуацию.

Но теперь разжигать огонь стало сложнее; к тому же это было опасно. Движения корабля были непредсказуемыми. В один момент я подбрасывал лопату угля высоко вверх, преодолевая силу тяжести, в следующий момент меня швыряло в пылающее жерло печи, и казалось, что уголь вообще не имеет веса, когда он покидает лопату.

Я не знаю, как долго я работал там один, прежде чем он присоединился ко мне. Казалось, прошло много времени. Я не видел, как он вошел. Все мои мысли были сосредоточены на угле и этой зияющей дверце топки, сосредоточены на том, чтобы оценить крен судна, избежать того, чтобы меня швырнуло в раскаленный огонь. Я почувствовала руку на своей руке и, подняв глаза, обнаружила, что он стоит надо мной. Я выпрямилась и посмотрела на него, тяжело дыша, с моего тела стекал пот. "Я запустил насосы", - сказал он.

Я кивнула, слишком задыхаясь, чтобы тратить его на речь.

"Я только что был на мостике", - продолжал он. Половину времени носовая часть находится прямо под водой. В любой момент эта переборка может рухнуть. Как вы думаете, отсюда можно было услышать телеграф из машинного отделения?'

"Я не знаю", - сказал я. "Я так и предполагаю".

Затем он провел меня в машинное отделение и показал мне органы управления двигателем и переговорную трубку, которая соединялась с мостиком. "Сейчас я поднимусь на мостик", - сказал он. "Ты возвращаешься в котельную и начинаешь топить. Я позвоню тебе по телеграфу из машинного отделения. Если вы не услышите этого через две минуты, подойдите к голосовой трубе. Понятно?'

Я кивнул, и он пошел карабкаться по трапу, в то время как я вернулся в кочегарный отсек. Даже за это короткое время мои руки и спина одеревенели. Мне пришлось заставить себя снова начать копать. Я начал очень уставать и задавался вопросом, как долго мы сможем продолжать в том же духе. Сквозь рев топки и звуки машинного отделения слабо доносилось позвякивание телеграфа на мостике. Я распахнул дверцу топки и прошел на платформу управления инженерами. Указатель стоял на полном ходу. Я крутанул штурвал, открывая паровые клапаны, и впервые понял, какой трепет и гордость должен испытывать офицер-инженер; шипение пара, движущиеся поршни и двигатели, набирающие устойчивый, пульсирующий ритм, вибрирующие от мощности. Сердце корабля ожило, и именно я сделал его живым. Это было приятно.

Когда я вернулся в кочегарку, лопата показалась мне странно легкой. Я едва замечал, как болят мои руки. Уверенность и желание дать отпор вернулись. Внезапно я был полон энергии.

Получилось так, что примерно каждые десять минут двигатели приходилось запускать; потребовалось около трех минут, чтобы снова поставить судно кормой вперед. Эти три минуты привели к значительному падению показаний манометра. Только поддерживая топку полной и ревущей, можно было снова создать такое давление вовремя, чтобы удовлетворить следующую потребность с мостика. В 15.30 он вызвал меня, чтобы я встал за штурвал. "Следи за сугробом", - сказал он. "Это подскажет вам направление ветра. Положите ее точно по направлению ветра. Если вы немного отойдете от берега, корму качнет почти сразу. И держи руль на полную с того момента, как прикажешь мне запустить двигатели — и не забывай, что судно будет нести еще добрых пять минут после того, как двигатели остановятся. " Затем он ушел от меня, и я остался один за штурвалом.

Было долгожданным облегчением стоять там, не имея ничего тяжелее штурвала для переключения. Но если в кочегарке с ревом топки и периодическим звуком двигателей было ощущение безопасности и нормальности, то здесь я оказался лицом к лицу с реальностью ситуации. В мрачном полумраке было видно, что нос судна так сильно погружен в воду, что он едва поднимался над верхушками набегающих волн, даже когда шел прямо по ветру, и, как только корабль качнуло и мне пришлось включить двигатели, вся палуба перед мостиком превратилась в бурлящий водный поток. Пот остывал на моем теле, покрывая кожу ледяным, липким налетом, и я начала дрожать. Я нашел дафлкот в штурманской рубке и надел его. На карте была отмечена новая позиция. Мы находились примерно на полпути между "Рош Дувр" и "Минкиз". Затопленный район рифов быстро приближался.

В 16.30 он сменил меня. Он постоял мгновение, глядя поверх носа на блеклый дневной свет на эту жалкую, охваченную штормом сцену. Его лицо и шея блестели от пота, а глаза глубоко запали в глазницах, все костные образования его лица выделялись жестко и заостренно. "Пройдемте на минутку в штурманскую рубку", — сказал он, взяв меня за руку - то ли из потребности в дружеском физическом контакте, то ли чтобы не упасть при крене корабля, я не знаю. "Ветер сейчас западный", - сказал он, указывая на наше положение на карте. "Вероятно, его отнесет дальше на юго-запад. Если мы не будем осторожны, нас занесет прямо в самую гущу Минки. Что нам нужно сделать сейчас, так это продвигаться на южный фланг. Каждый раз, когда мы запускаем двигатели, мы должны использовать их в полной мере.'

Я кивнул. "Куда вы направляетесь — в Сен-Мало?"

Он посмотрел на меня. "Я никуда не направляюсь", - сказал он. - Я просто пытаюсь удержаться на плаву. - Он поколебался, а затем добавил: - Через четыре часа начнется прилив против нас. Тогда и на протяжении большей части ночи будет ветер во время прилива. Это поднимет адскую волну.'

Я выглянул из окна штурманской рубки, и мое сердце упало, потому что казалось невозможным, что море может быть хуже, чем сейчас. Я наблюдал, как он подсчитывает время и отмечает другим крестом примерно в пяти милях к западу и немного южнее другого.

"Мы не могли переместиться на столько за час", - запротестовал я.

Он отшвырнул карандаш. "Разберитесь сами, если вы мне не верите", - сказал он. "Прилив идет на юго-восток со скоростью три узла. Оставь две мили для ветра и двигателей, и вот ты где.'

Я уставился на карту. Минки были очень близко. - А в ближайшие два часа? Я спросил.

"В следующие два часа прилив значительно ослабевает. Но, по моим расчетам, мы будем примерно в миле от юго-западного буя Минки. И там мы останемся на первую половину ночи. А когда начнется прилив... - Он пожал плечами и вернулся обратно в рулевую рубку. "Зависит от того, удалось ли нам вообще продвинуться на юг".

С этой радостной перспективой я снова спустился вниз, к знакомой, ноющей работе и пылающему жару кочегарного трюма. Один час в кочегарке; один на мостике. Поворачивай и разворачивайся; это стало рутиной. Ошеломленные усталостью, мы сделали это автоматически, неосознанно приспосабливаясь к большему движению мостика, а затем перенастроившись на более быстрое, менее предсказуемое и гораздо более опасное движение кочегарки.

Я помню, как сидел за рулем, когда стемнело. Казалось, это подкралось к нам почти незаметно. И вдруг я перестал видеть нос, не мог сказать, откуда дул ветер, потому что не мог видеть пену, срывающуюся с вершин волн. Все, что я мог видеть, была темнота, пронизанная белыми гребнями волн. Палуба под моими ногами наклонилась вперед, и со всех сторон вокруг корабля была разбитая вода, как будто мы преодолевали пороги гигантской реки, скользящей вниз по склону с огромной скоростью. Тогда я руководствовался компасом и ощущением корабля , все время толкая его на юг с каждым взмахом двигателей.

Сразу после полуночи у руля на мгновение показался проблеск света в бушующей, разрываемой ветром темноте за носом. Я молила Бога, чтобы мне это померещилось. К тому времени я очень устал, и это был всего лишь мимолетный проблеск, неясный и эфемерный. Но немного позже я увидел это снова, вспышку света примерно в двух румбах от носа по правому борту. Оно появлялось с перерывами, часто скрытое откатами волн.

К концу моей вахты стало возможным идентифицировать его как вторую групповую вспышку. На карте юго-западный буй Минки был обозначен как Gp.fl(2). "Примерно то, чего мы ожидали", - сказал Патч, когда сменил меня. В его голосе не было ни капли интереса; он был тусклым и невнятным от усталости, его лицо в свете нактоуза было изможденным.

И после этого свет всегда был с нами, становясь немного ближе, немного яснее, пока не начал меркнуть с первым серым проблеском рассвета, когда я сел за руль в половине шестого утра. Тогда я был почти мертв от изнеможения, едва мог стоять, у меня дрожали колени. Ночь в кочегарке была адом, последний час было почти невыносимо разгребать уголь лопатой, струйки воды текли по полу и выплевывали пар, когда они кружились вокруг горячего основания печи.

Теперь начался отлив, и двойная вспышка буя "Минкиз" начала быстро приближаться к нам, причем не с той стороны от нас. Вскоре, когда дневной свет усилился, я смог разглядеть сам буй, один из тех огромных столбовых буев, которые используют французы, и, даже несмотря на ветер, мне время от времени казалось, что я могу уловить скорбную, похоронную ноту его свиста. Мы собирались пройти внутри него по меньшей мере полмили. Я взглянул на карту, а затем связался с Патчем по голосовой трубке и сказал ему подняться.

Казалось, прошло много времени, прежде чем он появился на мостике, а когда он появился, то двигался медленно, волоча ноги, как будто только что встал с постели больного. Ночью, меняя вахты, он был всего лишь темной фигурой в бледном отраженном свете нактоуза. Теперь, внезапно увидев его в холодном свете дня, я была потрясена. Он выглядел ужасно. "Ты вот-вот встанешь на ноги", - сказал я.

Он уставился на меня так, как будто не понял. Полагаю, я и сам выглядел довольно скверно. "Что это?" - спросил он.

Я указал на буй "Минкиз", который теперь находится почти в четырех румбах по правому борту. "Мы заходим слишком далеко внутрь", - сказал я. "В любой момент мы можем налететь на скалы Бризант-дю-Сюд".

Он пошел в штурманскую рубку, а я ждал, ожидая, что он пошлет меня вниз запускать двигатели. Его не было долгое время. Однажды я крикнула ему, испугавшись, что он, должно быть, уснул. Но он сразу же ответил, что наблюдал за буем через иллюминатор и что-то обдумывал. Теперь прилив крепко держал нас. Я наблюдал, как быстро меняется пеленг буя. Он был почти рядом с нами, когда вышел из штурманской рубки. "Все в порядке", - сказал он. "На этой стадии прилива воды достаточно". Его голос был совершенно спокоен.

Теперь ветер подхватил нашу корму, и нас раскачивало. Менее чем в двух кабельтовых от нас водоворот обозначил подводную скалу, и тяжелые обрывы разбивались друг о друга в сильном столкновении, поднимая огромные потоки воды. А за ним был водопад разбитой воды, где волны разливались в беспорядке, бушуя акрами прибоя. Большое море обрушилось на нас, с глухим стуком ударяясь о борт корабля и перекатываясь белым приливом через носовую палубу. Тонны воды обрушились на мост. Весь корабль содрогнулся. "Ты не собираешься запускать двигатели?" Я потребовал.

Он стоял спиной ко мне, глядя по правому борту. Он не слышал меня. "Ради бога!" - закричал я. "Нас несет прямо к Минки".

- На данный момент у нас все в порядке. - Он сказал это тихо, как будто хотел меня успокоить.

Но я ему не поверил. Как мы могли быть в порядке? Впереди нас не было ничего, кроме рифов, а море заливало белизной мили затопленных скал. Однажды мы ударились… "Мы должны что-то сделать", - в отчаянии сказала я.

Он не ответил. Он смотрел в бинокль за носовую часть правого борта, поджав ноги под тошнотворные наклоны судна.

Я не знал, что делать. Он казался спокойным и контролировал ситуацию, и все же я знал, что физически он перешел все границы выносливости — возможно, и морально тоже. "Мы должны держаться подальше от Минки", - сказал я ему. "Как только мы отойдем от Минки, у нас все будет в порядке". Я отпустил штурвал и направился к трапу для сопровождения. "Я собираюсь запустить двигатели".

Но он схватил меня за руку, когда я проходила мимо него. "Ты что, не понимаешь?" - сказал он. - Мы тонем. - Его лицо было таким же каменным, как и взгляд его темных глаз. "Я не говорил тебе раньше, но вода проникает через эту переборку. Я взглянул на это как раз перед тем, как сменить вас. - Он отпустил мою руку и снова уставился в бинокль, выискивая что-то в сером, наполненном облаками рассвете.

- Как долго— - Я колебался, не желая облекать это в слова. - Через сколько времени она пойдет ко дну?

"Я не знаю. Несколько минут, час, может быть, два. - Он опустил бинокль, удовлетворенно хмыкнув. "Ну, шанс невелик, но..." Он повернулся и уставился на меня, как будто оценивая мою ценность. "Мне нужно давление в этом котле для приготовления на пару в течение десяти-пятнадцати минут. Готовы ли вы спуститься вниз и продолжить топку?! Он сделал паузу, а затем добавил: "Я должен предупредить вас, что у вас не будет никаких шансов, если эта переборка рухнет, пока вы будете там внизу".

Я колебался. "Как долго?"

- Я бы сказал, полтора часа. - Он быстро взглянул на правый борт, слегка кивнул головой, а затем схватил меня за руку. "Давай", - сказал он. "Я помогу тебе в течение первого часа".

- А что с кораблем? - спросил я. "Если она налетит на один из этих рифов..."

"Она не ударит", - ответил он. "Мы дрейфуем вниз примерно на милю внутри буйков".

Внизу, в кочегарном трюме, было странное чувство удаленности от опасности. Тепло, жар печи и пламя ламп были успокаивающе нормальными. Теперь, когда я больше не мог видеть, как море с грохотом набегает на рифы, меня охватило ложное чувство безопасности. Только грохот волн, разбивающихся о полые борта корабля, и яркие ручейки воды, текущие из открытых отверстий в заклепках, напоминали нам об опасности, в которой мы находились; это, а также наклон палуб вперед и вода, хлещущая из трюмов, черная от угольной пыли, грязная от нефти.

Мы топили как сумасшедшие, плечом к плечу, бросая уголь в топку с полным пренебрежением к изнеможению. Казалось, прошла вечность, но переборка выдержала, и, наконец, Патч посмотрел на часы и отбросил лопату. "Я поднимаюсь на мостик", - сказал он. "Теперь ты будешь предоставлен сам себе. Продолжайте топить, пока я не включу полный ход. Затем, когда заведете двигатели, поднимайтесь прямо на мостик. Все в порядке?'

Я кивнула, не доверяя себе, чтобы заговорить. Он натягивал одежду, и я наблюдал, как он, пошатываясь, прошел в машинное отделение и исчез. Звук волн, бьющихся о корпус, теперь казался громче. Я посмотрела на свои наручные часы. Было двадцать минут восьмого. Я снова принялся разгребать уголь, все время помня о возвышающихся надо мной плитах корпуса и наклоне палуб; сознавая, что в любой момент этот освещенный мир может погрузиться под воду. Вода плескалась в трюмах, выплескивалась на плиты и кружилась у моих ног.

Половина восьмого! Без четверти восемь! Неужели он никогда не вызовет двигатели? Однажды я остановился, опираясь на свою лопату, уверенный, что палуба под моими ногами находится под более крутым углом, наблюдая за протекающей переборкой и задаваясь вопросом, какого черта он делает там, на мостике. Что это был за ничтожный шанс, о котором он говорил? Измученная, с натянутыми от страха и долгого ожидания нервами, я вдруг больше не была уверена в нем. Что я знал о нем? Мое первое впечатление — о человеке, неуравновешенном обстоятельствами, — вернулось, теперь более сильное, потому что более опасное.

И затем внезапно, едва различимый за шумом волн, донесся звон телеграфа. Было почти восемь часов. Я бросил лопату на землю, захлопнул дверцу топки и, с одеждой в руке, быстро проковылял, пошатываясь, в машинное отделение. Телеграфный указатель был направлен на полный вперед. Я включил подачу пара на полную мощность, и когда я взбежал по трапам, весь покрытый стальными прожилками свод машинного отделения ожил от грохота двигателей.

Он стоял у штурвала, управляя кораблем, когда я, тяжело дыша, поднимался по трапу на мостик. "Мы уже избавились от Минки?" У меня перехватило дыхание.

Он не ответил. Его руки были крепко сжаты на руле, все его тело напряглось, когда он смотрел вперед. Корабль накренился в долгом мучительном крене, и я, пошатываясь, спустился по наклонной палубе мостика к окнам правого борта. Мимо нас скользил буй, выкрашенный в красно-белый цвет. Носовая часть была полностью погружена.

- Уже почти на месте. - Его голос был напряженным, едва слышным. Его глаза смотрели из запавших орбит неподвижно. А затем он изменил равновесие ног, и руль завертелся у него под руками. На мгновение я не мог в это поверить. Он поворачивал штурвал влево. Он поворачивал корабль влево, разворачивая его к скальным выступам Минки. "Ты с ума сошел?" - заорал я на него. "Повернись на правый борт! На правый борт, ради бога! - И я бросилась к штурвалу, вцепившись в спицы, пытаясь повернуть его вопреки давлению его рук.

Он что-то крикнул мне, но слова потонули в шуме большого моря, разбивающегося о мост. Я бы все равно его не услышал. До Сен-Мало оставалось всего двадцать миль, и рев двигателей отдавался пульсацией в плитах палубы, отбивая послание надежды у подошв моих ног. Нам пришлось повернуть на правый борт — прочь от Минки, в сторону Сен-Мало. "Ради Бога!" - закричала я на него.

Пальцы схватили меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. Он кричал мне, чтобы я отпустил руль, и мои глаза, полузакрытые от боли, мельком увидели его лицо, осунувшееся, жесткое и блестящее от пота, губы растянуты, обнажая зубы, а мышцы челюсти напряжены. "Это наш единственный шанс". Его голос был едва слышен за ревом моря. И затем мышцы моей шеи затрещали, когда он отшвырнул меня назад, и я была поймана при падении вниз и прижата к подоконнику с такой силой, что из меня вышибло все дыхание. Полоса разбитой воды скользнула мимо по левому борту, и почти перед нами море накрыло волной небольшую группу скал, которые только что обнажили свои зубы. Меня внезапно затошнило.

"Теперь ты сядешь за руль?" Его голос был далеким, довольно холодным. Я уставилась на него, ошеломленная и ничего не понимающая. "Быстрее, парень", - сказал он. "Возьми штурвал". Он был на своем мостике, отдавал приказ, ожидая, что ему подчинятся. В его тоне подразумевалось согласие на повиновение. Я с трудом поднялся на ноги, и он передал мне управление. "Держи курс на север на десять градусов восточнее". Он принес из штурманской ручной компас и вышел с ним на правое крыло мостика. Долгое время он стоял там совершенно неподвижно, время от времени поднося компас к глазу и определяя направление на какой-нибудь объект позади нас.

И все это время я стоял у штурвала, удерживая судно на десять градусов восточнее северной широты и задаваясь вопросом, что, во имя всего Святого, мы делаем, плывя прямо к рифам, подобным этому. У меня кружилась голова, меня все еще немного подташнивало, я был слишком напуган, чтобы делать что-либо, кроме как держаться указанного мне курса, потому что я знал, что мы, должно быть, среди скал и попытка развернуть корабль означала бы верную катастрофу. И за окнами, в том водовороте белой воды, который заполнил весь мой горизонт, постепенно проступали очертания большего количества скал, целых массивов скал, которые с каждой минутой становились все ближе и ближе.

- Теперь держи курс прямо на север. - Его голос был по-прежнему спокоен. И все же впереди нас не было ничего, кроме волн, бушующих и падающих каскадом на полуоткрытые рифы. Ближе всех был одинокий скалистый остров, и, когда корабль приближался к нему, он снова был рядом со мной. "Я отвезу ее сейчас". В том, как он говорил, была мягкость, и я позволил ему сесть за руль, ничего не говоря, не задавая никаких вопросов, потому что на его лице было странное, застывшее выражение, как будто он замкнулся в себе, вне досягаемости любого человека.

И затем мы ударились — не внезапно, а медленно, мягко, долгий скрежет остановил меня, и я, пошатываясь, двинулся вперед, пока меня не прижало к подоконнику. Корабль остановился, его киль издавал шум, который скорее ощущался в вибрации, чем был слышен за ревом шторма. На мгновение показалось, что она оторвалась и, пошатываясь, поплыла по воде; затем она снова ударилась и внезапно, тошнотворно остановилась. Двигатели работали без перерыва, как будто сердце судна отказывалось признавать смерть.

Это был странный момент. Патч все еще стоял за рулем, все еще смотрел вперед с застывшим лицом, и костяшки его рук побелели от силы, с которой он вцепился в спицы колеса. Рулевая рубка выглядела точно так же, и на носу, через стеклянные окна, носовая часть оставалась под водой, а волны перекатывались через нее. Палуба под моими ногами все еще пульсировала жизнью. Ничего не изменилось; только то, что мы теперь были неподвижны и находились в покое.

Дрожа, я вытер рукой холодный пот со лба. Теперь мы сели на мель у Минки. Я почувствовал окончательность. Я повернулась и посмотрела на него. Он казался ошеломленным. Его лицо, там, где его очистили от угольной пыли, было белым как мел, темные глаза смотрели пристально. Он пристально вглядывался в бескрайнюю морскую гладь. "Я сделал, что мог", - выдохнул он. И затем снова, громче: "Боже на небесах, я сделал, что мог". В том, как он это сказал, не было богохульства; только чувство человека, испытывающего муки. И, наконец, его руки безвольно опустились со спиц штурвала, как будто он наконец отказался от командования кораблем, он повернулся и медленно и обдуманно, как лунатик, прошел в штурманскую рубку.

Тогда я взял себя в руки и последовал за ним.

Он склонился над картой и не поднял глаз. Волна разбилась о борт судна, выбросив сплошную массу воды в иллюминатор штурманской рубки, на мгновение перекрыв дневной свет. Когда оно упало, он придвинул к себе журнал регистрации и, взяв карандаш, начал писать. Закончив, он закрыл книгу и выпрямился, как будто поставил точку в этом разделе своей жизни. Его глаза медленно округлились и встретились с моими. "Мне жаль", - сказал он. "Я должен был объяснить, что я собирался сделать". Он был похож на человека, очнувшегося ото сна и внезапно обретшего разум. "Это был вопрос правильного попадания в прилив".

"Но мы должны были направиться в Сен-Мало". Я все еще был ошеломлен, немного глуп — я не понимал.

"Всего за два с лишним часа, если бы мы продержались так долго, прилив развернулся бы и погнал нас на север через рифы". Он подвинул карту по столу ко мне. "Посмотрите сами", - сказал он. "Единственным шансом было вытащить ее на берег здесь". И он указал карандашом на то место, где лежал корабль.

Это было примерно в миле к югу от основной части рифов в районе, показывающем глубину 2Х4 морских сажени при низкой воде. "Вон та скала по левому борту - это Груне Крокодил", - сказал он. Оно было помечено как высыхающее на глубине 36 футов. "И вы, вероятно, найдете мэтра Хэ, которого едва видно по правому борту". Кончик его карандаша на мгновение остановился на высокой точке к востоку от главных рифов. "При низкой воде здесь должно быть разумное укрытие". Он бросил карандаш и выпрямился, потягиваясь и протирая глаза. "Ну, вот и все". В том, как он это сказал, была окончательность и принятие катастрофы. - Я собираюсь немного поспать. - Затем, не сказав больше ни слова, он прошел мимо меня в рулевую рубку. Я услышал его шаги по трапу, спускающемуся на нижнюю палубу. Я ничего не говорила и не пыталась остановить его. Я слишком устал, чтобы расспрашивать его сейчас. Моя голова болезненно пульсировала, и упоминание о сне вызвало во мне сильное желание закрыть глаза и погрузиться в забытье.

Я остановился по пути через рулевую рубку и постоял, глядя на серый, пустынный морской пейзаж из скал и разбитой воды. Было странно стоять там у штурвала, чувствуя под ногами шум двигателей, все время зная, что мы сели на мель на самом страшном рифе в Ла-Манше. Все в рулевой рубке казалось таким нормальным. Только когда я выглянул в иллюминатор и увидел выступающие из прилива скалы, а нос корабля - не более чем смутный контур под пенящимся прибоем волн, я смог осознать, что произошло.

Но в течение шести или более часов мы должны быть в безопасности; пока прилив снова не подвергнет нас всей силе моря. Я повернулся и спустился вниз, двигаясь как во сне, как лунатик. Все казалось расплывчатым и немного отдаленным, и я слегка пошатнулся, все еще автоматически приспосабливаясь к крену корабля, который теперь был тверд, как скала. Когда я добрался до своей каюты, я почувствовал, что ритм двигателей замедлился и остановился. Либо мы выпустили пар, либо он спустился вниз и сам остановил двигатели. Казалось, это не имело значения в любом случае. Нам не должны снова понадобиться двигатели или насосы. Казалось, ничто не имело значения для меня тогда, кроме сна.

То, что сон был возможен в тех обстоятельствах, может показаться невероятным, но, посчитав его сумасшедшим, а затем обнаружив, что он не только в здравом уме, но и способен на экстраординарный морской подвиг, я был уверен в его заявлении о том, что нас следует укрыть во время отлива. В любом случае, я ничего не мог поделать; у нас не было ни лодок, ни надежды на спасение среди этих рифов, а шторм был в самом разгаре.

Я проснулся в полной темноте от воды, текущей темной рекой по коридору за пределами моей каюты. Звук доносился из разбитого иллюминатора в салоне — возможно, и из других мест тоже. Волны бились о борт судна, и время от времени раздавался ворчащий, рвущийся звук, когда судно ерзало задом на гальке. Тогда я переехала в каюту Патча. Он лежал на своей койке, полностью одетый, и даже когда я посветил на него фонариком, он не пошевелился, хотя проспал больше двенадцати часов. Я дважды спускался на камбуз за едой, водой и примусом, и во время второго из них я заметил маленький белый прямоугольник карточки, приколотой к двери из красного дерева сразу за кормой капитанской каюты. Это была визитная карточка: J.C.B. Dellimare, а под ней — Торговая и судоходная компания "Деллимар Лтд.". Адрес был Сент-Мэри-Экс в Лондонском сити. Я попробовал открыть дверь, но она была заперта.

Было уже светло, когда я снова проснулся. Ветер стих, и волны больше не бились о борт судна. Отблеск водянистого солнечного света проникал сквозь покрытое соляной коркой стекло иллюминатора. Патч все еще спал, но он снял ботинки и кое-что из одежды, а вокруг его тела было натянуто одеяло. Трап, ведущий в салон и на нижнюю палубу, представлял собой черный колодец со стоячей водой, в котором плавали предметы. Наверху, на мостике, моим глазам предстало зрелище полного запустения. Был отлив , и скалы возвышались вокруг нас, как обрубки гнилых зубов, серые и зазубренные, с почерневшими от сорняков основаниями. Ветер дул силой не более 5-6 баллов, и, хотя я мог видеть, как море белыми каскадами разбивается о дальние скалы, которые образовывали мой горизонт, вода вокруг была относительно спокойной, изломанные участки разгладились, как будто они устали от прохождения через рифы.

Я долго стоял там, наблюдая, как последствия шторма заслоняют солнце рваными клочьями тонких серых облаков, глядя на хаос скал, которые окружали нас, на волны, разбивающиеся вдалеке. Я почувствовала глубокую, удовлетворяющую радость от самого факта, что я все еще жива, все еще способна смотреть на солнечные блики на воде, видеть небо и чувствовать ветер на своем лице. Но шлюпбалки были пустыми железными рычагами, поднятыми над бортом корабля, а лодка, которая повисла при одном из падений, была обломком дерева, волочащимся по морю на конце оборванного троса.

Патч поднялся и присоединился ко мне. Он не смотрел ни на море, ни на небо, ни на окружающие скалы. Он постоял мгновение, глядя вниз, на нос корабля, который теперь возвышался над морем, на зияющую дыру люка, черную и полную воды. А затем он вышел к поврежденному левому крылу и остановился, оглядывая корабль по всей длине. Он вымыл лицо, и оно было белым и осунувшимся в ломком солнечном свете, линия его подбородка была жесткой, там, где напряглись мышцы, а руки сжимали поручень из красного дерева.

Я чувствовал, что должен что—то сказать - сказать ему, что это было невезение, что, по крайней мере, он может гордиться невероятным мастерством мореплавателя, вытащившего ее сюда на берег. Но резкость его черт остановила меня. И в конце концов я спустился вниз, оставив его одного на мостике.

Он был там долгое время, и когда он спустился, он только сказал: "Лучше запихни в себя немного еды. Мы сможем отплыть через час или два." Я не спросил его, как он собирается отплывать, когда все лодки разбиты. Было очевидно, что он не хотел говорить. Он пошел и сел на свою койку, ссутулив плечи, перебирая свои личные вещи в каком-то оцепенении, его разум погрузился в собственные мысли.

Я разожгла примус и поставила чайник, пока он бродил к письменному столу, открывая и закрывая ящики, запихивая бумаги в желтую клеенчатую сумку. Он поколебался, глядя на фотографию, а затем взял и ее тоже. Чай был заварен к тому времени, как он закончил, и я открыла банку "Булли". Мы завтракали в тишине, и все это время мне было интересно, что мы собираемся делать, как мы собираемся построить лодку. "Нет смысла ждать, пока тебя снимут", - сказал я наконец. "Они никогда не найдут "Мэри Дир" здесь".

Он уставился на меня так, словно был удивлен, что кто-то заговорил с ним в мертвой тишине корабля. - Нет, пройдет какое-то время, прежде чем ее найдут. - Он медленно кивнул головой, все еще погруженный в свои мысли. "Нам придется построить что-то вроде лодки".

"Лодка?" Он казался удивленным. "О, у нас есть лодка".

- Где? - спросил я.

- В соседней каюте. Надувная резиновая шлюпка.'

- Резиновая шлюпка — в каюте Деллимара? - Он кивнул. Это верно. Странно, не правда ли? Он держал его там — на всякий случай." Он тихо смеялся про себя. "И теперь мы собираемся этим воспользоваться".

Мужчина был мертв, и я не увидел ничего смешного в том, что его не было здесь, чтобы воспользоваться своей шлюпкой. "Ты находишь это забавным?" Сердито спросила я.

Он не ответил, но подошел к стойке регистрации и взял ключи, а затем вышел, и я услышал, как он отпирает дверь соседней каюты. Послышался скрежет переносимого тяжелого багажа, и я подошел, чтобы помочь ему. Дверь была открыта, и внутри каюта выглядела так, как будто ее разграбил сумасшедший — ящики выдвинуты, чемоданы взломаны, с них сорваны засовы, их содержимое разбросано по полу; повсюду разбросаны одежда и бумаги. Только кровать оставалась в стороне от хаоса, все еще аккуратно застеленная, неубранная, подушка была испачкана маслом для волос мужчины.

У него были ключи. Должно быть, он сам обыскал каюту. - Что ты искал? - спросил я. Я спросил.

Он мгновение смотрел на меня, ничего не говоря. Затем он сдвинул большой багажник с дороги, с грохотом опрокинув его на бок. Оно лежало там, плита с цветными этикетками отелей — Токио, Иокогама, Сингапур, Рангун. "Держитесь за это!" Он держал большой коричневый брезентовый сверток, и мы вытащили его в коридор и через дверь на открытую палубу. Затем он вернулся, и я слышал, как он запирал дверь каюты Деллимара. Когда он вернулся, он принес с собой нож. Мы разрезали брезентовые ремни, достали желтую шлюпку из упаковки и надули ее.

Эта штука была около двенадцати футов в длину и пяти футов в ширину; у нее были весла, руль и трубчатая телескопическая мачта с нейлоновым такелажем и небольшим нейлоновым парусом. На нем даже были рыболовные снасти. "Он был нервным человеком?" Я спросил. Для судовладельца погрузка разборной шлюпки на борт одного из его собственных судов казалась странным поведением — почти как если бы он страдал от предчувствия, что море заберет его.

Но все, что сказал Патч, было: "Нам пора двигаться".

Я уставился на него, пораженный мыслью о том, чтобы оставить сравнительную безопасность корабля ради хрупкой резиновой шлюпки. "Море станет довольно большим, как только мы отойдем от рифов. Не лучше ли нам подождать, пока ветер еще немного стихнет?'

"Нам нужен ветер". Он понюхал его, нащупывая направление лицом. "Это уже отклонилось на один или два пункта. Если повезет, оно повернет на северо-запад. - Он взглянул на часы. "Давай", - сказал он. "У нас четыре часа прилива".

Я пытался сказать ему, что было бы лучше дождаться следующего прилива и провести в нем все шесть часов, но он не слушал. "Тогда было бы почти темно. А что, если ветер переменился? На таком судне нельзя двигаться с наветренной стороны. И, - добавил он, - за этой может последовать еще одна депрессия. Ты же не хочешь, чтобы тебя застал здесь еще один шторм. Я не знаю, что могло бы произойти при высокой воде. Может снесло всю палубу мостика.'

Конечно, он был прав, и мы поспешно собрали все необходимое — еду, карты, ручной компас, всю одежду, в которую смогли влезть. У нас были юго-западные куртки и морские ботинки, но не было непромокаемых плащей. Мы взяли два плаща с двери каюты.

Было девять сорок пять, когда мы спустили шлюпку с носовой палубы. Мы отвели ее подальше от корабля, а затем подняли парус. К тому времени солнце скрылось, и все было серым в пелене проливного дождя, скалы виднелись все дальше, смутные зубчатые очертания на грани видимости; многие из них уже были укрыты. Мы взяли курс на Лес Соваж, и вскоре из мрака вынырнул мигающий буй, отмечавший скалы. К тому времени "Мэри Дир" была не более чем расплывчатым пятном, низко сидящим в воде. Мы полностью потеряли ее из виду, когда проезжали Лес Соваж.

Все еще было большое волнение, и, как только мы покинули убежище Минки, мы столкнулись с огромной зыбью, оставленной штормом. Оно маршировало позади нас стеной за стеной круто вздымающейся воды, и во влажном, пронизывающем холоде того серого дня я потерял всякое чувство времени.

Чуть более четырех часов нас мотало из стороны в сторону после шторма, промокших до нитки, втиснутых в узкое пространство между толстыми желтыми валками бортов шлюпки, и мы лишь изредка видели Кэпа Фрехеля, который помогал нам ориентироваться. А затем, вскоре после полудня, нас подобрал пакетбот, отправленный по каналам связи из Питер-Порта. Они высматривали выживших, иначе они никогда бы нас не заметили, поскольку проходили в доброй полумиле к западу от нас. И затем пакетбот внезапно изменил курс, приближаясь к нам быстроходный, нос почти скрыт брызгами, поднятыми волнами. Судно слегка накренилось против нас, сильно кренясь, и когда оно дрейфовало к нам, за борт были сброшены веревочные лестницы, и мужчины спустились, чтобы помочь нам подняться, тихие английские голоса произносили слова поддержки, руки тянулись, чтобы вытащить нас. Люди столпились на палубе — пассажиры и команда, задавали вопросы, угощали сигаретами и шоколадом. Затем офицер отвел нас в свою каюту, и пакетбот снова набрал ход, двигатели мягко, без усилий загудели. Когда мы спускались вниз, я мельком увидел шлюпку - желтое пятно на белом фоне кильватерной струи корабля, поднимавшегося по крутому выступу волны.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Горячий душ, сухая одежда, а затем нас провели в офицерский салон, где стюард суетился, разливая чай, принося нам тарелки с беконом и яйцами. Нормальность этого — невероятная нормальность этого! Это было похоже на пробуждение от кошмара. "Мэри Дир", шторм и острые скалы Минки казались частью другой жизни, совершенно оторванной от настоящего. И тут вошел капитан. - Значит, вы те, кто выжил с "Мэри Дир". Он встал, переводя взгляд с одного из нас на другого. "Кто-нибудь из вас владелец яхты "Морская ведьма"?"

"Да", - сказал я. "Я Джон Сэндс".

"Хорошо. Я капитан Фрейзер, я немедленно отправлю радиограмму в Питер Порт. Ее доставил полковник Лоуден. Он очень беспокоился о тебе. Вчера они с Дунканом были на борту, слушали радиосообщения о поисках. Они отправили самолеты на поиски тебя. - Он повернулся к Патчу. "Я так понимаю, вы один из офицеров "Мэри Дир"?" Его голос был тверже, шотландский акцент более заметен.

Патч поднялся. - Да. Я хозяин "Мэри Дир". Капитан Пэтч. - Он протянул руку. "Я очень благодарен вам за то, что подобрали нас".

"Лучше поблагодари моего первого помощника. Это был он, кто заметил тебя. - Он уставился на Патча, маленькие голубые глазки смотрели с морщинистого лица. "Ты говоришь, тебя зовут Пэтч?"

- Да.'

"И вы хозяин "Мэри Дир"?"

- Да.'

Серо-стальные брови слегка приподнялись, а затем нахмурились. "Я понял, что капитан Таггарт был капитаном "Мэри Дир"".

"Да, он был. Но он умер.'

- Когда это было? - В том, как был задан вопрос, чувствовалась резкость.

"Сразу после того, как мы покинули Порт—Саид - в начале этого месяца".

- Понятно. Фрейзер уставился на него каменным взглядом. И затем, сознательно расслабляясь: "Что ж, не позволяйте мне прерывать вашу трапезу. Вы, должно быть, проголодались. Садись. Садитесь, вы оба. - Он взглянул на часы, а затем подозвал стюарда, чтобы тот принес еще чашку. "У меня как раз есть время до того, как мы отправимся в Сен-Мало." Он сел, облокотившись на стол, его голубые глаза смотрели на нас, полные любопытства. "Итак, что случилось, капитан Пэтч? Последние двадцать четыре часа эфир был переполнен сообщениями о "Мэри Дир".' Он колебался, выжидая. "Вы будете рады узнать, что лодка с выжившими была выброшена на берег Ли-де-Бреа вчера днем". Патч по-прежнему ничего не сказал. "О, перестаньте; вы не можете ожидать, что я не буду любопытен". Его тон был дружелюбным. "Выжившие сообщают, что был пожар, и вы приказали команде покинуть судно. Это было в четверг вечером, и все же Лоуден сказал мне ...

- Я приказал им покинуть корабль? - Патч уставился на него. "Это то, что они говорят?"

"Согласно французскому отчету, да. Они покинули судно вскоре после 22:30. И все же в 09.30 следующего утра Лоуден увидел "Мэри Дир"... - Он заколебался, замолчав под жестким, бескомпромиссным взглядом Патча. "Черт возьми, чувак!" - сказал он с внезапным раздражением. "Что случилось? "Мэри Дир" на плаву, затонула или что?'

Патч на мгновение ничего не сказал. Казалось, он обдумывал это. Наконец он сказал: "Полное заявление будет сделано соответствующим властям. До тех пор— - Он все еще смотрел на Фрейзера. "До тех пор вы извините меня, если я не буду говорить об этом".

Фрейзер колебался, не желая останавливаться на этом. Затем он снова взглянул на часы, допил чай и поднялся на ноги. "Очень любезно с вашей стороны, капитан", - сказал он официальным, немного раздраженным голосом. "Теперь я должен идти. Мы как раз подъезжаем к Сен-Мало. Тем временем, пожалуйста, примите гостеприимство моего корабля. Все, что вам нужно, спросите у стюарда. ' Выходя, он остановился в дверях. "Думаю, я должен сказать вам, капитан, что у нас на борту молодая леди — мисс Таггарт. Она дочь капитана Таггарта. Вчера она вылетела в Питер-Порт, и когда она услышала, что выжившие сошли на берег на побережье Франции, она отправилась с нами. - Он сделал паузу, а затем вернулся на несколько шагов в салон. "Она не знает, что ее отец мертв. Она надеется, что он среди выживших." Снова небольшое колебание. "Я полагаю, вы уведомили владельцев?"

"Конечно".

"Я понимаю. Что ж, жаль, что они не сочли нужным сообщить его ближайшим родственникам. - Он сказал это сердито. "Я прикажу своему стюарду привести ее к вам". И затем более мягким тоном: "Сообщи ей это осторожно, парень. Она милая крошка, и она, очевидно, обожала своего отца ". Затем он ушел, и в комнате воцарилась тишина. Патч ел с сосредоточенностью человека, возвращающего энергию в свое тело. В нем не было ничего расслабленного.

"Ну, и от чего он умер?" Я спросил его.

- Кто? - Он посмотрел на меня, быстро нахмурившись.

"Таггарт".

"О, Таггарт. Он умер от пьянства. Он продолжил есть, как будто выбросив этот вопрос из головы.

"Боже милостивый!" Я сказал. "Ты не можешь ей этого сказать".

"Нет, конечно, нет", - нетерпеливо сказал он. "Я просто скажу ей, что он умер от сердечной недостаточности. В любом случае, это, вероятно, было вызвано медицинскими причинами.'

"Она захочет узнать подробности".

"Ну, она не может их забрать". Я подумал, что он был бессердечен, встал и подошел к иллюминатору. Двигатели были замедлены. Мы входили в Рейд, и я мог видеть туристические отели Динара, поднимающиеся на холм от набережной, пустынные и покинутые под дождем. "Он бегал по кораблю, крича, как душа в муках". Он отодвинул от себя тарелку. "Мне пришлось запереть его в каюте, а утром он был мертв". Он вытащил пачку сигарет, которую ему дали, и дрожащими пальцами открыл ее, злобно разорвав. Его лицо было мертвенно-бледным в свете вспыхнувшей спички.

- DTS? - переспросил я.

"Нет, не DTS. Я только потом обнаружил... - Он затянулся сигаретой, запустив руку в волосы. - Ну, теперь это не имеет значения. - Он заставил себя подняться на ноги. "Мы почти на месте, не так ли?"

Теперь корабль двигался очень медленно. Мимо проплыли ворота шлюза. По палубе над головой зазвенели сапоги, и раздался грохот работающего двигателя. "Думаю, сейчас мы направляемся в бассейн", - сказал я ему.

"Тебе повезло", - сказал он. "Теперь с "Мэри Дир" покончено". Он начал беспокойно расхаживать взад-вперед. "Боже! Я почти жалею, что не пошел ко дну вместе с кораблем.'

Я уставилась на него. "Значит, это правда… Вы действительно приказали команде сесть в шлюпки. Та история о том, как тебя вырубили...

Он повернулся ко мне, его лицо было мертвенно-бледным. "Конечно, я не приказывал им садиться в лодки. Но если они будут придерживаться этой истории... - Он метнулся к другому иллюминатору, уставившись на серый дневной свет.

"Но зачем им это?" Я потребовал. - Если это неправда...

"Какое отношение к этому имеет правда?" Он сердито уставился на меня. "Ублюдки запаниковали, и теперь они говорят, что я приказал им покинуть корабль, потому что им нужно как-то прикрыться. Кучка проклятых трусов — они будут держаться вместе. Ты увидишь. Когда дело доходит до официального расследования... - Он слегка пожал плечами. - Я уже проходил через все это раньше. - Он произнес это медленно, наполовину про себя, отвернув голову и снова уставившись в иллюминатор на пустырь с ржавыми железнодорожными вагонами. Он пробормотал что-то о том, что это странное совпадение, а затем хлопнула дверь и послышались голоса, смесь французского и английского. Он повернулся, уставившись на дверь, и сказал: "Вы, конечно, ограничитесь изложением причин вашего присутствия на борту "Мэри Дир". Он говорил быстро, нервно. "Вы находитесь в положении пассажира, и любые комментарии —" Дверь открылась, и он полуобернулся к ней.

Это был капитан Фрейзер, и с ним были два французских чиновника. Улыбки, поклоны, поток французского, а затем тот, что пониже ростом, сказал по-английски: "Сожалею, месье капитан, у меня для вас плохие новости. Полчаса назад я слышал по радио, что на берег в Ле-Во выбросило несколько тел. Тоже какие-то обломки.'

"С "Мэри Дир"? - спросил Патч.

- Да, да. - Он слегка пожал плечами. "Служащие маяка на Ле-Во не опознали их, но другого терпящего бедствие судна нет".

"Ле-Во - это остров к северу от острова Бреа, примерно в сорока милях к западу отсюда", — сказал Фрейзер.

"Я знаю это". Патч сделал шаг в сторону чиновника. "Выжившие", - сказал он. "Был ли среди них человек по фамилии Хиггинс?"

Офицер пожал плечами. "Я не знаю. Официальный список выживших еще не составлен. - Он поколебался. "Месье капитан, если вы пройдете со мной в Бюро, это окажет мне огромную помощь. Также это будет более просто. Формальности, вы понимаете... - Он сказал это извиняющимся тоном, но было ясно, что он принял решение.

"Конечно", - сказал Патч, но я видела, что ему это не понравилось. Его глаза быстро скользнули с одного на другого из них, а затем он пересек комнату и прошел по дорожке, которую они открыли для него, к двери.

Чиновник повернулся, чтобы последовать за ним, но затем остановился и оглянулся на меня. "Месье Сэндс?" - спросил он.

Я кивнул.

"Я так понимаю, ваша лодка ждет вас в порту Сент-Питер. Если вы дадите моему другу необходимые сведения и ваш адрес в Англии, я не думаю, что нам вообще нужно вас задерживать. - Он одарил меня быстрой дружелюбной улыбкой. "Счастливого пути, друг мой".

'Au revoir, monsieur,' I said. 'Et merci, mille fois.'

Его помощник ознакомился с подробностями, задал несколько вопросов, а затем он тоже отбыл. Я была одна, и я сидела там в каком-то состоянии комы, осознавая суету и гомон пассажиров, спускающихся на причал, но не уверенная, что это было реально. Должно быть, я задремал, потому что следующее, что я помню, это как стюард тряс меня. "Извините, что разбудил вас, сэр, но я привел мисс Таггарт. Приказ капитана, сэр.'

Она стояла сразу за дверью; маленькая, аккуратная девочка, ее волосы отражали свет из иллюминатора точно так же, как на той фотографии. - Вы из "Эйр Сэндз", не так ли? - спросил я.

Я кивнул и поднялся на ноги. "Вам нужен капитан Пэтч". Я начал объяснять, что он сошел на берег, но она перебила. "Что случилось с моим отцом, пожалуйста?"

Я не знал, что сказать. Она должна была спрашивать Патча, а не меня. "Капитан Пэтч скоро вернется", - сказал я.

"Был ли мой отец на "Мэри Дир", когда вы поднялись на борт?" Она стояла там, очень прямая, по-мальчишески решительная.

"Нет", - сказал я.

Она медленно воспринимала это, ее глаза пристально смотрели на меня. Это были серые глаза с зелеными крапинками, широко раскрытые и выглядевшие испуганными. "И этот капитан Пэтч был командиром?" Я кивнул. Она долго смотрела на меня, ее губы слегка дрожали. "Мой отец никогда бы не бросил свой корабль". Она произнесла это тихо, и я знал, что она догадалась об истине, готовилась к ней. И затем: "Он мертв - это все?"

"Да", - сказал я.

Она взяла его, с сухими глазами, стоя там, застывшая и маленькая передо мной. "И причина смерти?" Она пыталась говорить официально, безлично, но, поскольку я колебался, она сделала внезапное, легкое женское движение, подойдя ко мне: "Пожалуйста, я должна знать, что произошло. Как он умер? Он был болен?'

"Я думаю, это был сердечный приступ", - сказал я. И затем я добавил: "Вы должны понять, мисс Таггарт, меня там не было. Я лишь передаю то, что рассказал мне капитан Пэтч.'

- Когда это произошло? - спросил я.

"В начале этого месяца".

- А этот капитан Пэтч? - спросил я.

"Он был первым помощником".

Она нахмурилась. "Мой отец не упоминал о нем. Он написал мне из Сингапура и Рангуна, и единственными офицерами, которых он упомянул, были Райс, Адамс и человек по имени Хиггинс.'

"Патч присоединился к нам в Адене".

"Эйден?" Она покачала головой, плотнее запахивая пальто, как будто ей было холодно. "Мой отец всегда писал мне из каждого порта, в котором он останавливался, из каждого порта мира". А затем она добавила: "Но я не получила письма от Эйдена". Слезы навернулись ей на глаза, и она отвернулась, нашаривая стул. Я не пошевелился, и через мгновение она сказала: "Мне жаль. Это просто шок. ' Она посмотрела на меня, не потрудившись вытереть слезы, 'Бэдди так часто отсутствовал. Не должно быть так больно. Я не видела его пять лет.' И затем в спешке: 'Но он был таким замечательным человеком. Теперь я это знаю. Видите ли, моя мать умерла... - Она поколебалась, а затем сказала: - Он всегда возвращался в Англию, чтобы повидаться со мной. Но он так и не сделал этого. И на этот раз он пообещал. Вот что делает это таким трудным. Он возвращался. И теперь— - у нее перехватило дыхание, и я увидел, как она прикусила губу, чтобы она перестала дрожать.

"Не хотите ли чаю?" Я спросил.

Она кивнула. Она достала свой носовой платок, и ее лицо было отвернуто от меня. Я колебался, чувствуя, что должно быть что-то, что я мог бы сделать. Но там ничего не было, и я отправился на поиски стюарда. Чтобы дать ей время прийти в себя, я подождал, пока он приготовит чай, и сам принес его ей. Теперь она была спокойна, и хотя ее лицо все еще выглядело белым и осунувшимся, к ней вернулась часть той жизненной силы, которая была на той фотографии. Она начала задавать мне вопросы, и, чтобы отвлечь ее от мыслей о смерти ее отца, я начал рассказывать ей, что произошло после того, как я поднялся на борт "Мэри Дир".

А потом пришел Патч. Сначала он ее не заметил. "Я должен уехать", - сказал он. "Вопрос идентификации. Они подобрали двенадцать тел.' Его голос был жестким и настойчивым, лицо напряженным. "Райс мертв. Единственный, на кого я мог положиться ...

"Это мисс Таггарт", - сказал я.

Он уставился на нее. Секунду он не знал ее, не связывал ее имя; его разум был полностью сосредоточен на своих собственных делах. А затем твердость медленно покинула его лицо, и он нерешительно, почти нервно, двинулся вперед. "Конечно. Твое лицо... - Он сделал паузу, словно не находя слов. - Это — это было там, на его столе. Я так и не убрал это. - И затем, все еще глядя на нее как зачарованный, он добавил почти про себя: - Ты была со мной во многих неприятных моментах.

"Я так понимаю, мой отец мертв?"

Прямота, с которой она это изложила, казалось, шокировала его, потому что его глаза слегка расширились, как от удара. - Да.'

"Мистер Сэндс сказал, вы подумали, что это был сердечный приступ?"

- Да. Да, верно — сердечный приступ. - Он произнес это автоматически, не думая о словах, весь его разум сосредоточился в его глазах, впитывая ее, как будто она была каким-то внезапно ожившим видением.

Возникла неловкая пауза. "Что случилось? Пожалуйста, расскажите мне, что произошло. ' Теперь она стояла лицом к нему, и в ее голосе была напряженность, которая выдавала ее нервозность. Я вдруг почувствовал, что она его боится. Между ними возникло какое-то напряжение. - Я хочу знать, что произошло, - повторила она, и ее голос прозвучал почти ломко в тишине.

- Ничего не случилось, - медленно ответил он. "Он умер. Вот и все. - Его голос был ровным, лишенным чувств.

"Но как? Когда? Вы, конечно, можете сообщить мне какие-нибудь подробности?'

Он запустил руку в волосы. - Да. Да, конечно. Мне жаль. Это было 2 марта. Мы были в Средиземном море. тогда. - Он помедлил, как будто подыскивая в уме нужные слова. "В то утро он не поднялся на мостик. А потом мне позвонил стюард. Он лежал на своей койке. Снова пауза, а затем он добавил: "Мы похоронили его в тот день, в море".

- Значит, он умер во сне?

- Да. Это верно. Он умер во сне.'

Наступило долгое молчание. Она хотела поверить ему, хотела отчаянно. Но она этого не сделала. Ее глаза были очень большими, а руки крепко сжаты вместе. "Вы хорошо его знали?" - спросила она. "Вы плавали с ним раньше?"

"Нет".

"Был ли он болен вообще — во время путешествия или до того, как вы сели на корабль в Адене?"

Снова легкое колебание. "Нет. Он не был болен." Тогда он, казалось, взял себя в руки. "Я так понимаю, владельцы не сообщили вам о его смерти. Я сожалею об этом. Я немедленно уведомил их по радио, но ответа не получил. Они должны были уведомить вас. - Он сказал это без всякой надежды, что они бы так и сделали.

"Как он выглядел — перед смертью?" Расскажите мне о нем, пожалуйста. Видите ли, я не видела его— - Умоляющий звук ее голоса затих. И затем внезапно более твердым голосом она сказала: "Можете ли вы описать его мне?"

Он слегка нахмурился. - Да, если ты этого хочешь. - Его тон был неохотным. "Я — не совсем понимаю, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал".

"Именно так он и выглядел. Вот и все.'

"Я понимаю. Что ж, я попытаюсь. Он был маленьким, очень маленьким — от него почти ничего не осталось. Его лицо было красным — обожженным солнцем. Он был лысым, вы знаете, но когда на нем была кепка и он стоял на мостике, он выглядел намного моложе, чем...

- Лысый? - Ее голос звучал потрясенно.

"О, у него все еще были седые волосы". Патч звучал неловко. "Вы должны понять, мисс Таггарт, он был немолод и долгое время провел в тропиках".

- У него были светлые волосы, - сказала она почти в отчаянии. "Много светлых волос". Она цеплялась за его фотографию пятилетней давности. "Ты выставляешь его стариком".

"Вы просили меня описать его", - сказал Патч, защищаясь.

- Я не могу в это поверить. - В ее голосе послышался надлом. А потом она снова посмотрела на него, вздернув подбородок, с побелевшим лицом. "Есть что-то еще, не так ли ... что—то, о чем ты мне не сказал?"

- Нет, уверяю тебя, - несчастно пробормотал Патч.

"Да, есть. Я знаю, что есть. - Ее голос внезапно повысился до истерических ноток. "Почему он не написал мне из Адена? Он всегда писал мне… в каждом порту ... а потом такая смерть, и корабль идет ко дну… Он никогда в жизни не терял ни одного корабля.'

Патч уставился на нее, его лицо внезапно стало жестким и злым. Затем он резко повернулся ко мне. - Мне пора идти. - Он не стал снова набрасываться на девушку, а развернулся на каблуках и быстро вышел.

Она оглянулась на звук закрывающейся двери, уставившись на пустоту широко раскрытыми, полными слез глазами. И затем внезапно она упала в кресло и закрыла голову руками, все ее тело сотрясалось в пароксизме рыданий. Я ждал, гадая, что я могу сделать, чтобы помочь ей. Постепенно ее плечи перестали дрожать. "Пять лет - долгий срок", - мягко сказал я. "Он мог рассказать вам только то, что знал".

"Дело было не в этом", - сказала она дико. - Все время, пока он был здесь, я чувствовала— - На этом она остановилась. Она достала свой носовой платок и начала промокать лицо. "Мне жаль", - прошептала она. "Это было глупо с моей стороны. Я–я была всего лишь школьницей, когда в последний раз видела своего отца. Мое впечатление о нем, вероятно, немного романтическое.'

Я кладу руку ей на плечо. "Просто запомни его таким, каким ты видел его в последний раз", - сказал я.

Она тупо кивнула.

"Налить тебе еще чаю?"

"Нет. Нет, спасибо. - Она встала. "Мне пора идти".

"Я могу что-нибудь сделать?" Я спросил. Она казалась такой потерянной.

"Нет. Ничего.' Она одарила меня улыбкой, которая была обычным движением ее губ. Она была более чем ошеломлена; она была сырой и раненой внутри. "Я должна пойти — куда-нибудь, одна". Это было сказано бегло и в спешке, ее рука автоматически протянулась ко мне. "Прощай. Спасибо. Наши руки соприкоснулись, и она ушла. На мгновение снаружи зазвучали ее шаги по голому дереву палубы, а затем я остался наедине со звуками корабля и дока. Через иллюминатор я увидел голые серые стены Сен—Мало, влажно поблескивающие в мимолетных лучах солнечного света - старые стены города , а над ними новый камень и кровля зданий, точно скопированные взамен разрушенных обломков, оставленных немцами. Она шла быстро, не замечая пассажиров, французов или мрачной, похожей на крепость красоты древнего города; маленькая, аккуратная фигурка, чей разум цеплялся за воспоминания девочки о покойном отце.

Я отвернулся и закурил сигарету, устало опустившись в кресло. Кран, трап, пассажиры в плащах и французские докеры в синих халатах и брюках; все это казалось таким обычным — "Минки" и "Мэри Дир" были смутным сном.

И тут вошел капитан Фрейзер. "Ну, - сказал он, - что же все-таки произошло? Ты знаешь?' Любопытство в его голубых глазах теперь не скрывалось. Команда говорит, что он приказал им покинуть корабль. - Он подождал и, когда я ничего не сказал, добавил: - Не только один из них, они все так говорят.

Тогда я вспомнила, что сказал Патч: они будут держаться вместе… потому что они должны как-то прикрыться. Кто был прав — Патч или команда? Мои мысли вернулись к тому моменту, когда мы приземлились, когда он выпустил штурвал из своих рук посреди этой морской пустыни и скал.

"У вас должно быть какое-то представление о том, что произошло на самом деле".

Я снова осознал присутствие Фрейзера и внезапно впервые полностью осознал, с каким испытанием столкнулся Патч. Я с трудом поднялся со стула. "Понятия не имею", - сказал я. И затем, поскольку я почувствовала в этом человеке что-то вроде враждебности по отношению к Патчу, я быстро добавила: "Но я совершенно уверена, что он никогда не приказывал команде спускаться в шлюпки". Это было скорее инстинктивное, чем аргументированное заявление. Я сказал ему, что собираюсь сойти на берег, чтобы найти гостиницу, но он и слышать об этом не хотел и настоял на том, чтобы я воспользовался гостеприимством его корабля, позвонил стюарду и предоставил в мое распоряжение каюту.

Я увидела Патча еще раз перед тем, как сесть на самолет до Гернси. Это было в Пемполе, в двадцати или тридцати милях к западу от Сен-Мало, в маленькой конторе у бассейна. Там стояли рыболовецкие суда, теснившиеся вдоль стен в два-три ряда - толстые деревянные днища, все черного цвета, толкались друг о друга, как барышни, верхушки мачт покачивались, пестрели краской, а в воде бассейна плескались маленькие шипящие волны, потому что снова дул слабый шторм. Когда подъехала полицейская машина, которая привезла меня из Сен-Мало, я увидела Патча в засиженном мухами окне офиса; только его лицо, бестелесное и белое, как призрак, смотревшее, как узник, на мир моря.

"Пожалуйста, сюда, месье".

Там был внешний офис, служивший залом ожидания, со скамейками вдоль стены, и там сидела дюжина мужчин, немых, апатичных и вялых — обломки, выброшенные морем. Я инстинктивно знал, что они были всем, что осталось от команды "Мэри Дир". От их одолженной одежды веяло кораблекрушением, и они жались друг к другу, как стадо испуганных, сбитых с толку овец; некоторые явно были англичанами, другие могли принадлежать к любой расе под солнцем. Один человек, и только один человек, выделялся из этой разношерстной компании. Он был здоровенным животным с бычьей шеей и бычьей головой, сплошные твердые кости и складки плоти. Он стоял, широко расставив ноги, твердый, как скульптура на пьедестале своих ступней, его огромные мясистые руки были засунуты в карманы брюк, которые были застегнуты широким кожаным ремнем, покрытым белой коркой соли, с большой квадратной латунной пряжкой, ставшей почти зеленой. Он держал руки так, как будто пытался предотвратить то, чтобы огромная жировая прослойка, похожая на резиновую шину, которая была его животом, полностью не вылезла из-под ремня. Его одежду позаимствовали — голубую рубашку, которая была ему слишком мала, и синие брюки, которые были слишком короткими. Его бедра и ноги сужались, как задние лапы бультерьера, так что казалось, что они вот-вот прогнутся под тяжестью этого огромного бочкообразного тела.

Он двинулся вперед, как будто хотел преградить мне путь. Крошечные глазки, твердые как кремень, уставились на меня, не мигая, поверх тяжелых мешков плоти. Я наполовину остановился, думая, что он собирается заговорить со мной, но он этого не сделал; затем жандарм открыл дверь во внутренний офис, и я вошел.

Патч отвернулся от окна, когда я вошла. Я не могла видеть выражение его лица. Его голова и плечи вырисовывались на фоне квадрата дневного света в окне, и все, что я могла видеть, это людей на дороге снаружи и рыбацкие лодки, беспокойно двигающиеся в бассейне за ней. Вдоль стен стояли картотечные шкафы под выцветшими картами гавани, в углу стоял большой старомодный сейф, а за неопрятным столом лицом к свету сидел маленький человечек, похожий на хорька, с мерцающими глазами и редеющими волосами. - Месье Сэндс? - спросил я. Он протянул тонкую, бледную руку. Он не встал, чтобы поприветствовать меня, и я почувствовала костыль, прислоненный к деревянному подлокотнику его кресла. "Пожалуйста, вы извините меня за путешествие, которое вы совершаете, но это необходимо". Он указал мне на место. - Прошу прощения, месье. - Он уставился на лежащий перед ним листок бумаги, который был покрыт аккуратным почерком на медной пластинке. "Вы поднимаетесь на борт "Мэри Дир" со своей яхты. Как это возможно?'

- Да, месье. - Я кивнул.

- А название вашей яхты, месье? - спросил я.

"Морская ведьма:

Он начал писать медленно и с педантичной аккуратностью, слегка хмурясь и слегка покусывая нижнюю губу, когда стальное перо царапало поверхность бумаги. - А ваше имя — ваше полное имя?

"Джон Генри Сэндс". Я произнесла это по буквам для него.

- А ваш адрес? - спросил я.

Я дал ему название и адрес моего банка.

'Eh bien. Итак, вы поднялись на борт "Мэри Дир" через сколько времени после того, как команда покинула судно?'

- Десять или одиннадцать часов спустя.'

- А месье капитан? - спросил я. Он взглянул на Патча. "Он все еще был на корабле, да?"

Я кивнул.

Чиновник наклонился вперед. 'Alors, monsieur. Именно об этом я должен спросить тебя. По вашему мнению, мсье капитан приказал команде покинуть судно или нет?'

Я посмотрела на Патча, но он все еще был просто силуэтом в рамке окна. "Не могу сказать, месье", - ответил я. "Меня там не было".

"Конечно. Я понимаю это. Но, по вашему мнению.

Я хочу знать ваше мнение, месье. Вы должны знать, что произошло. Он, должно быть, говорил об этом с тобой. Вы провели на этом корабле много отчаянных часов. Вам обоим, должно быть, приходило в голову, что вы можете погибнуть. Разве он не сказал ничего, что позволило бы вам составить некоторое мнение о том, что произошло на самом деле?'

"Нет", - сказал я. "Мы не очень много разговаривали. Не было времени." И затем, поскольку ему, должно быть, показалось странным, что у нас не было времени поговорить за все часы, проведенные на борту вместе, я в точности объяснил, что мы должны были сделать.

Он продолжал кивать своей маленькой головкой, пока я говорил, немного нетерпеливо, как будто он не слушал. И как только я закончил, он сказал: "А теперь, месье, ваше мнение. Это то, чего я хочу.'

К тому времени у меня было время принять решение. "Очень хорошо", - сказал я. "Я совершенно убежден, что капитан Пэтч никогда не приказывал своей команде покинуть судно". И я продолжил объяснять, что невозможно поверить, что он сделал это, поскольку он сам остался на борту и в одиночку потушил пожар в кормовом трюме. Все время, пока я говорил, стальная ручка царапала по поверхности бумаги, и когда я закончил, чиновник внимательно прочитал это, а затем повернул лист ко мне. - Вы читаете по-французски, месье? Я кивнул. "Тогда, пожалуйста, прочтите, что там написано, и подпишите показания". Он протянул мне ручку.

"Вы понимаете, - сказал я, прочитав это от начала до конца и подписав, - что меня там не было. Я не знаю, что произошло.'

"Конечно." Он смотрел на Патча через стол. "Вы хотите что-нибудь добавить к сделанному вами заявлению?" - спросил он его. И когда Патч просто покачал головой, он наклонился вперед. "Вы понимаете, месье капитан, что это очень серьезное обвинение, которое вы выдвигаете против своей команды — и ваших офицеров тоже. Месье Иггинс поклялся, что вы отдали ему приказ, а человек за рулем — Юлз - подтвердил, что слышал, как вы отдавали приказ. Патч никак это не прокомментировал. "Я думаю, возможно, будет лучше, если у нас здесь будут месье Иггинс и другой мужчина, чтобы я мог —"

"Нет!" Голос Патча задрожал от внезапной ярости.

- Но, месье. - голос чиновника был мягким. - Я должен понять, что...

"Клянусь Христом! Говорю тебе, нет! - Патч в два шага подошел к столу и склонился над ним. "Я не потерплю, чтобы мои показания подвергались сомнению в присутствии этих двоих".

- Но должна же быть какая-то причина...

"Нет, говорю тебе!" Кулак Патча с грохотом опустился на стол. "У вас есть мое заявление, и все. В должное время будет проведено расследование. До тех пор ни вы, ни кто-либо другой не будете подвергать меня перекрестному допросу в присутствии экипажа.'

"Но, месье капитан, вы понимаете, в чем вы их обвиняете?"

"Конечно, хочу".

- Тогда я должен спросить вас ...

"Нет. Ты меня слышишь? Нет! - Его кулак снова ударил по столу. И затем он резко повернулся ко мне. "Ради бога, давай пойдем и выпьем. Я был в этом убогом маленьком офисе... - Он схватил меня за руку. "Давай. Мне нужно выпить.'

Я взглянул на официальное лицо. Он просто пожал плечами, разведя руки ладонями вверх в легком жесте отчаяния. Патч распахнул дверь и прошел через приемную, не глядя ни налево, ни направо, проходя прямо сквозь собравшихся там мужчин, как будто их не существовало. Но когда я начал следовать за ним, здоровяк преградил мне путь. "Ну, что ты им сказал?" - потребовал он хриплым голосом, который был похож на пар, вырывающийся из огромного котла его живота. "Полагаю, вы сказали им, что он никогда не приказывал нам покидать корабль. Это то, что ты сказал?'

Я попытался протиснуться мимо него, но одна из его огромных лап взметнулась и схватила меня за руку. "Давай. Давайте сделаем это. Это то, что ты им сказал?'

"Да", - сказал я.

Тогда он отпустил меня. "Боже всемогущий!" - прорычал он. "Что, черт возьми, ты знаешь об этом, а? Я полагаю, ты был там, когда мы садились на лодки? - Он свирепо ухмылялся, и его заросшее щетиной лицо, придвинутое вплотную к моему, все еще было серым от соли и грязи. Для человека, потерпевшего кораблекрушение, он выглядел странно довольным собой. Он источал уверенность в себе, как бочка сочится салом, и его маленькие, налитые кровью глазки влажно блестели, как пара устриц, когда он снова сказал: "Ты был там, а?" - И он захохотал над собственным тяжелым юмором.

"Нет", - сказал я ему. "Конечно, меня там не было. Но я не—'

- Ну, мы там были. - Он повысил голос, и его маленькие глазки метнулись к полуоткрытой двери позади меня. "Мы были там и чертовски хорошо знаем, какие были отданы приказы". Он говорил это в интересах французского чиновника из внутреннего офиса. "Это тоже был правильный приказ, учитывая, что корабль наполовину заполнен взрывчаткой, а на борту пожар. Вот что мы чувствовали в то время — я, Райс и старый вождь… все.'

"Если это был правильный приказ, - сказал я, - то как капитан Пэтч мог самостоятельно потушить пожар?"

"Ах. Тебе лучше спросить его об этом. ' И он повернулся и посмотрел на Патча.

Патч медленно вернулся от входной двери. - Что именно ты хочешь этим сказать, Хиггинс? - требовательно спросил он. Его голос был тихим, но слегка дрожал, а руки были сжаты.

"То, что человек сделал однажды, он сделает снова", - сказал Хиггинс, и в его глазах блеснул триумф.

Я думал, Патч собирается ударить его. Хиггинс сделал то же самое, потому что отступил назад, измеряя расстояние между ними. Но Патч не ударил его. Вместо этого он сказал: "Ты заслуживаешь того, чтобы тебя вздернули за убийство. Ты убил Райса и тех других так же верно, как если бы наставил на них пистолет и хладнокровно застрелил. - Он сказал это сквозь стиснутые зубы, а затем резко повернулся, чтобы уйти.

И уязвленный Хиггинс хрипло крикнул ему вслед: "Вам это не сойдет с рук на дознании — не с вашим послужным списком".

Пэтч резко обернулся, его лицо было белым, и он дрожал, глядя на жалкое маленькое сборище, его глаза переходили от лица к лицу. "Мистер Берроуз". Он выбрал высокого, худого мужчину с кислым, рассеянным лицом. "Ты чертовски хорошо знаешь, что я никогда не отдавал никаких приказов покидать корабль".

Мужчина нервно переминался с ноги на ногу, не глядя на Патча. "Я знаю только то, что было передано мне на воздуходувке", - пробормотал он. Все они нервничали, сомневались, опустив глаза в пол.

"Юль". Взгляд Патча переключился на низкорослого коротышку с заостренным, потным лицом и бегающими глазами. "Ты был за рулем. Вы слышали, какие приказы я отдал там, на мостике. Кем они были?'

Мужчина заколебался, взглянув на Хиггинса. "Вы приказали спустить шлюпки и людям приготовиться покинуть корабль", - прошептал он.

"Ты проклятый маленький лжец!" Патч начал двигаться к нему, но Хиггинс шагнул вперед. И Юлз сказал: "Я не понимаю, что ты имеешь в виду". Его голос был высоким, с ноткой внезапной злобы.

Патч мгновение смотрел на него, тяжело дыша. А затем он повернулся и быстро вышел. Я последовал за ним и обнаружил, что он ждет меня на тротуаре снаружи. Все его тело тряслось, и он выглядел совершенно опустошенным. "Тебе нужно немного поспать", - сказал я.

"Мне нужно выпить".

Мы молча дошли до площади и сели в маленьком бистро, где в качестве фирменного блюда рекламировались блинчики. "У тебя есть деньги?" - спросил он. И когда я сказал ему, что Фрейзер одолжил мне немного, он кивнул и сказал: "Я моряк, попавший в беду, и обвиняю консула. Это не относится к выпивке. - В его голосе прозвучала нотка горечи. А потом, когда мы заказали коньяк, он вдруг сказал: "Последнее тело доставили только в два часа ночи". Его лицо выглядело изможденным, как и на "Мэри Дир", синяк вдоль челюсти казался еще более багровым на фоне чисто выбритого бледного лица.

Я дал ему сигарету, и он прикурил ее дрожащими руками. "Они попали во время прилива у входа в Лезардрие". Принесли напитки, он откинулся на спинку стула и заказал еще две. "Какого черта это должна была быть лодка Райса?" Его ладонь злобно хлопнула по столу. - Если бы это был Хиггинс... - Он вздохнул и снова погрузился в молчание.

Я не разбивал его. Я чувствовал, что ему нужна эта тишина. Он медлил со вторым бокалом и время от времени поглядывал на меня, как будто пытаясь принять решение о чем-то. На маленькой площади кипела жизнь, полная шума гудящих автомобилей и быстрой, возбужденной болтовни французов, спешащих по тротуару снаружи. Было чудесно просто сидеть там, пить коньяк и знать, что я жива. Но мои мысли никак не могли освободиться от "Мэри Дир", и, наблюдая за Патчем, когда он сидел, уставившись в свой бокал, я задавалась вопросом , что на самом деле произошло на том корабле до того, как я поднялась на борт. И эта небольшая кучка выживших в офисе с видом на бассейн… "Что имел в виду Хиггинс - говоря о твоем послужном списке?" Я спросил. - Он имел в виду "Бель Айл"? - спросил я.

Он кивнул, не поднимая глаз.

- Что с ней случилось? - спросил я.

"О, она села на мель и сломала позвоночник ... И люди говорили. Вот и все. Там было задействовано много денег. Это не важно.'

Но я знал, что это было. Он продолжал говорить об этом, говоря, что вы бы не подумали, что это может случиться с одним и тем же человеком дважды. "Какая связь между "Бель Айл" и "Мэри Дир"? - спросил я.

Он быстро взглянул на меня. "Что ты имеешь в виду?"

"Ну..." Нелегко было выразить это словами, когда он вот так на меня смотрел. "Знаете, это довольно странная история — команда говорит, что вы приказали им покинуть корабль, а вы говорите, что не делали этого. И есть смерть Таггарта, - добавил я. "Деллимар тоже".

- Деллимар? - спросил я. Внезапная ярость его голоса потрясла меня. - Какое отношение к этому имеет Деллимар? - спросил я.

"Ничего", - сказал я. - Но...

"Ну, продолжай. О чем еще ты думаешь?'

Это был вопрос, который долгое время вертелся у меня в голове: "Тот пожар ..." - сказал я.

- Ты предполагаешь, что я начал это? - спросил я.

Вопрос застал меня врасплох. "Боже милостивый, нет".

- Тогда что ты предлагаешь? - спросил я. Его глаза были злыми и подозрительными.

Я колебалась, задаваясь вопросом, не был ли он слишком измотан, чтобы ответить рационально. "Просто я не могу понять, почему вы потушили пожар и при этом не потрудились запустить насосы. Я думал, ты топил тот котел. Но к нему никто не прикасался. - Я сделала паузу, немного неуверенная из-за странного выражения его лица. "Чем ты занимался?"

- Будь ты проклят! - Его глаза внезапно вспыхнули. "Какое это имеет отношение к тебе?"

"Ничего", - сказал я. "Только..."

"Только что? К чему ты клонишь?'

"Это была просто угольная пыль. Ты был весь в этом, и я подумала ... - Я увидела, как его рука сжалась, и быстро добавила: - Ты не можешь ожидать, что мне не будет любопытно.

Его тело медленно расслабилось. "Нет. Нет, я полагаю, что нет. - Он уставился на свой пустой стакан. "Мне жаль. Я немного устал, вот и все.'

"Не хотите ли еще выпить?"

Он кивнул, снова погрузившись в молчание.

Он ничего не говорил, пока не принесли напитки, а потом сказал: "Я собираюсь быть с тобой предельно честным, Сэндс. Я в ужасном положении. ' Он не смотрел на меня. Он смотрел на свой бокал, наблюдая, как ликер прилипает к его стенкам, когда он осторожно вращал его круг за кругом.

"Из-за Хиггинса?"

Он кивнул. - Отчасти. Хиггинс - лжец и негодяй. Но я не могу это доказать. Он был замешан в этом деле с самого начала, но я тоже не могу этого доказать. - Он внезапно посмотрел на меня. "Я должен снова выйти к ней".

"К "Мэри Дир"?" Казалось странным, что он должен думать, что это его ответственность. "Почему?" Я спросил. - Конечно, владельцы устроят...

- Владельцы! - Он издал презрительный смешок. "Если бы владельцы знали, что она была на "Минкиз" ..." А затем он резко сменил тему и начал расспрашивать меня о моих собственных планах. "Вы что-то говорили о том, что заинтересованы в спасении и переоборудовании вашей яхты в водолазное судно". Это было в его каюте, когда он был наполовину одурманен алкоголем и истощением. Я был удивлен, что он это запомнил. - У вас ведь есть все оборудование, не так ли — воздушные насосы и водолазные костюмы?

"Мы ныряльщики с аквалангами", - сказал я. Его внезапный интерес переключил мои мысли на проблемы, которые ждали меня впереди — переоборудование, оснащение, все дела, связанные с началом нашей первой профессиональной спасательной операции.

- Я тут подумал... - Он нервно барабанил пальцами по столу с мраморной столешницей. "Эта ваша лодка — сколько времени потребуется, чтобы переоборудовать ее?"

"О, около месяца", - сказал я. И тогда меня осенило. - Ты же не предлагаешь, чтобы мы отвезли тебя на "Мэри Дир", не так ли?

Затем он повернулся ко мне. "Я должен вернуться к ней", - сказал он.

"Но, Боже милостивый, почему?" Я спросил. "Владельцы позаботятся о спасении—"

"Черт бы побрал владельцев!" - прорычал он. "Они еще не знают, что она там". Он настойчиво наклонился ко мне. "Говорю тебе, я должен выбраться к ней".

"Но почему?"

Его глаза постепенно отвели от моего лица. - Я не могу тебе этого сказать, - пробормотал он. И затем он сказал: "Послушай, Сэндс. Я не специалист по спасению. Но я моряк, и я знаю, что корабль можно спустить на воду.'

"Ерунда", - сказал я. "Еще один шторм, и судно будет затоплено — оно, вероятно, разобьется".

"Я так не думаю. В ней будет вода, но она не будет затоплена. Не то чтобы она затонула, - добавил он. "При низкой воде вы могли бы заставить насосы работать с ее палубы, и, поскольку все отверстия заделаны ..." Он заколебался. "Я пытаюсь изложить это вам как деловое предложение. Этот корабль лежит там, и ты и я - единственные люди, которые знают, что он там.'

"О, ради бога!" - сказал я. Наглость этого предложения потрясла меня. Казалось, он не понимал, что существуют законы о спасении, что даже если бы было возможно спустить "Мэри Дир" на воду, для этого требовалось соглашение между владельцами, страховщиками, грузоотправителями — всеми.

"Подумай об этом", - настойчиво сказал он. "Могут пройти недели, прежде чем какой-нибудь рыбак найдет ее там". Он схватил меня за руку. "Мне нужна твоя помощь, Сэндс. Мне нужно попасть в передний трюм. Я должен увидеть это сам.'

- Что видишь? - спросил я.

"Этот трюм затопило не потому, что судно было немореходным. По крайней мере, - добавил он, - это то, во что я верю. Но у меня должны быть доказательства.'

Я ничего не сказала, и он наклонился ко мне через стол, его глаза смотрели на меня жестко и настойчиво. - Если ты не сделаешь этого... - Его голос был хриплым. "У меня больше нет никого, кто мог бы мне помочь. Черт возьми, чувак! Я спас тебе жизнь. Ты болтался на конце этой веревки. Помнишь? Я помог тебе тогда. Теперь я прошу тебя помочь мне.'

Я отвела взгляд в сторону площади, чувствуя себя немного смущенной, не понимая, о чем это он так беспокоился. А потом полицейская машина, которая привезла меня в Пемполь, остановилась у обочины, и я с облегчением наблюдал, как жандарм вышел и зашел в бистро.

"Месье— если вы хотите успеть на свой самолет..." Он кивнул в сторону машины.

- Да, конечно. - Я поднялся на ноги. "Мне жаль. Сейчас мне нужно идти.'

Патч пристально смотрел на меня. "Какой у вас адрес в Англии?" - спросил он.

Я дал ему название верфи в Лимингтоне. Он кивнул, нахмурившись, и посмотрел на свой пустой стакан. Тогда я пожелал ему удачи и повернулся, чтобы уйти.

"Одну минуту", - сказал он. - Полагаю, у вас есть банк? - спросил я. И когда я кивнул, он полез в карман, вытащил пакет и бросил его на стол. "Вы не могли бы попросить их запереть это для меня?"

- Что это? - спросил я. - Спросила я, поднимая его.

Он повел рукой в неопределенном, нетерпеливом жесте. - Просто кое-какие личные бумаги. Боюсь, что они могут потеряться. - И затем, не поднимая на меня глаз, он добавил: - Я заберу их, когда увижу тебя.

Я колебалась, желая сказать ему, что зря он пришел ко мне. Но он сидел там, ссутулившись в своем кресле, очевидно, погруженный в свои собственные мысли. Он выглядел изможденным и смертельно уставшим. "Тебе лучше немного поспать", - сказал я, и мои слова снова вернули меня на "Мэри Дир". Он не ответил, не поднял глаз. Я сунул пакет в карман и вышел к машине. Он все еще сидел там, навалившись на стол, когда меня увозили.

Два часа спустя я был в воздухе, высоко над морем. Оно было похоже на гофрированный лист свинца, а за концом крыла по правому борту виднелась область, вся в белых пятнах.

Француз на соседнем сиденье перегнулся через меня, чтобы выглянуть наружу. "Регардес, регардес, месье", - нетерпеливо прошептал он. "Это плато Минкье". А затем, осознав, что я англичанин, он виновато улыбнулся и сказал: "Вы, конечно, не поймете. Но там внизу есть камни — много, очень много камней. Это потрясающе! Я думаю, нам лучше путешествовать по воздуху. Смотрите, месье! - Он достал французскую газету. "Вы не видели, нет?" Он сунул это мне в руки. "Это ужасно! Ужасно!'

Оно было открыто на странице с фотографиями — фотографиями Пэтча, Хиггинса и остальных выживших, мертвого тела, лежащего в море, и чиновников, обыскивающих груду обломков, выброшенных на какие-то скалы. Жирный черный шрифт в верхней части надписи гласил: "ТАЙНА ЗАБРОШЕННОЙ Британии".

"Интересно, не правда ли, месье? Я думаю, что это тоже очень странная история. И все эти люди... - Он сочувственно прищелкнул языком. "Вы не понимаете, насколько ужасен этот район моря. Ужасно, месье!'

Я улыбнулась, охваченная желанием рассмеяться — рассказать ему, на что это было похоже там, в Минкиз. Но к этому моменту я читал заявление, сделанное властям капитаном Гидеоном Пэтчем, и внезапно до меня дошло, что он не изложил позицию "Мэри Дир". Он даже не упомянул, что судно село на мель, а не затонуло. "... И ты и я - единственные люди, которые знают, что она там". Его слова вернулись ко мне, и я села, уставившись на газету, внезапно поняв, что это не будет концом "Мэри Дир". "Странное дело, не правда ли, месье?" Я кивнула, теперь уже не улыбаясь. "Да", - сказал я. "Очень странно".

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАССЛЕДОВАНИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Официальное расследование гибели "Мэри Дир" было окончательно назначено на понедельник, 3 мая, в Саутгемптоне. Для расследования Министерства транспорта это следует считать необычайно срочным, но позже я узнал, что дата была перенесена по настоятельной просьбе страховых компаний. Речь шла об очень крупной сумме, и с самого начала жизненно важным фактором был вопрос страхования.

На самом деле, мы пробыли в Лимингтоне всего несколько дней, когда меня посетил мистер Ф. Т. Снеттертон, представляющий страховую корпорацию "Х. Б. и К.М." из Сан-Франциско. Его заинтересовала именно эта часть груза, отправленного сингапурской торговой корпорацией Hsu Trading Corporation. Могу ли я засвидетельствовать природу этого? Спускался ли я в какой-нибудь из трюмов? Патч говорил со мной об этом?

Там творился дьявольский шум. "Морскую ведьму" только что спустили на воду, и работники верфи вытаскивали килевые болты для осмотра, а мы с Майком снимали с нее старый двигатель. Я отвел его на набережную, где мы могли спокойно поговорить.

"Вы понимаете, мистер Сэндс, - серьезно объяснил он, - я должен быть уверен, что груз был именно таким, как утверждает "Хсу Трейдинг Корпорейшн". Я должен, так сказать, составить декларацию. Вы наверняка видели что-нибудь, что позволило бы вам составить мнение о характере груза? Подумайте, сэр. Подумай. - Он наклонился вперед, щурясь от яркого солнечного света, совершенно подавленный срочностью своей проблемы.

Я сказал ему, что спускался в смотровой люк трюма номер три. Я описал ему обугленные тюки. - Пожалуйста, мистер Сэндс. - Он нетерпеливо покачал головой. "Меня интересуют авиационные двигатели. Только авиационные двигатели.'

Это был первый раз, когда кто-то упомянул при мне авиационные двигатели. "Я слышал, на нем был груз взрывчатки".

"Нет, нет — авиационные двигатели." Он сел на поручень одного из понтонов, где были сложены лодки, аккуратный, щеголеватый мужчина, одетый в черное, с портфелем. Он выглядел совершенно не к месту. "Сам корабль, - сказал он в своей точной манере, — не важен - стоимость вдвое больше, чем стоимость разрушения, вот и все. А хлопок был застрахован калькуттской фирмой. Нет, мы беспокоимся об авиационных двигателях. Их было сто сорок восемь — излишки американских запасов после корейской войны — и они были застрахованы на 296 000 фунтов стерлингов. Я должен быть уверен, что они были на борту в момент, когда судно пошло ко дну.'

"Что заставляет вас думать, что это не так?" Я спросил его.

Он быстро взглянул на меня, колеблясь и теребя свой портфель. "Это немного сложно", - пробормотал он. "Но, возможно, поскольку вы не являетесь заинтересованной стороной… возможно, если я объясню, это поможет вам кое-что вспомнить — какую-нибудь мелочь ... возможно, неосторожное слово. - Он снова посмотрел на меня, а затем сказал: - Вскоре после подачи иска мы услышали от нашего агента в Адене, что человек по имени Адамс говорил о "Мэри Дир" и ее грузе в баре "Стимер Пойнт". Сообщалось, что он высказал свое мнение о том, что на судне в момент , когда оно затонуло, не было ничего, кроме тюков хлопка.' И он поспешно добавил: "Вы понимаете, сэр, это строго конфиденциально". И затем он снова спросил меня, не могу ли я вспомнить какую-нибудь маленькую деталь, которая помогла бы ему. "Конечно, если вы были на том корабле сорок восемь часов, вы должны были что-то узнать о грузе?"

Дул сильный шторм, - сказал я. "Корабль тонул".

"Да, да, конечно. Но вы, должно быть, говорили с мистером Пэтчем. Вы были с ним в критический период. В таких обстоятельствах мужчина часто говорит вещи, которые ему бы не хотелось... - Он пропустил фразу мимо ушей, все время глядя на меня сквозь очки. - Вы уверены, что он ничего не сказал о грузе? - спросил я.

"Совершенно уверен".

- Какая жалость! - пробормотал он. "Я думал..." Он пожал плечами и встал. Тогда я спросил его, как, по его мнению, возможно, чтобы груз, отправленный на судно, не оказался на его борту позднее? Он посмотрел на меня. "Все возможно, мистер Сэндс, когда речь идет о больших деньгах". Я вспомнил, что Патч говорил то же самое о потере "Бель Айл". И затем он внезапно спросил меня, упоминал ли Патч название другой лодки, когда мы были вместе на "Мэри Дир"?

"Я так не думаю", - быстро сказал я. Если Снеттертон хотел разузнать о "Бель Айл", он мог узнать это у кого-нибудь другого.

Но от него было не так-то легко отделаться. "Ты так не думаешь?" Он пристально смотрел на меня. "Я хочу, чтобы вы были совершенно уверены в этом, мистер Сэндс. Это может быть жизненно важно.'

"Я совершенно уверен", - сказал я раздраженно.

"Мистер Пэтч никогда не упоминал при вас название другого судна?"

Черт возьми, этот человек не имел права приходить сюда и допрашивать меня о том, что сказал Патч. Нет, я сказал ему. И я добавил, что если он хотел выяснить, с какими кораблями был связан Патч, то какого дьявола он не пошел и не спросил его.

Он уставился на меня. "Мистер Пэтч никогда не плавал на этом корабле".

"Ну, тогда что это за корабль?"

"Башня Аннунциата". Теперь, пожалуйста, вспомните очень внимательно. Мистер Пэтч когда-нибудь упоминал при вас название "Торре Аннунциата"?'

"Нет", - сказал я. "Определенно нет". Я почувствовал облегчение и злость. "Какое отношение к этому имеет Торре Аннунциата?"

Он колебался. "Это немного деликатно, вы понимаете ... Так много предположений. . Затем он внезапно принял решение и сказал: "Компания Деллимаре владела только двумя кораблями — "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата". "Торре Аннунциата" находилась в реке Рангун в то же время, когда "Мэри Дир" зашла в порт для погрузки хлопка. Он взглянул на часы, а затем поднялся на ноги. "Что ж, сэр, в данный момент я больше не буду вас беспокоить".

Затем он повернулся и зашагал обратно к причалу, и когда мы пробирались по деревянным доскам понтонов, он сказал: "Я буду с вами совершенно честен. Это вопрос, который при определенных обстоятельствах мог бы. . Тут он заколебался и, казалось, передумал. "Сейчас я жду отчета от нашего агента в Рангуне. Но. . Он покачал головой. "Все это очень тревожно, мистер Сэндс. "Торре Аннунциата" была продана китайцам. Она исчезла за тем, что, по—моему, называется бамбуковым занавесом - не только корабль, но и его команда. И Адамс тоже исчез. Мы почти уверен, что он отплыл на дау, направлявшемся в Занзибар. Могут пройти недели, прежде чем мы сможем связаться с ним. А потом эти два пожара на "Мэри Дир" и потеря мистера Деллимара. Пожар в радиорубке - явление весьма необычное, а мистер Деллимар служил на флоте. Возможность самоубийства. . маленькая фирма, знаете ли. . могут возникнуть трудности. . Он покрепче зажал свой портфель под мышкой. "Вы понимаете, что я имею в виду, мистер Сэндс. Сами по себе мелочи, но вместе... - Он многозначительно посмотрел на меня. И затем он добавил: "Проблема в факторе времени. H. B. & K. M. прилагают большие усилия для расширения своего бизнеса в Тихом океане. А мистер Су - большой человек в Сингапуре, имеющий значительное влияние в восточных портах. Они считают, что это требует скорейшего урегулирования иска, если только... - Он пожал плечами.

Мы достигли пролива, и он на мгновение остановился, чтобы полюбоваться линиями "Морской ведьмы", задавая вопросы о наших планах погружения, аквалангах, которые мы использовали, и глубинах, на которых мы могли работать. Он казался искренне заинтересованным, и я объяснил, как мы финансировали себя, собирая обломки с затонувшего танкера в Средиземном море, и что теперь мы собираемся работать на месте крушения L.C.T. в заливе Уорбарроу у побережья Дорсета. Он пожелал нам удачи и дал мне свою визитку. "Подумайте о том, что я сказал, мистер Сэндс. Если вы что—нибудь помните - что ж, у вас есть моя визитка, сэр. '

Только после ухода Снеттертона — когда у меня было время обдумать то, что он мне сказал, — я начал понимать, к чему должна была привести потеря "Мэри Дир". Там были бы и другие люди, помимо Снеттертона, которые приходили бы задавать мне вопросы. Он был просто ветерком перед бурей. Все газетные сообщения, которые я прочитал, считали само собой разумеющимся, что судно затонуло — так же считали Снеттертон и два репортера, которые приходили повидаться со мной, когда я прибыл с "Морской ведьмой". Все думали, что она затонула. Но рано или поздно они начали бы расследование, а до этого я должна была увидеть Патча и выяснить причины, по которым он скрывал ее местонахождение.

Я подумал, что это должно быть каким-то образом связано с его прошлым альбомом, и когда я был в Лондоне два дня спустя, чтобы подписать наш контракт на спасение с андеррайтерами, я навел несколько справок о Belle Isle. Судно потерпело крушение на островах Анамбас к северо-востоку от Сингапура почти десять лет назад, и оно было внесено в записи как "полностью потерянное". Ее хозяином был назван Гидеон С. Пэтч. В Сингапуре было проведено расследование, и суд признал, что посадка на мель произошла из-за неисполнения обязанностей капитана, и приостановил действие его сертификата сроком на пять лет. Это было все. Подробностей не было. Но, обсуждая это с одним из моих друзей в морском отделе "Ллойда", который специализировался на Дальнем Востоке, я узнал, что впоследствии распространились некоторые отвратительные слухи о том, что посадка на мель была подстроена. Судно было очень сильно застраховано.

Я был совсем недалеко от Сент-Мэри-Экс и решил заглянуть в офис компании "Деллимар". Отчасти мне было любопытно посмотреть, что это за компания, а также я хотела выяснить, где я могла бы связаться с Патчем. Их офисы находились в Хаундсдитч-Энд, на четвертом этаже обшарпанного здания, полного мелких торговых предприятий. Я оказался в маленькой убогой комнате с письменным столом, газовым камином и несколькими шкафами для хранения документов. На единственной пишущей машинке была накрыта крышка, а грязные окна выходили через груду дымоходов на выложенную белой плиткой заднюю часть большого офисного здания. На прилавке стоял колокольчик, а среди вороха бумаг были какие-то листки для заметок фирмы "Деллимар". Это дало режиссерам Дж. К. Б. Деллимару, Хансу Гандерсену и А. Петри. Когда я позвонил, дверь внутреннего офиса открылась и появилась полногрудая, мясистая женщина, одетая в черное, с множеством дешевых украшений и светлыми волосами, которые поражали воображение, потому что были явно натуральными.

Когда я назвал ей свое имя, она сказала: "О, вы тот мистер Сэндс, который был на борту "Мэри Дир"? Тогда, возможно, вы сможете мне помочь". Она провела меня в другой кабинет. Это была гораздо более светлая комната с кремовыми стенами, красным ковром и большим столом из зеленой хромированной стали, который был завален вырезками из прессы, в основном из французских газет. "Я пытаюсь выяснить, что с ним на самом деле случилось", - сказала она. "Мистеру Деллимару, то есть." И она невольно взглянула на большую фотографию в изящной серебряной рамке, которая стояла рядом с ней на столе. Это был портрет "голова и плечи", на котором было изображено довольно жесткое, изборожденное глубокими морщинами лицо с маленьким прямым ртом под тонкой карандашной линией усов.

- Вы хорошо его знали? - спросил я. Я спросил.

"О, да. Мы создали Компанию. Конечно, после прихода мистера Гандерсена все изменилось. Нашим главным офисом стал Сингапур. Мистер Деллимар и я просто присматривали за лондонским концом. "Было что-то совершенно личное в том, как она сказала "Мистер Деллимар и я", и после этого она начала задавать мне вопросы. Говорил ли мне капитан Пэтч что-нибудь о том, как погиб мистер Деллимар? Заходил ли я в его каюту? Разговаривал ли я с кем-нибудь из выживших? "Он служил на флоте. Он не мог вот так просто выброситься за борт?' Ее голос слегка дрожал.

Но когда она поняла, что я не могу сказать ей ничего такого, чего бы она уже не знала, она потеряла ко мне интерес. Тогда я спросила у нее адрес Патча, но у нее его не было. "Он пришел около трех дней назад, чтобы передать свой отчет", - сказала она. "Он возвращается в пятницу, когда сможет увидеться с мистером Гандерсеном". Я дала ей адрес лодочной станции и попросила передать Патчу, чтобы он связался со мной, а затем я ушла. Она проводила меня до двери. "Я скажу мистеру Гандерсену, что вы были", - сказала она с быстрой, ломкой улыбкой. "Я уверен, ему будет интересно".

Мистер Гандерсен! Возможно, дело было в интонации ее голоса, но у меня создалось впечатление, что она немного нервничала из-за него, как будто он был совершенно далек от офиса компании "Деллимар", который она знала по фотографии в серебряной рамке и виду на дымовые трубы.

Мне никогда не приходило в голову, что я должен встретиться с Гандерсеном, но в пятницу днем мальчик из офиса Скотленд-Ярда спустился на слип и сказал, что миссис Петри звонит мне из Лондона. Я сразу узнал этот слегка хрипловатый голос. Мистер Гандерсен только что прибыл самолетом из Сингапура и хотел бы поговорить со мной. Он собирался завтра приехать в Саутгемптон, удобно ли ему будет заехать ко мне в ярд в одиннадцать часов?

Я не мог отказаться. Этот человек проделал такой долгий путь из Сингапура, и он имел право узнать все, что мог, о пропаже судна Компании. Но, вспомнив о том, на что намекал Снеттертон, у меня возникло чувство неловкости. Кроме того, мое время и вся моя энергия были сосредоточены на переделке "Морской ведьмы", и я возмущался всем, что отвлекало мои мысли от работы, которую мы с Майком планировали и над которой боролись на протяжении многих лет поиска обломков. Я тоже волновалась из-за того, что собиралась ему сказать. Как мне было объяснить ему, что никто не был уведомлен о местонахождении крушения?

А затем рано утром следующего дня Патч позвонил из Лондона. Нет, они не передавали ему никакого сообщения от меня. Я подумал тогда, что он звонит мне по поводу посылки, которую я привез для него и которая, как я понял, все еще была на борту, запертая в моем портфеле. Но дело было не в этом. Это было о Гандерсене. Был ли Гандерсен, чтобы повидаться со мной? И когда я сказал ему, что жду его в одиннадцать часов, он сказал: "Слава Богу! Я пытался дозвониться до вас прошлой ночью, чтобы предупредить вас. - И затем он добавил: - Вы никому не сказали, где находится "Мэри Дир", не так ли?

"Нет", - сказал я. "Пока нет". Я никому не говорила, даже Майку.

"Приходил ли к вам человек по фамилии Снеттертон — морской страховой агент?"

- Да.'

- Ты ему не сказала? - спросил я.

"Нет", - сказал я. "Он меня не спрашивал. Он предположил, что судно затонуло.' И тогда я сказал: 'Вы еще не уведомили власти? Если вы этого не сделали, я думаю, пришло время ...

"Послушай", - сказал он. "Я не могу сейчас спуститься. Я должен кое-кого увидеть. И в понедельник я должен пойти в Министерство транспорта. Но я смогу приехать и увидеть тебя во вторник. Ты обещаешь ничего не говорить до тех пор?'

"Но почему?" Я сказал. "Какой смысл скрывать ее местонахождение?"

"Я объясню, когда увижу тебя".

- А что насчет Гандерсена? Что мне ему сказать?'

"Говори все, что хочешь. Но, ради Бога, не говори ему, где она. Никому не говори. Я прошу тебя об одолжении, Сэндс.'

"Хорошо", - сказал я с сомнением.

Затем он поблагодарил меня и повесил трубку.

Час спустя прибыл Гандерсен. Мальчик спустился сказать, что он ждет меня в кабинете управляющего верфью. Снаружи стоял большой лимузин с шофером, я вошел и увидел Гандерсена, сидящего на краю стола и курящего сигарету, а менеджер стоял перед ним в неловком молчании. "Вы мистер Сэндс, не так ли?" - спросил Гандерсен. Он не протянул мне руку, не встал и не сделал никакого движения. Управляющий предоставил нам в пользование свой кабинет и выскользнул. Как только дверь закрылась, Гандерсен сказал: "Я полагаю, вы знаете, почему я здесь?- Он подождал, пока я кивну, а затем сказал: - Вчера я видел мистера Пэтча. Я так понимаю, вы были с ним в течение последних сорока восьми часов на "Мэри Дир". Естественно, я хотел услышать вашу версию того, что произошло на нашем корабле. ' Затем он попросил меня рассказать обо всей последовательности событий. "Пожалуйста, мистер Сэндс, мне нужны все подробности".

Я рассказал ему всю историю, опустив только детали о поведении Патча и о том, что произошло в конце. Он слушал в полной тишине, ни разу не перебив. На его длинном, неподвижном лице, загорелом от солнца, не отразилось ни малейшего выражения, а глаза за очками в роговой оправе наблюдали за мной все время, пока я говорил.

После этого он задал мне ряд вопросов — простых, практических вопросов, касающихся курса, силы ветра и продолжительности работы двигателей. Испытание, через которое мы прошли, казалось, ничего для него не значило, и у меня сложилось впечатление о холодной личности.

Наконец, он сказал: "Я не думаю, что вы еще поняли, мистер Сэндс, что именно я хотел бы знать". Теперь его легкий акцент был более заметен. "Я хочу установить точное положение, в котором затонул корабль".

"Вы, кажется, не осознаете, какие условия преобладали в то время", - сказал я. "Все, что я могу вам сказать, это то, что она была недалеко от "Рош Дувр" в то время, когда я поднялся на борт".

Затем он встал. Он был очень высоким и на нем был светлый костюм из гладкой ткани, задрапированный по американской моде. - Вы не очень-то помогаете, мистер Сэндс. - Кольцо с печаткой на его пальце сверкнуло в бледном апрельском солнечном свете. "Кажется странным, что ни вы, ни Патч не можете сказать, где находился корабль в то время, когда вы его покинули." Он подождал, а затем сказал: "Я также разговаривал с Хиггинсом. Может, у него и нет сертификата капитана, но он опытный моряк. Возможно, вам будет интересно узнать, что его расчеты, основанные на силе ветра, вероятном дрейфе и приливе, показывают, что конечное местоположение "Мэри Дир" значительно восточнее того места, где, по-видимому, думаете вы с Патчем. У вас есть какие-нибудь комментарии? - Он стоял лицом ко мне, спиной к окну.

"Никаких", - ответила я, уязвленная и немного рассерженная его манерами. И затем, поскольку он все еще смотрел на меня в ожидании, я сказал: "Я хотел бы напомнить вам, мистер Гандерсен, что меня это не касается. Я оказался на борту вашего корабля случайно.'

Он мгновение не отвечал. Наконец он сказал: "Возможно, это еще предстоит выяснить". И добавил: "Что ж, по крайней мере, я кое-что вытянул из тебя. Теперь, когда у нас есть некоторое представление о том, сколько времени работали двигатели и каким курсом придерживались, пока они использовались, должно быть возможно получить приблизительное представление о местоположении.' Он снова сделал паузу. "Есть ли еще что-нибудь, что вы хотели бы добавить к тому, что вы уже рассказали мне, мистер Сэндс?"

"Нет", - сказал я. - Ничего.'

- Очень хорошо. - Он взял свою шляпу. И затем он сделал паузу. "Здешний менеджер сказал мне, что вы заинтересованы в спасении. Вы основали компанию "Сэндс, Дункан и компания, Лтд.". Он уставился на меня. "Думаю, я должен предупредить вас, что у этого человека Патча плохой послужной список. К сожалению, наш мистер Деллимар был неопытен в вопросах, связанных с судоходством. Он нанял этого человека, когда никто другой не согласился бы, и результат оказался катастрофическим.'

"Он сделал все возможное, чтобы спасти корабль", - сердито сказал я.

Впервые его лицо дрогнуло. Приподнятая бровь. "После того, как он вызвал у команды панику и бросился к шлюпкам. Мне еще предстоит выяснить его точные мотивы, но если вы замешаны в этом, мистер Сэндс ... - Он надел шляпу. "Вы можете связаться со мной в отеле "Савой", если обнаружите, что у вас есть для меня какая-то дополнительная информация". Затем он вышел из офиса, и я смотрела, как он отъезжает, с тревожным чувством, что ввязываюсь в опасную историю.

Это чувство не покидало меня, и оно встало между мной и моей работой, так что я была не в особенно благожелательном настроении, когда Патч наконец прибыл. К тому времени мы жили на борту "Морской ведьмы", и нам повезло, потому что он прибыл только вечером. Я ожидал, что он будет выглядеть отдохнувшим, морщины на его лице разгладятся. Для меня было шоком обнаружить, что он выглядит таким же изможденным. У нас на борту был только один источник света - инспекционная лампа, прикрепленная к наполовину возведенной переборке, и в ее резком свете он выглядел ужасно, его лицо было совершенно белым, а в уголках рта - нервный тик.

Мы убрали со стола в салоне инструменты и древесную стружку, я усадил его, угостил выпивкой и сигаретой и представил его Майку. Я угостил его чистым ромом, он залпом выпил его и затянулся сигаретой, как будто это была первая его затяжка за несколько дней. Его костюм был старым и поношенным, и я помню, как задавался вопросом, заплатила ли ему компания "Деллимар". Как ни странно, он сразу принял Майка и, не пытаясь остаться со мной наедине, прямо спросил, чего хотел Гандерсен, что он сказал.

Я рассказал ему, и когда я закончил, я сказал: "Гандерсен что-то подозревает. Он намекал на это. Я сделал паузу, ожидая объяснения, которое он мне обещал. Но все, что он сказал, было: "Я забыл, что Хиггинс может с этим разобраться". Он разговаривал сам с собой.

- А как насчет этого объяснения? - спросил я. Я спросил его.

- Объяснение? - спросил я. Он непонимающе уставился на меня.

"Вы, конечно, не воображаете, - сказал я, - что я могу быть участником обмана, в который вовлечены владельцы, страховые компании, все, кто имеет финансовую заинтересованность в судне, если я не знаю, что для этого есть какая-то веская причина?" Я сказал ему, что считаю свой долг ясным. - Либо вы объясняете, почему утаили эту важную информацию, либо я обращаюсь к властям. - На его лице появилось упрямое, замкнутое выражение. "Зачем притворяться, что корабль пошел ко дну, когда в любой момент его могут увидеть лежащим там, посреди Минки?"

"Ее могло занести туда приливами", - пробормотал он.

"Она могла бы быть, но не была". Я закурил сигарету и сел напротив него. Он выглядел таким отчаянно уставшим от всего этого. - Послушай, - сказал я более мягко. "Я обучался страхованию на море. Я знаю процедуру после потери судна. В любой момент Получатель "Крушения" начнет брать показания под присягой у всех, кто связан с пропажей.

И под присягой у меня нет альтернативы, кроме как полностью ...

- Вас не вызовут для дачи показаний, - быстро сказал он. "Вы не были связаны с кораблем".

"Нет, но я был на борту".

"Случайно". Он провел рукой по волосам жестом, который вернул мне все это. "Не тебе давать какие-либо комментарии".

"Нет, но если мне придется делать заявление под присягой ..." Я наклонился к нему через стол. "Попробуй взглянуть на это с моей точки зрения", - сказал я. "В тот день в Пемполе ты сделал мне определенное предложение. Предложение, которое, в свете вашей неспособности уведомить владельцев о нынешнем местонахождении судна, было совершенно ложным. И Гандерсен начинает думать...

- Кривой? - спросил я. Он начал смеяться, и в его голосе послышались истерические нотки. "Вы знаете, какой груз перевозила "Мэри Дир"?"

"Да", - сказал я. "Авиационные двигатели. Снеттертон рассказал мне.'

"И он сказал вам, что другой корабль Деллимаре на четыре дня пришвартовался рядом с "Мэри Дир" на реке Рангун?" Эти авиационные двигатели сейчас в Китае — проданы китайцам за кругленькую сумму.'

Убедительность его обвинения застала меня врасплох. "Как вы можете быть уверены?" Я спросил его.

Он посмотрел на меня, на мгновение заколебавшись. "Хорошо. Я скажу тебе. Потому что Деллимар предложил мне пять тысяч фунтов за крушение "Мэри Дир". Наличными — пятерки.'

Во внезапно наступившей тишине я мог слышать плеск воды на дне пролива. - Деллимар? Ты серьезно?' Я спросил.

- Да, Деллимар. - Его голос был сердитым и горьким. - Это было после смерти старого Таггарта. Деллимар тогда был в отчаянии. Ему пришлось импровизировать. И, по дьявольской удаче, я был на борту. Он знал мой послужной список. Он думал, что сможет купить меня. Он откинулся назад и закурил еще одну сигарету, его руки дрожали. "Иногда я молю Бога, чтобы я приняла его предложение".

Я налил ему еще выпить. И тогда я сказал: "Но я все еще не понимаю, почему вы должны скрывать положение "Мэри Дир". Почему вы не рассказали обо всем этом властям?'

Он повернулся и посмотрел на меня. "Потому что, если Гандерсен узнает, где она, он отправится туда и уничтожит ее".

Это, конечно, была чушь. Вы не можете просто так уничтожить 6000-тонный корабль. Я так ему и сказал. Ему нужно было только обратиться к властям, потребовать осмотра судна, и все было бы решено. Но он покачал головой. "Я должен вернуться сам — с кем-то вроде тебя, кому я могу доверять".

- Вы хотите сказать, что не уверены в том, что только что рассказали мне — о грузе?

Какое-то время он ничего не говорил, а просто сидел, склонившись над своим напитком, и курил. В тишине каюты чувствовалось, как он нервничает. "Я хочу, чтобы ты отвез меня туда", - сказал он наконец. - Ты и Дункан. - Он повернулся, наклонившись к нам. "Ты работал в морской страховой компании, не так ли, Сэндс? Ты знаешь, как заключить контракт на утилизацию. Теперь послушай. Когда ваша лодка будет готова?'

"Не раньше конца месяца", - сказал Майк, и то, как он это сказал, было предупреждением для меня, что он не хочет иметь с этим ничего общего.

"Хорошо. Конец месяца. Тогда я вернусь. У вас есть подводная камера?' И когда я кивнула, он серьезно наклонился вперед. "Тогда вы могли бы сфотографировать повреждения в носовых трюмах. Страховые компании дали бы вам за это кучу денег — и за фотографии груза. ' А затем он добавил: 'И если я ошибаюсь, то там авиационных двигателей на четверть миллиона фунтов стерлингов — достаточно, чтобы устроить вам большую жизнь. Ну?' Его глаза быстро, нервно перебегали с одного из нас на другого.

"Ты прекрасно знаешь, что я не могу согласиться на подобное предложение", - сказал я. И Майк добавил: "Я думаю, вам следует передать все дело в руки властей".

"Нет. Нет, я не могу этого сделать.'

"Почему бы и нет?" Я спросил.

"Потому что я не могу"; В нем снова нарастало напряжение. "Потому что я противостою компании. У меня за плечами пластинка, и они все перевернут… Я уже проходил через все это раньше. На его лбу бисеринками блестел пот. "А вот и Хиггинс с командой. Все против меня.'

- Но если Получатель Крушения провел экспертизу...

"Говорю вам, нет. У меня не будет там приемника "Крушения" - или кого-либо еще. ' Он дико уставился на меня. "Неужели ты не понимаешь — я должен вернуться туда сам".

"Нет, я не могу", - сказал я. "Если вы отказались от предложения Деллимара, вам не о чем беспокоиться. Зачем скрывать тот факт, что вы вытащили ее на берег на Минкиз?' И когда он не ответил, я спросила: "Почему ты должен возвращаться? Что, черт возьми, там на этом корабле, за чем тебе нужно возвращаться?'

- Ничего. Ничего. - Его голос дрожал в такт его нервам.

"Да, есть", - сказал я. - Тебя что-то тянет обратно к ней, как будто...

"Там ничего нет", - крикнул он мне.

- Тогда почему бы не сообщить властям, где она? Чего ты боишься?'

Его кулак с грохотом опустился на крышку стола. "Прекрати это! Вопросы… вопросы… ничего, кроме вопросов. С меня хватит, ты слышишь?' Он резко поднялся на ноги и стоял, глядя на нас сверху вниз. Он весь дрожал.

Я думаю, он был на грани того,чтобы рассказать нам что-то. Я думаю, он хотел нам сказать. Но вместо этого он, казалось, взял себя в руки. "Значит, ты не отвезешь меня туда?" В его голосе была нотка смирения.

"Нет", - сказал я.

Казалось, он смирился с этим и стоял там, обмякнув всем телом, уставившись на стол. Я заставил его снова сесть и дал ему еще выпить. Он остался на ужин. Он был очень тихим и почти не разговаривал. Больше я ничего от него не добился. Казалось, он замкнулся в себе. Когда он уходил, он дал мне свой адрес. Он снимал квартиру в Лондоне. Он сказал, что приедет в конце месяца и посмотрит, не передумали ли мы. Я проводил его через затемненный двор, а затем медленно пошел обратно сквозь темные очертания затонувших лодок.

"Бедняга!" - сказал Майк, когда я снова спустился вниз. - Как ты думаешь, Деллимар действительно предложил ему пять тысяч за то, чтобы он уничтожил корабль?

"Бог знает!" - сказал я. Я не знал, что и думать. Мне показалось, что, возможно, у Патча может быть психологический случай — человек, чье равновесие было нарушено из-за корабля, который он потерял ранее. - Я почти ничего не знаю об этом человеке, - пробормотала я. Но это было неправдой. Ты не можешь пережить то, что мы пережили вместе, не зная много о мужчине. Он был жестким. У него были большие резервы. И я восхищался им. Я почти пожалел, что не согласился сводить его в "Минкиз" - просто чтобы узнать правду. Тогда я рассказал Майку всю историю, все мелкие детали, которые я опустил, когда присоединился к "Морской ведьме" в Питер-Порту. И после того, как я закончил, он сказал: "Для него это адская ситуация, если груз действительно подменили".

Я знал, что он имел в виду. Он думал о страховых компаниях, и, проработав семь лет в морском отделе "Ллойда", я очень хорошо знал, что как только они вцепятся зубами в претензию, они уже никогда ее не отпустят.

Я очень беспокоился об этом во время примерки. Но через несколько дней после того, как Патч посетил нас, я получил уведомление о дате официального расследования, и я утешал себя мыслью, что тогда все разрешится.

"Морская ведьма" была готова раньше, чем мы смели надеяться. Мы вышли в море во вторник, 27 апреля, на автомобиле дошли до Солента, а затем взяли курс на запад под полным парусом при легком северном ветре. Я больше не видела Патча, но не могла отделаться от мысли, что ветер дул в сторону Нормандских островов. Двадцатичетырехчасовое плавание привело бы нас к Минки, и прогноз не мог быть лучше — континентальная погода с поясом высокого давления над Азорскими островами. С нами снова был старый друг Майка по дайвингу Иэн Бэрд, и работая втроем, мы могли бы проникнуть в трюмы "Мэри Дир", проверить груз и все равно вернуться для расследования. И когда "Морская ведьма" накренилась на ветру, ее новые паруса сверкали белизной в лучах солнца, я не испытал ни малейшего восторга, который должен был испытывать в начале этого предприятия, о котором мы с Майком так долго мечтали.

Дьявол всего этого заключался в том, что теперь, когда я был в море, я вспомнил то, что забыл в суете экипировки. Патч спас мне жизнь, и, хотя он не упоминал об этом в ту ночь, когда приехал навестить нас в Лимингтоне, я помнила отчаяние, которое побудило его напомнить мне об этом в Пемполе. У меня было чувство долга, который я задолжал, но не заплатил.

Дело было не только в том, что я чувствовал, что не выполнил обязательства. Сидя там, положив руки на штурвал, чувствуя, как судно поднимается на волну, и слыша, как пенится вода, я задавался вопросом, не страх ли направил мой курс на запад, к заливу Уорбарроу, вместо того, чтобы идти на юг, к Минкиз. Я видел плато Минкье в плохих условиях, и в глубине души я знал, что боюсь этого места.

Ирония заключалась в том, что в течение четырех дней мы ныряли в заливе Уорбарроу в условиях, которые были самыми идеальными, какие я когда-либо видел в Ла-Манше, — чистое голубое небо и спокойное море, взъерошенное лишь легким бризом. Единственным ограничивающим фактором была холодная вода, которая через некоторое время сказалась на нас, даже несмотря на то, что мы использовали наши самые тяжелые костюмы из вспененной резины. За эти четыре дня мы обнаружили и затопили обломки LCT, прорвались в машинное отделение и расчистили путь для демонтажа главных двигателей - работы, которые, как мы опасались, могли занять до месяца.

В то же время, если бы у меня хватило смелости рискнуть, мы могли бы проникнуть в каждый из трюмов "Мэри Дир". Я иногда думал об этом, когда работал в зеленых глубинах с корпусом "Морской ведьмы", темным силуэтом в прозрачном море надо мной, и ночью подсчет дневной работы казался упреком, и я ложился на свою койку в подавленном настроении.

Я почти с облегчением проснулся в воскресенье на сером рассвете, затуманенном дождем, и получил прогноз, который сообщал о глубокой депрессии над Атлантикой, движущейся на восток. К полудню море начало успокаиваться; мы подняли якоря и включили двигатель, защищаясь от сильного западного ветра, чтобы укрыться в бухте Лалворт.

На следующий день рано утром я отправился в Саутгемптон. Штормило, и холмы внизу, которые изогнутыми меловыми пальцами окружали естественную лагуну бухты, были мрачно-зеленого цвета, окутанные завесами проливного дождя. Большие волны скопились у узкого входа, наполнив бухту уродливой волной, которая с ревом разбивалась о галечный пляж. Порывы ветра врывались в бухту с вершин холмов, выравнивая воду внезапными, сильными завихрениями. Поблизости никого не было. Вся меловая впадина — настолько правильная по окружности, что она могла бы быть затопленным кратером потухшего вулкана — была пустынна. Была только "Морская ведьма", тяжело кренящаяся, и чайки, похожие на клочки бумаги, кружащиеся на ветру.

"Лучше поставь якорную вахту, если станет еще хуже", - сказал я Майку, когда он вез меня на берег. "Здесь не очень хорошая опорная площадка".

Он кивнул, его лицо было неестественно серьезным под его юго-западным плащом. "Что вы собираетесь делать, если в ходе этого расследования дела пойдут не в его пользу?" - спросил он.

"Ничего", - ответила я, и мой голос прозвучал раздраженно на фоне шума ветра. Я устал. Я думаю, мы оба были изрядно уставшими. Мы усердно ныряли в течение четырех дней. "Если я и собирался что-то предпринять, - добавил я, - то самое время было сделать это на прошлой неделе, когда мы отплыли из Лимингтона. Худшее, что может с ним случиться, это то, что они снова аннулируют его сертификат магистра." Майк ничего не сказал. Его желтая непромокаемая куртка блестела от воды в сером свете, когда он ритмично двигался взад-вперед в такт взмахам весел, а за его плечами на склоне холма безмолвно стояли дома Лалуорта с серым, замкнутым видом.

Лодка причалила к берегу с внезапным толчком, и Майк выпрыгнул на встречную волну и подтянул ее, чтобы я мог выйти сухими ногами в своей береговой одежде. Мы немного постояли под дождем, разговаривая об обычных, обыденных вещах, о том, что нужно было сделать на лодке. И затем, когда я повернулась, чтобы подняться на пляж, он остановил меня. "Я просто хочу, чтобы ты знал, Джон..." Он поколебался, а затем сказал: "Насколько я понимаю, ты волен принять любое решение, которое тебе нравится, независимо от риска".

"Это очень благородно с твоей стороны, Майк", - сказал я. - Но я не думаю...

"Вопрос не в том, чтобы быть порядочным". Он ухмылялся. "Мне просто не нравится работать с человеком, у которого что-то на уме". Тогда он оставил меня и оттолкнулся в шлюпке, а я поднялся по крутому склону пляжа к дороге, где меня ждал автобус.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Было почти одиннадцать, когда я добрался до суда. Я опоздал, и коридор, ведущий в зал суда, был почти пуст. Письмо с просьбой о моем присутствии дало мне указания одного из официальных лиц, и когда мы подошли к маленькой двери, ведущей во двор, она открылась, и вышел Снеттертон. - А, мистер Сэндс. - Он моргнул, глядя на меня. "Пришли посмотреть на веселье, а?"

"Я здесь как свидетель", - сказал я.

"Да, да, конечно. Жаль отрывать вас от вашего погружения. Слышал, вы начали работу над тем затонувшим кораблем в Уорбарроу-Бей. ' Он поколебался, а затем сказал: 'Вы знаете, мы серьезно подумывали обратиться к вам по вопросу о "Мэри Дир". Мы собирались попробовать поиск по asdic. Но потом появилась какая-то новая информация, и это стало ненужным.'

- Какая новая информация? - спросил я. Мне было интересно, была ли найдена "Мэри Дир". Погода была плохой большую часть апреля, но всегда был шанс…

"Вы увидите, мистер Сэндс. Интересный случай, в высшей степени интересный... - И он поспешил прочь по коридору.

Затем чиновник открыл мне дверь, и я вошла в зал суда. "Места для свидетелей справа, сэр", - прошептал он. Ему не было необходимости говорить шепотом. Комната наполнилась гулом голосов. Я стояла в дверях, немного ошеломленная. Людей было намного больше, чем я ожидал. Весь зал, казалось, был забит до отказа; только на галерее для публики было свободное место. Свидетели столпились на местах, которые обычно занимали вызванные, но не обслуживающие присяжных заседатели, и некоторые из них перебрались на саму скамью присяжных. Заплатку я увидел сразу, сидящую ближе к носу его лицо бледное и напряженное, но сейчас более жесткое, как у человека, который знает, что надвигается, и собрался с духом, чтобы встретить это. Позади него и справа команда сбилась в тесную кучку вокруг массивного тела Хиггинса. Они выглядели неуклюжими и не в своей тарелке, немного экзотично в своей новой береговой одежде. Фрейзер, капитан пакетбота "Ла-Манш", который подобрал нас, тоже был там, и рядом с ним сидела Джанет Таггарт. Она одарила меня быстрой улыбкой, поджатой и немного бледной, и я задался вопросом, какого дьявола им понадобилось притаскивать ее в качестве свидетеля.

А потом кто-то подал мне знак прямо из-за нее, и, когда он вытянул шею, я увидел, что это был Хэл. Я протолкалась вдоль ряда и втиснулась рядом с ним. - Я не ожидал найти тебя здесь, - прошептал я.

"Очень важный свидетель", - сказал он. "Не забывай, что это я первым сообщил о корабле как о брошенном остове, на борту которого находится мой бывший и несколько безрассудный шкипер". Он улыбнулся мне уголком глаз. "В любом случае, я бы ни за что на свете не пропустил это. Это будет чертовски интересное дело, если хотите знать мое мнение.'

В то время, когда я вошел, мужчины в разных частях зала суда, но в основном на стороне напротив меня, вставали, чтобы назвать свои имена и изложить свое дело и кого они представляли. Их было на удивление много, поскольку, помимо страховых компаний и владельцев, были представлены строители "Мэри Дир", Ассоциация офицеров морской пехоты, Ассоциация радистов, различные профсоюзы; был даже адвокат, представлявший интересы родственников погибшего капитана Таггарта.

Атмосфера была очень неформальной по сравнению с судом — ни париков, ни мантий, ни полиции, ни присяжных. Даже судья и трое его заседателей были в костюмах для отдыха. Через суд от того места, где я сидел, столы были заняты различными адвокатами, выступавшими от имени заинтересованных сторон. Они были очень переполнены. Место для свидетелей поблизости было пустым, а за ним находился стол прессы с двумя репортерами. На нашей стороне суда столы были заняты адвокатом казначейства и его младшим помощником, а также адвокатами и помощниками казначейства.

Хэл наклонился ко мне. - Ты знаешь, кто представляет страховую компанию? - прошептал он.

Я покачал головой. У меня не было информации о законных представителях. Все, что я знал, это то, что мистер Боуэн-Лодж, королевский адвокат, был председателем расследования.

"Сэр Лайонел Фальсетт. О самом дорогом мужчине, которого они могли заполучить. Его голубые глаза метнули на меня быстрый взгляд. "Знаменательно, да?"

Я посмотрела вниз на Патча. И тут я вспомнил, что мне тоже, возможно, придется пройти на свидетельское место, и все адвокаты имели право на перекрестный допрос.

Тишина медленно распространилась по комнате. Председатель, который был занят серьезной дискуссией со своими заседателями, повернулся лицом к суду. Как только воцарилась полная тишина, он начал свою вступительную речь. Джентльмены. Как вам хорошо известно, сегодня здесь заседает Суд для расследования гибели парохода "Мэри Дир". Обязанностью Суда будет изучить не только обстоятельства самой потери, но и все относящиеся к делу факторы, которые, возможно, способствовали этой потере. Таким образом, объем этого расследования охватывает состояние судна на момент выхода в свой злополучный рейс из Иокогамы, его мореходные качества, состояние его механизмов, характер груза и способ его укладки, и, в частности, состояние его противопожарного оборудования. Оно охватывает также поведение всех лиц, причастных к управлению судном, в той степени, в какой они могли внести или не внести свой вклад в катастрофу.

"Это была катастрофа, джентльмены. Из всего экипажа в тридцать два человека погибло не менее двенадцати человек — более трети личного состава корабля.

Более того, капитан погиб во время рейса, а директор компании, владеющей судном, числится пропавшим без вести. Это печальное дело, которое мы расследуем, и вполне возможно, что сегодня в этом зале суда могут присутствовать родственники погибших мужчин. Поэтому я считаю своим долгом напомнить вам, что это официальное расследование, направленное на установление причины этой катастрофы, и, хотя я стремлюсь, чтобы погибшим было оказано должное уважение и чтобы не было никаких преимуществ в отношении людей, которые из-за смерти не могут давать показания, я хотел бы подчеркнуть вам, что мы здесь для того, чтобы расследовать все это ужасное дело тщательно и беспристрастно. Боуэн-Лодж слегка наклонился вперед. "Теперь я призываю мистера Холланда начать разбирательство от имени Министерства транспорта".

Холланд мог бы быть банкиром или, возможно, биржевым маклером. В то время как судья, несмотря на его кислые, вызывающие диспепсию черты лица, осознал трагедию, стоявшую за расследованием, и наполнил суд ее драматизмом, этот высокий, гладколицый адвокат с прилизанной копной черных волос обладал хладнокровной вежливостью манер, которая предполагала интерес к цифрам, а не к слабостям человеческого поведения.

"Мистер ученый председатель". Он встал и стоял лицом к судье и трем заседателям, засунув руки в карманы пиджака. "Думаю, мне следует с самого начала обратить ваше внимание на то, что Получатель Крушения в своем отчете министру подчеркнул, что в некоторых деталях показания выживших противоречат друг другу. Как вы знаете, в случаях такого рода Получатель потерпевших крушение готовит свой отчет на основе письменных показаний. Эти показания даются под присягой. Поэтому я не предлагаю подробно описывать события, приведшие к катастрофе, или саму катастрофу. Я ограничусь кратким изложением установленных фактов, касающихся плавания, и оставлю детали — так сказать, историю — вытекать из показаний различных свидетелей.'

Он сделал паузу и взглянул на свои записи. Затем он повернулся лицом к самому залу суда и ровным, довольно скучающим голосом кратко изложил события плавания.

"Мэри Дир" была приобретена торгово-судоходной компанией "Деллимар" в июне прошлого года. Судно принадлежало бирманской компании и в течение двух лет простояло в бухте близ Иокогамы. По завершении покупки судно было отбуксировано в Йокогаму для полного ремонта. 18 ноября ей был выдан сертификат мореходности на один рейс до Антверпена, а оттуда в Англию, где ее должны были разобрать. 2 декабря судно завершило погрузку угля. 4 декабря она начала погрузку своего груза. Это состояло из военных излишков авиационных двигателей американского производства, в том числе 56 реактивных двигателей для конкретного истребителя, используемого силами НАТО. В дополнение к этому грузу, который предназначался для Антверпена и был равномерно распределен по четырем трюмам, было погружено большое количество японского хлопка и изделий из искусственного шелка. Эта часть груза предназначалась для Рангуна и, следовательно, была загружена поверх двигателей самолета. Весь груз, включая двигатели, был собственностью "Хсу Трейдинг Корпорейшн", очень крупной и влиятельной китайской торговой организации в Сингапуре.

"Мэри Дир" отплыла из Иокогамы 8 декабря. 6 января судно достигло Рангуна и выгрузило свой груз японских товаров. Груз хлопка-сырца для Англии, также являющийся собственностью корпорации Hsu, не был готов в доках к погрузке. Таким образом, судно приступило к бункеровке, а затем вышло в реку, где оно пришвартовалось к бую, уже занятому "Торре Аннунциата", другим кораблем компании "Деллимаре". Четыре дня спустя судно снова зашло в доки и погрузило свой груз хлопка, основную его часть во второй и Третий трюмы.

Она отплыла из Рангуна 15 января, достигнув Адена 4 февраля. Там она высадила мистера Адамса, первого помощника, который был болен. Мистер Пэтч был принят на эту вакансию. Корабль вышел в море 6 февраля. 2 марта капитан Джеймс Таггарт скончался, и мистер Пэтч принял командование кораблем. "Мэри Дир" в то время находилась в Средиземном море, в четырех днях пути от Порт-Саида. 9 марта она прошла через Гибралтарский пролив, выйдя в Атлантику. Почти сразу же она попала в штормовую погоду. Она производила определенное количество воды, и насосы продолжали работать с перебоями. 16 марта условия ухудшились, и подул сильный шторм.

"А теперь, - сказал Холланд, его голос слегка повысился по сравнению с ровным монотонным тоном, которым он обращался к суду, — Теперь мы переходим к серии инцидентов — можно сказать, загадочных, — которые являются предметом этого расследования".

Он вкратце перечислил их: повреждения, полученные кораблем в носовых трюмах, вода, пробивающаяся через насосы, крепление кочегарной переборки, пожар в радиорубке, исчезновение Деллимара; а затем, после обхода Ушанта, пожар в трюме номер три, оставление судна всеми, кроме капитана, обнаружение судна все еще на плаву на следующее утро, его окончательное оставление. Он изложил эти события в переполненном зале суда одно за другим в кратких, жестких предложениях, так что эффект от них был кумулятивным.

"Двенадцать человек пошли на смерть, джентльмены", - добавил он после паузы, теперь его голос был очень тих. "Пошли на смерть в безумной схватке, чтобы спастись с корабля, которому, по сути, не грозило немедленное затопление. Это само по себе знаменательно. - Он повернулся и оказался лицом к лицу с председателем Суда. "Не мое дело пытаться каким-либо образом повлиять на Суд, просто представить факты. Но я имею право обратить ваше внимание на определенные моменты, и моменты, г-н Ученый председатель, на которые я хотел бы обратить внимание Суда , — это, во-первых, последовательность инцидентов, влияющих на безопасность и мореходность судна, и, во-вторых, оставление судна, которое должно было оставаться на плаву в штормовых условиях более 48 часов. Я утверждаю, что это одно из самых экстраординарных дел, рассматриваемых в рамках официального расследования, которое в результате вашего решения может иметь далеко идущие последствия для одного или нескольких человек, присутствующих сегодня в этом зале суда.'

Делая это заявление, его глаза блуждали по залу — к адвокатам, представляющим различные заинтересованные стороны на другом конце зала суда, к галерее для публики, и, наконец, он повернулся всем телом и уставился на свидетелей. Его взгляд был холодным, жестким и обвиняющим.

Все еще стоя лицом к свидетелям, он продолжил: "Я ссылался на отсутствие последовательности в показаниях, данных под присягой различными свидетелями. Те же свидетели и некоторые другие будут давать показания под присягой в этом суде. Но здесь есть разница; вы можете подвергнуться перекрестному допросу на основании ваших показаний на свидетельском месте мной или любым или всеми представителями заинтересованных сторон.' Он сделал паузу, а затем добавил: "Я хотел бы напомнить вам, что лжесвидетельство является серьезным преступлением".

Пока он смотрел на нас, воцарилась полная тишина, и кое-кто из команды "Мэри Дир" беспокойно заерзал на своих местах. Внезапно он сел. Секунд на тридцать он позволил тишине, вызванной его речью, повиснуть над кортом, а затем снова медленно поднялся на ноги и позвал "Гидеона Пэтча".

Патч сидел совершенно неподвижно, его взгляд был устремлен через корт — ни на что не был устремлен — и он не двигался. На мгновение я подумал, что он не слышал, как его назвали по имени. Но затем он повернул голову и посмотрел на Холланда, и спокойно, как человек, который не может поверить, что момент наконец настал, он поднялся на ноги. Казалось, он собрался с духом, чтобы справиться с ситуацией, и твердой, решительной поступью пересек зал суда и занял свое место в ложе для свидетелей.

Движение разрядило напряжение в суде, так что внезапно раздался гул голосов и переступание с ноги на ногу, которые продолжались, пока произносилась присяга, а затем постепенно стихли, когда Холланд начал свои вопросы, на которые Патч отвечал едва слышным голосом.

Его звали Гидеон Стивен Пэтч. Он получил образование в Пэнгборне, поступил кадетом на торговую службу в 1935 году, получил сертификат помощника капитана в 1941 году, сертификат капитана в 1944 году, первое командование в 1945 году, инцидент на Бель-Айл, годы на пляже; потраченные впустую, разочарованные годы — Холланд рассказал ему все это, факт за фактом, тем же скучающим голосом, как будто он отслеживал историю посылки, отправленной по почте. И затем технические детали: считал ли он "Мэри Дир" мореходной? Осматривал ли он противопожарное оборудование? Осматривал ли он лодки сам? Считал ли он команду эффективной? Были ли офицеры, по его мнению, компетентны?

И Пэтч, преодолев препятствие в виде затопления "Белль Айл" и приостановления действия его сертификата мастера, начал заметно расслабляться и обретать уверенность. Все это было таким безличным. Да, лодки были в порядке, он осмотрел их лично. Команда была средней — он плавал и с худшими. Офицеры? Он предпочел бы воздержаться от комментариев. Некоторые были хорошими, некоторые - нет.

- А капитан? - Вопрос был задан тем же ровным, скучающим голосом.

Патч поколебался, а затем сказал: "Я полагаю, он был хорошим моряком".

"Ты воображаешь?" Темные брови Холланда слегка приподнялись.

"Капитан Таггарт был больным человеком, сэр".

- Тогда почему его не высадили на берег?

- Я не знаю.'

"Первого помощника, Адамса, высадили на берег, потому что он был болен. Почему капитана Таггарта не высадили на берег, если он тоже был болен?'

"Полагаю, владельцы сочли его достаточно здоровым, чтобы завершить плавание".

- Под владельцами вы имеете в виду мистера Деллимара?

- Да.'

"Скажите мне, какова была природа болезни капитана Таггарта?"

Патч явно ожидал этого вопроса, и теперь, когда он прозвучал, он выглядел недовольным этим, и на мгновение его глаза метнулись к ожидающим свидетелям. Он смотрел в сторону Джанет Таггарт. И затем он снова столкнулся с Голландией. "Извините, сэр, но я не думаю, что смогу ответить на этот вопрос".

Холланд сделал небольшой нетерпеливый жест. Было очевидно, что он намеревался настаивать на своем, но вмешался председатель.

- Мистер Холланд. - Он наклонился вперед. "Нам не кажется необходимым заниматься этим вопросом. Я не чувствую, что природа болезни капитана Таггарта может иметь какое-либо отношение к предмету этого расследования.'

Холланд повернулся и оказался лицом к судейскому креслу, его руки вцепились в лацканы пиджака, как будто на нем действительно была мантия. "Я утверждаю, мистер ученый председатель, что все, что связано с "Мэри Дир", имеет отношение к вашему расследованию. Я пытаюсь представить полную картину. Для этого я должен предоставить вам факты — все факты.'

"Совершенно верно, мистер Холланд". Рот Боуэн-Лоджа был сжат в тонкую линию. "Но я вижу здесь, — и он взглянул на свои бумаги, — что мисс Таггарт находится среди свидетелей в этом суде. Я бы попросил вас иметь это в виду, мистер Холланд, и, упоминая ее отца, по возможности избегать причинения ей какой-либо дополнительной боли.'

"К сожалению..." Но Холланд взял себя в руки перед холодным, официальным взглядом Боуэн-Лоджа, а затем повернулся к Патчу. "В данный момент я удовлетворюсь вопросом, действительно ли вы знали, что было не в порядке с капитаном Таггартом?"

"Да, я знал", - ответил Патч. И затем быстро добавила: "Но я понятия не имела, что это может оказаться фатальным".

- Совершенно верно. - Затем Холланд повернулся к грузу. "Как первый помощник вы должны были бы взять на себя ответственность за состояние загрузки трюмов. Вы сами осматривали трюмы?'

"Я убедился, что они были должным образом загружены".

"Все четыре трюма?". "Да".

"Вы действительно сами заходили в каждый из трюмов?"

- Номера первый и четвертый трюмы, да. Два других были полны груза, но я смог получить некоторое представление о размещении, заглянув внутрь через смотровые люки.'

"До или после отплытия из Адена?"

"Раньше".

"Не могли бы вы рассказать Суду, как именно были загружены эти трюмы".

Исправление началось с трюма номер один и продолжалось в кормовой части. Он назвал размеры каждого из них — они занимали всю ширину корабля по всей их глубине. Пол каждого трюма был завален ящиками. Он назвал приблизительные размеры ящиков и нанесенную на них кодовую нумерацию ВВС США.

Вы знали, что в этих ящиках находились авиационные двигатели? - спросил мистер Холланд.

"Да, я это сделал".

"По личным наблюдениям? Я имею в виду, вы сами когда-нибудь изучали содержимое одного из этих ящиков?'

"Нет. У меня не было возможности. В любом случае, открыть один из них было бы очень сложно — они были плотно упакованы, и, за исключением первого и четвертого трюмов, их полностью закрывал хлопковый груз.'

"Я понимаю. То есть, когда вы говорите, что знали, что в ящиках находились авиационные двигатели, вы действительно утверждаете, что именно так было описано содержимое в декларации?' Патч кивнул. "Капитан Таггарт показывал вам декларацию до того, как вы произвели инспекцию трюмов?"

"Я просмотрел декларацию перед тем, как произвести осмотр".

Холланд уставился на него. "Это не то, о чем я тебя спрашивал. Капитан Таггарт показывал вам декларацию до того, как вы произвели осмотр?'

Патч поколебался, а затем сказал: "Нет".

- Вы видели капитана Таггарта в то время? - спросил я.

- Да.'

- Вы спрашивали у него декларацию? - спросил я.

"Нет".

"Почему бы и нет? Конечно, если бы вы собирались осмотреть трюмы ...

"Капитану Таггерту было нехорошо, сэр".

Холланд колебался. Затем он слегка пожал плечами и повернулся к самому кораблю. Затем последовали почти получасовые технические подробности — размеры судна, конструкция, дата постройки, ремонт, изменения, характеристики и поведение, а также его история.

Судно было построено на реке Клайд в 1910 году для атлантической торговли. Патч узнал ее историю из какой-то старой записной книжки, которую он нашел на борту. Он даже выяснил происхождение ее имени; результат сухого чувства юмора какого-то давно умершего председателя, его жену звали Мэри, а его собственное второе имя - Дир. Корабль дважды подвергался торпедированию во время Первой мировой войны, его подлатали и держали в море в составе конвоя за конвоем, а затем в 1922 году он столкнулся с "гроулером" в заливе Святого Лаврентия, после чего его продали, и в течение десяти лет он бороздил моря. Депрессия застала судно в дальневосточном порту, где оно гнило, пока тень другой войны не подняла грузооборот, и судно снова перешло из рук в руки и было отправлено на работу в Индийский океан и Китайское море. В 1941 году она снова была торпедирована недалеко от Сингапура, битком набитая войсками. Она, прихрамывая, добралась до Рангуна, была подлатана и отплыла в Сан-Франциско. Там она прошла единственный за двадцать лет приличный ремонт и снова вернулась к работе на Дальневосточном театре. А затем, в последние дни японской войны, она оказалась выброшенной на коралловый риф под артиллерийским обстрелом. Половина ее днища была оторвана, киль постоянно деформировался, часть надстройки оторвалась.

"Любой современный корабль сломал бы ей хребет", - сказал Патч, и в том, как он это сказал, было что-то вроде гордости.

Он продолжил рассказывать, как в 1947 году судно снова сменило владельца — на этот раз бирманца; как оно продолжало переходить из порта в порт по всему Дальнему Востоку с искривленным кузовом и неудачным ремонтом, пока четыре года спустя не было выброшено в Йокогаме и оставлено там гнить, пока его не купила компания "Деллимар".

Рассказывая ее историю, он каким-то образом наделил Мэри Дир индивидуальностью. Если бы он сделал акцент на том факте, что это была старая развалюха, направлявшаяся на свалку металлолома, он мог бы продемонстрировать свои способности моряка и Мастера, проведя ее через залив в один из самых сильных штормов года. Вместо этого он сказал Суду, что это было прекрасное судно, простое в управлении, и объяснил, что только ремонт, проведенный в плохо оборудованных дальневосточных портах, стал причиной его течи. Его преданность кораблю впечатляла, но это лишило его сочувствия, которое он мог так легко иметь.

После этого Холланд посвятил его в подробности путешествия — через Красное море и Суэцкий канал в Средиземное море; и все это время он расспрашивал его о команде, офицерах, отношениях между Деллимар и Таггартом; и картина, которая вырисовывалась, была не из приятных — команда плохо дисциплинирована, главный инженер некомпетентен, помешан на покере, без разбора играет с командой и офицерами, капитан не выходит из своей каюты, никогда не бывает на мостике, а Деллимар беспокойно бродит по кораблю, подкармливая всех подряд. один в своей каюте, иногда с Хиггинсом, а иногда запираясь с капитаном на долгие часы.

На суде было очень тихо, когда Холланд достиг точки, в которой Пэтч принял командование. "Согласно вашей записи в судовом журнале, капитан Таггарт скончался рано утром 2 марта. Это верно?'

- Да.'

"У вас на борту не было врача?"

"Нет".

Джанет Таггарт наклонилась вперед, ее лицо было очень бледным, костяшки пальцев, вцепившихся в спинку сиденья перед ней, побелели.

"Вы сами лечили капитана Таггарта?"

"Я сделал, что мог".

- И что это было? - спросил я.

"Я уложила его в постель. Я пытался заставить его принять успокоительное, но он отказался. - Голос Патча затих, и он быстро взглянул через корт на Джанет Таггарт.

"Вы заперли его в каюте?"

- Да. - Его голос был едва ли громче шепота.

"Почему?"

Патч не ответил.

"Вы указываете в судовом журнале, что, по вашему мнению, капитан Таггарт умер от сердечной недостаточности. Не могли бы вы, пожалуйста, объяснить Суду, что стало причиной отказа его сердца — если это было его сердце —?'

- Мистер Холланд. - вмешался голос Боуэн-Лоджа, резкий и высокий. "Я должен напомнить вам о том, что я говорил раньше. Я не считаю это уместным или необходимым.'

Но на этот раз Холланд был упрям. "При всем должном уважении, господин ученый председатель, я считаю это в высшей степени актуальным. Свидетель проявляет похвальную сдержанность в отношении характера болезни капитана Таггарта. Эта болезнь, однако, оказывает значительное влияние на эффективность командования, которое он унаследовал, и справедливости ради по отношению к нему Суд должен быть проинформирован. - И, не дожидаясь разрешения, он повернулся к Пэтчу и сказал: - Теперь, когда вы знаете причину вопроса, возможно, вы ответите на него. Что стало основной причиной смерти?'

Патч стоял там, упрямо молча, и Холланд внезапно потерял терпение. Мужчина умер, запертый в своей каюте. Разве это не так?'

Это было жестоко сказано, и на лице Патча было потрясенное выражение, когда он тупо кивнул.

- Почему вы заперли его в его каюте? - И когда Патч не ответил, Холланд задал наводящий вопрос.

"Это правда, что вы заперли его в каюте, потому что он бредил?"

- Да, он был в бреду, - пробормотал Патч.

"Он расстраивал команду?"

- Да.'

"Выдвигаете дикие обвинения?"

- Да.'

- Какие обвинения? - спросил я.

Пэтч с несчастным видом обвел взглядом суд, а затем сказал: "Он обвинял офицеров в краже спиртного из его каюты".

- Теперь, пожалуйста, ответьте на этот вопрос. Холланд наклонился вперед. "Насколько вам известно, что стало основной причиной смерти капитана Таггарта?"

Пэтч, возможно, продолжал бы настаивать на своем в этом вопросе, но голос Боуэн-Лоджа прозвучал с высокого судейского места. Свидетель будет любезен ответить на вопрос, заданный ему адвокатом. Я повторю это для его пользы — что стало основной причиной смерти?'

Патч колебался. - Выпейте, сэр, - неохотно сказал он.

- Выпьешь? Вы хотите сказать, что он умер от пьянства?'

"Из—за этого - да".

Ошеломленную тишину, окутавшую суд, нарушил девичий голос. Это был пронзительный, высокий и дрожащий крик, когда она закричала: "Это неправда. Как ты можешь говорить подобные вещи — когда он мертв?'

- Пожалуйста, мисс Таггарт. - Голос Холланда был нежным, почти отеческим. "Свидетель находится под присягой".

"Мне все равно, под присягой он или нет, он лжет", - дико рыдала она. Лицо Пэтча стало очень белым. Фрейзер пытался усадить ее обратно на сиденье. Но она повернулась к Председателю. "Пожалуйста, остановите его", - рыдала она. А затем, вскинув голову, она заявила: "Мой отец был прекрасным человеком, человеком, знакомством с которым любой здесь гордился бы".

- Я понимаю, мисс Таггарт. - Голос Боуэн-Лоджа был очень тихим и вкрадчивым. "Но я должен напомнить вам, что этот суд расследует катастрофу, в результате которой погибло много людей. Свидетель находится под присягой. Более того, он не единственный свидетель. Вы можете быть уверены, что это обвинение будет расследовано и правда откроется. Теперь, пожалуйста, присаживайтесь. Или, если вы предпочитаете это, вы можете покинуть суд и подождать снаружи, пока вас не вызовут для дачи показаний.'

"Я останусь", - ответила она тихим, напряженным голосом. - Мне очень жаль. - Она медленно села, ее лицо было совершенно белым, руки шарили в поисках носового платка.

Холланд прочистил горло. "Еще только один вопрос на эту тему, а затем мы оставим это. Примерно столько спиртного имел привычку употреблять капитан Таггарт каждый день?'

"Я не могу ответить на этот вопрос. Я не знаю. - голос Патча был едва слышен.

"Вы хотите сказать, что на самом деле не видели, как он потреблял какое-либо установленное количество?"

Патч кивнул.

"Но у вас должна быть какая-то идея. Что он обычно пил — виски?'

- Да.'

- Что-нибудь еще? - спросил я.

"Иногда бутылку коньяка. Иногда ром.'

- Сколько? - спросил я.

- Я не знаю.'

"Это продолжалось с самого начала путешествия?"

"Да, я так думаю".

"Тогда, поскольку это касалось непосредственно вас как первого помощника, вы, должно быть, навели справки о том, сколько он выпил. Сколько, как вы поняли, он потреблял каждый день?'

Патч поколебался, а затем неохотно: "Стюард сказал бутылку, полторы бутылки, иногда две". Суд ахнул.

"Я понимаю". Звук подавляемых рыданий был отчетливо слышен в тишине суда. - Значит, он был совершенно неспособен управлять кораблем?

- О, нет. - Патч покачал головой. "К концу дня он становился немного одурманенным. Но в остальном я бы сказал, что он разумно владел ситуацией.'

- Вы хотите сказать, - Боуэн-Лодж наклонился вперед, — что он был в полном здравом уме, когда постоянно выпивал от одной до двух бутылок в день?

"Да, сэр. То есть большую часть времени.'

"Но вы признали, что он бредил и вам пришлось запереть его в каюте. Если он бредил, тогда, конечно... - брови председателя вопросительно приподнялись.

"Он бредил не потому, что был пьян", - медленно ответил Патч.

"Тогда почему он бредил?"

"У него закончилось спиртное".

Суд погрузился в потрясенное молчание. Джанет Таггарт перестала рыдать. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись на Патча с каким-то зачарованным ужасом.

"Я хотел бы совершенно прояснить этот момент, прежде чем мы пойдем дальше", - сказал Боуэн-Лодж тихим, контролируемым голосом. "Вы предполагаете, что капитан Таггарт умер не от пьянства, а от его недостатка. Это верно?'

"Да, сэр".

"Вы действительно думаете, что отсутствие спиртного может убить человека?"

"Я не знаю", - ответил Патч несчастным голосом. "Все, что я знаю, это то, что он жил ни на что другое, а когда у него этого не оказалось, он сошел с ума и умер. Казалось, у него никогда ничего не было в плане еды.'

Боуэн-Лодж на мгновение задумался, его карандаш выводил линии на бумаге перед ним. Наконец он посмотрел на адвоката. "Я думаю, мистер Холланд, нам следует обратиться к медицинским показаниям, чтобы так или иначе установить факт".

Холланд кивнул. "Я уже позаботился об этом — это показалось необходимым после прочтения его показаний".

"Хорошо. Тогда мы можем отложить это дело до тех пор. - В его голосе звучало облегчение. "Пожалуйста, продолжайте допрос свидетеля".

Следующий этап путешествия прошел без происшествий, но Пэтча подробно ознакомили с ним, и получилась картина добросовестного офицера, делающего все возможное, чтобы сплотить команду судна, при этом присутствие владельца постоянно раздражало. Инциденты, которые всплыли в результате постоянных расспросов Холланда, сами по себе были достаточно тривиальными — стол в столовой экипажа неубранный между приемами пищи, тараканы, несколько человек вшивые, на камбузе грязно, спасательная шлюпка без провизии, человек ранен в драке, двигатели остановлены для замены подшипника, которому позволили нагреться, — но вместе они производили впечатление судна, которое плохо обслуживалось людьми, которые управляли им.

Всплыли и другие вещи. Журнал велся ненадлежащим образом, скважины не проверялись регулярно, расход воды не контролировался, и чаще всего ответственность за это нес Хиггинс, к тому времени исполнявший обязанности первого помощника капитана. Патч показал, что он все больше и больше зависел от своего второго помощника, Джона Райса, и растущее чувство товарищества между двумя мужчинами прочно пронизывало доказательства.

Дважды Патч упоминал Деллимар. Однажды по собственной воле, когда он имел дело с отсутствием надзора со стороны персонала машинного отделения. "Он поощрял мистера Берроуза, моего главного инженера, в его игре в покер. Мне пришлось настоять, чтобы он прекратил развлекать мистера Берроуза в его каюте. Они играли в карты вместе до поздней ночи, и это возлагало чрезмерную ответственность на мистера Рафта, второго механика.'

"Мистер Деллимар высказал какие-либо возражения?" - Спросил Холланд.

- Да.'

- Что он сказал? - спросил я.

"Он сказал, что это его корабль, и он будет делать то, что ему чертовски нравится, и развлекать любого из офицеров, когда ему заблагорассудится".

"И что ты на это сказал?"

"Что это ставит под угрозу безопасность судна и моральный дух машинного отделения и что я капитан, а не он, и судно будет управляться так, как я хочу, чтобы оно управлялось".

"Другими словами, вы поссорились?"

- Да.'

- И он согласился прекратить играть в покер с главным инженером?

"В конце концов, да".

"В конце концов? Вы использовали какое-то убеждение?'

- Да. Я сказал ему, что отдал мистеру Берроузу прямой приказ и что, если он не будет выполнен, я должен знать, какие действия предпринять. И я отдал это прямой приказ, поскольку это касалось его.'

- И он с этим смирился?

- Да.'

"Расскажете ли вы Суду, каковы были ваши отношения с мистером Деллимаром на этой стадии?"

Патч колебался. Он рассказал, что его отношения с владельцем были натянутыми. Он мог бы в одном предложении объяснить причину этих натянутых отношений и тем самым завоевать сочувствие всего двора. Но он упустил возможность, просто сказав: "Мы не сошлись во мнениях по некоторым вопросам". И Холланд оставил все как есть.

Еще одно упоминание о Деллимаре произошло почти случайно. Пэтч только что заверил Суд, что он лично проверил все четыре трюма, когда судно попало в штормовую погоду у берегов Португалии, и Холланд, снова будучи скрупулезно справедливым по отношению к нему, обратил внимание на тот факт, что он не полагался на отчет своего первого помощника, чтобы убедиться, что не могло быть перемещения груза. "Другими словами, вы ему не доверяли?"

"Честно говоря, нет".

- Мистер Хиггинс действительно проверял трюмы?

- Я не знаю.'

- Вы были о нем настолько низкого мнения, что даже не спросили, проверил ли он их?

"Да, я полагаю, это верно".

"Кто-нибудь, кроме вас, проверял трюмы?"

Патч сделал паузу на мгновение, прежде чем ответить. Затем он сказал: "Я думаю, мистер Деллимар проверил их".

- Ты думаешь, он их проверил?

"Ну, он был в трюме номер один, когда я вошел через смотровой люк, чтобы проверить. Я предположил, что он был там с той же целью, что и я.'

Холланд, казалось, на мгновение задумался над этим. "Я понимаю. Но это была обязанность одного из офицеров корабля. Кажется странным, что владелец считает необходимым лично проверять груз. У вас есть какие-нибудь комментарии по этому поводу?'

Патч покачал головой.

"Что за человек был мистер Деллимар?" - спросил Холланд. "Какое у вас сложилось о нем впечатление?"

Теперь, подумал я, теперь он расскажет им правду о Деллимаре. Это было открытие, в котором он нуждался. Но он стоял там, ничего не говоря, с очень бледным лицом и нервным подергиванием в уголке рта.

"Я пытаюсь понять вот что", - продолжал Холланд. "Сейчас мы подходим к ночи на 16 марта. В ту ночь мистер Деллимар исчез — потерялся за бортом. Знаете ли вы, что мистер Деллимар служил во флоте во время войны?'

Патч кивнул, и его губы сложились в слово "Да".

"Он служил на корветах и фрегатах, в основном в Атлантике. Должно быть, он пережил очень много штормов. Последовала многозначительная пауза, а затем Холланд сказал: "Каким было ваше впечатление о нем в это время, когда вы знали, что сталкиваетесь с очень тяжелой погодой?" Был ли он нормальным во всех отношениях?'

"Да, я так думаю". Голос Патча был очень низким.

"Но ты не уверен".

"Я не очень хорошо его знал".

"Вы были с ним на этом корабле больше месяца. Как бы он ни скрывался в своей каюте, вы должны были иметь некоторое представление о его психическом состоянии. Вы бы сказали, что он волновался?'

"Да, я думаю, можно сказать и так".

- Деловые заботы или личные?'

- Я не знаю.'

"Я скажу это совершенно прямо. Когда вы застали его за проверкой груза, какую интерпретацию вы дали его действиям?'

"Я не давал этому никакого толкования". Патч снова обрел голос и отвечал фактически и четко.

"Что ты ему сказал?"

"Я сказал ему держаться подальше от трюмов".

"Почему?"

"Его не должно было там быть. Груз не был его обязанностью.'

- Вполне. Я объясню это вам по-другому. Вы бы сказали, что его присутствие там указывало на то, что он начинал бояться, что его нервы были на пределе? Однажды во время войны он был торпедирован и долгое время находился в воде, прежде чем его подобрали. Можете ли вы сказать, что его военный опыт каким-либо образом повлиял на него?'

"Нет, я бы… Я не знаю.'

Холланд поколебался, а затем слегка пожал плечами. Он был человеком, стремящимся к истине, использующим уже сделанные показания в качестве основы для расследования. Но теперь он изменил свою тактику и был доволен тем, что позволил Патчу рассказать историю о той ночи, когда "Мэри Дир" понесло в дрейф в раскручиваемых ветром водах Бискайского залива, не задавая вопросов, не перебивая — просто позволяя всему идти своим чередом.

И Патч рассказал это хорошо, воспользовавшись восхищенным молчанием суда, рассказав это жесткими, фактическими предложениями. И "Мэри Дир" вплыла в этот суд, ржавая и потрепанная, а волны, словно пушечные выстрелы, разбивались о подводный риф ее носовой части. Я наблюдал за его лицом, когда он рассказывал это прямо, как мужчина мужчине - от места свидетеля до суда, — и у меня было странное чувство, что все это время он ходил вокруг да около. Я поднял глаза на председателя. Он сидел, слегка подавшись вперед, подперев подбородок правой рукой, и слушал с закрытым, поджатым лицом судьи, которое ничего не говорило мне о его реакции.

Факты, в том виде, в каком их представил Патч, были достаточно просты: стекло постоянно падало, море поднималось, ветер усиливался, корабль качался, качался ровно и медленно, но постепенно подминая под себя фальшборт, по мере того как горы воды поднимали его на свои струящиеся гребни и низвергали в долины между ними. Он был на мостике с наступлением сумерек. Райс тоже был там. Только они двое, рулевой и впередсмотрящий. Это произошло около 23.20 — небольшой взрыв, что-то вроде содрогания. Это звучало так, словно еще одна волна разбивалась о нос, за исключением того, что в тот конкретный момент не было белой воды и корабль не пошатнулся. Она лежала в корыте и медленно поднималась. Волна накатила позже, а вместе с ней и колебания, грохот удара и внезапное белое пятно, скрывающее всю носовую часть корабля.

С минуту ничего не было сказано, а затем голос Райса прорезался сквозь рев шторма, когда он крикнул: "Мы во что—нибудь врезались, сэр?" А затем он послал Райса прозондировать колодцы, и в ответ поступило сообщение о том, что в обоих передних трюмах, особенно в первом, есть вода. Он приказал запустить насосы как в первом, так и во втором трюмах, и он стоял на мостике и наблюдал, как носовая часть становится тяжелой, а волны начинают окрашиваться зеленым цветом по всей носовой части корабля. А потом на мостик поднялся Деллимар, бледный и испуганный. Хиггинс тоже. Они говорили о том, чтобы покинуть корабль. Они, казалось, думали, что она идет ко дну. И Райс вернулся, чтобы сказать, что команда была в панике.

Тогда он оставил мостик Хиггинсу и вышел на верхнюю палубу с Райсом. Четверо мужчин в спасательных жилетах начали очищать шлюпку номер три. Они были напуганы, и ему пришлось ударить одного человека, прежде чем они покинули лодку и вернулись к своим обязанностям. Он взял всех людей, которых смог найти, около десяти человек, и поставил их работать под началом боцмана и третьего механика, чтобы укрепить переборку между трюмом номер два и котельным отделением на всякий случай. И именно в то время, когда он наблюдал за этим, рулевой доложил в машинное отделение, что мостик полон дыма.

Он взял с собой полдюжины человек, и когда он добрался до мостика, там был только рулевой, из его глаз текли слезы, его мучил кашель, когда он цеплялся за штурвал, ведя корабль сквозь толпу штормовых бурунов, все вокруг было затянуто туманом едкого дыма.

Пожар был в радиорубке, немного выше и позади мостика. Нет, он понятия не имел, как это началось. Радист спустился вниз за своим спасательным жилетом. Он остался внизу, чтобы облегчиться и выпить кружку какао. Хиггинс прошел на корму, чтобы проверить рулевое управление, которое казалось слабым. Нет, он не знал, где находится Деллимар. Он сожалел, что рулевого не было среди выживших.

Они использовали пенные огнетушители для тушения пожара. Но жара была настолько сильной, что они не смогли попасть в помещение. Что в конечном итоге привело к тушению пожара, так это частичное обрушение крыши, которое позволило воде от разбивающейся волны поглотить пламя.

Ветер теперь достигал 12 баллов по порывам — ураганной силы. Тогда он лег в дрейф, повернув нос корабля по ветру с двигателями на малой скорости вперед, просто удерживая его на месте и молясь Богу, чтобы волны, обрушивающиеся белыми каскадами воды на нос, не разбили крышки носовых люков. Они оставались в дрейфе, подвергаясь неминуемой опасности для своих жизней, в течение четырнадцати часов, насосы работали сами по себе, и все это время он и Райс постоянно перемещались по кораблю, чтобы убедиться, что переборка - которая протекала там, где ее раздирала масса воды, низко у основания — была должным образом закреплена, чтобы команда не паниковала, чтобы они оставались на своих постах и помогали кораблю в его борьбе с морем.

Около 06.00, после двадцати двух часов без сна, он удалился в свою каюту. К тому времени ветер стих, и стекло начало подниматься. Он лег спать полностью одетым, а два часа спустя был разбужен Сэмюэлем Кингом, ямайским стюардом, с известием, что мистера Деллимара найти не удалось.

Весь корабль был обыскан, но безуспешно. Мужчина исчез. "Я мог только предположить, что его смыло за борт", - сказал Патч, а затем он замолчал, как будто ожидая, что Холланд задаст ему вопрос, и Холланд спросил его, проводил ли он какое-либо расследование.

- Да. Я попросил каждого члена экипажа сделать заявление перед мистером Хиггинсом, мистером Райсом и мной. Насколько мы смогли определить, последним человеком, который видел мистера Деллимара живым, был стюард. Он видел, как тот покинул свою каюту и вышел через дверь на верхнюю палубу, ведущую на корму. Это было примерно в 04:30.'

- И после этого его никто не видел?

Патч поколебался, а затем сказал: "Насколько кто-либо мог выяснить — нет".

- Верхняя палуба была шлюпочной?

- Да.'

"Была ли какая-нибудь опасность в том, чтобы выходить на ту палубу?"

"Я не знаю. Я был на мостике, разбирался с огнем.'

"Да, но, по вашему мнению, было ли опасно пересекать ту палубу?"

"Нет, я так не думаю. Трудно сказать. Брызги и немного морской воды захлестывали все палубы.'

"Прямо за кормой?"

- Да.'

"И мистер Деллимар направлялся на корму?"

"Так сказал Кинг".

Холланд помолчал, а затем спросил: "У вас есть какие-нибудь предположения, куда направлялся мистер Деллимар?"

"Нет".

"Учитывая то, что вы рассказали нам раньше, разумно ли предположить, что он мог отправиться на корму, чтобы проверить, по-прежнему ли закрыты люки кормовых трюмов?"

- Возможно. Но в этом не было необходимости. Я проверил их сам.'

- Но если бы он пошел проверять те люки, это означало бы, что ему пришлось спуститься на кормовую палубу?

"Он мог видеть состояние люков с кормовой части верхней палубы".

"Но если бы он пошел ко дну, было бы это опасно?"

- Да. Да, я так думаю. Обе колодезные палубы были смыты волнами.'

"Я понимаю. И это было последнее, что кто-либо видел его?" В суде было очень тихо. Старый корабль с затопленным носом, направленным навстречу шторму, и тело мужчины, выброшенное среди сугробов там, в бушующем море; в комнате не было никого, кто не мог бы увидеть это своими глазами. Загадка этого, таинственность этого — это заворожило их всех. И позади меня кто-то плакал.

Затем голос Патча продолжил свой рассказ, нервный и отрывистый, созвучный ощущению трагедии, которая была видна только в воображении, а не в очищающей, исцеляющей атмосфере соленого ветра и брызг.

Ветер стих, а вместе с ним и море, и в 12.43, согласно записи в судовом журнале, он включил двигатели на половину хода вперед и взял прежний курс. Как только это стало практически возможным, он приказал включить ручные насосы, и, когда носовая часть медленно показалась из моря, он направил рабочую группу под командованием Райса для ремонта повреждений носовых люков.

Он подумывал зайти в Брест. Но, поскольку погода улучшалась и насосы работали сами по себе, он, наконец, решил придерживаться своего курса и обогнул Ушант рано утром 18-го. К тому времени он увеличил обороты двигателя до экономичной скорости. Все еще бушевала большая зыбь, но море было тихим, почти мертвым, с очень слабым ветром. Тем не менее, он держался ближе к французскому побережью на случай, если в состоянии передних трюмов произойдут какие-то внезапные изменения. Хе-де-Батц был на траверзе в 13.34, маяк "Триагоз" в 16.12, начало сентября в 17.21. Он зачитал Суду эти записи из судового журнала. В 19.46 группа, закрывающая свет на Ле-Во, была едва видна сквозь легкий туман в четырех точках по носу звезды. Затем он изменил курс на северо-33 восток. Это вывело бы его за пределы рифов Барнуик и Рош-Дувр и оставило бы Ле-Хануа, маяк на юго-западной оконечности Гернси, примерно в четырех милях от Старб'да. Изменив курс, он сообщил своим офицерам, что решил отвести судно в Саутгемптон для осмотра и ремонта.

Примерно в 21.20, когда стюард убирал со стола ужин, который он съел, как обычно, в одиночестве в своей каюте, он услышал крики, а затем Райс вбежал сказать, что в кормовом трюме горит и что экипаж в состоянии паники.

"Есть какая-то особая причина для их паники?" - спросил Холланд.

"Ну, я думаю, они думали, что корабль был заколдован", - ответил Патч. "За последние два дня я часто слышал это слово".

"И что вы думали? Вы думали, что корабль был заколдован?'

Пэтч повернулся к председателю и заседателям. "Нет", - сказал он. "Я думал, что была преднамеренная попытка разбить ее".

В зале суда возникло оживление интереса. Но он не выдвинул никаких прямых обвинений. Он просто сказал: "Это было слишком случайным совпадением — повреждение трюмов, а затем пожар в радиорубке".

"Вы были убеждены, что в трюме номер один произошел какой-то взрыв?" - Спросил Холланд.

Патч колебался. - Да. Да, я так думаю.'

- А радиорубка? - спросил я.

"Если это был взрыв, то радиорубку нужно было вывести из строя — это было мое средство связи с остальным миром".

"Понятно." Холланд сделал паузу, а затем сказал: "На самом деле вы хотите сказать, что на борту был кто-то, кто пытался уничтожить корабль".

- Да.'

"И когда вы услышали, что горит трюм номер Три, вы сразу подумали, что это была еще одна попытка уничтожить корабль?"

"Да, я это сделал".

"И это все еще ваше мнение?"

Патч IBS кивнул. - Да.'

"Вы понимаете, что это очень серьезное обвинение, которое вы выдвигаете?"

"Да, я понимаю это".

Холланд на мгновение погрузил суд в гробовую тишину. И затем он сказал: "На борту "Мэри Дир" был тридцать один человек. Если пожар был вызван намеренно, это поставило под угрозу все эти жизни. Это было равносильно убийству.'

- Да.'

- И вы по-прежнему утверждаете, что пожар был устроен преднамеренно?

"Да, я знаю".

Следующий вопрос был неизбежен. "Кого вы подозревали в том, что это началось?" - Спросил Холланд, и Патч заколебался. Рассказывать историю о предложении Деллимара сейчас было бессмысленно. Деллимар был мертв. Он не мог устроить тот пожар, и все, что Патч мог сказать, это то, что у него не было много времени для формулирования подозрений — он был слишком занят, пытаясь спасти корабль.

"Но вы, должно быть, думали об этом с тех пор?"

"Да, видел". Патч стоял лицом к судье и заседателям. "Но я думаю, что это вопрос, который должен решать суд".

Боуэн-Лодж кивнул в знак согласия, и Холланд затем вернул Патча к событиям, последовавшим за началом пожара. Они с Райс организовали вечеринку по тушению пожара. Нет, Хиггинса там не было. Это была его вахта. Но там были второй инженер, и радист, и боцман. Они вытащили шланги и направили их на пламя через смотровой люк, пока расчищали часть крышки главного люка. Они также очистили секцию крышки люка номер четыре на случай, если потребуется подсоединить шланги к переборке между двумя трюмами. Затем он спустился в трюм номер четыре через смотровой люк.

"Зачем ты это сделал?"

"Я хотел посмотреть, насколько горячими стали пластины переборок. Я не хотел, чтобы огонь перекинулся на корму. Кроме того, поскольку этот трюм был заполнен грузом лишь частично, я надеялся по нагреву плит определить, насколько серьезным был пожар — в какой трюм он попал.'

- И что вы обнаружили? - спросил я.

"Это явно только что вспыхнуло. Переборка даже не была горячей. Но я узнал об этом гораздо позже.'

"Что ты имеешь в виду?"

Затем он объяснил, как потерял сознание в тот момент, когда достиг нижней ступени вертикальной лестницы. Он рассказал это теми же словами, что и мне в своей каюте на "Мэри Дир", и когда он закончил, Холланд спросил: "Вы уверены, что это не был несчастный случай — что вы не поскользнулись?"

"Совершенно уверен", - ответил Патч.

"Возможно, на вас что—то упало - оторвавшийся кусок металла?"

Но Патч указал на свою челюсть, где все еще виднелся шрам, утверждая, что совершенно невозможно, чтобы это произошло случайно.

- А когда вы пришли в себя, было ли рядом с вами какое-либо оружие, которым мог воспользоваться нападавший?

"Нет, я так не думаю. Но я не мог быть уверен. Место было полно дыма, и я был ошеломлен, наполовину задохнулся.'

"Я довел до вашего сведения, что кто—то из команды — скажем, человек, у которого был зуб на вас, - мог последовать за вами на дно… возможно, он ударил тебя кулаком?'

"Он, должно быть, был очень могущественным человеком". Патч смотрел через стол на Хиггинса. И затем он продолжил описывать, как, когда он пришел в себя, он все еще мог слышать крики людей, когда они уводили лодки. Он пополз обратно по вертикальной лестнице к смотровому люку, но крышка была закрыта и задраена. Его спасло то, что главный люк был расчищен в одном углу, и спустя долгое время ему удалось сложить достаточно тюков хлопка, чтобы добраться до этого отверстия и выползти на палубу. Он обнаружил, что лодка номер три свисает с носовой части, остальные шлюпбалки пусты. Двигатели все еще работали, насосы все еще работали, и шланги все еще заливали воду в трюм номер три. Но ни один член экипажа не остался на борту.

Это была невероятная, почти невероятная история. И он продолжил рассказывать, как в одиночку, без посторонней помощи, он потушил пожар. А затем утром он обнаружил совершенно незнакомого человека, бродящего по кораблю.

"Это, должно быть, мистер Сэндс с яхты "Морская ведьма"?"

- Да.'

"Не могли бы вы объяснить, почему вы не приняли его предложение снять вас с борта?"

"Я не видел причин покидать корабль. Она сильно пострадала от носа, но ей не угрожала непосредственная опасность. Я думал, что он уведомит власти и что спасательному буксиру будет легче, если я окажусь на борту и организую буксировку.'

Затем он рассказал им, как видел, что я не смог вернуть свою яхту, как он вытащил меня на палубу, а затем он рассказал им о наших усилиях спасти судно в условиях усиливающегося шторма, как мы запустили двигатели и заработали насосы и держали его кормой к ветру. Но он не упомянул о Минки. По его словам, в конце концов мы покинули корабль в резиновой шлюпке, взятой из каюты Деллимара, когда она была на грани затопления. Нет, он не мог точно сказать, где это было, но это было где-то к востоку от Рош-Дувр. Нет, мы не видели, как она затонула. Резиновая шлюпка? Что ж, да, это действительно указывало на то, что Деллимар нервничал, не доверял лодкам или мореходным качествам корабля.

- Два последних вопроса, - сказал Холланд. "И это очень важные вопросы для вас и для всех, кто связан с кораблем." Он сделал паузу, а затем сказал: "Поразмыслив, вы вполне убеждены, что именно взрыв вызвал затопление трюма номер один?" Я довел до вашего сведения, что в сложившихся условиях было почти невозможно быть уверенным, что вы не наткнулись на какой-нибудь подводный предмет или волну, разбивающуюся о нос.'

Патч колебался, оглядывая корт. "Это определенно было не волнение в море", - тихо сказал он.

"Именно после этого следующее море захлестнуло носовую часть. Что касается того, врезались ли мы во что-то или сработал заряд взрывчатки, только осмотр фактического ущерба мог доказать это так или иначе.'

- Вполне. Но поскольку судно, вероятно, лежит на глубине не менее двадцати морских саженей, и мы точно не знаем, где именно, об осмотре повреждений не может быть и речи. Я хочу знать ваше мнение.'

"Не думаю, что могу сказать больше, чем у меня есть. Я не могу быть уверен.'

"Но вы думаете, что это был взрыв?" Холланд подождал, но, не получив ответа, добавил: "Принимая во внимание пожар в радиорубке и, позже, пожар в кормовом трюме — собирая их все вместе, вы склоняетесь к версии, что это был взрыв?"

"Если вы ставите это так — да".

"Спасибо". Холланд сел, и даже тогда никто не пошевелился. Не было слышно ни шепота, ни шарканья ног. Весь суд находился в плену доказательств.

И тогда поднялся сэр Лайонел Фалькетт. "Господин ученый председатель, я был бы рад, если бы вы задали свидетелю один или два дополнительных вопроса". Это был невысокий мужчина с редеющими волосами и высоким лбом, очень заурядный на вид человек, за исключением его голоса, который обладал большой глубиной тона и был вибрирующим, так что за ним чувствовалась огромная энергия и витальность. Это был его голос, а не мужчина, который мгновенно покорил суд. Свидетель ясно дал понять, что он убежден, по его собственному разумению, что была предпринята некая попытка крушения "Мэри Дир".

И действительно, инциденты, которые он рассказал Суду, в отсутствие какого-либо естественного объяснения, по-видимому, подтверждают этот вывод. Я хотел бы, однако, указать Суду, что стоимость самого судна не была такой, чтобы оправдывать столь тщательно продуманный заговор, и что мы должны, следовательно, предположить, что, если такой заговор существовал, он был направлен на мошенническое получение страховой стоимости груза. Я хотел бы со всем уважением указать вам, господин ученый председатель, что такая подлая и смертоносная операция принесла бы финансовую выгоду только в том случае, если бы груз был вывезен до гибели судна.'

Боуэн-Лодж кивнул. "Я вполне понимаю ваши доводы, сэр Лайонел." Он взглянул на часы в дальнем конце двора, над галереей для публики. "В чем ваш вопрос?"

"Это касается того времени, когда судно было пришвартовано у Торре Аннунциата на реке Рангун", - сказал сэр Лайонел. "По моей информации, экипажу "Мэри Дир" был предоставлен отпуск на берег, и что в течение этого периода "Торре Аннунциата" сияла огнями, поскольку все ее лебедки были в действии". Он посмотрел на Холланда. "Я понимаю, что показания на этот счет будут представлены позже и что в них говорится, что заинтересованное должностное лицо было проинформировано капитаном "Торре Аннунциата" о том, что он перемещал груз, чтобы освободить место для некоторых стальных труб, которые он должен был погрузить. Он снова повернулся лицом к Боуэн-Лодж. "Я хотел бы знать, господин ученый председатель, слышал ли свидетель, как кто-либо из его офицеров говорил об этом после того, как он присоединился к кораблю, — было ли это на самом деле предметом какого-либо комментария?"

Был задан вопрос, и Патч ответил, что слышал об этом от Райса. В то время он не придал этому никакого значения.

- Но теперь ты понимаешь? Сэр Лайонел предложил.

Патч кивнул. - Да.'

"Еще один вопрос, мистер ученый председатель. Может ли свидетель сказать нам, упоминал ли мистер Деллимар когда-либо что-либо о грузе?'

Был задан вопрос, и, когда Пэтч ответил "нет", сэр Лайонел сказал: "У вас не было ни от кого указаний на то, что груз может быть иным, чем указано в декларации?"

"Нет".

"Я объясню это вам по—другому: корабль - это очень сплоченная маленькая компания людей, и в любом замкнутом сообществе, подобном этому, действует так называемая "виноградная лоза". До вас доходили какие-либо слухи о грузе после того, как вы поступили на корабль?'

"Некоторые люди, казалось, думали, что у нас на борту груз взрывчатки", - ответил Патч. "Это был слух, который продолжал распространяться, несмотря на то, что я разместил копию декларации на доске объявлений экипажа".

"Вы думали, это опасно, что они должны думать, что они сидят на куче взрывчатки?"

"Я так и сделал".

"Принимая во внимание, что за команда у вас была?"

- Да.'

"Могли бы вы сказать, что этого слуха было бы достаточно самого по себе, чтобы вызвать панику среди экипажа, как только они узнали, что вспыхнул пожар?"

- Возможно.'

"На самом деле Райс сообщила, что они были в панике." Сэр Лайонел наклонился вперед, пристально глядя на Патча. "Как этот необычный слух распространился по кораблю?"

Патч невольно взглянул в сторону ожидающих свидетелей. "Я не думаю, что мистер Хиггинс когда-либо был убежден, что мы везем груз, указанный в декларации".

"Он думал, что это груз взрывчатки, да? Что натолкнуло его на эту идею?'

- Я не знаю.'

- Вы спросили его? - спросил я.

"Да, я это сделал".

- Когда? - спросил я.

- Сразу после того, как мы обогнули Ушант.

- И что он сказал? - спросил я.

"Он отказался отвечать".

"Каковы были его точные слова, когда вы задали ему этот вопрос?"

"Его точные слова?"

- Да.'

"Он сказал, что я мог бы, черт возьми, попытаться вытянуть ответ из Таггарта или Деллимара и перестать его беспокоить. Разумеется, они оба были мертвы.'

- Благодарю вас. - сэр Лайонел изящно откинулся на спинку кресла. Боуэн-Лодж снова посмотрел на часы и объявил заседание закрытым. "Пожалуйста, в два часа, джентльмены". Он встал, и суд поднялся вместе с ним, стоя, пока он выходил через дверь в задней части судейского кресла, сопровождаемый тремя своими заседателями.

Когда я повернулся, чтобы уйти, я обнаружил, что миссис Петри сидела прямо позади меня. Она коротко улыбнулась мне в знак узнавания. Ее лицо было опухшим и бледным под макияжем, а глаза покраснели. Гандерсен тоже был там. Он сидел рядом с ней, но теперь пересел вдоль ряда и разговаривал с Хиггинсом. Она ушла сама. "Кто эта женщина?" Хэл спросил меня.

"Один из директоров Dellimare", - ответил я и рассказал ему о своем визите в офисы компании. "Я скорее думаю, что она, возможно, жила с Деллимаром", - сказал я ему.

Снаружи солнце освещало мокрые от дождя тротуары, и было чем-то вроде шока обнаружить, что там были люди — обычные люди, которые ничего не знали о "Мэри Дир", — спешащие по своим повседневным делам. Патч стоял один на краю тротуара. Он ждал меня и пришел прямо через реку. "Я хотел бы поговорить с тобой, Сэндс". Его голос был хриплым от разговора, а лицо выглядело опустошенным.

Хэл сказал, что пойдет в отель, где мы решили пообедать, и Патч смотрел ему вслед, теребя монеты в кармане. Как только Хэл отошел на расстояние слышимости, он сказал: "Вы сказали мне, что ваша лодка не будет готова до конца месяца". Он сказал это обвиняющим тоном, с гневом и обидой в голосе.

"Да", - сказал я. "Это было готово на неделю раньше, чем я ожидал".

"Почему ты не дал мне знать? Я спустился в скотленд-ярд в прошлую среду, а тебя уже не было. Почему ты мне не сказал?' И затем он внезапно взорвался: "Все, что мне было нужно, - это один день. Всего один день там." Он уставился на меня, буквально скрипя зубами. "Неужели ты не понимаешь — один взгляд на ту дыру в корпусе корабля, и я бы понял. Тогда я был бы в состоянии сказать правду. Как бы то ни было— - его глаза были немного дикими, как у существа, загнанного в угол и не знающего, в какую сторону повернуться. "Как бы то ни было, я не знаю, что, черт возьми, я говорю, какую чертову яму я рою для себя. Однажды! Это было все, чего я хотел.'

"Ты мне этого не говорил", - сказал я. "В любом случае, вы очень хорошо знаете, что инспекция такого рода должна быть проведена властями". Но я мог понять, как он хотел быть уверенным, доказать, что его подозрения были оправданы. "Все образуется", - сказал я, похлопывая его по руке.

- Надеюсь, ты права, - процедил он сквозь зубы. "Молю Бога, чтобы ты был прав". Он смотрел на меня, и его глаза горели, как угли. "Все эти усилия ... поместить ее в "Минкиз" ... были потрачены впустую. Боже мой! Я мог бы— - И тут он остановился, и его глаза, смотревшие мимо меня, расширились, и я обернулся, чтобы увидеть Джанет Таггарт, идущую прямо к нам.

Однажды я видел картину под названием "Месть". Я не могу вспомнить имя исполнителя, и сейчас это не имеет значения, потому что я знаю, что это было никуда не годно. "Месть" должна быть написана так, как выглядела Джанет Таггарт. Она была бледна как смерть, и на фоне бледности ее застывшего лица глаза казались огромными. Она остановилась прямо перед ним и нанесла удар вслепую.

Сейчас я не помню ее слов — они хлынули огромным ошеломляющим потоком режущих, рвущих душу предложений. Я увидела, как потухли глаза Патча, когда он вздрогнул от удара ее языка, а затем я оставила их, быстро уходя, желая выкинуть их обоих из головы. Я задавался вопросом, знала ли она, какой силой обладала, чтобы причинить боль мужчине.

Мы быстро пообедали и вернулись в зал суда, и после двух ударов Боуэн-Лодж занял свое место на судейском месте. Теперь за столом прессы было пятеро мужчин. Они слетелись, как стервятники на запах новостей. - С вашего разрешения, мистер ученый председатель, - сказал Холланд, вставая. "Я предлагаю перейти к другим доказательствам, чтобы у Суда сложилась полная картина".

Боуэн-Лодж кивнул. "Я думаю, что это очень правильный курс, мистер Холланд. Ваш первый свидетель, однако, должен остаться в суде. Я знаю, что те, кто представляет различные заинтересованные стороны, захотят задать ему дополнительные вопросы.'

Я ожидал, что следующим свидетелем будет Хиггинс. Вместо этого Холланд вызвал "Гарольда Лоудена", и я внезапно понял, что все еще не решил, что собираюсь сказать. Хэл стоял на свидетельской трибуне, очень прямо, как настоящий солдат, и короткими, отрывистыми предложениями рассказал о нашей встрече с "Мэри Дир" и о том, как мы нашли ее брошенной на следующее утро. И когда он ушел, настала моя очередь, и я обнаружил, что автоматически пересекаю корт и занимаю свое место на свидетельской трибуне. Меня прошиб холодный пот.

Я повторил клятву, и затем Холланд повернулся ко мне, спокойный и вежливый, спрашивая меня своим мягким, скучающим голосом, тот ли я Джон Генри Сэндс, чем я занимаюсь и почему я плавал на яхте "Морская ведьма" в этом районе Ла-Манша ночью 18 марта. И когда я давал ответы, я слышал нервозность в своем голосе. В зале суда было очень тихо. Маленькие глазки-буравчики Боуэн-Лоджа наблюдали за мной, а Холланд стоял там передо мной, ожидая, чтобы задать мне вопросы, прощупать, если необходимо.

На другом конце корта я увидела Патча, он сидел немного подавшись вперед, сцепив руки, его тело было напряженным и неподвижным. Его глаза были прикованы к моему лицу. Я рассказывал им, как выглядела "Мэри Дир" в то утро, когда я поднялся на борт, и внезапно мое решение было принято. Сказать им, что корабль сел на мель у Минки, значило бы доказать, что он лжец. Это выбило бы почву у него из-под ног. Я не мог этого сделать. Думаю, я знал это с самого начала, но странным было то, что, как только я принял решение, вся нервозность покинула меня. Я знал, что собираюсь сказать, и решил представить Пэтча Суду таким, каким я видел его в те отчаянные часы — человеком, шатающимся от изнеможения, который в одиночку потушил пожар и все еще мог продолжать борьбу за спасение своего корабля.

Я рассказал им о синяке у него на челюсти, об угольной пыли и почерневшем от дыма изможденном лице. Я рассказал им, как мы обливались потом там, в кочегарке, чтобы поднять пар над тем единственным котлом, как мы запустили насосы, как мы использовали двигатели, чтобы держать судно кормой к ветру, и как море захлестывало его погруженный нос грохочущими водопадами белой воды. И я оставил все как есть, просто сказав, что мы окончательно покинули ее утром второго дня.

Тогда начались вопросы. Делал ли Патч мне какие-либо комментарии по поводу того, что команда покинула корабль? Могу ли я дать Суду какое-либо представление о положении "Мэри Дир" в то время, когда мы садились в шлюпку? Думал ли я, что, если бы не шторм, судно могло бы благополучно добраться до какого-нибудь порта?

Сэр Лайонел Фальсетт поднялся на ноги и задал те же вопросы, которые задавал мне Снеттертон — о грузе, трюмах, заплате. "Ты прожила с этим человеком отчаянные сорок восемь часов. Вы разделяли его страхи и надежды. Конечно, он должен был что-то сказать, сделать какой-то комментарий?' И я ответил, что у нас было мало возможности поговорить. Я снова рассказал им о нашем истощении, ярости морей, ежеминутном страхе, что корабль пойдет под нами ко дну.

И затем внезапно все закончилось, и я пошел обратно по полу корта, чувствуя себя тряпкой, которую выжали досуха. Хэл схватил меня за руку, когда я садился. - Великолепно! - прошептал он. Ты, черт возьми, чуть не сделал из этого человека героя. Посмотри на стол прессы." И я увидел, что он поспешно пустеет.

- Йен Фрейзер! - Холланд снова был на ногах, а капитан Фрейзер направлялся через корт.

Это было обычным доказательством того, как он подобрал нас, а затем его освободили и вызвали Джанет Таггарт.

Она вошла в свидетельскую ложу, бледная как смерть, но с поднятой головой, а на лице застыла маленькая защитная маска. Холланд объяснил, что он позвонил ей на этом этапе, чтобы избавить ее от мучительного испытания выслушивать любые дальнейшие заявления, которые могут быть сделаны свидетелями о ее отце. Затем он мягко рассказал ей о ее отце, каким она его знала, — о его письмах, неизменно приходивших из каждого порта, который он посещал, о его подарках, деньгах, чтобы перевести ее из колледжа в университет, о его заботе о ней после смерти ее матери, когда ей было семь. "Я никогда не знала, каким замечательным он был отцом, до этих последних нескольких лет, когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять, как он, должно быть, старался, копил и работал, чтобы дать мне образование, которое я получила". Она описала его таким, каким видела в последний раз, а затем прочитала письмо, которое он написал ей из Рангуна. Она прочла это тихим, дрожащим голосом, и его любовь и забота о ней сквозили в каждой строчке.

Было очень больно слушать ее, зная, что мужчина мертв, и когда она закончила, послышался ропот мужчин, прочищающих горло и беспокойно ерзающих на своих местах.

"Это все, мисс Таггарт", - сказал Холланд с той мягкостью, с которой он обращался с ней на протяжении всех ее показаний. Но она не сдвинулась с места для свидетелей. Она достала из сумки открытку с фотографией и стояла, сжимая ее в руке, глядя на Патча. И от выражения ее лица меня пробрала холодная дрожь, когда она сказала: "Несколько дней назад я получила открытку из Адена. Это было отложено по почте. - Она перевела взгляд на Боуэн-Лодж. "Это от моего отца. Могу я прочитать часть этого, пожалуйста?'

Он кивнул в знак согласия, и она продолжила: "Мой отец написал: "Владелец нанял человека по имени Пэтч в качестве моего первого помощника вместо бедного старого Адамса". Она не читала это. Она смотрела прямо на Боуэн-Лодж, все еще сжимая в руке открытку. Она знала это наизусть". "Я не знаю, что из этого выйдет. Ходят слухи, что однажды он намеренно посадил корабль на мель. Но что бы ни случилось, я обещаю вам, что это будет не моих рук дело. Да пребудет с тобой Бог, Джейни, и подумай обо мне. Если все пойдет хорошо, на этот раз я сдержу свое обещание и снова увижу вас в конце путешествия.Ее голос сорвался на шепот. Суд затаил дыхание. Она была похожа на свернутую пружину. слишком тугой и близкий к разрыву.

Она протянула открытку Холланду, и он взял ее. "Свидетель освобожден", - сказал Боуэн-Лодж. Но она повернулась и смотрела на Патча через корт. Она дико обвинила его в том, что он втоптал имя ее отца в грязь, чтобы спасти себя. Она проверила информацию о пропаже "Бель Айл". Теперь она знала правду и собиралась позаботиться о том, чтобы это стало известно Суду. Боуэн-Лодж постучал молотком по своему столу. Холланд был рядом с ней, увещевая ее. Но она проигнорировала его, и Патч сидел там с побелевшим лицом и ужасом, пока она обвиняла его в пожарах, в затопленных трюмах, во всех обломках корабля ее отца. "Ты чудовище", - рыдала она, когда ее тащили со свидетельской трибуны. А затем она внезапно обмякла и позволила увести себя с корта, все ее тело сотрясалось от страсти, вызванной слезами.

Зал суда немного смущенно расслабился. Никто не смотрел на Патча. Никто никуда не смотрел, пока будничный голос Боуэн-Лоджа не снял напряжение с зала. "Вызовите следующего свидетеля".

- Дональд Мастерс! - Холланд снова был на своем месте. Суд начал приходить в себя. Затем последовали технические свидетели, которые подробно рассказали о судне и его оборудовании, вынесли суждение о его возрасте и состоянии, а также дали показания под присягой инспектора в Йокогаме и должностного лица "Ллойда", выдавшего ее грузовой сертификат. Еще одно сообщение от суперинтенданта доков в Рангуне, дающее информацию о "Торре Аннунциате" и корректировках ее груза. А затем Холланд вызвал "Анджелу Петри", и суд, преимущественно мужского пола, заинтересованно зашевелился, когда миссис Петри прошла на свидетельскую скамью.

Она объяснила, что Торгово-судоходная компания "Деллимар" была образована как частная компания с ограниченной ответственностью в 1947 году с мистером Деллимаром, неким мистером Гринли и ею самой в качестве директоров. Это был полностью торговый концерн, специализирующийся на импорте-экспорте, в основном с Индией и Дальним Востоком. Позже мистер Гринли перестал быть директором, и мистер Гандерсен, который управлял бизнесом аналогичного типа в Сингапуре, вошел в совет директоров, капитал был увеличен, и бизнес значительно расширился. Она приводила цифры, воспроизводя их по памяти со спокойной деловитостью.

- А каково положение Компании сейчас? - спросил я. - Спросил Холланд.

"Оно находится в процессе свертывания — добровольной ликвидации".

- И это было устроено до смерти мистера Деллимара?

"О да, это было решено несколько месяцев назад".

- Есть какая-то особая причина?

Она поколебалась, а затем сказала: "Были определенные налоговые льготы".

По корту пробежал негромкий смешок, и Холланд сел. Почти сразу же адвокат Пэтча был на ногах, худой, высохший мужчина с пронзительным голосом. "Мистер ученый председатель, я хотел бы спросить свидетельницу, известно ли ей, что мистер Деллимар незадолго до образования этой Компании был вовлечен в дело о мошенническом преобразовании?"

Боуэн-Лодж нахмурился. "Я не считаю это относящимся к делу, мистер Фентон", - едко сказал он.

"Я хотела бы ответить на этот вопрос". Голос миссис Петри был смелым, чистым и вибрирующим. "Он был оправдан. Это было злонамеренное обвинение без малейших доказательств в его поддержку.'

Фентон немного поспешно сел, и сэр Лайонел Фалькетт поднялся. "Господин ученый председатель, я хотел бы узнать от свидетеля, были ли приобретены Компанией какие-либо суда во время ее образования?"

Боуэн-Лодж задал вопрос, и миссис Петри ответила "Нет".

"У вас не было капитала, не так ли?" - Спросил сэр Лайонел. И когда она согласилась, он сказал: "На самом деле, это был довольно маленький бизнес?"

- Да.'

- Тогда почему она называется "Торговая и судоходная компания Деллимаре"? Конечно, это было довольно излишне помпезное название?'

"О, ну, видите ли, мистер Деллимар всегда очень интересовался кораблями, и, будучи бывшим военным и все такое, он надеялся, что однажды… В любом случае, - добавила она со вспышкой гордости, - в конце концов, мы стали владельцами кораблей.

"У вас были "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата". Есть еще какие-нибудь?'

Она покачала головой. "Нет. Только эти двое.'

Сэр Лайонел опустил взгляд на свои бумаги. "Покупка "Мэри Дир" была завершена 18 июня прошлого года. Когда была куплена "Торре Аннунциата"?'

Впервые миссис Петри проявила легкое колебание. "Я не могу точно вспомнить".

"Это было в апреле прошлого года?"

- Я не помню.'

"Но вы директор Компании, и это, должно быть, потребовало значительных финансовых затрат. Вы хотите сказать, что у вас нет записей о сделках?' Голос сэра Лайонела слегка заострился.

"Возможно, так и было. Я не знаю. - И затем она быстро добавила: - В то время мы быстро расширялись, и все это было налажено в сингапурском конце.

"И вас не держали в курсе всего, не так ли?" Она кивнула, и затем он спросил: "В какой день мистер Гандерсен вошел в состав правления?"

"2 марта прошлого года"

"Так что эти транспортные операции были результатом его вступления в правление?"

"Да, я полагаю, что так".

Сэр Лайонел повернулся к председателю. "Есть еще один вопрос, который я хотел бы задать свидетелю. Как Суду уже известно, "Мэри Дир" совершала только один рейс, а затем была продана на металлолом. "Торре Аннунциата" совершила всего два рейса, а затем была продана китайцам. Я хотел бы знать, какова была норма прибыли по этим сделкам.'

Боуэн-Лодж задал вопрос, но она покачала головой. Она не знала.

"Тогда во что обошлось приобретение этих кораблей?" - сэр Лайонел задал вопрос напрямую ей.

"В наш офис пока не поступало никаких данных".

"И я полагаю, у вас нет ни малейшего представления, кто вложил деньги?"

Она покачала головой. "Боюсь, я не знаю. Все было подстроено в сингапурском конце.'

Сэр Лайонел кивнул и сел. Миссис Петри освободили со свидетельской трибуны, и она пошла обратно через суд. Я увидел, что ее взгляд был прикован к кому-то прямо за моей спиной, и догадался, что это, должно быть, Гандерсен. Ее лицо было очень белым, и она выглядела испуганной.

Хэл наклонился ко мне через стол. "Похоже, Лайонел готовит нападение на Компанию", - прошептал он, и я кивнула, думая, что, возможно, Патч откладывал свое объявление о предложении Деллимара до тех пор, пока его не допросит сэр Лайонел. Это казалось разумным. И этот вопрос его адвоката Фентона — это было сделано неуклюже, но он высказал свою точку зрения.

Меня обдало ароматом духов, когда миссис Петри вернулась на свое место, и я услышала голос Гандерсена, холодный и сердитый: "Почему ты ему не сказала? Я дала тебе эти цифры несколько недель назад." И она ответила ему шепотом: "Как я могу думать о цифрах сейчас?"

А потом Голландия назвала "Хансом Гандерсеном".

Он описал себя как финансиста и директора компании, и он произвел сильное впечатление на суд. Он был деловым человеком, и все факты и цифры были у него под рукой. Без каких-либо подсказок со стороны Холланда он подробно объяснил Суду, почему он присоединился к Компании, почему они приобрели "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата", как финансировались покупки и какова ожидаемая прибыль.

Он объяснил свой интерес к компании "Деллимар" холодным, жестким языком бизнеса. У него было много интересов в Сингапуре и других портах Дальнего Востока. В то время его интересам соответствовало вмешательство в дела этой маленькой компании. У него был шанс приобрести два старых корабля по очень низкой цене. Он придерживался мнения, что фрахтовые ставки идут на поправку и что через год можно будет продать суда с приличной прибылью. Он выбрал компанию "Деллимар" в качестве посредника, с помощью которого можно было создать покупка, потому что он знал мистера Деллимара и обнаружил, что тот был готов ликвидировать компанию в конце сделки. "По моему опыту, - добавил он, - это самый прибыльный способ участия в подобных операциях". В случае с "Торре Аннанциата" его цель была достигнута. Они продали корабль китайцам по цене, намного превышающей покупную. "Мэри Дир", однако, оказалась не таким уж хорошим предложением. Ее состояние было хуже, чем его заставили поверить. В результате он решил, что судно должно совершить одно плавание, а затем быть продано на металлолом в Англии. Цена демонтажа за вычетом покупной цены и капитального ремонта дала бы компании "Деллимар" небольшую прибыль плюс прибыль от плавания. Он протянул Холланду листок бумаги. "Это цифры, фактические и оценочные", - сказал он.

Холланд передал их Боуэн-Лодж и затем сел. Председатель просмотрел цифры, кивнул и взглянул на сэра Лайонела, который встал и сказал: "Я хотел бы узнать от свидетеля, кто финансировал приобретение этих кораблей и какую именно выгоду он мог получить от сделки".

Боуэн-Лодж задал вопрос, и Гандерсен ответил: "Конечно. Я сам финансировал операцию. Взамен мне были переданы все акции увеличившегося капитала Компании.'

"Другими словами, - сказал сэр Лайонел, - вашим мотивом стать директором этой компании была выгода?"

- Естественно. Я деловой человек, сэр. '

"Я ценю это". Сэр Лайонел сухо улыбнулся. Теперь о "Мэри Дир". Вы признали, что она была не в том состоянии, на которое вы надеялись. Как получилось, что ей доверили такой ценный груз? Это организовал мистер Деллимар?'

"Нет. Я организовал это через свои контакты в Сингапуре. Вы должны понимать, что я очень хорошо известен в тамошних деловых кругах.'

"Еще один вопрос. По какой причине эти два судна — "Мэри Дир" и "Торре Аннунциата" — были направлены таким образом, что они находились в реке Рангун вместе с 7 по 11 января?'

"Я не понимаю причины вашего вопроса, сэр", - ответил Гандерсен. "Мистер Деллимар позаботился обо всех деталях управления компанией. Если корабль плывет из Англии в Китай, а другой - из Японии в Антверпен, то они где-то пересекутся.'

Сэр Лайонел задал ему ряд дополнительных вопросов, но Гандерсен отказался признать какую-либо ответственность за детали расписания судов. "Вы должны понимать, что в мое время поступает много звонков. Это был очень маленький бизнес. Я не занимаюсь повседневным управлением делами компаний, в которых я заинтересован.'

"Но вы прилетели из Сингапура, как только услышали, что случилось с "Мэри Дир", и с тех пор оставались в этой стране".

"Конечно. Я директор компании, и это серьезный бизнес. Когда что-то идет не так, тогда необходимо быть на месте. Особенно учитывая, что мистер Деллимар мертв.'

"Последний вопрос: почему мистеру Деллимару было необходимо путешествовать на "Мэри Дир" в качестве суперкарго. Конечно, в наши дни это очень необычно?'

Гандерсен пожал плечами. "Мистер Деллимар был в Иокогаме, чтобы уладить все детали. Я не думаю, что он был богатым человеком, и путешествовать на такое большое расстояние на собственном корабле дешевле.'

Больше вопросов не было, и Гандерсен отказался. Теперь он был одет в темно-серый двубортный костюм, явно сшитый лондонским портным, и выглядел типичным английским деловым человеком — спокойным, отстраненным, компетентным.

Последовали дополнительные технические доказательства, а затем Боуэн-Лодж объявил перерыв в заседании суда. "Завтра в десять тридцать, джентльмены".

Когда я последовал за Хэлом в коридор, чья-то рука дернула меня за рукав. "Вы мистер Сэндс, не так ли?" Маленькая седовласая женщина улыбалась мне немного неуверенно.

"Да", - сказал я. В ее лице было что-то такое, что мне показалось знакомым.

"Я так и думал, но я никогда не был до конца уверен в людях — в своих глазах, ты знаешь. Я просто хотел сказать вам, как я рад, что у него есть один хороший друг во всем этом ужасном деле. Вы были великолепны, мистер Сэндс.'

Тогда я увидел сходство. "Вы его мать, не так ли?" Я оглядывалась в поисках Патча, но она сказала: "Пожалуйста. Он не знает, что я здесь. Он был бы ужасно зол. Когда он приехал повидаться со мной в Бриджуотер, он ничего мне об этом не сказал. Но я сразу поняла, что он в беде. - Она слегка вздохнула. "Это был первый раз, когда я увидел его за семь лет. Это долгий срок, мистер Сэндс, для такого старого тела, как я. Видите ли, у меня был только один — просто Гидеон. И теперь, когда его отец мертв... - Она улыбнулась и похлопала меня по руке. "Но там ты не захочешь слушать о моих проблемах. Я просто хотела , чтобы ты знал, что я рада, что у него есть один хороший друг. ' Она посмотрела на меня. "На этот раз все будет хорошо… вы действительно так думаете, не так ли, мистер Сэндс?'

"Я уверена, что так и будет", - пробормотала я. "Сэр Лайонел Фальсетт, очевидно, сосредоточен на грузе и компании".

- Да. Да, именно так я и думал.'

Я предложил проводить ее до отеля, но она и слышать об этом не хотела и ушла от меня с храброй улыбкой, двигаясь вместе с толпой. Затем Хэл присоединился ко мне, и мы вышли к его машине. Я мельком увидел, как она стоит, ожидая автобуса. Тогда она была застигнута врасплох и выглядела одинокой и немного напуганной.

Хэл предложил приютить меня на ночь, и мы забрали мой чемодан на вокзале и поехали в его дом в Бошеме, маленькое, крытое соломой местечко с лужайкой, спускающейся к воде. Я купил вечернюю газету в Саутгемптоне; это было на первой странице и на три колонки внутри — "Капитанская дочка" выходит из строя при расследовании; Странная история потери "Мэри Дир".

Только после ужина Хэл начал задавать мне конкретные вопросы о Патче. Наконец он сказал: "В тот день, когда вы присоединились к нам в Питер—Порте, вы не очень много говорили о нем". Он стоял у окна, глядя через лужайку туда, где вода казалась молочно-белым пятном в сумерках. Там была пришвартована пара яхт, и их мачты раскачивались в такт порывам ветра. Он повернулся и посмотрел на меня. - Тогда вы знали о делах на Бель-Айл, не так ли?

Я кивнула, гадая, что за этим последует. Было очень уютно в этой комнате с лампами, отливающими восточной медью, и большими тигровыми шкурами на полу, очень далекой от всего, с чем я жила последние два месяца. Даже стакан портвейна в моей руке казался частью иллюзии пребывания в другом мире.

Он подошел и сел напротив меня. "Послушай, старина", - сказал он. "Я не хочу совать нос в то, что, в конце концов, тебя беспокоит. Но насколько вы уверены в этом парне?'

"Что ты имеешь в виду?"

"Ну, ты должна быть чертовски уверена в мужчине… Я имею в виду… Он колебался, подыскивая нужные слова. "Ну, скажем так. Если Патч разбил этот корабль — намеренно разбил ее — тогда это было убийство. Возможно, они смогут обвинить его в непредумышленном убийстве только по закону, но перед Богом он был бы виновен в убийстве.'

"Он этого не делал", - сказал я.

- Вы уверены в этом? - спросил я.

"Абсолютно". И, сказав это, я откинулся на спинку стула, задаваясь вопросом, почему я это сказал, почему я был так уверен.

"Я рад", - сказал Хэл. "Потому что, знаете, все время, пока вы были на свидетельской скамье, я сознавал, что вы защищаете его. Вы подбирали улики, утаивали факты, и временами вы были немного напуганы. О, тебе не нужно беспокоиться. Я не думаю, что кто-то еще заметил это. Я заметил это, потому что знаю тебя и потому что в Питер-Порте, когда у тебя было меньше времени все обдумать, ты так явно что-то скрывал. - Он сделал паузу и отхлебнул портвейна. "Однако идите осторожно", - добавил он. "Я знаю Лайонела Фальсетта. Член моего клуба. Я тоже видел его в действии. Не дай ему запустить в тебя свои когти.'

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующее утро, когда мы ехали в суд, все еще дул ветер, и улицы были мокрые. Разбирательство началось ровно в десять тридцать с предъявления доказательств относительно груза. А затем был вызван врач, который показал, что вполне возможно, что человек, питавшийся только спиртным, умрет от его недостатка. На протяжении всего этого в зале суда царило беспокойство, как будто чего-то ждали. Публичная галерея была переполнена, стол прессы забит. И вот, наконец, Холланд вызвал "Альфреда Хиггинса", и, когда Хиггинс протолкнул свое огромное тело на свидетельскую скамью, внезапно воцарилась выжидательная тишина, так что звук (X ) часов, пробивших одиннадцать, был вполне слышен во время принятия присяги.

Хиггинс сообщил адвокату казначейства, что ему было сорок три года, и, когда его спросили о его квалификации, он объяснил, что начал жизнь на барже своего отца, плавая по портам Восточного побережья, пока ему не исполнилось пятнадцать; затем он был замешан в каком-то контрабандном рэкете и скрылся на лодке-банане. После этого он остался в море, переходя с корабля на корабль по транспортным путям мира — квадратные такелажники, бродяги и лайнеры, буксиры и каботажные суда; он выкатывал их названия из своего огромного бочкообразного тела, как страницы, выбранные наугад из Журнала Ллойда.

Он начал свой рассказ с того места, где "Мэри Дир" вышла из Иокогамы. По его словам, корабль был плавучей смертельной ловушкой из гремящих заклепок и лязгающих пластин, куском протекающего железа, взятого с кучи хлама в Китайском море. О капитане он просто сказал: "Старый корабль знал, что "он пьет", - это самосмерть". Первый помощник заболел желтухой, а третий помощник, Райс, был всего лишь двадцатичетырехлетним парнем, совершавшим свое второе плавание с сертификатом вахтенного смотрителя. Подразумевалось, что он, Хиггинс, был единственным надежным палубным офицером на борту, и хотя он выглядел как бык, готовый броситься в атаку, в нем было что-то впечатляющее, когда он стоял там и давал свои показания хриплым рычанием.

Сингапур, Рангун, Аден — и затем он освещал ту же местность, что и Патч, но под другим углом. Он подумал, что команда "неплохая, учитывая, какой изъеденной молью посудиной она была". Патч он расценил как "немного придирчивый" и добавил: "Но этого и следовало ожидать, когда человек, у которого есть рекорд, снова получает командование".

А затем, проходя через Бискайский залив, Суд мельком видел Пэтча, нервного, заносчивого, не в ладах с владельцем, с его офицерами — "Всеми", кроме Райса. "Он был белоголовым мальчиком, как говорится". И когда дело дошло до самого шторма, и корабля, лежащего на носу, и радиорубки, сгоревшей дотла, Хиггинс передал это не графически, как сделал Патч, а откровенно, фактически. Он спал на своей койке, когда трюм начало затоплять. Он заступил на мостик и оставался на вахте до 10.00 следующего утра — целых одиннадцать часов. Затем он организовал более тщательные поиски Деллимара. Нет, мистер Пэтч ему этого не приказывал. Он сделал это по собственной инициативе, испытав облегчение. Он не мог поверить, что Деллимар, который служил на флоте и был "хорошим парнем на корабле", мог упасть за борт. В общей сложности он провел без сна сорок два часа.

"Вам понравился мистер Деллимар?" - спросил его Холланд.

"Он мне не нравился или антипатичен". Я просто сказал, что он был хорошим парнем, и так оно и было.'

"Советовали ли вы мистеру Пэтчу на каком-то этапе покинуть корабль?"

"Ну, да, в некотором роде говоря". Мы рассматривали это, мистер Деллимар и я.'

"Почему?"

Потому что мы знали, что это за корабль. Мы пережили два шторма, которые уже надвигались из Сингапура. Заплатки нет. И то, что случилось в заливе, было намного хуже того, через что мы проходили раньше.'

"И вы думали, что в носовом трюме произошел взрыв?"

"Я ничего такого не думал. Я знал, что она прогнила, и нам здорово досталось. Мы не думали, что она выдержит еще долго". И затем он сказал: "Если вы предполагаете, что мы были напуганы, просто вспомните, на что это было похоже там. Десять к одному, что лодки не спустили бы на воду в том море, не говоря уже о том, чтобы остаться на плаву. Потребовалось мужество, чтобы даже подумать о том, чтобы захватить лодки, особенно для мистера Деллимара, у которого во время войны была полная чаша таких вещей. Позже, когда мы ушли, все стало проще, и я подумал, что, может быть, у нас был шанс.'

А потом ему пришлось иметь дело с той ночью, когда в кормовом трюме вспыхнул пожар, и они покинули корабль. Да, это было около 21.20. Это обнаружил кочегар, человек по фамилии Уэст. Он вышел из кормовой рубки и увидел дым, идущий из люка трюма номер три. Он сразу же сообщил об этом на мостик по телефону. Райс был там в то время, и Хиггинс послал его проверить отчет и уведомить мистера Пэтча. Ни разу в своих показаниях он не назвал Патча капитаном.

"И что произошло потом?" - спросил его Холланд.

"Я больше ничего не слышал примерно четверть часа. Но я сразу понял, что это пожар, потому что на кормовой вышке зажглись огни, и по палубе было много людей, бегающих по палубе. Затем на мостик поднимается мистер Пэтч, выглядящий очень дико и весь покрытый копотью, и говорит, что он приказал спустить лодки на воду на всякий случай. Я спросил его, не хочет ли он, чтобы я возглавил пожарную команду, и он сказал, что нет, мистер Райс был главным. После этого он постоял немного, как будто не мог на что-то решиться, не зная, что делать. И через некоторое время Райс прибежал на мостик в некоторой панике и сказал, что пожар усиливается. И в этот момент Патч приказывает ему передать приказ оставаться наготове, чтобы покинуть корабль. "Сообщите в машинное отделение, мистер Хиггинс", - говорит он. "Тогда возьмите на себя руководство группой по тушению пожара. Мистер Райс, вы будете отвечать за верхнюю палубу. Смотри, чтобы не было паники, когда я дам слово ". И "это последний раз, когда я его видел", - добавил Хиггинс.

Остальное было типичной катастрофой, которая происходит из-за отсутствия командования. Хиггинс и его люди боролись с огнем еще около пятнадцати минут, и все это время казалось, что огонь настигает их. Люди были напуганы. Они считали, что корабль был заколдован, что грузом была взрывчатка. Хиггинс послал Райса сказать Патчу, что он больше не может удерживать людей, и Райс вернулся, чтобы сказать, что нигде не может найти Патча. К тому времени люди были близки к панике. Некоторые уже были на верхней палубе, набиваясь в шлюпку номер три. Я ничего не мог сделать, кроме как отдать приказ покинуть корабль.'

Приказ привел к паническому бегству к лодкам. Поднявшись на верхнюю палубу, Хиггинс увидел, что шлюпка номер три висит на носу, а за нее цепляется один человек. Лодка номер Один также была очищена. Судно было пустым, и его вдребезги разбило о борт корабля. Используя свои кулаки, он навел какой-то порядок в хаосе на палубе, и он и офицеры распределили людей по двум оставшимся шлюпкам. Он назначил Райса командиром лодки номер четыре и ждал, когда тот благополучно выберется. Затем он спустил на воду свою собственную лодку. Из-за скорости, с которой двигалось судно, он потерял контакт с Райсом к тому времени, когда его лодка коснулась воды, и так и не восстановил его.

"Вы хотите сказать, - спросил Холланд, - что вы сели в шлюпки, когда корабль еще дымился?"

- Да. Действуя по указаниям мистера Пэтча, я приказал персоналу машинного отделения приготовиться к спуску в шлюпки. Когда я отдавал приказ покинуть судно, у них не было никаких инструкций об остановке двигателей, и впоследствии никто из них не спустился бы вниз, чтобы сделать это.'

- Но, конечно, если вы отдали приказ...

- Какой, к черту, смысл был в приказах?' Хиггинс зарычал. Патч исчез — испарился. Одна шлюпка уже висела на шлюпбалках, все находившиеся на ней люди опрокинулись в море; другая разбивалась о борт. Люди были в панике. У любого, кто спустился вниз, был хороший шанс подняться и обнаружить, что последние две лодки исчезли. Это было столько же, сколько риса, и "я мог бы сделать, чтобы убрать эти лодки организованно".

"Но, святые небеса!" - воскликнул Холланд. - Несомненно, как опытный офицер, вы имели некоторый контроль над своим...

Но Хиггинс снова перебил его. "У тебя что, совсем нет воображения?" - взорвался он. "Разве ты не видишь, на что это было похоже — Патч исчез, команда в панике, а огонь бушует поверх груза взрывчатки".

"Но это была не взрывчатка".

"Откуда нам было знать?"

"Вы слышали доказательства того, что в ящиках, загруженных в Иокогаме, находились авиационные двигатели. Не было никаких оснований полагать...

"Теперь мы знаем, что они были полны авиационных двигателей",

Быстро сказал Хиггинс. "Но я говорю вам, что мы думали в то время. Мы думали, что они были набиты взрывчаткой.'

- Но вы видели декларацию, - напомнил ему Холланд. "Мистер Пэтч даже разместил копию этого на доске объявлений экипажа".

- Какая это имеет значение? - сердито спросил Хиггинс. "Команда не обязана верить всему, что вывешено на их доске объявлений. И позвольте мне сказать вам, мистер, люди, которые плавают на таких кораблях, как "Мэри Дир", не часто руководствуются манифестом, особенно в Китайских морях. Может, мы и не посвящены, но мы не глупы. Декларация - это просто лист бумаги, на котором кто-то написал то, во что он хочет верить. По крайней мере, я смотрю на это именно так - и у меня есть причины для этого.'

На это не было ответа. Вспышка гнева потребовала выговора от председателя, но он был сделан мягко. Хиггинса приняли таким, каким он был, - куском человеческого мусора, говорящим голосом опыта. В каком-то смысле он был великолепен. Он доминировал при этом унылом дворе. Но не силой его личности, которая была грубой. Он доминировал на нем, потому что был другим, потому что он был обратной стороной медали человеческой природы, ярким, беззаконным пиратом, которому было наплевать на власть.

"Другими словами, - сказал Холланд, - вы знаете, что на кораблях по всему миру происходит много странных вещей. Итак, вы когда-нибудь сталкивались с более странным стечением обстоятельств, чем те, что произошли на борту "Мэри Дир"?

Хиггинс поджал губы, затем покачал головой. "Нет, я не могу сказать, что я ".

Возьмем затопление передних трюмов. Вы говорите, что не думали, что это был какой-то взрыв.'

"Я ничего такого не говорил. Я сказал, что не думал об этом, не в то время. Было много других вещей, о которых нельзя было думать. В любом случае, меня не было на мостике.'

"И каково ваше мнение сейчас?"

Хиггинс покачал головой. "Я не знаю, что ты думаешь".

- А как насчет пожаров? Были ли это естественные вспышки?'

"Ах, пожары — это другое дело". Его хитрые маленькие глазки метнули взгляд туда, где сидел Патч, наблюдавший за ним с напряженным лицом.

"Вы думаете, они были запущены намеренно?"

"Да, я так думаю".

- Значит, вы кого-то подозреваете?

"Я не знаю об этом. Но, - добавил он, - я понял, что у нас неприятности, как только мы поднялись на борт. И он кивнул своей твердой, похожей на тумбу головой в сторону Патча. "Само собой разумеется, человек, у которого есть рекорд, не получает работу из—за безумия - а потом шкипер умирает так кстати".

- Вы обвиняете кого-то в смерти капитана Таггарта? - В голосе Холланда послышались нотки осуждения.

"Я никого не обвиняю. Но кто-то стащил спиртное у бедняги, и все, что я скажу, это пошло на пользу только одному человеку.'

Возбужденный гул пробежал по корту, когда Холланд сел. Фентон немедленно вскочил на ноги. Это было позорное обвинение, выдвинутое без малейших доказательств в его поддержку. И Председатель согласился, наклонившись вперед и спросив Хиггинса, правда ли, что Таггарт обвинил нескольких офицеров. И когда Хиггинс признал, что это было так, он спросил: "И вы тоже?"

"Бедняга просто бредил", - сердито заявил Хиггинс.

"Значит, он бредит, когда обвиняет тебя, но не тогда, когда обвиняет мистера Пэтча, не так ли?" Голос Боуэн-Лоджа был ледяным.

"Ну, мне это не принесло никакой пользы, его смерть", - пробормотал Хиггинс.

"Я довел до вашего сведения, что у капитана Таггарта только что закончился ликер".

Но Хиггинс покачал головой. 'Ему много чего привез корабельный продавец в Адене. Он не мог выпить все это за то время. Это было "абсолютно невозможно".

"Что вы думали об этом в то время?" Вы восприняли его обвинения всерьез?'

"Нет, почему я должен? Когда человек бредит так, как он бредил, ты не знаешь, чему верить. У Хиггинса был озадаченный вид, как будто он не был уверен, к чему ведут вопросы. - Может быть, ты любишь спиртное, а может быть, и нет, - хрипло пробормотал он. "Может быть, кто—то стащил его - я не знаю. Все, что я знаю, это то, что мы обыскали для него "старый добрый корабль", просто чтобы сделать его "привлекательным", и мы не нашли ни одной бутылки, которая принадлежала бы ему.

"Конечно, - добавил он, - если бы мы знали, что кто-то из нас умрет из-за нехватки этого напитка, есть некоторые из нас, кто планировал контрабандой провезти лишнюю бутылку через таможню, кто бы скинулся, чтобы помочь ему, как говорится".

Боуэн-Лодж кивнул, и Фентон начал расспрашивать Хиггинса, пытаясь заставить его признать, что Патч никогда не отдавал приказ быть готовым покинуть корабль, пытаясь запутать его и сломить из-за мелких деталей. Но Хиггинс был опасным свидетелем для перекрестного допроса. Каждым ответом он ясно давал понять, что не доверяет Патчу, и он ни на дюйм не отступил от своих первоначальных показаний.

Но с сэром Лайонелом все было по-другому. Его интересовал груз. Что заставило свидетеля поверить, что в ящиках, загруженных в Иокогаме, содержалась взрывчатка? Обнаружил ли он что-нибудь, пока загружал ящики? Но когда председатель задал вопрос, Хиггинс сказал, что он не был членом судовой компании во время погрузки ящиков.

"Когда тогда началась ваша работа в качестве второго помощника?" - спросил Боуэн-Лодж.

"За день до отплытия корабля", - ответил Хиггинс. К тому времени она была полностью загружена, люки задраены и "лежала на фарватере".

- Вам показывали декларацию?

"Нет. Я так и не увидел декларацию, по крайней мере, позже.'

"Тогда что натолкнуло вас на мысль, что в грузе была взрывчатка?"

"В доках ходили слухи".

- А среди команды? - спросил я.

- Да.'

"Вы когда-нибудь видели взрывчатку, упакованную в ящики с четкой маркировкой "Авиационные двигатели"?"

- Не совсем. Но я слышал о взрывчатых веществах, которые упаковывают и маркируют как другие предметы, в обход правил, как вы могли бы сказать.'

"Но у вас не было никаких определенных указаний на то, что в ящиках могло содержаться что-то иное, чем указано в декларации?"

"Нет".

- И вы сделали все возможное, чтобы опровергнуть этот слух?

Впервые Хиггинс проявил неуверенность. "Ну, нет, честно говоря, я не могу сказать, что это сделал я".

"Почему бы и нет?"

Мышцы на шее Хиггинса напряглись. "Ну, если уж на то пошло, почему я должен? Это не мое дело.'

Боуэн-Лодж взглянул на сэра Лайонела, приподняв одну бровь. Следующий вопрос касался тех четырех дней, когда судно было пришвартовано на реке Рангун. Да, признал Хиггинс, он сошел на берег вместе с остальными. Ну, почему бы и нет? не каждый день владельцы предоставляли судовой компании сорок восемь часов на берегу, оплачивая расходы. В чем причина? Мистер Деллимар был хорошим парнем, вот почему — знал, как обращаться с командой, верил в счастливый корабль.

"Когда вы вернулись на корабль", — теперь сэр Лайонел снова обращал свои вопросы непосредственно к свидетелю, - "вы разговаривали с кем-либо из офицеров или матросов "Торре Аннунциата"?"

- Да. Первый помощник, парень по имени Слэйд, поднялся на борт, чтобы выпить со мной и шефом.'

"Вы спросили их, почему они перемещали груз?"

"Нет. Но Слэйд сказал мне, что они бы сделали это из-за какой-то канцелярской неразберихи с местом назначения стальных труб, которые они должны были погрузить.'

- Вы говорили об этом с Адамсом? - спросил я.

"Нет".

"Но вы видели его, когда вернулись на борт?"

- Да.'

"Высказывал ли он предположение, что экипаж "Торре Аннунциата" подделывал груз "Мэри Дир"?"

"Нет". А затем он быстро добавил: "И если бы они объявились, он бы знал об этом, потому что, когда я его увидел, он был на ногах и чувствовал себя лучше, чем после двух дней в постели".

"Адамс был болен, я так понимаю, вы отвечали за погрузку хлопка?" Хиггинс кивнул, и сэр Лайонел затем спросил его: "Вы заметили какие-либо изменения в расположении груза?"

"Нет, не могу сказать, что я это сделал".

- Вы совершенно уверены? - спросил я.

"Конечно, я уверен".

Маленькая головка сэра Лайонела дернулась вперед, и его голос внезапно стал четким и твердым, когда он сказал: "Как ты мог быть? Вы сказали, что присоединились к кораблю после того, как он был загружен?'

Но Хиггинса нелегко было вывести из себя. Его язык прошелся по сухой линии губ. Но это был единственный признак беспокойства, который он подал. "Возможно, меня там не было, когда ее грузили. Но я был там, когда мы выгружали наш главный груз японского хлопка и изделий из искусственного шелка. Я обратил особое внимание на то, как были уложены ящики, потому что предполагал, что мне придется загружать тюки хлопка-сырца, когда они будут готовы.'

Сэр Лайонел кивнул. "Еще только один вопрос. Вы говорите, что не поднимались на борт "Мэри Дир" до дня, предшествующего ее отплытию. Как это было?'

"Ну, до этого меня никто не привлекал".

"Кто нанял вас — капитан Таггарт?"

"Нет, мистер Деллимар. О, капитан Таггарт подписал бумаги. Но именно Деллимар нанял меня.'

"Почему?"

Хиггинс нахмурился. "Что ты имеешь в виду?"

"Я спросил тебя, почему он нанял тебя. Вы были единственным мужчиной, который подал заявку на вакансию?'

"Ну, не совсем. Я имею в виду... - Хиггинс обвел взглядом корт и снова провел языком по губам. "Все произошло не так".

- Вы хотите сказать, что работу предложили не обычным способом? Мистер Деллимар нанял вас частным образом?'

- Полагаю, да. - Голос Хиггинса звучал неохотно.

"Возможно, вы будете достаточно любезны, чтобы объяснить Суду, как это произошло".

Хиггинс колебался. "Ну, нам довелось встретиться, как вы могли бы сказать, и

не хватало второго помощника, и я хотел получить койку, вот и все, что от меня требовалось.'

- Где вы встретились? - спросил я.

- В каком-то баре на набережной. Не помню, как оно называлось.'

- По договоренности?

Лицо Хиггинса покраснело, мышцы на шее вздулись. - Да, по договоренности. - Он произнес это сердито, словно бросая вызов сэру Лайонелу, чтобы тот что-то сделал с этим.

Но сэр Лайонел только сказал: "Спасибо. Это было то, что я хотел знать. - И сел. Он установил две вещи: что, если компания "Деллимар" планировала крушение "Мэри Дир", жизненно важная перевозка груза была возможна, и что Хиггинс мог быть инструментом по их выбору. Но у него не было ничего определенного против Хиггинса, и это, как он признался Хэлу много лет спустя, было настоящей проблемой. Чтобы оправдать своих клиентов в отказе от выплаты страхового возмещения, ему нужно было что-то более позитивное.

Окончательное решение было принято благодаря свидетельствам других выживших, и самым разрушительным доказательством было свидетельство рулевого Юла, который был на мостике с Хиггинсом, когда вспыхнул пожар. Он был робким и давал показания, слегка заикаясь. Он был не очень убедительным свидетелем, но он цеплялся за свое заявление о том, что Патч отдал приказ быть готовым покинуть корабль с непоколебимым упрямством. У него даже вырвались слова Пэта, и хотя совет Патча пришелся как нельзя кстати и привел его в такой ужас, что он продолжал обращаться к Хиггинсу за поддержкой, тот так и не сдвинулся с места.

Он был последним свидетелем перед обедом, и мне не нужно было, чтобы Хэл говорил мне, что Патчу придется несладко, когда его будут допрашивать различные адвокаты. Суд еще не начал докопаться до истины. Но какова была правда? Хэл спросил меня об этом за обедом, и все, что я мог сказать, было: "Бог знает".

"Деллимар не мог устроить тот пожар в трюме", - сказал он, и я согласился. Деллимар к тому времени был мертв. Это должен был быть Хиггинс. Очевидно, Боуэн-Лодж также рассматривал эту возможность за обедом, поскольку, когда Суд вновь собрался, он вызвал Юлса и подробно расспросил его о передвижениях вахтенного офицера. И Юлз поклялся, что Хиггинс находился на мостике с 20:00 и ни разу не покидал его. Позже Берроуз, старший механик, показал, что Хиггинс играл в покер с ним и двумя утонувшими членами экипажа, начиная с 17 лет.с 00 до 20.00 часов, только с кратким перерывом на еду.

Один за другим выжившие выходили на свидетельские места, каждый со своей точки зрения подтверждая то, что было раньше — уверенность в том, что судно было проклято, что на нем была взрывчатка и что ему суждено пойти ко дну. Это была история о мужчинах, несущих в себе семена неизбежной трагедии.

И вот, наконец, Холланд вызвал "Гидеона Пэтча", и он снова стоял на свидетельской трибуне, слегка сутулясь, его руки вцепились в поручни, костяшки пальцев были такими же белыми, как и бледность его лица. Он выглядел до смерти взволнованным, и уголок его рта подергивался.

Боуэн-Лодж допросил его первым — допросил в мельчайших подробностях о приказах, которые он отдал после того, как вспыхнул пожар. Он заставил его повторить все это снова с того момента, как Райс ворвался в его каюту, чтобы сообщить о вспышке. Затем, когда Патч рассказал все в точности так, как он рассказывал это раньше, Боуэн-Лодж слегка пожал плечами, и Холланд снова приступил к допросу. И все это время было очевидно, что что-то скрывается. Вы могли почувствовать это по тому, как мужчина стоял там с затравленным выражением лица, а его тело было напряжено и дрожало. И вопросы ходили взад и вперед, но никто не придавал этому значения, а Патч настаивал на своем заявлении, что он был без сознания и что пожар был устроен намеренно.

"Да, но кем?" - требовательно спросил Боуэн-Лодж.

И Патч ответил ровным, бесцветным голосом: "Это решать суду".

После этого мяч перешел к адвокату, представляющему заинтересованные стороны, и они засыпали его вопросами о Таггарте и Деллимаре, о его обращении с командой, о мореходных качествах судна, а затем, наконец, адвокат Ассоциации офицеров морской пехоты поднялся на ноги, еще раз вспомнив приказы, которые он отдал в ночь, когда судно было покинуто, и Боуэн-Лодж начал поглядывать на часы.

Наконец сэр Лайонел поднялся, и все его вопросы были о грузе. Если бы Патч мог сказать, что эти ящики были пустыми или содержали что-то другое, кроме авиационных двигателей, так бы и было, и сэр Лайонел был бы удовлетворен. Но он не мог этого сказать, и вопросы продолжались и продолжались, пока сэр Лайонел не исчерпал все возможности. Затем он сделал паузу и, казалось, собирался сесть. Он наклонился вперед, вглядываясь в какие-то записи, поднял глаза поверх очков для чтения и сказал: "Возможно, мистер ученый председатель, вы могли бы попросить свидетеля рассказать мне, как он оказался на "Мэри Дир"."

Был задан вопрос, и Патч, ничего не подозревая, ответил, что, по его мнению, он уже объяснил, что заменил мистера Адамса, который был доставлен в больницу с желтухой.

- Да, да, вполне, - нетерпеливо сказал сэр Лайонел. "Я имел в виду, кто вас нанял — капитан Таггарт или мистер Деллимар?"

"Капитан Таггарт".

- Он сошел на берег и сам сделал выбор?

"Нет".

"Кто же тогда сошел на берег и сделал выбор?" Голос сэра Лайонела по-прежнему звучал скучающе. Он создавал впечатление, что имеет дело с небольшим рутинным моментом.

"Мистер Деллимар".

- Мистер Деллимар? - Лицо сэра Лайонела внезапно выразило удивление. "Я понимаю. И было ли это сделано частным образом, встреча в каком—нибудь баре - по договоренности?' В его тоне слышался легкий сарказм.

"Нет. Мы встретились у агентов.'

"У агентов"? Тогда, вероятно, там были и другие безработные офицеры?'

- Да. Два.

"Почему мистер Деллимар не выбрал одного из них?" Почему он выбрал тебя?'

"Остальные ушли, когда услышали, что вакансия была для "Мэри Беаред", Но вы не ушли. Почему?' И когда Патч не ответил, сэр Лайонел сказал: "Я хочу знать, почему?"

"Потому что мне нужна была койка".

"Как долго вы были без корабля?"

"Одиннадцать месяцев".

"А до этого ты не мог найти ничего лучше, чем должность второго помощника на жалком маленьком итальянском пароходике под названием "Аполлон", курсирующем в прибрежных портах Восточной Африки. Вам не показалось странным, что человек с вашим послужным списком внезапно оказался первым помощником капитана океанского судна водоизмещением 6000 тонн? И когда Патч ничего не сказал, сэр Лайонел повторил: "Вам это не показалось странным?"

И все, что Патч мог сказать, когда на него смотрел весь суд, было: "Я никогда об этом не думал".

"Вы — никогда — не рассматривали это!" Сэр Лайонел уставился на него — тон его голоса, наклон головы - все указывало на то, что он считал его лжецом. И затем он повернулся к Боуэн-Лодж. "Возможно, господин ученый председатель, вы могли бы попросить свидетеля кратко изложить события, произошедшие в ночь с 3 на 4 февраля девять лет назад в районе Сингапура?"

Хватка Патча на поручне перед ним усилилась. Его лицо выглядело ужасно — пойманным в ловушку. Зал суда зашевелился, как будто по нему прошелестело первое дуновение бури. Боуэн-Лодж посмотрел сверху вниз на задавшего вопрос. "Бель-Айл"? - спросил он. И затем, все тем же шепотом, словно в сторону: "Вы считаете это необходимым, сэр Лайонел?"

"Абсолютно", - последовал твердый и категоричный ответ.

Боуэн-Лодж снова взглянул на часы, а затем задал вопрос Патчу. И Пэтч, напряженный, с плотно сжатыми губами, сказал: "В то время был опубликован отчет, сэр".

Боуэн-Лодж посмотрел на сэра Лайонела с немым вопросом, желая узнать, желает ли он продолжить расследование. Было очевидно, что он это сделал. Вы могли видеть это по спокойствию, с которым он наблюдал за человеком на свидетельской трибуне, его маленькая головка была выдвинута вперед, как будто он собирался нанести удар. "Мне хорошо известно, что имеется отчет", - сказал он холодным, ледяным голосом. "Тем не менее, я считаю правильным, чтобы Суд услышал историю из ваших собственных уст".

"Не мне высказывать свое мнение по этому поводу, когда суд уже вынес решение", - сказал Патч напряженным, сдержанным голосом.

"Я не спрашивал вашего мнения. Я просил кратко изложить факты.'

Рука Патча непроизвольно ударилась о поручень. - Я не вижу, чтобы это имело какое-либо отношение к гибели "Мэри Дир". - Его голос зазвучал громче, резче.

Это не тебе решать, - отрезал сэр Лайонел. И затем— подкалывая его— "Есть определенное сходство".

"Сходство!" Патч уставился на него. И затем, ударив рукой по поручню, он выпалил: "Клянусь Богом, они есть". Он повернулся лицом к председателю, все еще разгневанному, доведенному до предела, на который способен человек. "Ты хочешь грязных подробностей. Очень хорошо. Я был пьян. Мертвецки пьян. Во всяком случае, так сказал Крейвен в качестве доказательства. В тот день в Сингапуре было жарко, как в духовке." Он все еще смотрел на председателя, но больше не видел его, видел только Сингапур в тот день, когда его карьера пошла прахом. - Сырая, потная, изнуряющая жара, - пробормотал он. "Я помню это и помню, как выводил "Бель Айл" в море. И после этого я ничего не помню.'

- И вы были пьяны? - спросил я. - Спросил Боуэн-Лодж. Его голос был модулированным, почти нежным.

"Да, я полагаю, что так… в некотором смысле. Я немного выпил. Но этого недостаточно, - яростно добавил Патч. "Недостаточно, чтобы я погас, как лампочка". И затем, после паузы, он добавил: "Они посадили ее на мель у островов Анамбас в 02.23 утра из-за грохочущего прибоя, и она сломала позвоночник".

"Вы знаете, - тихо сказал сэр Лайонел, - что с тех пор было много разговоров... предполагалось, что вы сделали это ради страховки".

Патч повернулся к нему. "Вряд ли я мог не знать об этом, - сказал он с диким сарказмом, - учитывая, что все эти годы я едва мог зарабатывать на жизнь своей избранной профессией". Он повернулся обратно к Председателю, вцепившись в поручни. "Они сказали, что я задал курс, и у них был журнал, подтверждающий это. Это было написано моим собственным почерком. Крейвен — он был вторым помощником капитана — поклялся, что спускался в мою каюту, чтобы расспросить об этом, и что я наорал на него. Позже он принял дозу, а затем спустился в мою каюту, чтобы снова предупредить меня, но я был в пьяном угаре — это были его слова, — и когда он не смог меня разбудить, он вернулся на мостик и изменил курс под свою ответственность. К тому времени, конечно, было слишком поздно. Это была его история, и он придерживался ее так хорошо, что все ему поверили, даже мой собственный адвокат. ' Он повернул голову и посмотрел через зал суда на Хиггинса. "Клянусь Богом, - повторил он, - есть сходство".

- В чем сходство? - спросил я. - Спросил сэр Лайонел с легким недоверием в голосе.

Патч повернулся к нему лицом. Было жалко видеть, как легко его раззадорили. "Только это", - он почти кричал. "Крейвен был лжецом. Запись в судовом журнале была подделана. "Бель Айл" принадлежал кучке греческих мошенников в Глазго. Они были на грани банкротства. Страховые деньги почти спасли их. Все это было в газетах шесть месяцев спустя. Именно тогда поползли слухи.'

"И вы, я полагаю, не имеете к этому никакого отношения?" - спросил сэр Лайонел.

"Нет".

"И этот человек, Крейвен, подсыпал микстуру в твой напиток. Ты на это намекаешь?'

Это отняло у него силы и разрушило его защиту. Его пробормотанное "Да" было болезненным антиклимаксом. Тогда вмешался Боуэн-Лодж. "Вы предполагаете сходство между этой греческой компанией и Торгово-судоходной компанией Деллимаре?" - спросил он.

И Патч, отбиваясь, закричал: "Да. Да, это именно то, что я предлагаю.'

Это заставило адвоката компании "Деллимар" подняться на ноги, заявив, что это было чудовищное обвинение, необоснованная клевета на человека, который был мертв в то время, когда в трюме вспыхнул пожар. И Боуэн-Лодж кивнул и сказал: "Вполне, мистер Смайлс, если только этому нет никакого оправдания". Затем он повернулся к Патчу и спросил: "У вас есть какие-либо основания для такого утверждения?"

Теперь, подумал я, теперь он должен рассказать им о предложении Деллимара. Были ли у него доказательства, подтверждающие это, или нет, это было единственное, что ему оставалось сделать. Но вместо этого он выдвинул свое обвинение на основании мотива и возможности; компания ликвидируется, и единственные люди, которые выиграют от потери судна. "Зачем еще владельцу было находиться на борту?" - требовательно спросил он. Путешествие длилось почти пять месяцев! Это была нелепая трата времени режиссера, если только у него не было причины находиться на корабле. "И я говорю, что было", - заявил он.

Смайлз снова вскочил на ноги, но Боуэн-Лодж опередил его. "Вы, кажется, забываете о причине, по которой корабль был брошен и в конце концов потерян. Вы обвиняете мистера Деллимара в том, что он вызвал пожар в кормовом трюме?'

Это заставило Патча вздрогнуть. "Нет", - сказал он.

- К тому времени он был мертв?

"Да". Голос Патча упал до шепота.

И затем Смайлз, все еще стоя на ногах, спросил, какой возможный мотив мог быть у Компании в уничтожении судна. "Судно направлялось на склад металлолома, и в цифрах, которые мистер Гандерсен предоставил вам, господин ученый председатель, вы увидите, что стоимость металлолома была установлена на уровне немногим более 15 000 евро. Она была застрахована на £30 000. Предполагает ли свидетель, что всего 15 000 фунтов стерлингов были достаточным мотивом, чтобы побудить компанию подвергнуть опасности жизни всего экипажа судна?'

"Вопрос о мотиве, - сказал Боуэн-Лодж, - не входит в сферу данного расследования. Нас интересуют исключительно факты. - Он взглянул на сэра Лайонела, как будто ожидая от него чего-то еще.

"Я думаю, что на данном этапе, господин ученый председатель, - сказал сэр Лайонел, - я должен попросить вас задать свидетелю этот очень серьезный вопрос — он или не он ночью 18 марта поджег трюм номер три "Мэри Дир" или заставил его быть подожженным?" По залу суда пробежал вздох, похожий на нетерпеливую дрожь.

Глаза двух мужчин, адвоката и председателя, на мгновение остановились друг на друге, а затем Боуэн-Лодж медленно кивнул и повернулся лицом к свидетелю. Глядя на него сверху вниз и говоря тихо, но очень отчетливо, он сказал: "Я считаю своим долгом сообщить вам, что, по моему мнению, все это дело о пропаже "Мэри Дир" станет предметом рассмотрения в другом суде, и посоветовать вам, что вам не нужно отвечать на этот очень прямой вопрос, если вы этого не хотите. Дав вам такой совет, я сейчас задам вопрос. - И он повторил его.

"Нет, я этого не делал", - заявил Патч, и его голос был ясным и твердым. И затем он добавил, повернувшись лицом к сэру Лайонелу Фальсетту: "Если бы я поджег корабль, зачем мне утруждать себя его тушением?"

Это было хорошее замечание, но сэр Лайонел только пожал плечами. "Мы должны учитывать, что она могла сесть на мель на близлежащих рифах, возможно, у побережья Франции, лишь частично сгорев. Доказательства лучше было бы утопить на глубине двадцати морских саженей. Надвигался шторм, а потом вам нужно было подумать о прибытии мистера Сэндса ...

Боуэн-Лодж сдержанно предупреждающе кашлянул, и сэр Лайонел пробормотал свои извинения. Председатель снова взглянул на часы, а затем наклонился и посовещался со своими оценщиками. Наконец, он объявил перерыв в заседании суда. - До половины одиннадцатого завтрашнего дня, джентльмены.

Какое-то время никто не двигался, и даже когда они пошевелились, я сидел там, ошеломленный и злой на несправедливость происходящего. Взять досье человека и швырнуть его ему в лицо вот так, проклинать его без малейших доказательств ... И там был Патч, все еще стоящий неподвижно на свидетельской скамье — и сэр Лайонел, собирающий свои бумаги и улыбающийся какой-то маленькой шутке, отпущенной одним из других адвокатов.

Патч теперь двигался, пересекая площадку. Не раздумывая, я двинулась ему навстречу, но Хэл положил руку мне на плечо. "Лучше оставить его сейчас", - сказал он. "Ему нужно все обдумать, бедняге".

"Что придумать?" Сердито спросила я. Я все еще был взволнован несправедливостью этого.

- То, что он собирается сказать завтра, - ответил Хэл.

И затем он добавил: "Он еще не рассказал всю историю, и Лайонел Фальсетт это знает. Он может рассказать это завтра, или он может рассказать это в уголовном суде! Но когда-нибудь он должен это рассказать.'

Уголовные суды. "Да, я полагаю, до этого дойдет", - пробормотал я. Но до этого правда должна была быть раскрыта. И правда, какой бы она ни была, лежит на Минки. "Мне нужно с ним поговорить", - сказал я. Я внезапно приняла решение и стала пробиваться сквозь толпу к Патчу.

Он не услышал меня, когда я позвала его. Казалось, он не замечал ничего, кроме необходимости убраться с этого места. Я схватил его, и он резко обернулся, нервно вздрогнув. "О, это ты". Он дрожал. "Ну, и что же это такое?"

Я уставилась на него, в ужасе от изможденного, затравленного выражения его лица. На его лбу все еще были капли пота. "Почему, во имя всего святого, ты им не сказал?" - спросил я.

"Сказать им что?" Его глаза внезапно потеряли всякое выражение.

- Насчет Деллимара, - сказал я. "Почему ты им не сказал?"

Его глаза блеснули и отвели от меня взгляд. - Как я мог? - выдохнул он. И затем, когда я начал говорить ему, что Суд имеет право на правду, он сказал: "Оставим все как есть, не так ли? Просто оставь все как есть. - И он повернулся на каблуках и быстро зашагал к выходу.

Тогда я пошел за ним. Я не мог оставить это так. Я должен был дать ему шанс, о котором он просил. Я протолкался сквозь небольшую группу экипажа "Мэри Дир" и догнал его в коридоре снаружи. "Послушай", - сказал я. "Я отведу вас туда - как только закончится расследование".

Он покачал головой, продолжая идти к свободным главным дверям. "Теперь слишком поздно", - сказал он.

Его поведение вывело меня из себя, и я схватила его за руку, останавливая. "Неужели ты не понимаешь? Я предлагаю вам свою лодку, - сказал я. "Морская ведьма" лежит в бухте Лалворт. Мы могли бы быть там через двадцать четыре часа.'

Тогда он набросился на меня. "Говорю тебе, слишком поздно". Он почти прорычал эти слова в мой адрес. А затем его глаза скользнули мимо меня, внезапно сузившись и вспыхнув гневом. Я почувствовала, как напряглись его мышцы, а затем он освободился от меня и пошел прочь. Я обернулся и увидел стоящего там Хиггинса. С ним был Юлз, и они оба смотрели вслед Патчу, идущему по коридору, очарованные мыслью, что он, возможно, виновен в том, что отправил на смерть множество людей.

Я повернулся, чтобы поискать Хэла, но Хиггинс схватил меня за руку, так что я мгновенно осознал колоссальную грубую силу этого человека. "Я узнаю, что ты только что сказала". Его хриплый голос был полон запаха прокисшего пива, когда он приблизил свою голову к моей. "Если ты думаешь, что возьмешь меня не туда ..." Он быстро одернул себя, его маленькие, с кровавыми прожилками глаза сузились, и он отпустил мою руку. "Что я имею в виду, это… что ж, держись от него подальше, - прохрипел он. Это неправильный вариант — можете поверить мне на слово. Ты наживешь себе только неприятности.- И он быстро повернулся и зашагал прочь по коридору, маленький Юл поспешил за ним.

Мгновение спустя ко мне присоединился Хэл. Его лицо было серьезным. "Я разговаривал с Лайонелом Фальсеттом", - сказал он, когда мы двинулись к выходу. "Все так, как я и думал. Они думают, что он что-то скрывает.'

- Кто — Патч? - спросил я. Я все еще был потрясен тем, что сказал Хиггинс, задаваясь вопросом, догадался ли он, что я имел в виду "Мэри Дир".

- Да. Имейте в виду, это всего лишь впечатление. Лайонел ничего не сказал, но... - Он заколебался. "Ты знаешь, где остановился Патч?" И когда я кивнул, он сказал: "Что ж, если вы абсолютно уверены в этом парне, я бы связался с ним и сказал ему, что это за форма. Это правда, и только правда сейчас, если он хочет избежать неприятностей. В любом случае, это мой совет. Доберись до него сегодня вечером.'

Мы зашли в паб через дорогу и выпили. Я позвонил Патчу оттуда. Это был доходный дом у доков, и хозяйка сказала мне, что он зашел, взял пальто и снова вышел. Я позвонил ему позже, когда мы прибыли в Бошам, и один раз после ужина, но он все еще не вернулся. Это беспокоило меня, и, рано ложась спать, я обнаружил, что мне трудно заснуть. Дождь хлестал в окно, и в сумерках полубессознательности Патч и Хиггинс блуждали в моем сознании. Я представила Патча, идущего по улицам Саутгемптона, бесконечно идущего к решению, которое оправдало бы его крик о том, что мое предложение было слишком запоздалым, и оставило бы ему только то, что нужно опознать в морге.

Утром, конечно, все казалось другим. Светило солнце, пел черный дрозд, и когда мы въезжали в Саутгемптон, мир жил своей прозаической повседневной жизнью — фургоны доставки, почтальоны на велосипедах и дети, идущие в школу. Было десять пятнадцать, когда мы добрались до суда. Мы прибыли пораньше, чтобы я могла перекинуться парой слов с Патчем до возобновления расследования. Но он еще не прибыл. Там было всего несколько свидетелей, среди них Хиггинс, его большое тело развернулось на своем сиденье, наблюдая за входом.

На другом конце суда вошли несколько адвокатов и, сбившись в небольшую кучку, тихо переговаривались. Стол прессы заполнялся; публичная галерея тоже. Хэл оставил меня и пошел на свое место, а я вышел в коридор и стоял там, наблюдая за медленно входящими людьми, ища Патча среди лиц, заполонивших узкий проход.

- Мистер Сэндс. - Чья-то рука коснулась моей руки, я обернулся и увидел Джанет Таггарт, стоящую рядом со мной, ее глаза казались неестественно большими на фоне бледности лица. "Где он? Я не могу его найти.'

- Кто? - спросил я.

"Мистер Пэтч. Его нет в зале суда. Вы не знаете, где он, пожалуйста?'

"Нет".

Она колебалась, неуверенная в себе. - Я ужасно волнуюсь, - пробормотала она.

Я уставился на нее, задаваясь вопросом, как получилось, что она разделила мои собственные страхи. "Тебе следовало подумать об этом раньше", - грубо сказал я и увидел, как мышцы ее лица сократились так, что черты казались маленькими и заостренными. Теперь она отличалась от солнечно улыбающегося ребенка с фотографии, и свет больше не играл на ее волосах. Она выглядела взрослой, женщиной. - Он будет здесь через минуту, - сказал я более мягко, пытаясь успокоить ее страхи и свои собственные.

"Да", - сказала она. "Да, конечно." Она стояла в нерешительности, ее лицо было напряженным. "Я ходил к нему прошлой ночью. Я не понимала — пока не прочитала показания Хиггинса и других. ' Она уставилась на меня большими испуганными глазами. "Тогда он мне все рассказал. Он был таким— - На этом она остановилась, слегка пожав плечами, неуверенная в себе и в том, что говорила. "Ты действительно думаешь, что с ним все в порядке, не так ли?" А потом, поскольку я не ответил, она сказала: "О Боже! Я мог бы покончить с собой за то, что наговорил.' Но она обращалась не ко мне. Она разговаривала сама с собой.

Я слышал, как поднялся двор. Коридор был пуст. По-прежнему не было никаких признаков Патча. - Нам лучше войти, - мягко сказал я.

Она кивнула, больше ничего не сказав, и мы вместе вошли в зал суда и заняли свои места. Холланд вскочил на ноги. В руке у него был листок бумаги, и он повернулся лицом к Боуэн-Лодж, когда в комнате воцарилась тишина. "Мистер ученый председатель. Я только что получил информацию от получателя "Крушения" о том, что "Мэри Дир" не затонула. Начальник порта Сент-Хелиер, остров Джерси, сообщил, что судно село на мель на плато Минкье и что французская спасательная компания пытается спустить его на воду.'

Вздох удивления, которым была встречена эта новость, прокатился по залу суда, набирая силу по мере того, как люди выражали свое изумление. Мужчины в отделе прессы вскочили на ноги. Я заметил Хиггинса, сидящего с ошеломленным выражением лица. По-прежнему не было никаких признаков Патча.

Боуэн-Лодж наклонился вперед над своим столом. "Это полностью меняет ситуацию, мистер Холланд. Я так понимаю, это означает, что Получатель Крушения сможет провести полное обследование крушения?' И когда Холланд кивнул, он добавил: "Я полагаю, вы обсуждали это с ним. Как скоро он сможет явиться в суд?'

"Он не уверен в этом", - ответил Холланд. "Он еще не знает точного положения "Мэри Дир" на рифах и не располагает никакой информацией о том, кто является спасательной компанией. Он наводит справки. Но он сообщает мне, что юридическая ситуация может быть сложной — "Минки" являются частью Нормандских островов, а соответствующая компания - французской. Это вопрос прав короны и прав спасательной компании. Он также заявил, что приливы в этом районе, которые поднимаются и опускаются более чем на тридцать футов, делают рифы особенно опасными, и, что касается груза, любой осмотр, возможно, придется отложить до успешного спуска судна на воду.'

"Я понимаю. Благодарю вас, мистер Холланд. Боуэн-Лодж кивнул и повернулся к своим экспертам. Он совещался с ними, склонив головы друг к другу, в то время как звуки разговоров людей снова волной прокатились по корту. Стол прессы сейчас был пуст. "Ну, вот и все", - прошептал мне Хэл. "Сейчас он объявляет перерыв в заседании суда". И затем он сказал: "Вы знали, что она не затонула?" И когда я кивнул, он сказал: "Боже правый, человек! Ты, должно быть, сумасшедший.'

Теперь Боуэн-Лодж отделился от своих заседателей и постучал молотком, призывая суд к тишине. "Есть один или два вопроса, мистер Холланд, возникающие в связи с открытием, что судно не затонуло. Пожалуйста, вызовите вашего последнего свидетеля.'

Холланд кивнул и позвал: "Гидеон Пэтч".

На площадке было тихо, никто не двигался.

"Гидеон Пэтч!" И когда он все еще не появился, Холланд повернулся к билетеру у двери и сказал: "Позовите Гидеона Пэтча". Имя повторилось, эхом отозвавшись в пустоте коридоров снаружи. Но по-прежнему ничего не происходило. На галерее для публики вытянулись шеи; гул разговоров снова усилился.

Они ждали его несколько минут, и тишина в суде была "настолько абсолютной, что можно было почти услышать тиканье часов. А затем, после краткого обсуждения с заседателями, Боуэн-Лодж объявил перерыв в заседании суда на один час. "Пожалуйста, джентльмены, в двенадцать часов". Суд встал, а затем все заговорили разом, и внизу, у ложи присяжных, Хиггинс, Юлз и Берроуз сбились в небольшую кучку, склонив головы друг к другу. А затем Хиггинс внезапно оторвался от них и неуклюже направился к двери. Его глаза на секунду встретились с моими, и в них был мертвый, невыразительный взгляд испуганного человека.

Ожидание казалось долгим. Новостей не было. Все, что мы смогли узнать, это то, что в квартире Патча проводились расследования. "От этого будет много толку", - прокомментировал Хэл. "Ордер и полиция - это единственное, что сейчас остается". Нам нечего было сказать друг другу, пока мы ждали. Он признал вину Патча доказанной. Другие придерживались той же точки зрения. До меня донеслись обрывки комментариев из ожидающей толпы. "Что я говорю, так это то, что он ничем не лучше убийцы… Ты всегда можешь сказать, старина. Это глаза, которые выдают их каждый раз… А что насчет Деллимара и этого бедного капитана Таггарта?… "Конечно"он сделал. Разве ты не пошел бы на койку, если бы убил "Альфа из команды ..." И все это время я пытался примирить человека, которым они его считали, с человеком, которого я знал на "Мэри Дирс".

Наконец толпа начала стекаться обратно в зал суда. Когда они это сделали, из уст в уста распространился слух — Патча не видели со вчерашнего вечера. Вошли Боуэн-Лодж и заседатели, и наступила тишина, когда Холланд поднялся, чтобы сказать, что он сожалеет, что не смог представить своего главного свидетеля.

"Было ли предложено полиции принять меры?" - Спросил Боуэн-Лодж.

- Да. Объявлен розыск. На минуту воцарилось молчание, пока Боуэн-Лодж перебирал бумаги на своем столе.

"Не могли бы вы повторно допросить кого-нибудь из свидетелей?" - Спросил Холланд.

Боуэн-Лодж колебался. Он просматривал имеющихся свидетелей, и на мгновение мне показалось, что его холодный, испытующий взгляд был прикован ко мне. Наконец, он наклонился, совещаясь со своими оценщиками. Я почувствовал, как рубашка прилипла к моему телу. Что, черт возьми, я собирался сказать, если бы он отозвал меня? Как я собирался объяснить свою неспособность сказать им, что корабль был на Минки?

Минута, которую я держал в напряжении, показалась мне долгой. И затем Боуэн-Лодж сказал: "Я не думаю, что сейчас есть какой-либо смысл отзывать кого-либо из свидетелей, мистер Холланд". Он посмотрел на суд. "Ввиду того факта, что "Мэри Дир" была обнаружена, эксперты и я согласились, что продолжение этого расследования не может служить никакой дальнейшей цели, особенно поскольку главный свидетель больше недоступен. Поэтому я откладываю заседание суда на неопределенный срок до осмотра места крушения. Все свидетели освобождены. Вы будете уведомлены в надлежащее время, если от вас потребуются дополнительные доказательства. Благодарю вас, джентльмены, за ваше присутствие.'

Все было кончено, председатель и заседатели ушли, зал суда опустел. Когда я направился к двери, Хиггинс шагнул вперед, преграждая мне путь. - Где "е"? - требовательно спросил он. "Куда он делся?"

Я уставилась на него, задаваясь вопросом, почему он должен быть так взволнован исчезновением Патча. Он должен был быть доволен. "Какое это имеет отношение к тебе?" Я спросил его.

Глазки-бусинки изучали мое лицо, всматриваясь в меня поверх обвисших мешков. "Так ты все-таки знаешь, да? Я сказал, что ты это сделаешь.'

"Так получилось, - сказал я, - что я не знаю. Хотел бы я этого.'

К черту это!" Насилие внутри него вырвалось на поверхность. "Ты думаешь, я не знаю, что ты задумал — ты со своей лодкой стоишь в Лалворте и ждешь его. Что ж, говорю вам, если это ваша игра, то ничего, вот и все. ' Он уставился на меня, его маленькие глазки сузились, а затем он резко повернулся и ушел от нас.

Когда мы шли по коридору, Хэл сказал: "Ты же не собираешься быть дураком и попытаться вывезти его из страны?" Он смотрел на меня, его лицо было серьезным, немного обеспокоенным.

"Нет", - сказал я. "Я не думаю, что ему когда-либо приходило в голову, что это был выход".

Он кивнул, но я не думаю, что это его убедило. Он хотел бы настаивать на своем и дальше, но, когда мы вышли на солнечный свет, его приветствовал мужчина в рефрижераторе с небольшой острой бородкой и седеющими волосами. У него был высокий, довольно резкий голос, и, пока я ждал, я услышал, как он сказал Хэлу: "О, не в вашем вкусе, полковник, определенно нет". Было что-то о моторной лодке, а затем: "... позвонил примерно полтора часа назад. Они взяли ее на чартер месяц назад… Да, старая Гризельда. Ты помнишь. Сухая гниль в киле и кренится, как ублюдок. Он ушел с пронзительным смехом, и Хэл присоединился ко мне. Очевидно, этот человек был яхтенным брокером в Бошеме. "Странное это место для его бизнеса", - сказал Хэл. И затем он добавил: "Интересно, это компания "Деллимар", зафрахтовавшая лодку, чтобы отправиться и посмотреть, чем занимаются французские спасатели. Я бы не удивился.'

Мы направились к машине, и он продолжил разговор, дав мне несколько советов о том, как не оставлять это слишком поздно. Но я думал о Хиггинсе. Почему исчезновение Патча напугало его?

"Джон. Ты меня не слушаешь.'

"Нет. Мне жаль.'

"Что ж, это неудивительно. Никто не прислушивается к советам.' Мы добрались до машины. "Но если дело дойдет до уголовного дела, постарайтесь рассказать им всю историю, как это произошло. Не позволяйте вытягивать это из вас на перекрестном допросе. Они устроят тебе адскую игру, и ты можешь оказаться в настоящей беде.'

"Хорошо", - сказал я.

Затем мы поехали в полицейский участок, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь новости о Патче. Но все, что сержант за столом смог нам сказать, это то, что его видели в нескольких пабах в районе доков и что он провел часть ночи в круглосуточном кафе на Портс-маут-роуд. Около четырех утра его подвезли на грузовике, направлявшемся обратно в Саутгемптон. Теперь они пытались разыскать водителя грузовика.

Мы немного поболтались вокруг, но больше никаких новостей не было. "И мое мнение, - мрачно добавил сержант, - что не будет никакого — За исключением обнаружения тела, как вы могли бы сказать. Люди в кафе описали его как отчаявшегося — он выглядел как смерть, говорится в отчете.'

Тогда Хэл отвез меня на железнодорожную станцию, и когда он ушел, я купил вечернюю газету. Не задумываясь, я обнаружил, что смотрю на прогноз. Ветер умеренный, северо-западный. Пока я стоял в ожидании своего поезда, я думал о Хиггинсе и компании "Деллимар" и о том факте, что "Минки" находились всего в дне плавания от Лалуорта.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МИНКИ

"Морская ведьма! Эй! Эй, морская ведьма!'

Чайки кружили, крича, и ко мне вернулся мой голос, одинокий крик под моросящим дождем. Яхта неподвижно лежала в кратере бухты, отражение ее черных бортов то и дело разбивалось вдребезги, когда кошачьи лапы ветра рябили зеркальную поверхность воды. Волны волнения разбивались у входа, и со всех сторон холмы казались призрачными и серыми в тумане, все цвета были потеряны, их поросшие травой склоны переходили в грязно-белые меловые утесы. Вокруг не было ни души.

"Эй! Морская ведьма! На палубе зашевелилась фигура, всплеск желтой непромокаемой кожи; стук весел, а затем шлюпка поплыла мне навстречу. Оно с хрустом приземлилось на мокрую гальку, я забрался внутрь, и Майк вытащил меня на веслах. Я с облегчением обнаружил, что мне не пришлось рассказывать ему о расследовании; он следил за всем этим по газетам. Но как только мы оказались на борту, закрепив шлюпку и уложив мое снаряжение, он начал задавать вопросы — что случилось с Патчем, почему он не появился на Суде этим утром? "Вы знаете, что они выдали ордер на его арест?"

- Ордер? Откуда ты знаешь?' Я спросил. Не знаю почему, но это потрясло меня. Это казалось таким бессмысленным.

"Это было в шестичасовых новостях".

- Там говорилось, в чем было предъявлено обвинение?

"Нет. Но полиция проверяет все дороги, ведущие из Саутгемптона, и они следят за портами.'

Мы обсуждали это во время ужина. Нас было только двое. Йен отправился домой, чтобы навестить своих людей. Майк должен был позвонить ему, как только мы будем готовы снова начать операции, но он еще не сделал этого, потому что последним прогнозом был умеренный северо-западный ветер, который позже сменится на западный и станет свежим, а прогноз будет неопределенным. Что больше всего озадачило Майка во всем этом деле, так это то, почему Патч не рассказал Суду о предложении Деллимара. Поскольку он не присутствовал при расследовании, а только читал отчеты, я полагаю, было естественно, что у него все еще сохранилось яркое впечатление от визита Патча, и за кофе он внезапно напомнил мне о посылке, которую я получил в Пемполе. "Я полагаю, там не могло быть какой-нибудь важной улики?" - спросил он.

До этого момента я совсем забыл об этом. "Если бы это было так, - сказал я, - он попросил бы меня показать это".

"Оно все еще у тебя?"

Я кивнул, встал и пошел в кормовую каюту. Оно все еще было там, в моем портфеле, и я пронес его в салон. Майк расчистил место на столе, и я потянулся за ножом и перерезал бечевку, чувствуя себя так же, как во время войны, когда мне приходилось иметь дело с вещами какого-нибудь убитого бедняги.

"Похоже на какую-то книгу", - сказал Майк. "Это не могло быть бревно, не так ли?"

"Нет", - ответил я. "Журнал был в суде".

Внутри коричневой бумажной обертки был конверт. На нем было напечатано название /. C. B. Dellimare, а ниже синим карандашом было нацарапано одно слово "Собирать". Конверт был разорван, слеза пересекла оттиск штампа городского банка. Тогда у меня была смутная надежда, что, возможно, Майк был прав - что это была какая-то бухгалтерская книга, принадлежащая Деллимару или Компании, что-то, что могло бы выявить финансовые мотивы. А затем я вывалила содержимое на стол и недоверчиво уставилась на него.

Среди ужина лежала толстая пачка пятифунтовых банкнот.

Майк смотрел на груду, открыв рот от изумления. Он никогда в жизни не видел столько наличных; ни у кого из нас их не было. Я разделил это между нами. "Пересчитай!" - сказал я.

В течение нескольких секунд в салоне не было слышно ни звука, кроме хруста банкнот Банка Англии. И когда мы все подсчитали, получилось ровно & # 163; 5000, и Майк посмотрел на меня. "Неудивительно, что он не хотел сам провозить это через таможню", - сказал он. И затем, после паузы, он добавил: "Как вы думаете, он все-таки принял предложение Деллимара?"

Но я покачал головой. "Если бы он согласился, зачем было тушить пожар, зачем выбрасывать ее на берег Минкиз?" Я вспоминал, в каком состоянии была та каюта, когда я вошел, чтобы помочь ему вытащить резиновую шлюпку. "Нет, он, должно быть, забрал его позже — после того, как мужчина был мертв".

"Но почему?"

- Бог его знает! - я пожал плечами. Было так много вещей, которых я не понимал. Я собрал заметки вместе и положил их обратно в конверт. "Если бы это была его плата за крушение корабля, - сказал я, - он был бы здесь, чтобы забрать ее, как только приземлился в Англии".

"Да, это правда." Майк взял у меня конверт, нахмурившись и повертев его в руках. Странно, что он не смог их собрать. Как будто он совсем забыл об этом.'

Я медленно кивнул. А потом я поднялся на палубу и зажег походный фонарь. На самом деле в этом не было необходимости; мы были единственной лодкой на якорной стоянке, и вряд ли кто-нибудь мог зайти в такую вонючую ночь. Но это дало мне возможность чем-то заняться. Я закурил сигарету. Уже совсем стемнело, и мы лежали в маленьком пятне света, окруженные радужной завесой моросящего дождя. Ветер, казалось, стих. Вода была очень черной и неподвижной. Ни одна волна не коснулась верхних бортов. Единственным звуком был слабый рокот волн на пляже. Я стоял там, курил в слабом свете габаритных огней и размышлял, что, черт возьми, я собираюсь делать со всеми этими деньгами. Если бы я передал это властям, мне пришлось бы отчитываться за то, что я им владел. Или мне следует отправить это анонимно, чтобы заложить основу фонда для иждивенцев тех, кто погиб? Я, конечно, не мог отправить это его матери, и будь я проклят, если собирался вернуть это компании "Деллимар".

Я оставался там, размышляя об этом, пока от моей сигареты не остался размокший окурок. Тогда я бросил его в воду и спустился вниз. Майк проверял один из аквалангов. - Не хотите чего-нибудь выпить? Я спросил его.

Он кивнул. "Хорошая идея".

Я достал бутылку и стаканы.

Я ничего не сказал. Я не хотел говорить об этом. Я просто сидел там со своим напитком и сигаретой, прокручивая все это в уме. Мы долго сидели в тишине.

Я не знаю, кто услышал это первым, но мы внезапно уставились друг на друга, прислушиваясь. Он доносился с носа, что-то вроде плеска. - Что это? - спросил я. Майк поднялся на ноги. Плеск прекратился, а затем на палубе над нашими головами послышались шаги. Они медленно приближались к корме, пока мы стояли в ожидании, застыв в неподвижности. Они добрались до люка. Крышка бесшумно откинулась, и показались босые ноги, за которыми последовали мокрые штанины брюк, а затем тело мужчины, с которого капала вода; внезапно он оказался у подножия лестницы, моргая на свету, его лицо было бледным как смерть, черные волосы прилипли к черепу, и вода стекала с его одежды на решетку.

"Боже милостивый!" Я вздохнул. Я был слишком поражен, чтобы сказать что-нибудь еще. Он немного дрожал, и его зубы стучали, а я стояла там, уставившись на него, как на привидение. - Если бы кто-нибудь одолжил мне полотенце... - Патч начал стаскивать с себя мокрую одежду.

"Значит, Хиггинс был прав", - сказал я.

- Хиггинс? - спросил я.

"Он сказал, что ты подходишь для "Морской ведьмы". А потом я добавил: "Зачем ты сюда пришел? Я думал, ты мертв. "Боже! Я почти хотела, чтобы он был таким, когда поняла, в какое невозможное положение он меня поставил. "Какой дьявол заставил тебя прийти сюда?"

Он проигнорировал мою вспышку. Это было так, как будто он не слышал или закрыл свой разум от этого. Майк нашел ему полотенце, и он начал вытираться, стоя голым, его крепкое, жилистое тело все еще было коричневым от жары Адена. Он дрожал и попросил сигарету. Я дала ему одну, он зажег ее и начал сушить волосы. "Если вы думаете, что мы собираемся переправить вас во Францию, вы ошибаетесь", - сказал я. "Я не буду этого делать".

Затем он посмотрел на меня, слегка нахмурившись. "Франция?" Мышцы его челюсти напряглись. "Я хочу добраться до Минкизов", - сказал он. "Ты обещал отвезти меня туда. Вы предложили мне свою лодку. - В его голосе прозвучала внезапная настойчивость.

Я уставилась на него. Клянусь Богом, он все еще не хотел пойти в "Минкиз"? "Это было прошлой ночью", - сказал я.

"Прошлой ночью — сегодня вечером… какое это имеет значение?' Высота его голоса возросла. Он перестал вытираться полотенцем, и внезапно на его лице появилось сомнение. Это было так, как если бы он приехал сюда в уверенности, что, когда он прибудет, все будет в порядке, и вдруг он понял, что это не так.

"Вы, вероятно, этого не знаете, - сказал я, пытаясь смягчить удар, - но выписан ордер на ваш арест".

Он не выказал удивления. Как будто он ожидал этого. "Прошлой ночью я долго шел, - сказал он, - пытаясь принять решение. В конце концов, я понял, что никогда не доберусь до "Мэри Дир", если пойду в тот суд этим утром. Итак, я пришел сюда. Я шел пешком из Суониджа и полдня провел на холмах, ожидая, когда стемнеет.'

"Вы видели газету?" Я спросил его.

"Нет. Почему?'

"Мэри Дир" была обнаружена, и французская спасательная компания пытается спустить ее на воду. Необходимо провести полное обследование крушения, и если вы считаете, что есть какой—то смысл ...

"Полное обследование". Он казался шокированным. - Когда? - И затем он добавил: - Об этом было объявлено в суде, не так ли?

- Да.'

"Кто сказал им, где находится корабль. Сделал ли Гандерсен?'

- Гандерсен? Нет. Это был начальник порта в Сент-Хелиере, докладывающий Получателю обломков. Я полагаю, что рыбак с острова Джерси видел крушение. Должно быть, он видел, как спасатели работали над ней.'

Все в порядке. - Казалось, он почувствовал облегчение. - Но нам нужно поторопиться. - Он поднял полотенце. - У тебя есть что-нибудь выпить? - спросил я.

Я полез в шкафчик и достал ему бутылку рома и стакан. Его руки дрожали, когда он разливал его. - Мне тоже понадобится кое-какая одежда. - Он одним глотком опрокинул стакан и остановился, пытаясь отдышаться. "Теперь, когда они знают, что будет проведено официальное обследование лодки, нам придется действовать быстро".

Майк достал кое-какую одежду из шкафчика. Он положил их на стол, а Патч взял жилет. - Как скоро вы сможете отплыть? - спросил он.

Я уставилась на него. "Ты что, не понимаешь?" - спросил я. "Выписан ордер на ваш арест. Я, возможно, не смогу взять тебя с собой.'

Он был на полпути к жилету и остановился, не сводя с меня глаз. Я думаю, впервые он понял, что мы не собираемся брать его с собой. - Но я полагался на тебя. - В его тоне внезапно появилось отчаяние. И затем он сердито добавил: "Только вчера ты предложила отвезти меня. Это был единственный шанс и...

"Но ты не принял это", - сказал я. "Ты сказал мне, что было слишком поздно".

"Так оно и было".

"Если тогда было слишком поздно, - сказал я, - то сейчас уж точно слишком поздно".

"Как я мог принять ваше предложение? Они собирались арестовать меня. Я был совершенно уверен в этом, и если бы я вернулся в тот суд сегодня утром ...

"Но ты этого не сделал".

"Нет".

"Почему бы и нет? Разве ты не видишь, что поставила себя в безвыходное положение.' Я наклонилась вперед, полная решимости докопаться до правды. За тобой теперь охотится полиция — все против тебя. Что, во имя всего Святого, заставило тебя решиться на это?'

Он стянул жилет через голову и, подойдя к краю стола, склонился над ним. "Кое-что я узнал прошлой ночью — кое-что, что заставило меня понять, что я должен как можно скорее отправиться на "Мэри Дир". На мгновение воцарилась тишина, пока мы смотрели на него в ожидании. И затем он сказал: "Эта спасательная компания — у нее контракт с компанией "Деллимар".'

- Откуда ты знаешь? - спросил я. Это казалось самой дикой догадкой. "Откуда вы можете знать, когда только что было объявлено, что на месте крушения работает спасательная компания?"

- Я тебе скажу. - Он начал натягивать остальную одежду Майка. "Прошлой ночью, когда я вернулся в свои комнаты, я поднялся наверх и взял свое пальто. Я собирался прогуляться — все обдумать. И снаружи — я нашел Джанет — мисс Таггарт — ждущую меня там, на улице. Она бы приехала... - Он быстро пожал плечами. "Ну, это не имеет значения, но это имело значение. Я знал, что тогда она поверила в меня, и после этого я обыскал все пабы в районе доков. Я был уверен, что найду Берроуза в одном из них. Он не мог воздерживаться от выпивки, пока у него были деньги. И с деньгами у него было все в порядке. Я нашел его в старой части города, и он рассказал мне все — пьяный, грубый и полный уверенности. Он ненавидел меня до глубины души. Вот почему он рассказал мне о спасательной компании. Он злорадствовал, зная, что я никогда ничего не докажу после того, как они потопили ее. И все потому, что я сказал ему, что он некомпетентен и что я позабочусь о том, чтобы он никогда больше не отвечал за машинное отделение.'

Он сделал паузу и быстро отпил. Ветер усиливался, и в тишине его завывание в снастях стало неожиданно громким. Затем он натянул свитер Майка, подошел и сел напротив меня. Он все еще дрожал. "Хиггинс, должно быть, рассчитал курс нашего дрейфа для Гандерсена. В любом случае, они были убеждены, что она была на "Минкиз", зафрахтовали лодку и отправились туда. И когда они нашли ее, Гандерсен нанял эту французскую организацию, чтобы спасти ее.'

"Но тебе-то какая разница?" - спросил Майк. "Для компании "Деллимар" совершенно естественно хотеть ее спасти".

Патч повернулся к нему, его губы растянулись в улыбке. "Они не собираются ее спасать", - сказал он. "Они собираются попросить французов снять ее с мели, а затем они собираются утопить ее на большой глубине".

Я увидел, что Майк смотрит на него как на сумасшедшего, и я сказал: "Ты серьезно думаешь, что им это сойдет с рук?"

- Почему нет? - требовательно спросил он.

- Но никакой спасательной компании...

- Это не имеет никакого отношения к спасательной компании. Но контракт заключается на спуск на воду и буксировку судна в Саутгемптон, и Хиггинс и Берроуз будут на борту буксира. Гандерсен будет настаивать на этом. И с этими двумя на борту все просто. Берроузу осталось только открыть морские краны, и "Мэри Дир" тихо пойдет ко дну на конце своего буксирного троса. Я полагаю, они подождут, пока не пройдут мимо гробов, и утопят ее на большой глубине. Оно пойдет ко дну на глубине шестидесяти морских саженей или больше, и все сочтут это невезением и спишут на состояние корпуса после того, как его пару месяцев колотили по Минкам.' Он повернулся и уставился на меня. "Теперь, возможно, ты понимаешь. Я должен выйти к ней, Сэндс. Это моя единственная надежда. У меня должны быть доказательства.'

- Чего? - требовательно спросил Майк.

Он перевел взгляд с одного из нас на другого, быстрым, неуверенным движением глаз. "Я должен знать наверняка, что в носовых трюмах произошел взрыв".

"Я должен был думать, что это дело властей", - сказал Майк.

- Власти? Нет. Нет, я должен быть уверен.'

"Но, конечно, - сказал я, - если бы вы пошли к властям и рассказали им правду… если бы ты рассказал им о предложении Деллимара ...

"Я не могу этого сделать". Он смотрел на меня, и вся жизненная сила в его глазах, казалось, выгорела сама собой.

"Почему бы и нет?" Я спросил.

"Почему бы и нет?" Он опустил глаза и вертел в руках свой стакан. "Ты была со мной на том корабле", - прошептал он. "Клянусь Богом, вы уже должны были догадаться". И затем он быстро добавил. "Не задавай мне больше никаких вопросов. Просто отвези меня туда. Потом... - Он заколебался. "Когда я буду знать наверняка—" Он не закончил, но посмотрел прямо на меня и сказал: "Ну? Ты возьмешь меня с собой?'

"Мне жаль", - сказал я. "Но вы должны понимать, что сейчас это невозможно".

- Но— - Он протянул руку и схватил меня за локоть. "Ради Христа! Неужели ты не понимаешь? Они спустят ее на воду, а затем утопят на большой глубине. И после этого я никогда не узнаю..." У него был побитый вид, и мне стало жаль его. И затем в его глазах вспыхнула искра гнева. "Я думал, у тебя больше мужества, Сэндс", - сказал он, и его голос дрогнул. "Я думал, вы рискнете — ты и Дункан. Черт возьми! Ты сказал, что отвезешь меня. Он снова поднимался, мышцы его руки напряглись, тело больше не обвисало… невероятно, но в его голосе снова появилась сила, когда он сказал: "Ты не боишься, не так ли, только потому, что выписан ордер на мой арест?"

"Нет", - сказал я. "Дело не только в этом".

- Тогда что это? - спросил я.

Я потянулся через стол за конвертом. "Это, во-первых", - сказал я и бросил его на стол перед ним, так что пятерки высыпались из него и лежали там, белые и хрустящие, с черными чернилами, как похоронные открытки. "Вы позволили мне вернуть это для вас, не зная, что это было". Я наблюдала, как он неловко уставился на них, и продолжила: "Теперь предположим, вы скажете нам правду — почему вы взяли эти деньги, почему вы не рассказали Суду о предложении Деллимара". Я колебалась, все еще глядя на него, но он избегал встречаться со мной взглядом. "Вы забрали эти деньги из его каюты после того, как он был мертв, не так ли?"

- Да. - Его голос звучал устало, измученно.

"Почему?"

"Почему?" Затем он поднял глаза, уставившись прямо на меня, и внезапно это были глаза человека, которого я впервые встретила на "Мэри Дир". "Потому что это было там, я полагаю. Я не думал, что это больше принадлежит ему… О, я не знаю. ' Он хмурился, как будто пытался сосредоточиться на чем-то, что его не интересовало. Казалось, он заблудился в каком-то личном аду, им самим созданном. "Наверное, я был дураком, что согласился на это. Это было опасно. Я понял это позже. Но в то время… ну, я был разорен, и когда ты знаешь, что тебе придется сражаться с компанией, чтобы доказать, что ты сделал все возможное, чтобы вернуть домой корабль, который они не хотели возвращать домой ..." На этом он закончил, его мысли все еще были заняты чем-то другим.

"Так вот почему вы не рассказали Суду о предложении Деллимара?" Я спросил.

- Нет. - Он внезапно поднялся на ноги. "Нет, дело было не в этом". Он постоял мгновение, глядя наружу через открытый люк, а затем вернулся к столу. "Ты еще не понял?" Его глаза были прикованы к моему лицу. "Я убил его".

- Деллимар? - я уставилась на него в потрясенном молчании.

"Он не прыгал за борт", - сказал он. И затем, после паузы, он добавил: "Его тело все еще там, на "Мэри Дир". "

Я был так потрясен, что не мог придумать, что сказать. И затем внезапно он начал изливать всю историю.

Это случилось в ночь шторма, сразу после того, как ему доложили о пожаре в радиорубке. Он вышел на крыло мостика, чтобы посмотреть, можно ли оттуда справиться с огнем, и увидел, как Деллимар пробирается на корму по верхней палубе. "Я предупредил его, что убью его, если обнаружу, что он пытается манипулировать кораблем. У него не было причин идти на корму. Тогда он бросился вниз с мостика и достиг кормового конца палубы как раз вовремя, чтобы увидеть, как Деллимар исчезает через смотровой люк четвертого трюма. "Я должен был захлопнуть за ним крышку и оставить все как есть". Но вместо этого он последовал за Деллимаром в трюм и нашел его скорчившимся у носовой переборки, его рука была просунута в щель между верхним ящиком с грузом и листами корпуса. "Я помню его лицо", - выдохнул он. Испуганный и белый, как ад, в свете моего фонаря. Я думаю, он знал, что я собираюсь его убить.'

Голос Патча задрожал, когда он вновь пережил сцену, которая слишком долго сдерживалась внутри него. Деллимар с криком выпрямился, держа в руке что-то вроде цилиндра, а Патч с холодной динамичной яростью двинул человека кулаком в лицо, отбросив его голову назад к стали корпуса, разбив ее о железный угол. "Я хотел раздавить его, разбить вдребезги, стереть с лица земли. Я хотел убить его. ' Он тяжело дышал, стоя в конце стола, уставившись на нас, свет падал на его голову, углубляя тени на его лице. В ту ночь с кораблем кое-что случилось — затопило носовые трюмы, пожар в радиорубке, а затем эта маленькая крыса спустилась в трюм… и все это время дул шторм ураганной силы. Боже мой! Что бы вы сделали? Я был капитаном. Корабль был в адской опасности. И он хотел, чтобы она потерпела крушение. Я предупреждал его... - Он резко замолчал и вытер лоб.

Затем он продолжил, уже более спокойно, описывая, что произошло после того, как Деллимар рухнул без чувств, лежа кучей на одном из корпусов авиационного двигателя, с кровью, поблескивающей красным в его светлых жидких волосах. Он не понял, что убил его — не тогда. Но гнев покинул его, и каким-то образом ему удалось подняться по вертикальной лестнице на палубу. Его чуть не сбило с ног море, хлынувшее за борт, но он успел подняться по трапу на верхнюю палубу. Таким образом, он не встретился бы ни с кем из команды. Но когда он почти достиг мостика, на котором располагался корабль, свет, льющийся из кормовых иллюминаторов, показал ему голову Деллимара, и тогда он понял, что человек мертв. - У него была сломана шея. - Он сказал это ровно, без эмоций.

"Но, конечно, вы могли бы сказать, что с ним произошел несчастный случай — он упал в трюм или что-то в этом роде?" Я предложил. Я вспоминал угольную пыль и звук перекладываемого угля в бункере, зная, что за этим последует.

Он потянулся за пачкой и закурил сигарету. Затем он снова сел напротив меня. "Полагаю, я запаниковал", - сказал он. "Бедняга, он представлял собой не самое приятное зрелище — у него был размозжен весь затылок". Он снова увидел кровь и откинутую голову, и на лбу у него заблестел пот. "Я решил сбросить его за борт".

Но он опустил тело, чтобы осмотреть его, а когда наклонился, чтобы поднять его, то увидел Хиггинса, выходящего через дверь по правому борту из корпуса мостика. Тогда он не осмелился поднести тело к поручням. Но прямо рядом с ним по какой-то странной причине люк бункеровочного бункера в порту был открыт, и, не раздумывая, он сбросил тело вниз по желобу и захлопнул крышку. "Только несколько часов спустя я понял, что натворил". Он затянулся сигаретой, его руки дрожали. "Вместо того, чтобы застрелить этого человека, я повесил его тело себе на шею, как мельничный жернов". Его голос упал до шепота, и мгновение он сидел молча. Затем он добавил: "Когда вы поднялись на борт, я спустил веревочную лестницу в тот бункер и был там, пытаясь добраться до тела. Но к тому времени качка судна похоронила его под тоннами угля.'

После этого наступила долгая тишина, и я мог слышать шум ветра в снастях, высокую, поющую ноту. Якорная цепь заскрежетала по гальке, когда судно накренилось. И затем, разговаривая сам с собой, он опустил голову: "Я убил его, и я думал, что это было справедливо. Я думал, он заслужил смерть. Я был убежден, что спасаю жизни тридцати с лишним человек, включая свою собственную.'

И затем он внезапно посмотрел на меня. "Что ж, теперь я сказал тебе правду".

Я кивнул. Я знал, что это правда. Теперь я знал, почему он должен был вернуться туда, почему он не мог раскрыть Суду предложение Деллимара. "Вам следовало обратиться в полицию, - сказал я, - как только вы прибыли в Англию".

- Полиция? - спросил я. Он уставился на меня с побелевшим лицом. "Как я мог?"

- Но если бы ты рассказала им о предложении, которое сделал тебе Деллимар...

"Ты думаешь, они бы мне поверили?" Это было всего лишь мое слово. У меня не было доказательств. Как я могу оправдать...' Его взгляд переключился на конверт, лежащий на столе. "Ты видишь эти деньги?" Он протянул руку и схватил пригоршню пятерок. "Он предложил это мне, всю партию. Деньги были у него в каюте, и он высыпал все пять тысяч у меня на глазах — из того конверта, который там лежит; а я поднял их и швырнул ему в лицо и сказал, что скорее увижу его в аду, чем сделаю за него грязную работу. Тогда я предупредил его, что убью его, если он попытается отдать мне корабль.- Он сделал паузу, тяжело дыша. "А потом этот шторм и носовые трюмы внезапно превратились в воду и пожар в радиорубке… когда я нашел его внизу, в трюме— - Он все еще смотрел на меня, и черты его лица были изможденными и осунувшимися, такими, какими я увидел их впервые. "Я был так уверен, что был оправдан — в то время", - прошептал он.

"Но это был несчастный случай", - сказал Майк. "Черт возьми, ты не хотел его убивать".

Он медленно покачал головой, проводя рукой по волосам. "Нет, это неправда", - сказал он. "Я действительно хотел убить его. Я злилась при мысли о том, что он пытался заставить меня сделать — что он делал с кораблем. Первое командование, которое я получил за десять лет... - Он снова уставился в свой стакан. "Я думал, когда отправлю ее на "Минкиз", что смогу вернуться к ней, избавиться от его тела и доказать, что он пытался потопить ее —" Он снова уставился на меня. "Неужели ты не можешь понять, Сэндс… Я должен был знать, что был оправдан.'

- Но все равно это был несчастный случай, - мягко сказал я. "Вы могли бы обратиться к властям ..." Я поколебался, а затем добавил: "Было время, когда вы были готовы — Когда вы изменили курс на Саутгемптон после того, как обогнули Ушант".

"Тогда у меня еще был корабль", - пробормотал он, и тогда я поняла, что значил его корабль для такого человека, как Патч. Пока палуба "Мэри Дир" была у него под ногами и он командовал, он все еще был уверен в себе, в правильности своих действий.

Он протянул руку за бутылкой. "Не возражаешь, если я выпью еще?" Его тон был смиренным.

Я наблюдал, как он наливает его, понимая теперь, насколько отчаянной была его потребность оправдаться. Я вспомнил, как он отреагировал на вид команды, сбившейся, как овцы, вокруг Хиггинса в офисе в Пемполе. Его первое командование за десять лет, и все это повторяется. Это был ужасный поворот судьбы. "Когда ты кормился в последний раз?" - спросил я его.

"Я не знаю. Это не имеет значения. - Он отпил немного напитка, его рука все еще дрожала, тело обмякло.

"Я принесу тебе немного еды. Я встал и прошел на камбуз. Тушеное мясо в скороварке было еще горячим, и я положила немного на тарелку и поставила перед ним. А потом я попросил Майка подняться на палубу.

Посвежевший ветер разогнал туман, так что холмы казались неясными, горбатыми очертаниями, их тени отбрасывались вокруг бухты и падали к узкому проходу у входа. Я постояла там мгновение, размышляя, как мне убедить его. Но Майк догадался, что было у меня на уме. "Ты хочешь "Морскую ведьму", это все, Джон?"

Я кивнул. "На четыре дня", - сказал я. - Самое большее, пять. Вот и все.'

Он смотрел на меня, его лицо было бледным в слабом свете габаритных огней. "Конечно, было бы лучше передать все это дело в руки властей?" Я ничего не сказал. Я не знала, как заставить его понять, что я чувствовала. И через некоторое время он сказал: "Значит, вы верите ему — насчет того, что компания "Деллимар" планирует потопить судно на большой глубине?"

- Я не знаю, - пробормотал я. Я не был уверен. "Но если вы признаете, что груз был подменен, что все это было спланировано ..." Я заколебался, вспомнив, как был напуган Хиггинс. Если бы Хиггинс устроил тот пожар, вырубил Патча и запаниковал среди команды… "Да", - сказал я. "Думаю, я действительно верю ему".

Затем Майк некоторое время молчал. Он отвернулся от меня и смотрел в сторону входа. Наконец он сказал: "Ты уверен в этом, Джон? Ты чертовски рискуешь ради этого парня.'

"Я совершенно уверен", - сказал я.

Он кивнул. "Ладно. Тогда чем скорее мы тронемся в путь, тем лучше.'

"Тебе не обязательно приходить", - сказал я.

Он посмотрел на меня со своей медленной, довольно серьезной улыбкой. "Морская ведьма и я идем вместе", - сказал он. "Вы не получите одно без другого". Он взглянул на верхушку мачты. "Берджи" не был разобран, и по нему было видно, что ветер западный. "Мы сможем плыть на нем". Он думал, что мы лучше пройдем под парусами, потому что наш двигатель рассчитан на мощность, а не на скорость.

Внизу я обнаружила Патча, откинувшегося назад со стаканом в руке и курящего сигарету. Он не притронулся к еде. Его глаза были полузакрыты, а голова свесилась. Он не поднял глаз, когда мы вошли.

"Мы трогаемся в путь", - сказал я ему.

Он не двигался.

- Оставь его, - сказал Майк. "Мы справимся. Я пойду и заведу двигатель. - Он уже натягивал свитер.

Но Патч слышал. Его голова медленно приходила в себя. "Куда вы направляетесь — в Саутгемптон?" В его голосе не было жизни.

"Нет", - сказал я. "Мы везем тебя на "Минкиз".'

Он уставился на меня. "Минки". Он медленно повторил это, его одурманенный мозг не воспринимал этого. - Ты идешь в "Мэри Дир"? - И тут он вскочил на ноги, стакан с грохотом упал на пол, его тело сотряслось о стол. - Ты серьезно? - спросил я. Он, пошатываясь, подошел ко мне, схватив меня обеими руками. "Ты говоришь это не для того, чтобы заставить меня замолчать. Ты это серьезно, не так ли?'

"Да", - сказал я. "Я серьезно". Это было похоже на попытку убедить ребенка.

"Боже мой!" - сказал он. "Боже мой, я думал, мне конец". Внезапно он рассмеялся, встряхнул меня, сжал руку Майка. "Думаю, я бы сошел с ума", - сказал он. "Неопределенность. Десять лет, и ты получаешь корабль, и ты снова командуешь, и тогда… Ты не представляешь, каково это, когда ты внезапно теряешь уверенность в себе. - Он запустил руки в волосы, его глаза горели нетерпением. Я никогда раньше не видел его таким. Он повернулся и сгреб целую кучу пятерок, которые лежали на столе. "Вот. Ты возьми их. - Он сунул их мне в руку. "Они мне не нужны. Теперь они твои.Он не был пьян, просто немного не в себе — реакция слишком натянутых нервов.

Я отодвинул заметки подальше. "Мы поговорим об этом позже", - сказал я. "Вы можете добраться до Минкиз без карты?"

Казалось, его разум внезапно встал на место. Он колебался — моряк, обдумывающий морскую проблему.. - Ты имеешь в виду, от "Ле Соваж" до "Мэри Дир"?

- Да.'

Он медленно кивнул. Он хмурился, его разум пытался сориентироваться. - Да. Да, я уверен, что помню. Это всего лишь вопрос прилива. У вас есть морской альманах?'

Я кивнул, и все было улажено. У меня были графики для канала. Все, чего мне не хватало, - это крупномасштабной диаграммы "Минки". "Мы поднимем парус здесь, прежде чем поднимем крюк", - сказал я. Я потянулся за своей курткой от обезьяны и надел ее, а затем мы поднялись на палубу и сняли чехлы с грота и бизани. Я послал Майка запустить двигатель, пока мы с Патчем устанавливали рейки и поднимали грот, закрепляя его так, чтобы люфт был натянут. Стартер взвыл, и двигатель заглох, отдаваясь пульсацией на палубе у меня под ногами. Морская ведьма внезапно ожила. Затем мы подняли шлюпку на борт, и на корабле кипела работа, пока мы готовили его к выходу в море.

Это было, когда я был на носу, ставя большой кливер "янки" на форштевень, когда я услышал это — шум двигателя, доносящийся с моря. Я постоял там мгновение, прислушиваясь, а затем погасил габаритные огни и побежал на корму, крича Майку, чтобы он подключал багор. Возможно, это была просто очередная заходящая яхта, но это была не та ночь, когда яхтсмены рискуют своими лодками, нащупывая путь в такое место, как Лалворт, и у меня не было никакого желания быть застигнутой здесь с Патчем на борту. Мы были вне закона, и я хотел убраться из бухты незамеченным. Я выключил огни внизу и послал Патча на нос, чтобы помочь Майку, а затем я сел за штурвал, и цепь натянулась, когда я маневрировал "Морской ведьмой", ставя ее на якорь на двигателе.

Теперь звук приближающейся лодки был совершенно отчетливым, ритм ее двигателя отражался от скал. Белый свет на ее мачте появился в просвете, покачиваясь на волнах. Показался зеленый глаз огонька по правому борту, а затем красный, когда судно поворачивало.

"Вверх и вниз", - крикнул Майк.

"Оставь это там", - крикнул я ему. "Поднять янки".

Большой кливер всплыл вверх, белое пятно в темноте. Я натянул простыню, и "Морская ведьма" начала скользить по воде, когда я развернул ее носом к пролому. Приближающаяся лодка теперь была прямо у входа. "Как ты думаешь, кто это — полиция?" - Спросил Майк, вернувшись на корму, чтобы помочь выровнять простыни.

"Я не знаю", - сказал я. "Поднять бизань". На мгновение я увидела лицо Патча, белое мерцание в темноте, когда он смотрел в сторону моря, а затем он пошел на корму, чтобы помочь Майку. Я держал двигатель на прежнем уровне, чтобы они не услышали этого из-за шума их собственного двигателя, надеясь, что смогу выскользнуть так, чтобы они не увидели нас в темноте.

В бухте не было сильного ветра, но мы двигались, неуклонно набирая скорость. Медленно приближалась другая лодка. У нее был прожектор, и она направила его на скалы у входа, держа средний курс между ними. А потом она оказалась внутри, и мы неслись прямо на нее. Под парусами у меня не было возможности обойти ее стороной. Я просто должен был придерживаться своего курса и надеяться, что она отвернет.

Но она держалась прямо, и мы прошли мимо нее так близко, что я смог разглядеть ее очертания целиком, большую морскую моторную лодку с расширяющимся носом и длинной наклонной рубкой. Я даже мельком увидел человека в рулевой рубке, смутную фигуру, пристально смотревшую на нас из ночи.

И затем их прожектор пронзил темноту, на мгновение ослепив меня, выделив треугольник нашего грота ослепительно белым, и голос окликнул нас.

Я думаю, он спрашивал название нашего корабля, но слова потонули в реве двигателя, когда я широко открыл дроссельную заслонку, и мы на пару вылетели в образовавшуюся щель. Паруса бешено захлопали, когда мы подошли с подветренной стороны к скалам, и лодку закачало на волнах. Затем мы закончили, и паруса наполнились. "Морская ведьма" накренилась, вода вспенилась от ее носа и белым заскользила мимо кокпита, когда она рванулась вперед под напором двигателя и парусов.

"Она поворачивает", - крикнул мне Майк сверху.

Я оглянулся через плечо. Дымящийся фонарь на верхушке мачты моторной лодки и красно-зеленые навигационные огни выделялись на черном контуре земли позади нас. Она выходила через пролом.

Майк ввалился в кокпит, укрепляя для меня основной лист, когда я направлялся на юг по широкому простору. На корабле не было света — даже нактоузного фонаря — я плыл по ветру, время от времени оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть на моторную лодку. Фонарь на ее мачте начал танцевать, когда она встретила волну у входа, а затем он начал равномерно и ритмично раскачиваться, когда судно накренилось к морю, и красный и зеленый цвета ее навигационных огней были устремлены на нас, как два глаза. Ее прожектор пронзал темноту, показывая проблески черной, бугристой воды, когда он исследовал ночь.

"Если бы мы ушли на полчаса раньше..." Патч смотрел на корму.

"И если бы мы приехали на пять минут позже, - огрызнулся Майк, - ты был бы под арестом". Его голос звучал напряженно, и я знал, что ему это нравится не больше, чем мне. "Я пойду и отнесу якорь на борт". Он исчез на носу, и я послала Патча помочь ему.

Теперь, когда мы были в пути, в кокпите было холодно. Но я не думаю, что я это заметил. Я хотел спросить о лодке позади нас. Оно немного приблизилось к нам, и луч прожектора, протянувшийся к нам через бурлящие воды, осветил наши паруса призрачным сиянием. Это больше не зондировалось, но было сосредоточено на нас, так что я знал, что они выбрали нас. Морось снова ослабла, и наши белые паруса делали нас заметными.

На носу Майк сматывал фалы, пока Патч привязывал якорь. Они вместе добрались до кормы. "Джон. Не лучше ли нам лечь в дрейф?'

"Они тебе этого не приказывали". Голос Патча был твердым и настойчивым. "Вам не нужно ничего предпринимать, пока они не передадут инструкции". Он снова был в море, а человек не так легко сдается в своей стихии. Он спустился в кокпит. Его лицо напряглось так, что в нем снова появилась сила. "Ну, ты продолжаешь или нет?" Это был не совсем вызов, и уж точно не угроза, и все же то, как он это сказал, заставило меня задуматься, что бы он сделал, если бы я отказалась.

Майк резко обернулся, его тело напряглось, вспыльчивый характер вспыхнул. "Если мы захотим лечь в дрейф, мы это сделаем".

Прожектор был выключен. Внезапная темнота опустилась на нас. "Я спрашивал Сэндса". Голос Патча дрожал из темноты.

"Мы с Джоном совместно владеем этой лодкой", - выпалил Майк. "Мы работали, планировали и из кожи вон лезли, чтобы обзавестись собственным снаряжением, и мы не собираемся рисковать всем этим, чтобы вытащить вас из той переделки, в которую вы попали". Он спустился в кокпит, балансируя на наклоне лодки. "Ты должен лечь в дрейф", - сказал он мне. "Эта лодка постепенно приближается к нам, и когда полиция обнаружит, что у нас на борту Патч, будет чертовски трудно доказать, что мы не вывозили его из страны, особенно со всеми этими деньгами, которые плавают внизу. Он наклонился вперед, схватив меня за плечо. "Ты слышишь меня, Джон?" Он кричал на меня, перекрывая шум двигателя. "Вы должны лечь в дрейф, пока к нам не подошел полицейский катер".

- Возможно, это не полиция, - сказал я. Я думал об этом все время, пока они были на носу. Полиция выслала бы патрульную машину. Они бы не приплыли на лодке.'

"Если это не полиция, тогда кто, черт возьми, это?"

Я оглянулась через плечо, задаваясь вопросом, не взяло ли воображение верх над разумом. Но там была лодка, все еще следовавшая за нами. Белый дымящийся фонарь дико раскачивался, показывая тонкую мачту и очертания рубки. "Она определенно крутится", - пробормотал я.

- Что это? - спросил я.

Тогда я повернулся к нему. "Майк, ты хорошо рассмотрел ее, когда мы выходили?"

- Да. Почему?'

"Что это была за лодка — вы могли видеть?"

"Старый Паркхерст, я бы сказал". Подготовка Майка в качестве морского инженера дала ему довольно замечательные знания о силовых кораблях.

- Вы уверены в этом? - спросил я.

"Я думаю, да. Да, я уверен, что так оно и было.'

Тогда я попросил его спуститься вниз и поискать "Гризельду" в реестре Ллойда. "И если она есть в книге и ее описание соответствует, тогда я хотел бы оценить ее скорость".

Он колебался, быстро переводя взгляд с меня на Патча, а затем исчез на носу в направлении главного люка. "А если это Гризельда?" Спросил Патч.

Значит, сегодня утром ее зафрахтовали, - сказал я. "Кем-то, кто был в том суде".

Прожектор снова был направлен на нас, и он пристально смотрел на меня. - Вы уверены? - спросил я.

Я кивнул и увидел, что он сам до этого додумывается. "Морская ведьма" накренилась от порыва ветра, и я почувствовал сопротивление винта. Брызги брызнули мне в лицо. И тогда Майк вернулся. "Как ты узнал, что это была Гризельда, спросил он меня.

"Я был прав, не так ли?"

"Да, это либо "Гризельда", либо корабль-побратим. Высота всего пятьдесят футов. Построен Паркхерстом в 1931 году.'

- И какова ее максимальная скорость?

"Трудно сказать. У нее два шестицилиндровых двигателя фирмы "Паркхерст". Но это оригинальные двигатели, и это зависит от того, как они обслуживались. Откровенно говоря, я бы сказал, что она может делать чуть больше восьми узлов.'

"Морская ведьма" теперь кренится все сильнее, и гребни волн захлестывали носовую палубу. "В спокойной воде".

"Да, в спокойной воде".

Поднимался ветер, и море уже начинало волноваться. Я думал, что чуть больше чем через два часа начнется отлив. В это время ветер дул на запад, и освежающий ветер поднимал на море короткие кручи. Это уменьшило бы скорость "Гризельды" по крайней мере на узел. "Я стою на", - сказал я Майку. "Мы попытаемся избавиться от них ночью". И затем я рассказал о яхтенном брокере, с которым мы встречались с Хэлом, и о том, как Хиггинс предупредил меня. "Хиггинс даже догадался, что ты приедешь в Лалуорт", - сказал я Патчу.

- Хиггинс! - Он повернулся и уставился на корму. Свет прожектора падал на его лицо, и было что-то в том, как сияли его глаза — возможно, это был гнев, или страх, или ликование; я не мог сказать. А потом прожектор выключили, и он был просто черной фигурой, стоящей рядом со мной.

- Ну, если это всего лишь компания "Деллимар"... — в голосе Майка звучало облегчение. "Они ничего не могут сделать, не так ли?"

Патч резко повернулся к нему. - Кажется, ты не понимаешь... - Его голос прозвучал из темноты жестко и отрывисто, предложение было коротким. Но я уловил его настроение и оглянулся через плечо. Было ли это моим воображением или моторная лодка была теперь ближе? Я обнаружил, что оглядываюсь по сторонам в поисках огней другого корабля. Но там ничего не было — только чернота ночи и белизна разбивающихся верхушек волн, несущихся на нас из темноты.

"Что ж, мы идем дальше. Это правда?' Я не был уверен, что мне следует делать.

"У тебя нет выбора", - сказал Патч.

"Разве нет?" Майк спустился в кабину. "Мы могли бы сбежать в Пул. Эта лодка следует за нами и… Что ж, я думаю, мы должны передать все это дело властям.' Его голос звучал нервно.

Волна разбилась о наветренный борт, обдав брызгами корму, и мы накренились под порывом ветра, так что наши подветренные палубы затопило. Море здесь было более мелким. Были опрокидывания, и "Морская ведьма" резко накренилась коротким, неудобным движением, винт задрожал под кормой, а нос судна врезался в волны, так что вода перехлестывала через носовую палубу. "Ради Бога, заглуши двигатель!" - крикнул мне Патч. "Разве ты не чувствуешь, как тянет винт?"

Майк резко повернулся к нему. "Ты не управляешь этим судном".

"Это снижает нашу скорость", - сказал Патч.

Он был прав. Я осознавал это в течение некоторого времени. "Выключи это, будь добр, Майк". Я спросил.

Он поколебался, а затем нырнул в картотеку. Шум двигателя стих, наступила тишина, в которой шум моря казался неестественно громким. Только под парусами лодка сливалась с элементами, для которых она была спроектирована, приспосабливаясь к характеру ветра и волн. Двигаться было легче. Волны перестали перехлестывать через носовую палубу.

Но, хотя Патч был прав, Майк вернулся из картотеки в настроении пылающего гнева.

"Вы, кажется, чертовски уверены, что мы собираемся участвовать в гонках на этой лодке для вас", - сказал он. И затем, повернувшись ко мне, он добавил: Послушай моего совета, Джон. Поворачивайте против ветра и направляйтесь в Пул.'

"При попутном ветре, - сказал Патч, - моторная лодка будет быстрее тебя".

"Что ж, тогда держи курс на ветер и направляйся в Веймут".

"Это мертвый ритм", - сказал я.

И Патч добавил: "В любом случае, она тебя отремонтирует".

- Что это значит? - требовательно спросил Майк. Они ничего не могут сделать. Закон на их стороне. Вот и все. Они ничего не могут сделать.'

"Боже всемогущий!" - сказал Патч. "Ты еще не понял?" Он наклонился вперед, его лицо приблизилось к моему. "Ты скажи ему, Сэндс. Вы встречались с Гандерсеном. Теперь ты знаешь, как все было устроено. - Он уставился на меня, а затем снова повернулся лицом к Майку. "Послушайте!" - сказал он. "Здесь был план отмыть более четверти миллиона фунтов. Груз был подменен и продан китаезам. Эта часть все прошло нормально. Но все остальное пошло не так. Капитан отказался играть свою роль. Они пытались потопить ее во время шторма, и у них ничего не вышло. Хиггинсу пришлось делать эту работу самому, и он ее провалил. Его голос был высоким от настойчивости его попытки донести то, во что он верил. "Разве вы не можете посмотреть на это с их точки зрения ... Двенадцать человек утонули, старик мертв, возможно, убит, а сам корабль лежит там, на Минки. Они не смеют позволить мне добраться до "Мэри Дир". И они также не осмеливаются позволить тебе добраться до нее. Сейчас они даже не смеют позволить вам войти в порт - по крайней мере, до тех пор, пока не избавятся от "Мэри Дир".'

Майк уставился на него. "Но это фантастика", - выдохнул он.

"Почему фантастическое? Они должны знать, что я на борту. И ты бы не поплыл, если бы не поверил моей истории. Представьте, с чем они столкнутся, если правда выйдет наружу.'

Майк повернулся ко мне. "Ты веришь в это, Джон?" Его лицо было очень бледным. Он казался сбитым с толку.

"Я думаю, нам лучше попытаться избавиться от них", - сказал я. У Патча были свои причины подгонять нас. Но я знал, что не хочу, чтобы эта лодка догнала нас в темноте.

"Но Боже милостивый! Это Ла-Манш. Здесь они ничего не могут нам сделать. - Он уставился на Патча и на меня, ожидая, что мы ему ответим. "Ну и что, черт возьми, они могут сделать?" И затем он посмотрел на черноту, которая окружала нас, постепенно осознавая, что не имело никакого значения, что мы были в проливе. Мы были только втроем наедине с черной пустошью бурлящей воды, которая белела на гребнях, и, не говоря больше ни слова, он достал из рундука трос для вахтенного журнала и пошел на корму, чтобы направить его за корму.

"Тогда мы идем дальше", - сказал Патч. Внезапное облегчение от напряжения заставило его голос звучать устало. Это напомнило мне, что он не спал прошлой ночью и ничего не ел, что в течение нескольких дней он находился в большом напряжении.

Майк вернулся в кабину. "Я думаю, что сейчас они у нас в руках", - сказал он. Я оглянулся на Гризельду.

Ее навигационные огни то и дело заслонялись гребнями волн. "Когда начнется прилив, - сказал я, - мы подойдем с наветренной стороны и посмотрим, сможет ли это их стряхнуть". Я с трудом поднялся из-за штурвала. "Ты заступишь на вахту первым, Майк?" Это должно было длиться два часа с включением и четыре с выключением, с одним человеком за рулем, а двое других по вызову. Нам отчаянно не хватало людей для такого тяжелого плавания, как это. Я передал ему штурвал и прошел в рубку, чтобы занести данные в журнал.

Патч последовал за мной. "Вы подумали о том, кто будет на борту этой моторной лодки?" - спросил он меня. Я покачал головой, гадая, что за этим последует, и он добавил: "Знаешь, это будет не Гандерсен".

"Кто же тогда это будет?"

"Хиггинс".

"Какая разница, кто из них это?" Я спросил. "Что ты пытаешься мне сказать?"

"Только это", - серьезно сказал он. Гандерсен - человек, который пошел бы только на просчитанный риск. Но если Хиггинс управляет этой лодкой ... - Он уставился на меня, пытаясь понять, понял ли я его точку зрения.

- Ты хочешь сказать, что он в отчаянии?

"Да". Патч мгновение смотрел на меня. "Нет необходимости рассказывать юному Дункану. Если Хиггинс не остановит нас до того, как мы доберемся до спасательного буксира, ему конец. Когда его арестуют, остальные запаникуют. Берроуз, например, опровергнет показания королевы. Ты понимаешь? - затем он отвернулся. "Я пойду и наберу в себя немного еды". Но в дверях он заколебался. "Мне жаль", - сказал он. "Я не хотел втягивать тебя в подобное".

Я закончил вносить данные в вахтенный журнал и, полностью одетый, улегся на койку в рубке. Но я почти не спал. Движение было неудобным, и каждый раз, когда я выглядывал через открытый дверной проем, я мог видеть огни "Гризельды", качающиеся в темноте за нашей кормой, а затем я прислушивался к шуму ветра в снастях, насторожившись при малейшем признаке того, что он ослабевает. Дважды Майку приходилось вызывать меня, чтобы я помог ему затянуть лебедку, и в два часа я встал за штурвал.

Начался прилив, и волны были крутыми и разбивались о камни. Мы изменили курс на юго-запад, убирая паруса, пока они не стали почти плоскими, когда мы вышли на ветер. Тогда было холодно, ветер дул нам в лица, брызги хлестали по нашим непромокаемым курткам, когда "Морская ведьма" шла с наветренной стороны, взбрыкивая волнами и разбиваясь о гребни волн, вода каскадом стекала с носа.

Позади нас навигационные огни "Гризельды" следили за изменением курса, и белый свет ее мачты безумно плясал в ночи, когда она барахталась, кренясь и переваливаясь в кильватере. Но моторная лодка не вписывается в водный рисунок так, как это делает лодка под парусом, и постепенно красные и зеленые огни все чаще опускались ниже уровня волн, пока, наконец, все, что мы могли видеть, это ее дымящийся огонек, танцующий, как блуждающий огонек, на вершинах волн.

Голос Майка донесся до меня сквозь шум ветра и моря: "Теперь они у нас". Он был взволнован. "Если мы пойдем на поводу..." Остальное было потеряно для меня, унесенное ветром, утонувшее в грохоте волны, разбивающейся о нос. Но я знала, что было у него на уме. Если бы мы легли на другой галс, плывя на северо-запад, а не на юго-запад, был хороший шанс, что они не заметили бы нашей смены курса, даже несмотря на то, что ночь стала яркой от звезд. И как только мы оторвемся от них, мы сможем развернуться с подветренной стороны, пройти к востоку от них и направиться к Олдерни Рэсс.

Теперь у меня нет сомнений в том, что Майк был прав и, поступи я так, как он предложил, катастрофы, к которой мы направлялись, можно было бы избежать. Но изменившееся движение, вызванное нашим курсом против ветра, привело Патча на палубу. Я мог видеть, как он сидит на главном люке, глядя на корму в поисках Гризельды, и мне стало интересно, какой была бы его реакция, если бы мы легли на левый галс, направляясь обратно к английскому побережью. Кроме того, мы были чрезмерно опрошены, и когда вы начинаете действовать, нужно установить бакштаги, а также обработать борта; одно промах, и мы можем потерять нашу мачту!

"Мне это не нравится", - сказал я Майку. У нас не хватало людей, и была ночь. Также, конечно, в таких условиях, когда вы устали, замерзли и промокли, существует большое искушение сидеть тихо и ничего не делать. Я думал, мы их опережаем.

Очевидно, Майку пришла в голову та же мысль, потому что вместо того, чтобы настаивать на своем, он пожал плечами и пошел в картотеку ложиться спать. Теперь мне кажется странным, что я не оценил значение того факта, что огонек "Гризельды" больше не показывался за кормой, а находился далеко по левому борту. Если бы я сделал это, я бы знал, что мы не догоняем ее, а просто отклоняемся от нее. Судно шло более южным курсом, поддерживая скорость, избегая лобового столкновения с морем. И я со своей стороны — как это часто бывает ночью — подумал, что наша собственная скорость была больше, чем на самом деле.

К концу моей вахты сгустились тучи, и ветер ослаб. Я позвонил Патчу, и когда он появился, мы убрали шкотовые и изменили курс на юго-юго-запад. Тогда мы больше не врезались в море, а следовали за линиями волн диким, пикирующим движением. Дул попутный ветер, и "Морская ведьма" мчалась, как поезд.

Тогда я разогрел немного супа, и мы выпили его в кокпите, наблюдая за рассветом. Оно появилось в холодном, тусклом свете, и Пэтч стоял, глядя за корму. Но там не было ничего видно, кроме серой пустоши с бурлящей водой. "Все в порядке", - сказал я. "Мы оставили их далеко позади".

Он кивнул, ничего не сказав. Его лицо выглядело серым. "Такими темпами мы поднимем ящики в течение двух часов", - сказал я и, оставив его, пошел вниз, чтобы немного поспать.

Час спустя Майк разбудил меня, крикнув, чтобы я поднимался на палубу, его голос был настойчивым. "Посмотри туда, Джон", - сказал он, когда я вылез из люка. Он показывал куда-то влево, и сначала я ничего не мог разглядеть. Мои затуманенные сном глаза впитали холодный дневной свет и серость моря и неба, а затем на подъеме волны мне показалось, что я что-то увидел, может быть, палку или мачтовый буй, поднятый высоко там, где марш волн встречался с горизонтом. Я прищурил глаза, фокусируя их, и в следующий раз, когда я балансировал на вздымающейся палубе, я ясно увидел это — мачту небольшого корабля. Оно поднялось из волн, а за ним показался корпус самого судна, тускло-белый в утреннем свете.

"Гризельда?" Я сказал.

Майк кивнул и передал мне бокалы. Она определенно катилась. Я мог видеть, как с него стекает вода, и время от времени волна разбивалась о его нос, поднимая облако брызг. "Если бы мы занимались этим прошлой ночью ..."

"Ну, мы этого не делали", - сказал я. Я посмотрела на корму, где Патч сидел, сгорбившись, за рулем в позаимствованной непромокаемой одежде. - Он знает? - спросил я. Я спросил.

- Да. Он увидел ее первым.'

- Что он сказал? - спросил я.

- Ничего. Он не казался удивленным.'

Я снова уставился на лодку через бинокль, пытаясь оценить ее скорость. - Что мы делаем? - спросил я. Я спросил. "Вы получили показания в судовом журнале в шесть?"

- Да. За последний час мы сделали восемь.'

Восемь узлов! Я взглянул на паруса. Они были раздуты ветром, тугие и твердые, солидные тонны веса тянули мачту, таща лодку по воде. Боже мой! было тяжело, что мы не избавились от них после целой ночи плавания.

"Я тут подумал", - сказал Майк. "Если они поднимутся с нами..."

- Ну? - спросил я.

"На самом деле они мало что могут сделать, не так ли? Я имею в виду... - Он заколебался, неуверенно взглянув на меня.

"Надеюсь, ты прав", - сказал я и вошел в картографический отдел. Я устала и не хотела думать об этом. Я рассчитал наши потери, основываясь на пройденных милях, пройденных курсах и приливах, и обнаружил, что мы находимся в десяти милях к северо-северо-западу от Каскетов. Через два часа прилив повернет на восток, направляя нас к Олдерни и полуострову Шербур. Но эта проклятая лодка лежала между нами и берегом, и от нее было никуда не деться, по крайней мере, при дневном свете.

Я остался в картографическом бюро и получил прогноз: ветер позже стихнет, местами будут туманы. Впадина с центром над Атлантикой медленно перемещалась на восток.

Вскоре после завтрака мы поднялись на Каскеты — северо-западный бастион Нормандских островов. Прилив повернул и пошел против нас, и у нас долгое время были с собой шкатулки - серый, заостренный шлем из скалы, о которую разбивались волны. Мы прокладывали себе путь по пароходной дорожке, идущей вверх по каналу от Ушанта, видя только два корабля, да и те корпусами вниз на горизонте. А потом мы поднялись на остров Гернси, и движение на пароходной полосе было просто пятнами дыма там, где встречались небо и море.

Все утро Патч оставался на палубе, отрабатывая свой трюк у штурвала, дремал в кокпите или сидел, уставившись на серые просторы, отделявшие нас от Гризельды. Иногда он нырял в картографическое бюро и яростно работал с параллельной линейкой и разделителями, проверяя наш курс и наш Э.Т.А. на "Минкиз". Однажды я предложил ему спуститься вниз и немного поспать, но все, что он сказал, было: "Поспать? Я не смогу уснуть, пока не увижу "Мэри Дир". И он остался там, серый и измученный, действовавший себе на нервы, как и на протяжении всего расследования.

Я думаю, он боялся спускаться вниз — боялся, что, когда он не сможет ее видеть, Гризельда каким-то образом подкрадется к нам. Он был пугающе уставшим. Он продолжал спрашивать меня о приливах. У нас не было карты приливов и отливов, и это беспокоило его. Даже когда около полудня начался отлив, снова толкая нас на запад, он продолжал проверять наше направление на зубчатые очертания острова Гернси.

Возможно, мне следует объяснить, что приливная волна продолжительностью в шесть часов прилива и шесть часов отлива, которая смещает всю толщу воды в Ла-Манше, достигает необычайного пика в большом заливе у французского побережья, где расположены Нормандские острова. В "спрингс", когда приливы наибольшие, судно входит и выходит из узкого прохода между Олдерни и материком со скоростью до 7 узлов. Его направление в основной части Нормандских островов меняется на протяжении двенадцати часов. Более того, высота прилива составляет от 30 до 40 футов.

Я упоминаю об этом, чтобы объяснить нашу озабоченность приливом и поскольку это имеет отношение к тому, что последовало. Более того, вся территория усеяна подводными рифами, выступами скал и островами, поэтому при навигации по этому участку канала всегда возникает ощущение напряженности.

Придерживаясь нашего курса, мы направлялись прямо к центральному массиву Гернси. Я полагался на то, что прилив направит нас на запад, и когда мы приблизились к разбитой воде, обозначавшей подводные скалы, известные как Les Frettes, мы все наблюдали, что будет делать Гризельда. Фактически, у нее не было выбора, и когда скалистые утесы острова приблизились к порту, она изменила курс, чтобы зайти нам за корму.

Самая западная оконечность Гернси отмечена Ле-Хануа, маяком, установленным со стороны моря на группе скал. Мы прошли так близко, что могли разглядеть каждую деталь — бакланов, стоявших, как стервятники, на скалах, и белую зыбь вдоль всего края; а прямо за нами "Гризельда" следовала в кильватере, кренясь от брызг, летящих от носовой волны. Она была менее чем в четверти мили от него, и Патч стоял, прислонившись всем телом к картографическому зданию, глядя на нее через бинокль.

"Ну, - сказал я, - это Хиггинс?" Я мог видеть фигуру, движущуюся по палубе.

"Да", - сказал он. "Да, это точно Хиггинс. И Юлз тоже. В рулевой рубке есть еще один из них, но я не вижу, кто это.'

Он протянул мне очки. Я без труда узнал Хиггинса. Он стоял у поручней, глядя на нас, его большое тело балансировало в такт движению лодки. Хиггинс, Юлз и Пэтч — трое из тех, кто плавал на "Мэри Дир"! И вот мы были здесь, в сорока милях от того места, где корабль сел на мель.

Майк был за рулем и внезапно окликнул меня. "Если мы сейчас повернем, то сможем обогнать их в Питер-Порте".

Это был прямой рейс против ветра вдоль южного побережья острова. Мы могли бы добраться до Сент-Мартин-Пойнт так, чтобы они нас не догнали, а затем проехать несколько миль на моторе и мы были бы в Питер-Порте. Я взглянула на Патча. Он спустился в кабину. "Я тебя сменю", - сказал он. Это не было предложением. Это был приказ.

"Нет", - Майк уставился на него, в его глазах вспыхнул гнев.

- Я сказал, что сменю тебя. Патч потянулся к рулю.

"Я слышал, что ты сказал". Майк повернул штурвал, крича мне, чтобы я ослабил простыни. Но руки Патча тоже были на руле. Стоя, у него было больше покупки, и он медленно вернул ее обратно, держа там, пока Майк выкрикивал в его адрес непристойности. Их лица были в футе друг от друга — у Патча твердое и напряженное лицо, у Майка багровое от ярости. Они были так в течение долгих двух минут, удерживаемые неподвижно противодействующей силой своих мышц, как две статуи.

И затем момент, когда у нас был какой-либо выбор действий, прошел. "Гризельда", пройдя мимо скал Ле-Хануа, меняла курс, чтобы оказаться между нами и Питер-Портом. Патч увидел это и сказал: "Теперь у тебя нет выбора". Он не ослабил хватку за руль, но напряжения в его голосе не было. Майк перестал проклинать его. Казалось, он понял, потому что повернул голову и уставился на моторную лодку. Затем он отпустил руль и встал. "Поскольку ты, похоже, командуешь этой лодкой, тебе лучше, черт возьми, порулить ею. Но, клянусь Христом! - добавил он, - если с ней что-нибудь случится… Он холодно посмотрел на меня, все еще дрожа от гнева, и спустился вниз.

"Мне жаль", - сказал Патч. Он сел за руль, и голос его звучал устало.

"Это не твоя лодка", - напомнил я ему.

Он пожал плечами, оглядываясь на Гризельду. "А чего еще ты от меня ожидал?"

Не было смысла обсуждать это. Теперь мы были полны решимости идти дальше, пока не достигнем "Мэри Дир". Но если ветер утихнет… "Предположим, Хиггинс догонит нас?" Я сказал.

Он быстро взглянул на меня. "Он не должен". А затем он добавил: "Мы должны добраться туда первыми".

"Да, но предположим, что он знает?" Я думал, что, в конце концов, Хиггинс должен был оставаться в рамках закона. "Он мало что может сделать".

- Нет? - Он немного дико рассмеялся. "Откуда ты знаешь, на что способен Хиггинс? Он напуган. ' Он посмотрел на меня искоса, краешками глаз. "А вы бы не испугались, если бы были на месте Хиггинса?" А затем он взглянул на паруса, и его голос снова стал тихим и практичным, когда он попросил меня ослабить паруса, и он изменил курс на северо-западный буй Минки.

После этого мы больше не разговаривали, и постепенно до меня донесся звук двигателя моторной лодки. Сначала он был очень слабым, нежный оттенок шума проходящего мимо моря, но он предупредил меня, что ветер ослабевает. Облачность рассеялась, и влажное сияние повисло над водой, так что очертания острова Джерси по левому борту были едва различимы. Я завел двигатель и с этого момента знал, что "Гризельда" нас догонит.

Прогноз сообщал, что впадина над Атлантикой углубляется, быстрее продвигаясь на восток. Но это бы нам не помогло. Теперь ветер все время стихал, и "Гризельда" шла по траверсу от нас, держась между нами и островом Джерси. Сияние исчезло, оставив море и небо холодными, светящимися серыми. Горизонта больше не было. Патч спустился вниз, чтобы взять еще кое-какую одежду. Внезапно стало намного холоднее, и ветер был переменчивым, налетая внезапными порывами.

Я сидел за рулем и наблюдал, как "Гризельда" уверенно идет впереди луча, покачиваясь на волне. Я задавался вопросом, что бы сделал Хиггинс, что бы я сделал на его месте. Я пытался обдумать это рационально. Но трудно мыслить рационально, когда тебе холодно и ты устал и сидишь один, почти на уровне воды, изолированный в непрозрачной пустоте. Это чувство изоляции! Я чувствовал это в море и раньше, но никогда так сильно. И теперь меня охватило дурное предчувствие. Море имело маслянистый вид, когда большие волны поднимались с запада и перекатывались под нами.

Сначала я не заметил тумана. Я думал о Хиггинсе — и вдруг серо-белая плазма поползла к нам через море, окутывая воду своими складками. Майк поднялся снизу, и я передал ему штурвал, крича Патчу, чтобы тот вышел на палубу. Гризельда тоже увидела туман и повернула к нам. Я наблюдал за ее приближением, ожидая, когда туман сомкнется вокруг нас и скроет нас от нее. "Мы уйдем, как только потеряем ее из виду", - сказала я, когда Патч вылез через люк.

Судно было не более чем в двух кабельтовых от нас, когда его очертания расплылись, а затем оно исчезло, внезапно поглощенное. - Ли-хо! - крикнул Майк и крутанул руль. "Морская ведьма" развернулась навстречу ветру и сквозь него, "большой янки" захлопал крыльями, когда я отпустил кливер. А затем главная стрела была перекинута поперек, и мы с Патчем поднимали лебедкой кливер по правому борту, ложась на левый галс.

Мы возвращались по своим следам через холодный, мертвый, липкий мир, и я выпрямился, прислушиваясь к ритму двигателей моторной лодки, пытаясь оценить ее местоположение, задаваясь вопросом, был ли туман достаточно густым, чтобы мы могли ее потерять.

Но Хиггинс, должно быть, догадался, что мы будем делать, или же мы потеряли слишком много времени, потому что звук двигателей "Гризельды" был прямо над нами, и, как только я понял это, ее очертания появились снова. Ее нос, казалось, разорвал завесу тумана, и внезапно стало видно все судно целиком, идущее прямо на нас.

Судно заходило под прямым углом, его двигатели работали на полную мощность, а острый нос врезался в волну, брызги взлетали мимо его рулевой рубки. Я крикнул Майку, чтобы он снова ходил вокруг да около. Нас накренило, мы шли быстро, и я знал, что если обе лодки будут держаться прежнего курса, мы должны попасть. И когда он ничего не предпринял, у меня внезапно пересохло в горле. "Разверните ее!" Я накричал на него. И в тот же момент Патч крикнул: "Поворачивай, парень! Ради Бога, повернись!'

Но Майк стоял там, вцепившись всем телом в штурвал, глядя на приближающуюся лодку с застывшим выражением на лице. - Позволь ему повернуть, - процедил он сквозь стиснутые зубы. "Я держусь".

Патч спрыгнул в кабину. "Он собирается тебя протаранить".

"Он бы не посмел". И Майк упрямо придерживался своего курса, наблюдая за Гризельдой прищуренными глазами, его лицо внезапно побледнело. Краем глаза я увидел, как Хиггинс высунулся из своей рулевой рубки. Он кричал, и его мощный голос доносился до нас сквозь рев двигателей— "Приготовиться! Я иду рядом". А затем "Гризельда" развернулась, разворачиваясь, чтобы зайти нам на нос и развернуть нас против ветра.

Тогда все произошло очень быстро. Майк крикнул нам, чтобы мы расстелили простыни. "Я собираюсь подрезать ее под кормой". Он повернул штурвал, и "Морская ведьма" начала разворачивать нос к моторной лодке. Гризельда прошла половину своего хода. Нам как раз хватило бы места пройти за его кормой, если бы мы быстро повернули.

Но все пошло не так. Я сбавил ход на кливере, но Пэтч, непривычный к плаванию, не смог сбавить ход на гроте. И в тот же момент мы накренились под порывом ветра. Это сделал тот злополучный порыв ветра. Навалившись всем весом на грот, "Морская ведьма" не смогла достаточно быстро прийти в себя. И Хиггинс сбросил скорость, чтобы подвести свою лодку к нам. Мы въехали прямо в прилавок "Гризельды", въехали прямо в него со всей силой нашего мощного двигателя и тоннами парусины, гонимой ветром. Мы поймали ее по левому борту всего в нескольких футах от кормы, когда она поворачивала к нам на повороте. Раздался раздирающий, раскалывающий вдребезги треск; наши носовые части поднялись, как будто собираясь перелезть через нее, а затем мы остановились с ужасной, сотрясающей дрожью. Я мельком увидел Юлса, уставившегося на меня с открытым ртом, а затем меня швырнуло вперед, к картографическому отделению. Гик оторвался от мачты и качнулся в мою сторону. Я вскинул руку, и она нанесла сокрушительный удар по моему плечу, вырвав его из сустава и отбросив меня к перилам.

Я помню, как вцепился в поручни, ослепленный болью, а потом я лежал на палубе, мое лицо было прижато к металлическому листу кливера, а звук ломающегося дерева все еще был слышен, и кто-то кричал. Я пошевелился, и боль пронзила меня. Я смотрел вниз, в воду, и мимо проплыло тело мужчины. Это был Юлз, и он дико барахтался в воде, его лицо было белым и испуганным, прядь волос упала ему на глаза.

Палуба вибрировала подо мной. Это было так, как будто над корпусом поработали пневматические буры. Я чувствовал дрожь во всем теле. "Ты в порядке?" Майк протянул руку и помог мне подняться на ноги. Я прикусила губу зубами.

"Ублюдок!" Он смотрел вперед, его лицо было белым, как бумага, все веснушки казались тускло-оранжевыми на фоне бледной кожи, а волосы пылающе-рыжими. "Я убью его". Его трясло от гнева.

Я обернулся и увидел, как Хиггинс выскакивает из рулевой рубки "Гризельды". Он что-то кричал, его громкий раскатистый голос был слышен сквозь шум двигателей и продолжающийся треск ломающегося дерева. Две лодки были сцеплены вместе, и он ухватился за наш бушприт, его зубы оскалились, как у животного, голова втянулась в бычью шею, а мышцы плеч напряглись, когда он пытался разорвать лодки на части голыми руками.

Тогда Майк переехал. У него был мрачный, жаждущий мести взгляд человека, который видел, как бессмысленно разбили то, что он любил и ради чего работал. Я окликнул его, потому что этот дурак бежал на нос по наклонной палубе, крича на Хиггинса, проклиная его; и он бросился с бушприта прямо на матроса, нанося ему удары в слепом бешенстве.

Затем лодки разделились с треском дерева и бульканьем воды, и я больше ничего не видел. Патч перевел наш двигатель на задний ход, и я, пошатываясь, забралась в кабину, крича ему, чтобы он остановился. "Майк все еще там. Ты не можешь оставить его.'

"Вы хотите, чтобы вашей лодке вспороли брюхо?" - потребовал он, поворачивая штурвал, когда "Морская ведьма" начала заходить на корму. "Эти подпорки высверливали из нее внутренности". Смутно я понял, что он имел в виду подпорки Гризельды, и понял, что заставило доски палубы вибрировать под моим телом.

Я обернулся и увидел, как расстояние между нами и моторной лодкой увеличивается. "Гризельда" лежала на корме с пробоиной по левому борту, как будто в нее врезался таран. Хиггинс возвращался в рулевую рубку. На ее палубе больше никого не было. Я внезапно почувствовал тошноту и усталость. "Что с ним случилось?" - спросил я. Приторно-сладкий привкус крови был у меня во рту в том месте, где я прокусила губу. Моя рука и вся эта сторона тела были тяжелыми и онемели от боли. "Вы видели, что произошло?"

"С ним все в порядке", - сказал Патч. "Просто остыл". Он начал спрашивать меня о моем плече, но я сказал ему включить переднюю передачу и снова начать плавание. "Не потеряйте ее!" Очертания Гризельды уже начали расплываться, и мгновение спустя она исчезла. Патч перевел рычаг переключения передач в нейтральное положение, и тогда мы услышали, как ее двигатели заработали с отвратительным скрежещущим шумом. Раздался резкий звук, а чуть позже - еще один. После этого мы ее больше не слышали.

"Судя по звуку, это гребные валы", - сказал Патч.

Паруса, мачта и лодка начали вращаться у меня перед глазами, и я сел. Патч казался невероятно высоким, стоя за рулем, и его голова головокружительно склонилась надо мной. Я выровнялся, и волна накатила на кокпит. Я тупо уставился на это, наблюдая, как вода скатывается обратно по наклонной вперед палубе. А затем двигатель забулькал и заглох.

Я покачала головой, готовясь к головокружению, которое угрожало захлестнуть меня. У руля никого не было. Я позвала Патча и с трудом поднялась на ноги. Он вылез из главного люка, с его брюк капала вода. "Дело уже за камбузом". И затем мои глаза заметили наклон палубы, следуя за ним вниз, туда, где бушприт утопал в задней части волны. Вся передняя палуба была залита водой. Я уставился на него, медленно осмысливая, пока он протискивался мимо меня в рубку. Он вышел с раскладным ножом в руке. "Она идет ко дну", - сказал я. Мой голос звучал мертво и безнадежно в моих ушах.

"Да", - сказал он. - Времени мало. - И он начал рубить по привязям шлюпки. Я наблюдал, как он перевернул коляску так, что она упала килем на поручни, и он смог столкнуть ее в воду.

Мы все еще плыли, медленно двигаясь по воде, и за спиной Патча, когда он наклонился, чтобы закрепить лодку пейнтера, я снова мельком увидела "Гризельду", смутный силуэт, лениво покачивающийся на грани видимости.

- Здесь есть какая-нибудь еда? - спросил я. Патч собирал вещи из картотеки и бросал их в шлюпку — одеяла, пуховики, факелы, сигнальные ракеты, даже ручной компас.

"Немного шоколада". Я достал его из ящика штурманского стола — три маленькие плитки и немного конфет. Я также взял спасательные жилеты из шкафчика на корме. Но мои движения были медленными и неуклюжими, и к тому времени, как я опустил их в шлюпку, вся палуба была залита водой, мачта накренилась вперед, а нога янки оказалась под водой.

"Быстрее!" - сказал Патч. "В тебя попадают". Он уже развязывал маляра. Я забрался внутрь. Это было нетрудно.

Шлюпка шла вровень с палубой. Он последовал за мной и оттолкнулся.

Я никогда не видел, как она пошла ко дну. Когда мы гребли прочь от него, он медленно исчез в тумане, его корма была немного поднята, большой кливер и бизань все еще были на месте, и ничего, кроме моря на носу у штурманской рубки. Она представляла собой странное зрелище — как призрак корабля, обреченного вечно плыть под водой. Я мог бы заплакать, когда она поблекла и внезапно исчезла.

Затем я повернулся, чтобы посмотреть на Гризельду. Она лежала, как бревно, сильно накренившись кормой и медленно покачиваясь на длинной зыби — настолько бесполезная, насколько может быть только моторная лодка, когда ее двигатели не работают. "Потяни направо", - сказала я Патчу.

Он уставился на меня, ничего не говоря, его тело ритмично двигалось в такт ударам весел. "Ради Бога, поверни направо", - сказал я. "Ты все еще не направляешься к Гризельде".

"Мы не собираемся на Гризельду".

На мгновение я не понял. "Но где еще ..." Мой голос резко оборвался, и я внезапно почувствовала смертельный страх. У его ног стояла коробка с ручным компасом, крышка была открыта. Его глаза следили за этим, пока он греб. Он прокладывал курс по компасу. "Боже мой!" Я плакал. - Ты не собираешься попытаться выбраться на шлюпке?

"Почему бы и нет?"

- Но что насчет Майка? - спросил я. Меня внезапно охватило отчаяние. Я мог видеть, как Хиггинс изо всех сил пытается спустить свою шлюпку на воду. "Ты не можешь этого сделать". Я схватила его за руку, когда он наклонился вперед, схватившись за одно из весел, боль взорвалась в моем теле, как заряд взрывчатки. "Ты не можешь этого сделать, говорю тебе".

Он уставился на меня, его лицо было всего в футе или двух от моего. - Нет? - Его голос проскрежетал в тишине, и над водой донесся слабый крик о помощи — отчаянный, долгий протяжный крик. Он вырвал у меня весло и снова начал грести. "Если тебе это не нравится, можешь выбираться и плыть к нему, как тот бедняга". Он кивнул через левое плечо, и в тот же момент крик раздался снова. На этот раз я смог разглядеть его на гребне волны, черную голову и две мокрые руки, пробивающиеся к нам. "Х-е-л-п!"

Патч греб дальше, не обращая внимания на крик. "Ты собираешься оставить его тонуть?" Сказала я, наклоняясь вперед, пытаясь своим голосом затронуть в нем хоть какую-то искру человечности.

"Это Юлз?" - ответил он. "Пусть Хиггинс подберет его".

- А Майк? - спросил я. Я сказал. - А как насчет Майка? - спросил я.

"С ним все будет в порядке. Эта лодка не собирается тонуть. Весла опускались и поднимались, опускались и поднимались, его тело раскачивалось взад-вперед. И я сидел там и смотрел, как он гребет прочь от того человека. Что еще я мог сделать? Мое плечо было вывихнуто из суставной впадины; ему стоило только прикоснуться к нему, чтобы меня пронзила жгучая боль, и он знал это. Я подумал, может быть, он был прав насчет лодки. Пострадала только корма. Вся носовая часть была бы водонепроницаемой. И Хиггинс подобрал бы Юлза. Он уже спустил на воду свою шлюпку и отчаливал от "Гризельды".

В странном свете из-за пояса тумана он выглядел как гигантский экземпляр тех насекомых, которых называют водяными лодочниками. Юлз увидел, как он приближается, и перестал барахтаться в воде. Он был прямо между нами и Хиггинсом и неподвижно лежал в воде, больше не крича, просто ожидая, когда его подберут.

Я не знаю, почему я должен был остаться, вот так скрючившись, в позе, которая причиняла мне сильную боль. Но я чувствовал, что должен увидеть, как его поднимут. Я должен был знать, что чувству ужаса, которое внезапно охватило меня, не было оправдания.

Хиггинс греб быстро, длинным размашистым гребком, полным силы, и при каждом рывке на тупом носу лодки появлялось немного белой пены. Время от времени он оборачивался и смотрел через плечо, и я знал, что он смотрит на нас, а не на человека в воде.

Мы все время отдалялись от Юлса, и я не был уверен, насколько близко к нему был Хиггинс. Но я услышал, как Юлз крикнул: "Альф!" - И он поднял руку. "Я здесь". Слова были отчетливыми и очень четкими в неподвижности тумана. И вдруг он закричал и поплыл с неистовым отчаянием, его руки били по воде, ноги пинали поверхность.

Но Хиггинс так и не проверил, не сказал ему ни слова. Он оставил его тонуть, а весла опускались и поднимались с ужасающей регулярностью, вода стекала с них при каждом взмахе, пока он преследовал нас.

Раздался последний отчаянный крик, а затем наступила тишина. Испытывая отвращение, я повернулась, чтобы посмотреть на Патча. "Это шлюпка побольше нашей", - сказал он. Он имел в виду это как объяснение. Он имел в виду, что Хиггинс не мог позволить себе остановиться — по крайней мере, если он хотел догнать нас. Его лицо было совершенно белым. Теперь он греб еще усерднее, пот блестел у него на лбу. От его слов меня пробрала холодная дрожь, и я сидела неподвижно, на мгновение забыв обо всей боли.

После этого я все время помнил о шлюпке позади нас. Я до сих пор вижу это, как смертоносный водяной жук ползет за нами по морю, неотступно следуя за нами сквозь нереальные миазмы тумана; и я слышу скрип уключин, погружение и всплеск весел. И я тоже вижу Патча, его осунувшееся лицо, наклоняющееся ко мне, а затем отстраняющееся, бесконечно двигающееся взад-вперед, когда он налегал на весла, тянул, пока его зубы не стиснулись от боли в покрытых волдырями руках, пока волдыри не лопнули и кровь не закапала на весла — час за несчастным часом.

В какой-то момент Хиггинс был менее чем в пятидесяти ярдах позади нас, и я мог разглядеть каждую деталь его лодки. Это была ярко-синяя металлическая шлюпка, немного потрепанная, с облупившейся и потускневшей от времени краской, а вокруг борта был тяжелый брезентовый щит. Эта штуковина была рассчитана на пять или шесть человек, и у нее были крутые носы, так что каждый раз, когда он тянул ее, она улыбалась уродливой, опухшей улыбкой, когда толчок поднимал перед ней воду.

Но он опрометчиво использовал свою грубую силу и больше ничего у нас не получилось.

С наступлением ночи туман редел, пока не превратился в рваную вуаль, сквозь которую мы улавливали проблески звезд. Молодая луна придавала ему странный блеск, так что мы все еще могли видеть следовавшего за нами Хиггинса, маленькие капли фосфоресцирования отмечали лопасти весел, когда они поднимались над водой.

Мы остановились один раз, и Патчу удалось вправить мое плечо в сустав, а немного позже я перешел на центральную скамью и сел за левое весло, гребя одной рукой. Хотя я испытывал сильную боль, мы были довольно хорошо сбалансированы, потому что к тому времени он очень устал.

Мы продолжали в том же духе всю ночь, придерживаясь курса по ручному компасу, который стоял у наших ног, его карта слабо светилась. Луна зашла, и сияние померкло. Мы потеряли Хиггинса из виду. Поднялся ветер, и волны разбивались о зыбь, выплескивая воду через борт. Но около четырех часов оно снова стихло, и, наконец, звезды побледнели в первых проблесках возвращающегося дневного света. Это был один из тех холодных, затянутых облаками рассветов, которые приходят неохотно. На нем было видно бурное море, полное приливных волн, а перед нами лежало одеяло тумана, зажатое между нами и побережьем Франции.

Мы позавтракали тремя кусочками шоколада. Это была половина всего, что у нас осталось. Деревянная обшивка шлюпки была покрыта капельками росы, наша одежда пропиталась ею. Вода перехлестывала через доски настила, когда мы погрузились в море, и из-за нашего истощения грести становилось все труднее и труднее. "Сколько еще?" - ахнула я.

Патч посмотрел на меня, его лицо было серым, глаза глубоко запали. - Я не знаю, - выдохнул он. Его губы были все потрескавшиеся и покрытые солью. Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Приливидет на запад. Будь с нами через два часа. - Он окунул руку в море и вытер лицо соленой водой. "Не должно быть долго".

Недолго! Я стиснул зубы. Соль была у меня за глазными яблоками, во рту; она колола мою кожу. Рассветный холод охватил меня. Я молила Бога, чтобы я никогда не встречала этого изможденного незнакомца, который греб как смерть за моим плечом. Мой разум затуманился видением Майка и наших планов. И теперь будущее погибло, "Морская ведьма" исчезла, и не о чем в мире думать, кроме Минки, каждый гребок которой причинял агонию.

Море на рассвете было пустым. Я мог бы поклясться, что он был пуст. Я тщательно обыскал его — каждую впадину, каждый водоворот, каждую внезапно поднявшуюся кучу воды. Не было ничего — абсолютно ничего. И теперь, внезапно, я смотрела на точку далеко за плечом Патча. Солнце всходило огромным огненным шаром, и облака, которые пронизывали восток, пылали оранжевым, а по краям становились красными - и вся эта яркая волна цвета, запечатленная в море, казалось, была создана исключительно для того, чтобы показать мне это пятнышко, выгравированное черным силуэтом. Это была лодка с двумя веслами и мужчиной, который греб.

Десять минут спустя туман снова окутал нас своим липким одеялом. Пятно расплылось и исчезло. И в этот момент мне показалось, что я услышал звон колокола, очень слабый к востоку от нас. Но когда мы перестали грести, оно исчезло. Не было слышно ни звука, кроме шума моря. Это было повсюду вокруг нас в нашем сером, замкнутом мире — мокрые потоки воды. Но немного позже послышалось бормотание и всасывание в завесу, сквозь которую наши глаза не могли видеть, и почти сразу туман потемнел, стал черным, и мимо нас проскользнула фигура, похожая на возвышающуюся надстройку линкора. Они были там на мгновение, размытые и нечеткие, огромная масса черной скалы с легкой пеной у ее основания, а затем они исчезли, когда прилив унес нас дальше. "Боже мой! Мы на месте, - выдохнула я.

Мы перестали грести, и вокруг нас слышался ропот моря. Из серой завесы тумана появилась еще одна скала, зловещий каменный столб, похожий на скрюченный палец, который незаметно скользил мимо с белой водяной пеной у подножия, как будто проплывал мимо нас. На мгновение этот проклятый туман почти убедил меня в том, что я нахожусь в геологическом кошмаре, в котором скалы проносятся сквозь воду под действием собственной силы. А потом поднялась волна, стала большой и внезапно оборвалась. Вода перехлестнула через борт, и нас отбросило назад , когда шлюпка налетела на подводную скалу. Прилив развернул нас и утащил подальше, прежде чем началась следующая волна. Мы промокли насквозь, шлюпка была наполовину полна воды. Было безнадежно идти дальше, когда прилив нес нас по лабиринту опасных скал. Мы достигли Минки, но в районе рифов почти двадцать на десять миль у нас не было надежды сориентироваться. "Нам придется подождать, пока туман рассеется", - сказал Патч. "Это слишком опасно — почти мертвый отлив".

С подветренной стороны уродливого скалистого острова мы нашли небольшую бухту, где вода была спокойной, как стекло, привязали шлюпку к перевернутой плите и с трудом выбрались наружу. Мы топали и передвигались, но пот все еще покрывал нас ледяной пленкой, и мы дрожали под нашими промокшими пуховиками. Мы доели остатки шоколада и немного поговорили, благодарные за звук наших голосов в этом холодном, унылом месте.

Я полагаю, было неизбежно, что Патч должен был рассказать о "Мэри Дир". Мы были так близко к ней, расстроенные туманом. Он немного поговорил о Райсе, а затем рассказал мне о смерти Таггарта. Казалось, он хотел поговорить об этом. - Бедняга! - прошептал он. "Ради этой своей девушки он продал душу в каждом порту Дальнего Востока. Он подорвал свое здоровье и напился до беспамятства, ввязываясь во все сомнительные сделки, которые могли бы принести ему больше, чем зарплата капитана. Вот почему они вызволили его из Сингапура.'

"Тогда Гандерсен нанял его?" - спросил я.

- Возможно. Я не знаю. - Он пожал плечами. "Кто бы это ни был, они выбрали неподходящий момент. Старый стервятник возвращался домой к своей дочери, и он не собирался топить корабль в своем последнем путешествии.'

"И таким образом, Деллимар избавился от него — вы на это намекаете?" Я спросил.

Он покачал головой. "Нет, я не думаю, что он намеревался убить его. Я думаю, он просто достал свой ликер и ждал, пока старик достаточно размякнет, чтобы сделать то, что он хотел. Он не мог знать, что умрет той ночью.' Он улыбнулся мне уголком рта. "Но ведь это одно и то же, не так ли?" В ту ночь он просидел с Таггартом несколько часов, слушая историю жизни, рассказанную в обрывках бреда - о рисках, посуде и сомнительных сделках… а затем утонули двое мужчин. Это было то, из-за чего Таггарт начал пить. "Как и большинство из нас, он просто хотел забыть". И он продолжал, вызывая в воображении призрак того ужасного старика, полностью поглощенного трагедией всего этого, стоящего там, на той скале, как монах-траппист, его тело дрожало под мягкими коричневыми складками пуховика.

Он внезапно переключился на дочь… эта фотография, что она значила для него. Ее образ был его доверенным лицом, его вдохновением, символом всех его отчаянных надежд. А затем встреча в Сен-Мало - шок от осознания того, что были вещи, о которых он не мог ей рассказать, что она знала, что он что-то скрывает от нее.

"Ты влюблен в нее, не так ли?" - спросил я. Мы были странно близки, одни в жуткой тишине тумана, а море окружало нас со всех сторон.

- Да. - В его голосе внезапно появилось воодушевление, как будто даже здесь мысль о ней могла поднять ему настроение.

- Несмотря на то, что она сделала с тобой в суде?

"А, это!" - Он отмахнулся от этого. Той последней ночью в Саутгемптоне — она пришла извиниться. И после этого он рассказал ей все - все, что доверил ее фотографии. - Я должен был кому-нибудь рассказать, - пробормотал он.

Он внезапно поднял голову и принюхался к дуновению ветра, которое донеслось до нас из мокрой пустоты. "Все еще на западе", - сказал он, и мы поговорили о том, как скоро рассеется туман. Ему не понравился вид рассвета. "Эта депрессия", - пробормотал он. "Мы должны добраться до спасательного судна, прежде чем оно начнет взрываться". Слова были зловещими.

И вскоре после этого нам пришлось вернуться в шлюпку. Поднялся прилив, покрывший скалы нашей бухты, и это заставляло нас постоянно находиться в движении. Мы находились в странном подводном мире, где со всего капала вода, а дно моря постоянно поднималось, пока возвышающийся каменный бастион не превратился в жалкий маленький островок, всего в два фута над уровнем моря. Тогда было два часа дня, волна усилилась и осыпала нас брызгами, когда мы сидели, прижавшись друг к другу, в шлюпке.

Я едва осознавал время. Вокруг нас висел туман, очень густой, так что казалось, что во всем мире не может существовать ничего, кроме этой жалкой полоски скалы и уродливой бурлящей воды.

Мы мало разговаривали. Нам было слишком отчаянно холодно. Мы по очереди садились и впадали в своего рода кому. Прилив снова пошел на убыль, и скала снова появилась, как какое-то чудовище, поднимающее свое мокрое тело из моря.

Было сразу после пяти, когда туман начал рассеиваться. Поднялся ветер, и постепенно серость рассеивалась, пока не превратилась в радужное сияние, от которого болели глаза. Начали появляться очертания, превращаясь в скалы, а море простиралось все дальше и дальше от нас. Над нашими головами появился клочок неба, поразительно синего, и внезапно туман рассеялся, и засияло солнце. Мы были в сверкающем мире сине-зеленой воды, усеянной выступами скал.

Мы быстро спустили шлюпку и вскарабкались на поросшую ракушками и сорняками крепость скалы. Внезапно стало очень тепло, и с вершины, которая всего несколько часов назад была голым, изношенным волнами островком, нашим глазам открылось фантастическое зрелище. Море вокруг нас было усеяно скалами — миля за милей зловещих рифов и обнажений — Минки за час до отлива. За скалистыми островами мы видели проблески открытого моря — за исключением юго-запада; на юго-западе островов стало так много, что они сливались, образуя сплошной барьер.

Маяк на Мейтрессе Он, высота которого при высокой воде составляет 31 фут, был легко идентифицирован, и по нему Патч смог определить наши координаты. Скала, на которой мы стояли, находилась на северной стороне Минки, примерно в миле внутри внешнего бастиона скал Пипетт, и он подсчитал, что "Мэри Дир" должна находиться почти прямо к югу от нас. С тех пор я сверился с крупномасштабной таблицей и обнаружил, что он был почти прав. Но три мили, которые отделяли нас от нашей цели, составляли основную массу рифов. В то время мы этого не оценили, как и не до конца осознали необычайное изменение конфигурации надводных рифов, которое может произойти на последних стадиях спада прилива.

Дул довольно свежий ветер, и на длинной зыби, которая неуклонно продвигалась на восток сквозь рифы, образовалась уродливая небольшая борозда. Вокруг уже было много белой воды, особенно вблизи затопленных скал, и я думаю, нам следовало быть более осторожными, если бы мы внезапно не заметили Хиггинса. Он стоял на большом скальном массиве менее чем в полумиле к востоку от нас. Вероятно, это был "Гранд Васкелин", потому что на нем был черно-белый маяк, и даже когда Патч указал мне на него, я увидела, как Хиггинс зашевелился и начал спускаться к своей шлюпке, которая, как мы могли видеть, покачивалась у подножия скалы, ее синяя окраска выглядела яркой и жизнерадостной на солнце.

Тогда мы двигались быстро, скользя и кувыркаясь, к нашей собственной шлюпке, вскарабкались в нее и отчалили, не имея времени спланировать наш маршрут через рифы, зная только, что прилив, который в то время шел на запад, благоприятствовал Хиггинсу и что нам нужно было преодолеть эти три мили и добраться до безопасного судна спасательной компании, прежде чем он нас догонит.

Конечно, нам не следовало показываться на фоне горизонта на вершине той скалы. Если бы мы вообще думали об этом, мы должны были бы знать, что в тот момент, когда туман рассеется, он будет стоять на какой-нибудь выгодной позиции, наблюдая за нами. Не то чтобы мы забыли о нем. Вы не можете забыть мужчину, когда он всю ночь следовал за вами по коварному, заброшенному участку моря с убийством в сердце. Но я думаю, туман настолько изолировал нас ментально, что, как только он рассеялся, мы бросились на самую высокую точку, чтобы взглянуть на мир, который был скрыт от нас так долго. Это была инстинктивная реакция, и в любом случае мы отупели от холода и истощения.

Единственная разумная вещь, которую мы сделали, это надели наши спасательные жилеты, а затем мы оттолкнулись от скалы, которая была нашим пристанищем почти двенадцать часов, и Патч начал грести, направляясь на юго-запад наперерез приливу. Вдали от подветренной стороны скалы мы сразу ощутили силу ветра и то, как вздымалось море; это был западный ветер, дувший во время прилива, и волны уже начали отступать. Мне пришло в голову, что это может быть началом депрессии. Солнечный свет был хрупким, и длинные языки бледных облаков, гонимых ветром, как хвосты кобыл, лизали небо.

Прилив был не сильным, но он неумолимо нес нас к самой большой массе высохших рифов. На самом деле эта масса разделена двумя протоками, но мы не могли этого видеть, и какое-то время Патч пытался плыть против течения, чтобы пройти к востоку от нее, где, как мы могли видеть, была открытая вода. Но затем, внезапно, он изменил курс. В то время я подбирал тюки, используя юго-западный шнек, и вопросительно посмотрел вверх. Я подумал, что, возможно, прилив стал слишком сильным или что он почувствовал, что мы перевозим слишком много воды.

Но он кивнул через корму. "Хиггинс", - сказал он, и я, обернувшись, увидел большую синюю шлюпку, появляющуюся из-за зазубренного нагромождения скал. Это было не более чем в двух кабельтовых позади нас.

Тогда мы находились в открытой воде, в широком канале, который отделяет внешнюю стену рифов от основного массива крепости. Там не было скал, чтобы укрыть нас, и разбивающиеся вершины волн постоянно перехлестывали через борт, так что, хотя я никогда не прекращал вычерпывать воду, уровень воды на дне шлюпки неуклонно увеличивался. Я слышала, как дыхание Патча вырывается сквозь его зубы, и каждый раз, когда я бросала взгляд на корму, казалось, что Хиггинс был ближе, большая металлическая шлюпка плыла выше и легче нашей. Он держался немного восточнее нас, направляясь прочь от открытой воды, и все это время внешние скалы главного рифа медленно приближались к нам, волна разбивалась по всему их краю, белая вода набегала на черные зубцы внешней кромки.

"Вам придется повернуть против ветра", - крикнул я.

Патч оглянулся через плечо, продолжая уверенно грести, а затем кивнул. Двадцатифутовая стена скал была теперь совсем близко. Но каждый раз, когда он поворачивал, нос шлюпки по правому борту принимал на себя всю силу набегающих волн, и вода заливала нас, угрожая потопить. Ничего не оставалось, как придерживаться нашего курса, направляться к скалам и надеяться на лучшее.

Здесь нам помог прилив, унесший нас на запад, вдоль стены вала, в бухту, где волна поднялась до 4-5 футов и разбилась о выступы на окраине водопадом пены. Каждый взмах весел уносил нас все глубже в залив, делая побег из него все более невозможным. "Мы никогда не выберемся из этого", - крикнула я Патчу.

Он ничего не сказал. У него не осталось дыхания, чтобы говорить. Я бросил взгляд за корму и увидел, что Хиггинс сократил дистанцию до менее чем двухсот ярдов. Патчу пришлось продолжать грести. И затем, через его плечо, я увидел, как скалы на внутреннем конце залива раздвинулись и, невероятно, между ними была открытая вода. "Смотрите!" Я указал.

Патч быстро оглянулся через правое плечо, увидел брешь и повернул шлюпку к ней. Мы находились в первом из двух каналов, ветер дул нам в спину. Шлюпка поднималась и опускалась на крутой зыби. Теперь мы почти не перевозили воду, и я смог сразу вычерпать ее, так что мы ехали налегке. "Мы сделаем это сейчас!" Голос Патча донесся до меня сквозь ветер и шум моря, разбивающегося по обе стороны ла-Манша, и он был полон уверенности. Он ухмылялся сквозь оскаленные зубы, безрассудно растрачивая свою энергию, когда греб быстрыми, напряженными взмахами весел.

Как только я закончил тюковать, я занял свое место на носу рядом с ним, и мы гребли в унисон, ничего не говоря, просто тянули и смотрели, как Хиггинс падает во впадины бесконечных волн и снова поднимается на следующий гребень. Мир улыбнулся хрупкому блеску белой воды. Уродливыми были только скалы, и их угроза странным образом усиливалась, потому что светило солнце.

Мы достигли самого узкого места канала, защищенного единственным скальным выступом, а затем он внезапно открылся в широкую акваторию с массивом рифов впереди, но вокруг него было много воды. Оно было несколько защищено от ветра, так что, хотя волны все еще бушевали на нем, белых шапок было немного — просто пятна разбитой воды тут и там.

Но когда мы вышли на этот широкий участок открытой воды, с ним начали происходить странные и ужасающие изменения. Первым признаком того, что что-то не так, была волна, которая внезапно вздыбилась за кормой шлюпки и оборвалась, развернув нас бортом в прибое и едва не перевернув. Патч крикнул мне, что мы на рифе, и мы оттащили шлюпку подальше от опасного места. В тот момент волна непрерывно нарастала и разбивалась. И теперь, оглядевшись, я заметил, что она разбивается во многих других местах — там, где ее не было всего несколько минут назад.

"Прилив!" - прокричал Патч мне в ухо. "Тяни, мужик! Тяни! Это прилив!'

Меня не нужно было уговаривать. Я бы вырвал обе руки из суставов, чтобы выбраться из этого ужасного места. Теперь повсюду вокруг нас были пятна белой воды, пятна, которые соединялись с другими участками, пока не образовались неровные линии прибоя. То, что всего несколько минут назад было открытой водой, теперь внезапно превратилось в бурлящий котел с разбитой водой, когда прилив спал, словно подъемник, обнажив камни и гравий морского дна, содержащиеся в валах центрального рифового массива.

Я только сейчас понял, что происходит, когда внезапная волна подняла нас и разбила о скалу. Толчок от этого пробежал прямо по моему позвоночнику, как удар в основание головы. Вода вскипела вокруг нас, белая в солнечном свете, блестящая, как мыльная пена; на мгновение показались скалы и валуны, а затем исчезли, когда нахлынула другая волна зеленой воды, подняла нас и снова обрушила на землю. И в момент подъема у меня возникает своего рода панорамное воспоминание об этой сцене: черные рифы, нагроможденные вокруг этой арены, и вода, вся хрупко-белая и бешено кипящая, и видны небольшие участки морского дна — все это проносится перед моими глазами, когда шлюпку сильно развернуло, а затем, наконец, разбило о небольшой выступающий холмик серого гравия. Это был крошечный оазис посреди хаоса, который приходил и уходил, когда по нему прокатывался прибой.

Мы, спотыкаясь, выбрались из воды по колено в набегающей волне, и, когда она отступила, мы перевернули шлюпку, вылив из нее воду. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что повреждения не поддаются никакому ремонту, который мы могли бы произвести на месте — две доски были вбиты практически по всей длине лодки. "Не имеет значения", - крикнул Патч. "Нам все равно пришлось бы его бросить. Давай! - Он наклонился и достал ручной компас из футляра. Это было все, что он забрал. "Давай!" - повторил он. "Остальное мы пройдем пешком и доплывем".

Я стояла и смотрела на него. На мгновение я подумал, что он сошел с ума и вообразил себя Христом, способным пройти по поверхности этого вздымающегося ковра разбитой воды. Но он не был сумасшедшим. Он был моряком, и его ум работал быстрее моего. Сцена уже изменилась — белой воды было меньше, и по мере отступления прилива появлялись скалы, валуны и участки гравия. А в двухстах ярдах от них Хиггинс бороздил воду по колено, волоча за собой свою шлюпку.

Я наклонился, чтобы поднять маляра с нашей собственной лодки, а потом понял, что это бесполезно. "Давай!" - снова сказал Патч. "Мы должны убраться отсюда до того, как начнется прилив". Он направился на юг, и я последовал за ним, спотыкаясь о скрытые валуны, проваливаясь в выбоины, мокрый, ошеломленный и измученный.

Шум прибоя отступал, пока не превратился в отдаленный рокот, и через мгновение, казалось, все эти акры, которые были ревущим холокостом бурлящей воды, внезапно затихли. Ни одна волна не разбивалась. Небольшие возвышенные пляжи из усыпанного валунами гравия влажно блестели на солнце, и вокруг них лежали лужи воды, взъерошенные ветром, а кругом были черные скалы рифа.

Чувство изоляции, одиночества и отдаленности было ужасающим. И это было усилено кое-чем, что сделал Хиггинс, следуя за нами. Он подошел к нашей шлюпке, и, оглянувшись, я увидел, как он поднял ее двумя руками и разбил о выступ скалы. Треск ломающегося дерева был резким, диким звуком. Все носовые части были затоплены, и мой последний контакт с "Морской ведьмой" был бессмысленно разрушен.

А потом Хиггинс снова пустился за нами, все еще волоча за собой шлюпку. Металлический звук от удара о валуны был с нами долгое время, когда мы натыкались на участки открытого пляжа или пробирались вброд по воде, которая иногда была такой глубокой, что нам приходилось плыть. И в глубине моего сознания была мысль, что мы находимся в двадцати милях от побережья Франции, в районе, который лишь немногие из местных рыбаков когда-либо осмеливались посещать. И через шесть коротких часов вся эта область усеянных камнями обломков окажется на глубине тридцати футов под водой, спрессованная, заключенная в тюрьму, сплющенная бесчисленными миллионами тонн воды. Единственное, что поддерживало меня, это мысль о том спасательном судне, которое сейчас так близко. Это могло быть не более чем в двух милях отсюда, максимум в трех ... И там была бы койка, сухая одежда и горячий суп.

Я видел, как Патч споткнулся и упал. Он встал и, пошатываясь, побрел дальше. Мы были на полпути к черному южному бастиону рифов, барахтаясь на полосе зазубренных, торчащих вверх скал. После этого он несколько раз падал. Мы оба любили. В нас не осталось сил, и когда нога соскользнула, мышцы не выдержали. Наша промокшая одежда давила на нас, мы спотыкались.

Солнце постепенно угасало среди хвостов кобыл. Набежали более плотные облака. Я не видел, как они подошли. Пот заливал мне глаза. Я не видел ничего, кроме того, что было непосредственно у моих ног. Но камни и гравий стали серыми и мрачными. И позже, намного позже, на моем лице появилась легкая морось. Шум моря начал возвращаться, но к тому времени мы уже ползли среди огромных перевернутых каменных глыб, которые были разбросаны вокруг главного выступа.

Тогда я долгое время не оглядывался назад. Я не знал, где был Хиггинс. Я больше не слышал звука его лодки. Это потонуло в шуме моря и барабанной дроби крови в моих ушах. А потом мы карабкались вверх по последнему склону поросшей сорняками скалы. Я остановилась, чтобы увидеть Патча наверху, прислонившегося к выступу скалы и смотрящего на юг. "Ты видишь ее?" - ахнула я.

- Нет. - Он покачал головой.

Я выбрался на вершину рядом с ним и посмотрел на юг. Это все еще были Минки. Но другое. Снова море. Там все еще были скальные обнажения. Но их было меньше, они были более изолированы. Впереди нас была открытая вода, затемненная моросящим дождем. - Я ее не вижу, - выдохнула я.

- Она где-то там. - Его голос был ровным и усталым. Его черные волосы намокли, закрывая глаза, а руки и лицо в местах падения были испачканы кровью — кровью, грязью и промокшей бесформенной одеждой. Он взял меня за руку. "С тобой все в порядке?" - спросил он.

"Да", - сказал я. "Да, со мной все в порядке".

Он уставился на меня, и впервые я увидела в его глазах выражение беспокойства. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем передумал и отвернулся. "Мне жаль", - сказал он, и это было все.

"Как ты думаешь, сколько еще осталось?" Я спросил.

"Примерно в миле".

Осталось проплыть милю. Я задавался вопросом, сможем ли мы когда-нибудь это сделать.

Он снова взял меня за руку и указал через груду обнажений на компактную массу, которая возвышалась над всеми остальными. "Я думаю, это Груне Крокодил". Оно стояло на границе видимости, наполовину скрытое моросящим дождем, и при упоминании его названия внезапно исчезло, когда дождь усилился и пронесся по нему. Где-то за той скалой лежала "Мэри Дир".

Позади нас прилив, жадно облизывающий пляжи, возвращался с северо-запада, подгоняемый ветром и направленным на юг течением. Но к тому времени Хиггинс был уже в стороне и медленно, легко греб к ближайшей скале, где он пришвартовал свою лодку и сидел, наблюдая за нами, как животное, загнавшее свою добычу на дерево. Он мог позволить себе подождать, потому что с каждым футом прилива размер нашего скального насеста уменьшался вдвое.

Мы нашли нависающую каменную глыбу, которая давала нам некоторое укрытие от ветра и дождя и все еще позволяла наблюдать за ним, и там мы присели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, пока поднимался прилив и опускалась ночь. Если бы только видимость была получше; если бы мы могли увидеть "Мэри Дир", возможно, это привлекло бы внимание спасателей. Но мы ничего не могли видеть; мы даже не могли их слышать. Все, что мы могли слышать, это волны, набегающие на другую сторону рифового массива, и я подумал, на что это будет похоже в разгар прилива. Неужели волны разобьются прямо об эти скалы? Но к тому времени нас уже не должно было быть. Наш план состоял в том, чтобы соскользнуть в воду за час до прилива и отправиться в Грюн-Крок. Мы рассчитывали, что прилив, проходящий через основную часть рифа, направит нас на юг и вынесет к скале, и хотя Патч потерял ручной компас, мы подумали, что скала будет достаточно заметной, поскольку она была единственной во всей области к югу от нас, которая будет обнажена при высокой воде.

Как только мы решили, что делать, нам нечем было занять наши умы. Именно тогда я впервые почувствовал голодные боли. Меня беспокоили не только боли, но и ощущение, что во мне не осталось тепла, как будто дождь и пронизывающий холод добрались до центральных очагов, от которых зависело мое тело, и потушили их. Я впал в своего рода кому горя и затуманенными глазами наблюдал, как скала, к которой пришвартовался Хиггинс, медленно погружается. А потом он снова начал грести, и постепенно прилив отбросил его. Как ни странно , это не доставило мне никакого удовольствия. Я был слишком уставшим. Поскольку прилив был быстрее, ему приходилось грести усерднее, чтобы не отставать от нашего местоположения. И затем постепенно его гребки становились слабее, пока он не был вынужден направить судно к другой скале и уцепиться за нее. Но поднялся прилив и накрыл и это, и, хотя он снова начал грести, прилив медленно уносил его все дальше и дальше от нас. К тому времени приближалась ночь, и я потерял его в сгущающейся темноте.

Конечно, это означало, что нам не нужно беспокоиться о том, где был Хиггинс, когда мы бросили наш камень и нырнули в воду, но когда вам предстоит долгий заплыв и вы боитесь, что, возможно, вы слишком слабы, чтобы сделать это, тогда вопрос о том, может быть или не быть на пути шлюпки, не кажется очень важным. В любом случае, я впадал в бессознательное состояние. Мне было так холодно, так совершенно не хватало тепла — у меня не осталось чувства.

Меня разбудила вода. Оно было теплее, чем я, и окутывало мои ноги, как теплая ванна. А потом это плеснуло мне в лицо. Именно тогда сознание вернулось, и я почувствовала, как Патч пошевелился. - Боже милостивый! - пробормотал он. "Должно быть, это как раз из-за прилива".

Мы встали, затекшие до суставов, заставляя наши тела разогнуться. Был ли это прилив? Неужели прилив уже изменился? Мой оцепеневший мозг нащупывал ответ, зная, что это важно, но не зная почему. Дождь прекратился. Там были звезды и низко плывущие облака. Отблеск лунного света отбрасывал бледные блики на чернильно-черную воду. "Ну что, мы идем? Который час?' Голос Патча был не более чем карканьем. "Ради бога, который час? Мои часы остановились.'

Мой тоже остановился. Не было способа узнать время, не было способа узнать, в какую сторону течет прилив. Встряхнутый внезапным страхом, сон покинул мой мозг, и я ясно увидел, что у нас не было выбора. Если бы мы остались на той скале, мы бы умерли от холода — возможно, завтра или послезавтра, но мы должны умереть. После сегодняшней ночи у нас никогда не хватит сил проплыть эту милю. И вода была теплой — теплее, чем промокшая, ледяная одежда, обернутая вокруг наших тел, теплее, чем ветер и проливной ледяной дождь, которые придут снова. Кроме того, у нас были спасательные жилеты, и, если прилив был неправильным, были другие камни, за которые можно было уцепиться и умереть. "Готовы?" - спросил я.

Патч колебался, и я внезапно поняла, что он больше не был уверен в себе. Он был моряком. Он привык к лодкам, а не к морю как к стихии, в которой можно существовать, поддерживая тело водой. "Давай", - сказал я. "Мы отправляемся сейчас. Держись поближе ко мне и не разговаривай.'

Мы полностью надули наши спасательные жилеты, а затем вместе сошли с выступа скалы, на котором мы ютились. Когда мы впервые подошли к этому выступу, до скал внизу был тридцатифутовый спуск. Теперь мы ступили в воду, теплую, наполненную жизнерадостностью воду, и, лежа на спинах, медленно поплыли на юг, направляясь к Полярной звезде, время от времени проглядывающей сквозь разрывы в изодранном основании облаков.

Мы держались наравне друг с другом, всего на расстоянии двух вытянутых рук, двигаясь уверенно и неторопливо. Вскоре мы отошли от скал, плавно поднимаясь и опускаясь на большой волне, которая накатывала на рифы. Мы слышали, как он ударялся о далекие скалы — скалы к западу от нас, на которые пришелся весь удар. - Надвигается шторм, - прошептал Патч.

Ветер стих. Волна была большой, но с пологим уклоном, без всплесков воды. Море спало, вздымаясь во сне. И все же я была уверена, что Патч был прав. Хотя ветер был слабым, облака неслись быстро и рвались в клочья, а грохот прибоя был зловещим, как пушечные выстрелы на западе. Волна внезапно поднялась из ниоткуда и разбилась, заливая нас прибоем, отбрасывая от себя. На мгновение мои ноги коснулись камня. А потом все стихло, как и прежде, и мы поднимались и опускались, поднимались и опускались на волне. Мы пересекли один из тех скальных столбов, похожих на часовых, которые мы видели во время отлива.

Скала, на которой мы провели полночи, теперь исчезала — исчезала за нашей кормой, так что я знал, что с нами все в порядке. Мы не пропустили прилив. Патч перестал плавать, барахтаясь в воде. "Я не могу представить, как Грунят Крокодила", - сказал он, и его зубы застучали. "Я думаю, нам следует двигаться дальше на запад".

Итак, мы плыли дальше, держа "Полярную звезду" и "Плуг" слева от нас, и я задавался вопросом, как долго мы сможем продержаться. У меня тоже стучали зубы, и море, которое поначалу казалось таким теплым, теперь было холодным компрессом, леденящим весь мой желудок. Внутри нас не было еды, чтобы согреться. Вскоре у одного из нас начались бы судороги, и это был бы конец.

Наша промокшая одежда давила на нас. Надувшиеся спасательные жилеты сделали нас неуклюжими. Каждый гребок должен был быть мощным, чтобы вести наши тела по воде; а сила означала энергию — наши жизненно важные, последние запасы энергии. Одному богу известно, как долго мы плавали той ночью. Казалось, мы плывем дальше и дальше вечно. И каждый удар был неуловимо слабее предыдущего. И все это время я думал, если бы только на мне был костюм из вспененной резины или хотя бы ласты на ногах. Прошло много лет с тех пор, как я плавал таким неуклюжим образом. Мой разум погрузился в кому, в болото боли и глубокого истощения, в котором я снова увидел себя, пробирающегося к старому танкеру по чистым, ярким водам Средиземного моря, которые переливались всеми цветами радуги — белизной песка и серебристым блеском рыб; и себя, жизнерадостного и беззаботного, точно уравновешенного, в тепле и с комфортом дышащего через мундштук.

"Джон! Джон! - Я открыла глаза. Черная ночь окружила меня. На мгновение мне показалось, что я нахожусь глубоко внизу, на грани погружения в восторг глубин. А потом я увидел звезду и услышал шум разбивающейся волны. "Джон!" - снова позвал голос из темноты.

- Да. Что это?'

"Там скала. Я просто вижу это." Это был голос Патча. Забавно, подумал я. Он никогда раньше не называл меня Джоном. А потом он сказал: "Ты меня только что напугал. Я не смог заставить тебя услышать. Я думал, что потерял тебя.'

Беспокойство в его голосе наполнило меня внезапной теплотой к этому человеку. "Извините", - сказал я. "Просто мечтаю. Вот и все. Где этот твой камень?' Я повернулся, ступая по воде, и там, не более чем в ста ярдах справа от меня, на мгновение выделились темные очертания скалы на фоне белого отблеска набегающей волны. Я вгляделся в черноту за ним. Там разбивались новые волны, и мне показалось, что я увидел какую-то твердую массу.

И тогда до меня дошло, что на "Мэри Дир" должны быть огни. Если бы на нем работала спасательная компания, там должны были бы быть огни. Я осматривал черноту вокруг, каждый раз, когда меня поднимало на вершину волны, но там ничего не было, ни малейшего проблеска света. Возможно, они настолько скрывали свою операцию по спасению, что не включили огни. И тогда мне пришла в голову мысль, что, возможно, они уже подняли ее и отбуксировали прочь. Холод вернулся в мое тело, теперь более интенсивный, более разрушительный, и я почувствовал, как мышцы моей левой ноги начинают скручиваться в узел.

"За этой скалой что-то есть", - прохрипел Патч. "Должны ли мы отправиться туда?"

"Хорошо", - сказал я. Казалось, это не имело значения. Умереть в воде было лучше, чем умереть от холода на одной из этих богом забытых скал. Я лег на спину, слабо дрыгая ногами, толкаясь в воде, которая была уже не теплой, а ледяной, автоматически плывя, в то время как мой разум запутался с вопросом об этих огнях. Там должны были быть огни. Если бы нас не отнесло обратно к центральной массе рифов, мы должны были увидеть огни с самого начала. - Там должны быть огни, - пробормотал я.

Огни. Вот и все. Там должны быть огни. - Его голос звучал слабо, немного испуганно. И затем, немного погодя: "Скажите им, чтобы включили свет". Он снова был на корабле, его мысли блуждали. "Включите эти огни, вы слышите?" И затем он внезапно позвал: "Джон!" Его голос был очень слабым.

- Да? - спросил я.

"Прости, что втянул тебя в это". Он пробормотал что-то о моей лодке. А потом я услышал, как он сказал: "Мне следовало перерезать свою бесполезную глотку". На мгновение воцарилась тишина, а затем: "Они освистали меня в тот первый раз. За пределами корта. "Разбитая вода ударила мне в лицо, и следующее, что я услышал, было— "... удар по уколам. Я должен был выбросить его тогда". Разбившаяся волна заставила его замолчать. После этого он больше не разговаривал. Его руки не двигались. Я мог видеть только очертания его головы, неподвижной.

"С тобой все в порядке?" Я позвал.

Он не ответил, и я подплыла к нему. "С тобой все в порядке?" Я снова закричал.

"Смотрите! Ты видишь это?'

Я думал, он сошел с ума. "Проснись!" - крикнул я ему. "Мы собираемся доплыть до той скалы — ты слышишь?"

Он вцепился в мою руку железной хваткой тонущего человека, и, когда я вырвалась от него, он закричал на меня. "Смотри, чувак. Посмотри на это, черт бы тебя побрал! Скажи мне, что я не сплю!'

Он поднял руку и показывал куда-то. Я повернул голову и там, на фоне звезд, увидел высокий палец мачты, а под ним всю черную громаду ее надстройки, на мгновение оказавшуюся в белом фосфоресцирующем блеске разбивающейся волны.

Затем мы поплыли, забыв о холоде и усталости, волоча наши усталые, неповоротливые тела по воде. Мы подходили к ее носу, и они были похожи на затопленный риф: волны перекатывались через них, но во впадинах их очертания проявлялись по мере того, как море низвергалось с них каскадом. И затем, за носом, за высоким пальцем мачты, показалась палуба мостика, а также труба и вся линия палуб, наклонно поднимающихся к ее задранной корме.

На гребне волны жесткий трос внезапно натянулся, зацепив мою левую руку так, что я закричал от боли, глотая соленую воду; а затем меня перевернуло, и верхушка волны поглотила меня. Затем я отплыл подальше от носа, с трудом продвигаясь вниз по кораблю, чуть подальше от протекающих фальшбортов, а затем подплыл к ней, где носовая часть упала на палубу-колодец и люк номер один. Я оказался на гребне волны, которая разбивалась, перехлестывая через фальшборт, а затем меня швырнуло вниз, на комингс люка, с силой, от которой сотряслись все разорванные мышцы моего борта, и мои ноги заскребли по заросшей водорослями скользкой обшивке, в то время как волна отступала в водовороте белой воды.

Я выбрался на шпигаты, ухватившись рукой за выступ фальшборта, и когда накатила следующая волна, я пробивался на корму, пока не выбрался из воды и не смог дотянуться до мачты, и там я цеплялся, звал Патча высоким, надтреснутым голосом, потому что боялся, что потерял его. Этот момент паники казался бесконечным. Я был лучшим пловцом. Меня готовили к морю. Я должна была остаться с ним, увидеть его в безопасности на борту, и я знала, что у меня не хватит смелости вернуться и искать его в темноте; Я устала, отчаянно устала, с все мышцы моего тела скручиваются с угрозой судороги. И, более того, я не хотел оставаться один на этом корабле. Это был мертвый корабль — мертвый, как скалы Минки. Я знал это, инстинктивно. Я всем телом чувствовала, что он мертв, и отчаянно нуждалась в нем. И вот я вцепилась в мачту и выкрикнула его имя, и море с грохотом обрушилось на нос корабля, озорно поблескивая белым, когда вода вздымалась, кружилась и стекала с них во впадины.

Я не видел, как он поднимался на борт. Я все еще выкрикивала его имя, и внезапно он оказался рядом со мной, пьяно пошатываясь, неуклюжая, грузная фигура в спасательном жилете вырисовывалась силуэтом на фоне набегающей волны. - Все в порядке, - выдохнул он. "Я здесь". Он протянул руку и взял меня за руку, и мы прижались друг к другу, хватая ртом воздух, благодарные за внезапное утешение от этого прикосновения. "Там должны быть огни", - сказал он наконец. В его голосе звучало какое-то детское разочарование, как будто спасательная компания лишила его удовольствия, которого он с нетерпением ждал.

"Они, наверное, закрылись на ночь", - сказал я, но без уверенности. Я знал, что корабль погиб.

"Но там должны быть огни", - снова сказал он. А затем мы, пошатываясь, прошли на корму, мимо люка номер два, поднялись по трапу на верхнюю палубу. Дверь в рубку была пьяно открыта, покореженная и сорванная с петель. Мы на ощупь пробирались по аллее, мимо его старой каюты и каюты Деллимара, и вышли через пустой проем двери за ней, на верхнюю палубу, где искривленные очертания пустых шлюпбалок выделялись, как скрюченные пальцы, на фоне освещенных звездами участков неба, и дальше, мимо смутно различимых очертаний трубы, смятой и лежащей в стороне от нас под опасным углом.

Хлюпая насквозь сталью палубы, наши тела были тонкими, как бумага, на холодном ночном воздухе, мы прошли по всей длине "Мэри Дир", от кормы до маленькой рубки на юте и обратно по правому борту, и время от времени мы кричали— "Эй! Здесь есть кто-нибудь? Эй!" - До нас не донеслось даже эха. Слабый звук наших голосов затерялся в холодной, черной ночи, похороненный в шуме волн, перехлестывающих через нос.

Рядом не было спасательной лодки. Ни один огонек, внезапно вспыхнувший, не привел нас в теплую каюту. Мы звонили и звонили, но никто не отвечал. Корабль был мертв, лишен жизни — так же мертв, как и в тот день, когда мы оставили его там.

- Боже мой! - выдохнул Патч. "Мы первые. Здесь никого не было. В его голосе прозвучала нотка облегчения, почти ликования, и я понял, что он думал о том, что лежало погребенным среди угля в портовом бункере. Но все, о чем я заботился в тот момент, это о том, что мне было холодно, мокро и больно, и что вместо койки и сухой одежды, тепла еды и питья и общества людей, которого я ожидал, не было ничего — ничего, кроме покрытого слизью, покрытого коркой ракушек остова затонувшего судна, которое билось в морях в течение шести долгих недель.

"Мы раздобудем сухую одежду и ляжем спать", - сказал он. "Тогда мы почувствуем себя лучше". Он почувствовал мое настроение. Но когда мы, пошатываясь, вернулись на капитанский мостик и ощупью спустились по черному железному туннелю переулка к тому, что когда-то было его каютой, мы обнаружили, что там было море. Дверь заскрипела по песку, когда мы силой открыли ее, и ледяной ветер ворвался в нас через иллюминаторы, которые смотрели, как два светящихся глаза, без стекол. Письменный стол был сорван с креплений и лежал на боку в углу, ящики койки, в которых хранилась его одежда и одежда Таггарта, были полны воды, а в большом стенном шкафу не было ничего, кроме промокшей груды одеял, пальто и старых бумаг.

Затем мы попытались подняться на главную палубу, где находились салон и камбуз. Но это было еще хуже. Море затопило проходы по всей длине, в офицерские каюты и прямо на корму, в помещения экипажа. Все, к чему мы прикасались в кромешной тьме, было пропитано влагой, покрыто слизью; не было места, которого не коснулось бы море.

"Может быть, на юте все еще сухо". Патч сказал это устало, без надежды, и мы начали двигаться обратно по портовому переулку, нащупывая дорогу, тела мертвых и онемевших от холода, неудержимо дрожа. Боже, пусть корма будет сухой! И тут я пошатнулся и ударился плечом о мокрую стальную плиту стены, отброшенный туда внезапным движением корабля. Я почувствовал это всем телом, дрожь, похожую на первый слабый толчок землетрясения. А затем корабль снова пришел в движение. - Послушайте! - голос Патча был настойчив в темноте. Но я ничего не слышал , кроме шума моря, бьющегося о корпус. "Она на плаву", - прошептал он. "Просто плыву во время прилива".

"Как она может быть?" - спросил я.

"Я не знаю, но это так. Почувствуй ее!'

Я почувствовал, как она задрожала и приподнялась, а затем с глухим стуком упала обратно на свое гравийное ложе. Но она все еще продолжала дрожать, и из глубины ее нутра доносился медленный скрежещущий звук; и все это время она дрожала, как будто ворочалась во сне, пытаясь освободиться от смертельно опасного рифового ложа, на котором она лежала. - Это невозможно, - пробормотал я. Корабль не мог держаться на плаву, когда его нос был погружен, как риф, и волны перекатывались через него. Это, должно быть, сон. И я подумал тогда, что, возможно, мы утонули там. Возвращались ли утопленники на свои корабли и видели ли им во сне, что они сбросили оковы рифов и, подобно призракам, плывут по темным, неестественным морям? Мой разум был за пределами связных мыслей. Корабль был мертв. Это я знал, и помимо этого, все, чего я хотел, это потерять сознание от холода и боли, лечь и уснуть.

Чья-то рука протянулась и схватила меня, поддерживая, и мои ноги ступили на железо прохода и сами собой полезли вверх, в холодный ночной воздух, к проблескам звезд, пьянящей воронке и нескончаемому шуму моря. На корме мы споткнулись о стальной трос, натянутый поперек верхней палубы. Оно гудело и пело в такт морскому прибою, и корабль двигался, как пьяница, раскачивая свои мачты на фоне неба, пока мы взбирались по трапу на платформу юта и исчезали в черной бездне маленькой рубки. Там, в каюте Бос'ана, была одежда. Насколько я помню, там не было ни мокро, ни сухо, но тепла было больше, чем в моей промокшей одежде, и там была сырая койка с одеялами, пахнущими сыростью, как собачья шерсть, и сон — полное забвение сна, более совершенное, чем любой рай, о котором когда-либо мечтал сытый человек, сидящий у собственного очага.

Казалось, долгое время спустя — возможно, много лет — поступь человеческих ног вошла в это небесное забвение. Я не могу сказать, что это разбудило меня или даже что я с трудом пришла в сознание. Не сразу. Просто была слышна поступь его ног; твердый металлический звук — звон ботинок по стальным пластинам. Это был пронизывающий, настойчивый звук. Это было над моей головой, рядом с моей кроватью, сначала с одной стороны, затем с другой, а затем дальше — медленная, неторопливая, целенаправленная поступь… марш мертвеца сквозь сон забвения. И когда его там больше не было, я проснулся.

Дневной свет резанул по моим затуманенным глазам и куче промокших одеял в углу сырой стальной тюрьмы, в которой я лежал, зашевелился и поднялся. Это был Пэтч, его лицо было пепельно-серым от усталости. "Мне показалось, я слышал шаги", - сказал он. Его глаза выглядели дикими, черные шарики глубоко запали в глазницы цвета слоновой кости. "Клянусь, я кого-то слышал".

Я выползла из койки, вспотевшая от соленого жара сырой массы одеял, но замерзшая и окоченевшая от гложущей боли в животе и адской боли в плече. Тогда все это вернулось ко мне, обрушившись на меня как физический удар, и я, спотыкаясь, подошел к двери и выглянул наружу. Тогда это было правдой, а не сном. Я вернулся на "Мэри Дир", и… Боже, она была крушением! Это был ржаво-красный кошмарный корабль, покрытый пленкой зеленой слизи, с серой щетиной, которая была ракушками. Ее труба накренилась под сумасшедшим углом, и вся палуба мостика была искорежена, корявая и разбитая. Был отлив, и за обломками Минки скрежетали своими черными зубами, покрытыми пеной там, где из моря торчали обломки скал. Ни одно спасательное судно не стояло на якоре, ни буксир, ни даже рыбацкая лодка. Там не было ничего — только уродливые, знакомые очертания Грюн-а-Крока и масса рифов за ним ... ни единого признака жизни, а небо было жестоко серым, с уродливой бледностью, из-за которой очертания облаков казались черными и холодными.

"Боже мой!" Я прохрипел. Возможно, инстинктивно я знал, с чем нам придется столкнуться — что означала бледность рассвета и беспощадная серость неба.

И Патч, принюхиваясь к воздуху у меня за плечом, пробормотал: "Там поднимается куча грязи".

Небо к западу от нас было мрачным, черный клин облаков делал горизонт четким, как линия, проведенная между воздухом и морем. Ветра было немного, но грохот волн об обнажившиеся рифы звучал зловеще, и даже здесь, под защитой скал, волна, разбивающаяся о борт "Мэри Дир", была большой и солидной.

"Эти шаги", - сказал я. - Кем они были? - спросил я.

Он покачал головой, не отвечая, и его глаза избегали моих. Бог знает, о чем он думал, но дрожь пробежала по его телу, и мне пришло в голову, что много людей погибло из-за этого корабля. И тут произошла странная вещь: маленькое облачко ржавчины, похожее на красный пар, поднялось над фальшбортом верхней палубы, когда стальной трос вылетел за борт. Показалась бухта, проверилась на поручнях, а затем со слабым всплеском упала в море. Когда оно исчезло, корабль снова был неподвижен — нигде никакого движения, и я почувствовала, что Патч сжимает мою руку. "Странно", - сказал он, и в его голосе прозвучала пустота.

Мы долго стояли как вкопанные, глядя вдоль корабля. Но все было тихо и неподвижно — ничто не двигалось, кроме моря.

На борту кто-то есть, - сказал он. Его тон был встревоженным, а лицо таким же осунувшимся, как и в тот день, когда я впервые встретила его. "Послушайте!" Но я ничего не слышал — только плеск волн о борт корабля и удары волны о рифы. Крушение было таким же тихим, как могила. Мимо проплыла одинокая морская птица, беззвучная на ветру и белая, как лист бумаги на фоне облаков.

Затем Патч спустился на палубу с колодцами и остановился, чтобы взглянуть на крышку люка номер четыре. И когда я присоединился к нему, я увидел, что это был не обычный брезентовый чехол, закрепленный деревянными клиньями, а стальные пластины, только что приваренные к комингсу. Он взглянул на буровые лебедки, а затем мы прошли мимо люка номер три, который также был закрыт, и поднялись по трапу на шлюпочную палубу. Здесь все вентиляторы были сняты и валялись по палубе, как обрезанные конечности, вентиляционные отверстия были закрыты ржавой обшивкой. Воронка была прорезана у основания паяльной горелкой, сдвинута в сторону и закрыта вентиляционным отверстием. Световой люк машинного отделения был плотно завинчен, водонепроницаемые двери, ведущие в коридоры главной палубы по левому и правому борту, были сняты, а отверстия заделаны металлом.

Не было никаких сомнений в том, что сообщение рыбака с Сент-Хелиера было верным. На месте крушения работала спасательная компания. Они герметизировали весь корпус "Мэри Дир" и, вероятно, также устранили течь в носовых трюмах. Это объясняло то, как ее подняло во время прилива, и наклон палубы до задранной кормы. Судно было водонепроницаемым, почти готовым к отплытию. Я нашла Патча, стоящего у бункеровочного желоба по левому борту, его взгляд был прикован к крышке люка, которая была сорвана с петель и валялась брошенной на палубе. На его месте над желобом была приварена стальная пластина, эффективно герметизирующая бункер. Это означало, что тело Деллимара останется там в стальном гробу до тех пор, пока судно не отбуксируют в порт и на борт не поднимутся официальные лица с оборудованием для вскрытия судна. Для него это означало дни, возможно, недели ожидания, и на его лице было отчаяние, когда он сказал: "Ну, вот и все". И он отвернулся, чтобы посмотреть на корму вдоль всего корабля. "Им следовало бы вытянуть корму", - сказал он.

Я не следил за ходом его мыслей. Я думал, что вся эта работа завершена, а спасательного судна нет. "Как ты думаешь, почему они ушли?" Я спросил его.

Он взглянул на небо, принюхиваясь к западному бризу, который теперь дул нерегулярными порывами. "Прогноз, вероятно, был плохим", - сказал он. "Может быть, у них было предупреждение о шторме".

Я смотрела на зазубренные рифы, вспоминая, на что это было похоже раньше. Конечно, Богу…

- Что это? - спросил я. Его голос прозвучал резко и ясно, и сквозь него, за барьером из настила мостика, кашель дизельного двигателя перешел в ровный рев. Я почувствовал, как палуба вибрирует у меня под ногами, и какое-то мгновение мы стояли совершенно неподвижно, слушая эту музыку. Затем мы бежали к переулку на мосту. Мы вышли наверх по трапу, который вел вниз, на носовую палубу, и там, сразу за люком номер два, стоял большой всасывающий насос, прикрепленный к палубе. Двигатель работал на полную мощность, а толстая всасывающая труба пульсировала от потока воды там, где она исчезала через отверстие, прорезанное в смотровом люке. Вода хлестала из дальней части насоса, заливая палубу и исчезая через шпигаты. И все же там никого не было. Палуба-колодец была пуста, и во всей носовой части корабля не было ни единой живой души.

Это было жутко.

"Попробуй на мосту", - сказал Патч. "Кто-то запустил насос".

Мы нырнули обратно в переулок и поднялись по лестнице на мостик. Все это было так знакомо, но ужасно изменилось. Стекла не было, двери разбиты, и ветер свистел в них, гоняя маленькие ручейки воды по покрытой песком платформе. Там никого не было — никого в штурманской рубке. И затем, снова на мостике, Патч схватил меня за руку и указал. За носом торчала похожая на столб скала, похожая на кнехт, обмотанный толстым стальным тросом. Трос туго натянулся от скалы к кораблю, как якорь против притяжения приливов. Это был трос, который запутал меня ночью, когда я переплывал через нос.

Но Патч указывал на что—то другое - маленькую синюю шлюпку, выплывающую из-под носа "Мэри Дир". Это был Хиггинс, и он греб к скале. Фуражка с козырьком на бычьей голове, массивные плечи и синяя матросская майка — все это было так отчетливо видно в холодном сером свете. Также было ясно, что он намеревался сделать. Я крикнул ему, но он не мог услышать меня с мостика. Я нырнул обратно вниз по трапу, спустился на палубу-колодец и поднялся на носовую часть. "Хиггинс!" - закричал я на него. "Хиггинс!"

Но сейчас дул довольно сильный порывистый ветер, и Хиггинс меня не слышал. Он добрался до скалы и привязывал шлюпку к коряге, а затем начал взбираться. Он добрался до бухты тросса и с помощью железного бруса, который он захватил с собой для этой цели, начал поднимать его на скалу, пока я кричал ему, стоя на ветру, балансируя прямо на скользком конце носа "Мэри Дир".

Он все время стоял ко мне спиной, и когда он освободил петлю, он перекинул ее через зазубренный выступ скалы, и весь трос, на котором стояло судно на якоре, прямо с того места, где он выходил через отверстие для швартовки, ослабел и с плеском упал в море. Затем он спустился обратно со скалы и сел в свою шлюпку.

Он увидел меня как раз в тот момент, когда отцеплял маляра, и какое-то время сидел, глядя на меня. Его лицо ничего не выражало, а широкие плечи поникли от приложенных им усилий. И все это время я кричал ему, говоря, чтобы он снова прикрепил трос к скале. "Надвигается шторм", - крикнул я. "Шторм!" - я продолжал повторять это слово, пытаясь вдолбить его в его тупую голову.

Возможно, мне это удалось, потому что Хиггинс внезапно отпустил камень, развернул шлюпку на одном весле и начал грести обратно к "Мэри Дир". То ли он запаниковал и предпринял отчаянную попытку вернуться на борт, то ли на него неожиданно снизошла жалость к пустынному виду этого места, и он пытался увести нас, я никогда не узнаю, потому что прилив был северным, около трех узлов, и хотя он работал как одержимый, чтобы протащить тяжелую шлюпку по воде быстрее, чем шел прилив, он продвинулся вперед не более чем на двадцать ярдов . Он быстро устал и после первого всплеска энергии не продвинулся дальше; а затем, постепенно, прилив взял верх, и его отнесло все дальше и дальше от корабля, продолжая отчаянно грести.

В конце концов он сдался и направил шлюпку через прилив с подветренной стороны Грун-а-Крок, и там он сидел, вцепившись в камень, уставившись на корабль, опустив голову на колени, все его тело обмякло от изнеможения.

Шум всасывающего насоса стих и резко прекратился, так что я внезапно почувствовал, как ветер завывает в разбитой надстройке. Патч выключил двигатель, и когда я спускалась с фор-пик, он вышел мне навстречу. "Мы должны затопить корабль", - выкрикнул он, его голос был громким и ясным. "Это наша единственная надежда".

Но сейчас не было никакой возможности затопить ее. Все вентиляционные отверстия были заделаны, и мы не могли добраться до морских кранов. Даже двери машинного отделения были заварены, чтобы не допустить попадания воды. Спасательная компания запечатала этот корпус так же плотно, как подводную лодку. "Нам просто нужно надеяться на лучшее", - сказал я.

Патч рассмеялся. Звук отдавался глухим звоном там, внизу, в стальном своде переулка. Западный шторм принесет большой прилив. Она всплывет при высокой воде. Привязанный, не имеющий ничего, что могло бы ее удержать. Судно откачано досуха, все, кроме двух носовых трюмов. - Его голос звучал хрипло и надтреснуто. - Я бы не возражала за себя. - Он пристально смотрел на меня. "Но для тебя это тяжело". А затем он пожал плечами и добавил: "Лучше посмотрим, сможем ли мы найти какую-нибудь еду".

Я был потрясен тем, как он принял это, и, следуя за ним обратно по проходу на камбуз, я думал, что если бы только я проснулся вовремя. Французские спасатели надежно пришвартовали судно с помощью троссоверов спереди и сзади, и Хиггинс отпустил их. Я не мог ненавидеть этого человека. У меня не было сил ненавидеть. Но если бы только я встала в тот момент, когда услышала эти шаги… И, как будто он знал, что у меня на уме, Патч сказал: "Одно но — Хиггинсу придется несладко там, в этой шлюпке".

На камбузе было темно и воняло. Море было здесь до нас, как и французы. В том месте не было ни одной консервной банки. В буфете было полно хлеба, который представлял собой мясистую массу с плесенью, и мяса, кишащего личинками, а масло было густым от слизи и песка. Все, что мы нашли, - это немного сыра, который был хорош в середине, банку с полусухой горчицей, несколько маринованных огурцов и разбитую банку с мармеладом. Мы позавтракали на этом, проглотив все с жадностью, а затем обыскали салон и все офицерские каюты и каюты экипажа. Мы нашли липкую массу из вареных конфет и банку имбиря, и, что лучше всего, какой-то кочегар отправился на землю с двумя банками тушеной говядины. Мы отнесли наш жалкий улов обратно в маленькую рубку на корме и съели его, сидя там, дрожа и прислушиваясь к нарастающему завыванию ветра.

С началом прилива быстро усилился шторм, и вскоре волны, разбиваясь о борт затонувшего судна, достигли палубы мостика, и мы почувствовали, как корма начинает двигаться под нами. Однажды, когда я вышел выглянуть за дверь, я увидел голубую шлюпку, все еще покачивающуюся с подветренной стороны Грюн-а-Крока.

К полудню дул сильный шторм. Вся передняя часть "Мэри Дир" подвергалась ударам огромных волн, ее палуба до мостика то и дело скрывалась в слоях белой воды, весь корпус дрожал под натиском. Вода бурлила на палубе под нами, и грохот волн, бьющихся о плиты ее борта, был таким сокрушительным, что я обнаружил, что затаил дыхание, ожидая их, как будто удары наносились по моему собственному телу. Шум продолжался и продолжался. Это заполнило мою голову и не оставило места ни для каких мыслей, кроме ужасного, вечного сознания моря. А за унесенными морем обломками "Мэри Дир" виднелись обломки рифов, по мере того как "Минки" постепенно исчезали в суматохе пенящегося прибоя.

Я снова увидел Хиггинса. Это было примерно за два часа до прилива. "Мэри Дир" начала приподнимать и сдвигать днище на гравийном ложе, а "Грун а Крок" был серым коренным зубом, торчащим из моря пены, с бортов которого стекала белая вода, а брызги проносились низко висящим облаком, гонимым ветром. Хиггинс двигался по обратной стороне скалы, спускаясь к шлюпке. Я видел, как он сел в него и взялся за весла. А потом налетел шквал, размыв очертания скалы, и я внезапно потерял его из виду за завесы дождя.

Это был последний раз, когда я видел Хиггинса. Это был последний раз, когда его кто-либо видел. Я полагаю, он пытался добраться до "Мэри Дир". Или, возможно, он думал, что сможет добраться до материка на шлюпке. В любом случае, у него не было выбора; стрелять в крокодила было бы невозможно при высокой воде.

Я долго стоял в дверях нашей рубки, прищурившись от дождя и летящих брызг, высматривая его сквозь шквал. В конце концов, меня занесло морем, и когда я рассказал Патчу, как погиб Хиггинс, он пожал плечами и сказал: "Везучий ублюдок! Он, вероятно, уже мертв. В его голосе не было гнева, только усталость.

Каюта в той рубке была примерно десять футов на шесть, со стальными стенами, с койкой, кое-какой сломанной мебелью, окном без стекла и песком на полу. Было сыро и холодно, воздух дымился от приносимых ветром брызг, и каждый звук по всему кораблю отдавался звоном жестяной коробки. Мы выбрали это место для нашего убежища, потому что оно находилось высоко на корме, а на плаву находилась кормовая часть корабля.

Долгое время мы ощущали движение, подъем и падение стальных стен, которые совпадали с грохотом волн, разбивающихся о корпус под нами. Но теперь произошло смещение и скрежет киля. Этот звук скорее чувствовался, чем слышался, потому что на самом деле ничего не было слышно, кроме невероятного, подавляющего шума моря. А затем постепенно это уменьшилось. Брызги перестали проникать через окно. Дверь с грохотом распахнулась. "Мэри Дир" с трудом оторвалась от морского дна и разворачивалась против ветра.

Я выглянул и увидел, что Грун а Крок больше не на левом носу, а далеко по правому борту. "Мэри Дир" была на плаву. Теперь двигаться было легче, шум моря не так пугал. Высокая корма служила стабилизирующим парусом, и судно стояло носом к разбивающимся волнам. Я слышал, как они с грохотом ударяются о палубу мостика, видел, как они лопаются в огромном облаке брызг, выталкивая воду через каждое отверстие в корпусе мостика, когда сломанные верхушки проносились мимо с обеих сторон. И все это время Груне Крокодил угасал.

Я крикнул Патчу, что мы свободны, и он вышел из каюты и стоял, глядя на невероятное зрелище — плавающий обломки корабля, с палуб которого струились реки воды и были наклонены так, что вся носовая часть судна была ниже волн. "Все чисто", - крикнул я. "Если мы очистим Лес Соваж, с нами все в порядке".

Он посмотрел на меня. Я думаю, он подумывал оставить меня в неведении. Но потом он сказал: "Должно быть, совсем близко половодье".

Я кивнул. "Вот-вот", - сказал я. И тогда до меня дошло: целых шесть часов после прилива прилив будет дуть с севера на запад, загоняя нас обратно к Минки, обратно к Минки при низкой воде со всеми обнаженными рифами. "Боже всемогущий!" - выдохнул я, вернулся в каюту и лег на койку.

Черт возьми, мы ничего не могли поделать — ни единой чертовой вещи, которую мы могли бы сделать, чтобы помочь себе.

Ближе к сумеркам мы попали в водоворот белой воды, где не было видно ни единого камня. Я не знаю, спал ли я или просто лежал на койке в каком-то оцепенении, но шок от нашего столкновения швырнул меня на пол. Это было похоже на удар бронированного кулака, страшный грохот на носу, а затем медленный хруст, когда обшивка подалась, и камни выпотрошили судно; и грохот моря внезапно стал громче, более ошеломляющим.

Я лежал совершенно неподвижно там, где упал, всем телом ощущая острые выступы скал, каждую секунду ожидая, что волны поглотят нас, когда "Мэри Дир" уйдет под воду. Но ничего не произошло, за исключением того, что тонкая струйка брызг коснулась моего лица, когда она проплыла над кораблем, и скрежещущий, разрывающий внутренности звук продолжался так непрерывно, что стал частью общего шума моря.

Пол каюты был наклонен, и, когда я поднялся на ноги, внезапный крен корабля швырнул меня через дверь, и я ударился о переборку с тошнотворным стуком, который вывернул мою руку и вышиб дыхание из моего тела. Тогда я увидел корабль, и боль, казалось, больше не имела значения. Она лежала накренившись, вся ее длина четко вырисовывалась на фоне бурлящего прибоя. Палуба ее мостика представляла собой искореженную массу обломков, трубы не было, фок-мачта была наполовину оторвана и свободно болталась в путанице тросов вышки. И по всей передней половине его судна волны непрерывно разбивались, перекатывались и кувыркались.

Патч лежал, полулежа на стальных пластинах входа в рубку, и я крикнул ему: "Как долго..." Слова, казалось, застряли у меня в горле.

"Прежде чем она уйдет?"

- Да. Как долго?'

"Бог знает".

После этого мы не разговаривали, а остались там, слишком замерзшие, уставшие и зачарованные, чтобы двигаться, наблюдая, как сквозь пену проступают первые зазубренные точки рифа. Усталый полумрак очень медленно сменился темнотой. Мы услышали, как сломалась носовая часть; продолжительная агония истерзанного металла, рвущегося и раздираемого там, за обломками настила мостика. А затем остальная часть корабля слегка приподнялась, освобождаясь от их веса, перемещаясь по острым камням с ужасной дрожью и стонами. Тогда мы смогли разглядеть носовую часть, черный клин, выступающий из-под волн по левому борту, с грузом, вываливающимся из пещеры дыры, где были разорваны пластины. Тюки хлопка покачивались в белой воде, и волны играли с большими квадратными ящиками, в которых, как предполагалось, находились авиационные двигатели, разбивая их о риф в щепки.

Патч схватил меня за руку. "Смотрите!" - крикнул он. В нас швырнули ящик, и он раскалывался. Содержимое вылилось каскадом в море. Бог знает, что это было. К тому времени свет был очень тусклым. Но это, конечно, не был сплошной кусок авиационного двигателя.

- Ты видел? - спросил я. Он держал меня за руку и показывал пальцем. И затем внезапное возбуждение покинуло его, когда обломки, на которых мы стояли, раскололись в кормовой части верхней палубы. По всей ширине корабля разверзлась огромная трещина. Оно вырвало из креплений левую лестницу, ведущую на палубу-колодец, медленно поворачивая ее, как будто невидимая рука сжимала ее. Заклепочные крепления были вырваны пулеметными очередями, а стальные пластины разорваны, как ситец. Разрыв увеличился — на ярд, два ярда; а затем наступила темнота, и на "Мэри Дир" опустилась ночь. К тому времени спадающий прилив обнажил риф, море отступило, и обломки были неподвижны.

Мы вернулись в каюту и легли под наши промокшие одеяла. Мы не разговаривали. Может быть, мы спали. Я не помню. Я ничего не помню о той ночи. Это как пустота в моей голове. Непрекращающийся рев моря, ветер, издающий странные звуки сквозь искореженный металл, и спорадический лязг расшатавшейся пластины — вот и все мои воспоминания. Я не испытывал никакого чувства страха. Не думаю, что мне даже больше было холодно. Я достигла той стадии физического и умственного истощения, которую невозможно ощутить.

Но я помню рассвет. Это просочилось в смутные уголки моего сознания с ощущением чего-то странного. Я почувствовал движение — долгий, стремительный крен, сначала в одну сторону, затем в другую. Я мог слышать море, но в этом звуке не было весомости. Грохот гор воды, обрушивающейся на скалы, прекратился, и кто-то звал меня. Яркий солнечный свет ударил мне в глазные яблоки, и надо мной склонилось лицо — потное и раскрасневшееся под седеющей щетиной бороды, с глазами, глубоко запавшими в впалые глазницы, и кожей, туго натянутой на лбу и скулах. "Мы на плаву!" - сказал Патч. Его потрескавшиеся губы растянулись, обнажив зубы, в подобии усмешки. "Подойди и посмотри".

Я, слабо пошатываясь, добрался до входа и выглянул на странную сцену. Рифы исчезли. Солнце освещало вздымающееся море, но нигде не было и следа скалы. И вся передняя часть колодезной палубы "Мэри Дир" исчезла, растворилась. Палуба-колодец была под водой, но все было так, как сказал Патч — мы были на плаву; только кормовая часть и ничего больше. Светило солнце, и шторм утихал, я чувствовала, как Патч дрожит там, где он стоял напротив меня. Я думал, это было волнение. Но это было не так. Это была лихорадка.

К полудню он был слишком слаб, чтобы двигаться, его глаза были вытаращены, лицо приобрело неестественный цвет, и с него градом лился пот. Он слишком долго пробыл на Востоке, чтобы выдерживать ночи на открытом воздухе в промокшей одежде без еды. К ночи он впал в бред. Большая часть его бреда была неразборчива, но время от времени слова доносились ясно, и я понял, что он вернулся в то плавание через залив, отдавал приказы, разговаривал с Райсом ... Бессвязные обрывки, которые были ужасающим свидетельством напряжения, которому он подвергался.

Ближе к вечеру над нами пролетел небольшой самолет. Я наблюдал, как оно низко кружит на северо-западе, его крылья сверкали в лучах заходящего солнца. Они искали нас на "Минки". А потом наступила ночь, а мы все еще плыли, очень низко в воде. В ясном небе, полном звезд, висела молодая луна, и ветер стих, так что луна прочертила маленькую серебряную дорожку по спокойному, ласковому морю, которое все еще мягко вздымалось, как отдыхающий великан.

В ту ночь я была слишком слаба, чтобы двигаться, а Патч лежал как труп, время от времени вздрагивая, его лицо все еще горело, а глаза были широко раскрыты в слабом лунном свете. Однажды он встрепенулся и схватил меня за руку, дрожа всем телом, слова срывались с его губ, слова, которые не имели смысла. Но эта внезапная вспышка — этот бред — длился недолго. У него не было сил продолжать в том же духе, и он внезапно упал обессиленный. Я лежала, тесно прижавшись к нему, всю оставшуюся ночь, но мне нечем было согреть его, и утром он был похож на привидение, маленький под вонючими одеялами.

Я снова увидел Минки сразу после восхода солнца. Они были на горизонте, маленькие, зазубренные черные точки, четко выделявшиеся на фоне западного неба. А затем, намного позже, я услышал звук двигателей самолета. Я вытащила Патча на палубу, чтобы погреться на солнце, но тогда он был без сознания. Самолет пролетел мимо нас. Я увидел, как его тень пересекла воду, и я подтянулся, ища ее в небе затуманенными и воспаленными глазами. Затем я увидел, как оно поворачивает, прячется от солнца и возвращается, очень низко над водой. Я схватился за поручень для опоры и помахал ему одеялом, когда он пронесся прямо над моей головой с рычащими двигателями. Оно улетело в сторону "Минки", и долгое время спустя, когда я лежал на теплой палубе в полубессознательном состоянии, я услышал шум двигателя и звуки голосов. Это была спасательная шлюпка из Питера Порта. Они подошли к борту, и жизнь снова всколыхнулась при звуке дружелюбных голосов… сильные руки помогают мне перебраться через поручни, зажженная сигарета засовывается мне в рот. С нас сняли жесткую от соли, промокшую одежду, завернули мы завернулись в одеяла, а затем ко мне пришел сон, чудесное расслабленное тепло сна. Но я помню, как перед тем, как потерять сознание, голос сказал: "Хочешь в последний раз взглянуть на свой корабль?" И чья-то рука подняла меня. Я всегда буду помнить этот последний взгляд на то, что от нее осталось. Судно стояло кормой к нам, очень низко в воде, так что рубка, в которой мы прожили две ночи, выглядела как плавающий на поверхности воды курятник. И затем, во время волны, я увидел покрытую ржавчиной надпись на ее корме— "МЭРИ ДИР — Саутгемптон".

Насколько я был обеспокоен, история крушения "Мэри Дир" закончилась там, на краю Минкиз. Но для Патча все было по-другому. Он принимал более непосредственное участие, и мне напомнили об этом, как только я очнулся в больнице в Питер-Порте. В то время я этого не знал, но я проспал более двадцати часов. Я была ужасно голодна, но все, что медсестра принесла мне, - это маленькую тарелку приготовленной на пару рыбы, и она сказала мне, что кое-кто срочно хочет меня увидеть. Я подумал, что, возможно, это Майк, но когда дверь открылась, там стояла девушка.

- Кто это? - спросил я. Я спросил. Жалюзи были опущены, и в комнате стало совсем темно.

"Это Джанет Таггарт". Она подошла к краю моей кровати, и тогда я узнал ее, хотя она выглядела очень усталой, а под глазами были темные впадины. "Я должен был увидеть тебя - как только ты проснешься".

Я спросил ее, как она сюда попала, и она ответила: "Это было в газетах. Я сразу же кончил". И затем она склонилась надо мной. "Послушайте, мистер Сэндс. Пожалуйста, выслушай меня. Мне разрешено остаться всего на минутку. - Ее голос дрожал от нетерпения. "Я должен был увидеть тебя, прежде чем ты с кем-нибудь заговоришь".

Затем она заколебалась, и я спросил: "Ну, и что же это?" Мне было трудно сосредоточиться. Было так много вещей, которые я хотел узнать, но мой разум все еще был затуманен.

- Скоро приедет полиция, чтобы взять у вас показания. - Она снова сделала паузу. Казалось, ей было трудно облечь в слова то, что она хотела сказать. "Разве Гидеон однажды не спас тебе жизнь?"

"Гидеон?" Она имела в виду Патча, конечно. "Да", - сказал я. "Да, я полагаю, что так и было". А потом я спросил ее, как у него дела. "Разве мне никто не говорил, что у него пневмония?" У меня осталось смутное воспоминание о том, что доктор сказал мне это, когда осматривал мое плечо.

"Да", - сказала она. "Он очень болен. Но он прошел кризис прошлой ночью. Надеюсь, теперь с ним все будет в порядке.'

"Вы были с ним все это время?"

"Да, я настаивал. Я должна была — на случай, если он заговорит. - И затем она быстро продолжила: - Мистер Сэндс — этот человек, Деллимар… Ты знаешь, что произошло, не так ли?'

Я кивнул. Значит, он сказал ей и это тоже. - Теперь никому не нужно знать, - пробормотала я. Я чувствовала усталость и сильную слабость. "Вся носовая часть корабля разбилась об этот риф".

"Да, я знаю. Вот почему я должен был увидеть вас, прежде чем вы сделаете какое-либо заявление. Никому не рассказывай об этом, хорошо? Пожалуйста. Он достаточно настрадался.'

Я кивнул. "Нет. Я никому не скажу, - сказал я. И затем я добавил: "Но есть еще Майк. Он знает.'

"Майк Дункан? Я видел его. Он пока ничего не сказал — ни прессе, ни полиции. Он сказал, что ничего не предпримет по этому поводу, пока не увидит тебя. Он сделает все, что ты сделаешь.'

- Ты видел Майка? - спросил я. Я подтянулся на кровати. "Как он? С ним все в порядке?'

"Да, он здесь, в Питер-Порте". Она снова склонилась надо мной. "Могу я сказать ему, что ты собираешься забыть то, что сказал тебе Гидеон?" Могу я сказать ему, что ты хочешь, чтобы он тоже помалкивал об этом?'

"Да", - сказал я. "Да, конечно — нет смысла что-либо говорить об этом сейчас. Все закончено". И тогда я спросил ее, как Майка подобрали.

"Это был рыбак из Сент-Хелиера. Он нашел моторную лодку как раз перед тем, как разразился шторм. На борту тоже был человек по имени Берроуз. Он был тяжело ранен, но он сделал заявление в полицию — о Хиггинсе". И затем она сказала: "Я должна вас сейчас покинуть. Я хочу увидеть мистера Дункана, а затем я должна быть с Гидеоном, когда он проснется, — проследить, чтобы он не разговаривал. Это своего рода глупость, которую он мог бы совершить. - Она слабо улыбнулась. "Я так благодарна тебе".

"Скажи Майку, чтобы он пришел навестить меня", - сказал я. И когда она подошла к двери, я добавил: "И скажи Гидеону, когда он проснется, что ему больше не о чем беспокоиться… совсем ничего.'

Затем она улыбнулась — внезапное тепло, осветившее все ее лицо; на мгновение она снова стала девушкой с фотографии. А потом дверь закрылась, и я лег на спину и заснул. Когда я снова проснулся, было утро, и занавески были отдернуты, так что внутрь проникал солнечный свет. Там была полиция, и я сделал заявление. Одним из них был мужчина в штатском из Саутгемптона, но он был неразговорчив. Все, что он сказал бы о Патче, это то, что у него на данный момент нет инструкций производить какие-либо аресты. После этого были репортеры, а затем прибыл Майк . Полиция отказалась допустить его ко мне, пока я не сделаю заявление.

Он был полон новостей. Кормовая часть "Мэри Дир" была выброшена на берег на острове Чаузи. Он показал мне газетную фотографию, на которой оно лежит на боку среди камней во время отлива. А вчера "Снеттертон" проходил через Питер-Порт. С ним была спасательная команда, и они отплыли на остров Чаузи на местной рыбацкой лодке. "И я связался с нашими страховыми агентами", - сказал он. "Они удовлетворяют наш иск в полном объеме. У нас будет достаточно, чтобы построить по нашему собственному проекту, если мы захотим.'

"Это означает потерю целого сезона", - сказал я.

Он кивнул, ухмыляясь. "Так получилось, что прямо здесь, в Питер-Порте, продается лодка, которая нам бы очень подошла. " Я посмотрел на нее прошлой ночью. Не такой красивый, как "Морская ведьма", конечно..." Он был полон планов — один из тех неудержимых людей, которые восстанавливаются, как только их сбивают с ног. Он был таким хорошим тонизирующим средством, какого я только мог пожелать, и, хотя у него все еще был кусок клейкой ленты, приклеенный сбоку к челюсти, где была рассечена кожа, он выглядел ничуть не хуже за тридцать часов, проведенных на затонувшем обломке моторной лодки.

На следующий день меня выписали из больницы, и когда Майк зашел за мной, он принес с собой целую кипу лондонских газет. "В целом, у вас была довольно хорошая пресса", - сказал он, сваливая их на мою кровать. "И сегодня утром прилетел сотрудник газеты, предлагающий вам кругленькую сумму за рассказ о случившемся из первых рук. Он сейчас внизу, в отеле.'

Позже мы пошли и посмотрели на лодку, которую обнаружил Майк. Она была дешевой и надежной, и мы купили ее на месте. И в ту ночь Снеттертон появился в нашем отеле, все такой же опрятный, все такой же щеголеватый в своем костюме в тонкую полоску, хотя он провел два дня на острове Чейзи. Они вскрыли трюм номер четыре при низкой воде и вскрыли три корпуса авиационных двигателей. Содержимое состояло из бетонных блоков. "Удовлетворительный результат, мистер Сэндс. В высшей степени удовлетворительно. Я отправил полный отчет в Скотленд-Ярд.'

"Но вашим людям из Сан-Франциско все равно придется заплатить страховку, не так ли?" Я спросил его.

"О, да. Да, конечно. Но мы вернем его у компании "Деллимар". К счастью, на их счету в сингапурском банке имеется крупная сумма — выручка от продажи "Торре Аннунциата" и ее груза. Мы смогли заморозить его на время расследования. Я думаю, - добавил он задумчиво, - что мистеру Гандерсену было бы лучше посоветовать организовать перепродажу авиационных двигателей через другую компанию. Но там - самые продуманные планы... - Он улыбнулся, потягивая шерри. "Тем не менее, это была умная идея. Действительно, очень умно. В том, что оно потерпело неудачу, виноват исключительно мистер Пэтч — и вы, сэр,'

добавил он, глядя на меня поверх своего бокала. "Я запросил H.B. & K.M ... Что ж, посмотрим".

Мне не удалось повидаться с Патчем до того, как я покинул Питер Порт. Но я видел его три недели спустя, когда мы давали показания в возобновленном следственном суде. Он был все еще очень слаб. Обвинения против него уже были сняты; Гандерсен ускользнул из страны, а Берроуз и другие члены экипажа были только рады рассказать правду сейчас, ссылаясь на то, что они поддержали историю Хиггинса, потому что боялись его. Суд постановил, что потеря "Мэри Дир" произошла из-за сговора с целью мошенничества со стороны владельцев, Патч был освобожден от всякой вины, и все дело было передано в полицию для принятия мер.

В то время этому делу была придана большая огласка, и в результате этого Пэтчу дали командование "Вакомо", грузовым судном водоизмещением 10 000 тонн. К тому времени он и Джанет были женаты, но из-за нашей программы дайвинга мы не смогли присутствовать на свадьбе, и я не видел его снова до сентября следующего года. Мы с Майком тогда были в Эйвонмуте, готовились к погружению за обломками в Бристольском канале, а "Уакомо" пришел из Сингапура и пришвартовался через причал от нас. В тот вечер мы ужинали на борту с Патчем.

Я едва узнал его. Морщины исчезли с его лица, и, хотя сутулость никуда не делась, а волосы поседели на висках, он выглядел молодым и полным уверенности в своей форме с золотыми нашивками. На его столе стояла та же фотография в серебряной рамке, но внизу Джанет написала: "Моему мужу отныне запрещено путешествовать". А на стене в рамке висело письмо от корпорации H.B. & K.M. из Сан-Франциско.

Это письмо было вручено Джанет Снеттертоном на их свадебном приеме, а вместе с ним чек на & # 163; 5000 за участие ее мужа в разоблачении мошенничества — удивительно подходящая цифра! В то время мы с Майком работали над затонувшим судном у берегов Голландии, и когда мы вернулись, я обнаружил, что меня ждет похожее письмо вместе с чеком на 2500 фунтов стерлингов — в качестве некоторой компенсации за потерю вашего судна.

Тело Альфреда Хиггинса так и не было найдено, но в августе того же года металлическая шлюпка, на которой все еще оставались пятна синей краски, была найдена застрявшей в расщелине скал на южной стороне Олдерни. Море почти полностью разбило его. И последнее — запись в журнале "Морской ведьмы II", сделанная 8 сентября, сразу после того, как мы обнаружили затонувшее судно в Бристольском канале и подняли его на борт. Здесь написано: 11.48 — Грузовое судно "ВАКОМО" прошло мимо нас, направляясь в Сингапур и Гонконг. Сигнализировал нам: "Приветствую капитана Пэтча, и на этот раз он не пытается, повторяю, не пытается задавить вас ! Хорошее крушение!' Затем она трижды включила свою сирену, на что мы ответили сигналом противотуманной тревоги. Месяц спустя, когда "Морская ведьма II" была поставлена на зимовку, я начал этот отчет о гибели "Мэри Дир".

Конец.

Хэммонд Иннес

Атлантическая ярость

Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад

ЧАСТЬ I

Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.

ЧАСТЬ II

Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.

‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.

ЧАСТЬ III

Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?

Хэммонд Иннес

Атлантическая ярость

Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад

ЧАСТЬ I

Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.

ЧАСТЬ II

Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.

‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.

ЧАСТЬ III

Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?

Хэммонд Иннес

Атлантическая ярость

Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад

ЧАСТЬ I

Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.

ЧАСТЬ II

Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.

‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.

ЧАСТЬ III

Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?

Хэммонд Иннес

Атлантическая ярость

Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.

Джозеф Конрад

ЧАСТЬ I

Прелюдия к катастрофе

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

(12 октября — I3)

Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…

Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.

Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.

В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …

Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.

До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.

Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.

Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.

Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.

Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.

Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.

Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.

В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’

‘Где-то в августе", - ответил DRA.

‘И это начнется в мае’.

‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’

‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’

‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.

‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’

На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’

‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’

‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’

В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’

DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.

‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.

Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’

‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’

‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’

‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.

‘Тем больше причин поторопиться’.

DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.

BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.

К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.

BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.

Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.

Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’

‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.

‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’

‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.

‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’

‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’

‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’

‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’

‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’

‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’

‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’

‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.

‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’

‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’

‘И ты не в восторге от него?’

‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’

‘Тогда что с ним не так?’

‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.

‘Испугался его прыжков?’

‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’

‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’

‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’

‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’

Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.

‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.

DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’

И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.

Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.

Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.

Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.

Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.

Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.

BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.

В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’

‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’

И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’

‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’

Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’

Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.

‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’

‘Нет’.

‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’

Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.

Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’

‘Я сделал немного’.

‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’

Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’

Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’

‘Я понимаю, сэр’.

‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.

Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.

Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’

‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.

Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’

Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’

Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’

‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’

‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’

‘Ты знаешь это место, не так ли?’

Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’

‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’

Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.

Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’

Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’

‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.

‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.

‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’

Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’

‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’

‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.

Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.

Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’

Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’

‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’

К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.

Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-

Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.

У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.

Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.

Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.

ГЛАВА ВТОРАЯ

МОЙ БРАТ, ИЭН

(15 октября)

Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’

‘Он был моим братом’.

‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.

Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.

Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’

Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.

Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.

Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.

На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’

‘Иногда я обманываю себя’.

Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’

‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.

Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’

‘Нет’.

Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’

‘Я не рисую портреты, вот и все’.

Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’

‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’

‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’

‘Я мог бы’.

Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’

‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.

Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.

Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.

‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’

‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.

‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.

‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’

Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.

‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.

‘Куда их увезли?’

‘Фамагуста на Кипре’.

‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.

‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’

‘Ну, я не знаю. Кто он?’

Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.

‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’

‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’

‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.

‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.

‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’

‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’

‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.

‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’

Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’

‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’

‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’

‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.

Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’

‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.

‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’

Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’

‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’

Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.

‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’

Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.

На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.

Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.

‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.

‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.

Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.

Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…

‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.

Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.

‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.

‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.

И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …

Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.

ЧАСТЬ II

Катастрофа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ

(16 — I9 октября)

На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …

Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?

Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.

Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’

Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.

Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’

‘Я здесь живу’.

‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.

‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.

Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.

‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.

‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.

‘Что заставляет тебя так думать?’

Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’

Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’

Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’

Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’

И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.

Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’

‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.

‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’

‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.

Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’

Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.

‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.

На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.

Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.

В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.

‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’

‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.

‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’

‘Нет’.

‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’

‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.

‘Ну, я не знаю...’

В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.

‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.

‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’

‘Дональд Росс", - сказал я.

‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’

Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.

Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.

В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.

Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.

‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.

‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.

Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.

Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.

Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.

Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’

‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.

‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’

Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’

‘Полковник Стандинг’.

‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’

‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’

‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’

‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’

‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.

‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’

”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’

Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.

Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.

‘Личное дело", - сказал я.

Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘

Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’

‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’

И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.

‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?

‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’

- Когда? - спросил я.

‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.

Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’

Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’

Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’

‘Похоже на то, майор’.

‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.

Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.

Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.

Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’

‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’

Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’

Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.

‘Я буду здесь", - сказал я.

Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.

Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.

Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.

Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’

Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?

Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.

Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.

Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’

‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.

‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.

‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’

Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’

Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’

затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.

Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’

‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.

‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’

Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’

Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".

‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?

Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.

‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.

‘С тобой он выглядел намного моложе’.

‘Я просто проводил время’.

Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.

Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’

Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’

‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.

‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.

‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.

‘Так я слышал’.

‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’

Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.

‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.

‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.

‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’

‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’

‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.

Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.

‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’

‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’

‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’

‘Нет’.

Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’

‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’

‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’

‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’

‘В Южном Форде’.

‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’

‘Как далеко она от берега — час, два часа?’

‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’

‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’

‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’

‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’

Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’

‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’

‘Да, сэр’.

‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’

‘Она все еще будет заряжена’.

‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.

‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.

Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’

‘Мой отец родился в Леарге’.

Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’

‘Да’.

Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’

Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.

- Ну? - спросил я.

Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’

‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.

‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’

‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.

‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’

Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.

‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.

Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.

‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.

Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’

‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.

‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’

Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’

‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’

‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.

‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’

‘Да, меня бы это вполне устроило’.

‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’

‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’

‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’

‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’

‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.

‘Каковы его шансы?’

Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’

Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’

‘Для Лэрга?’ Я спросил.

‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’

‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.

‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’

Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.

А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.

‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.

Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’

‘Вы видели полковника?’

К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’

‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’

‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.

‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’

‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?

За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’

Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.

Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’

‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.

‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.

Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.

Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.

Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.

‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.

‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.

Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.

‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.

Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’

Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’

‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.

Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’

‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.

Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.

Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.

Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.

Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’

‘Сейчас?’

‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.

Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.

Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.

‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’

‘Тебе обязательно было это делать?’

‘Сделать что?’

‘Взять фамилию Брэддок?’

‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’

‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’

‘Кое-что из этого — не все’.

‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.

Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.

Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;

в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’

"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.

- А ребенок? - спросил я.

‘Он умер’.

Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’

‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.

Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.

Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.

Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.

‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’

‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’

‘Когда это будет?’

‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’

‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.

‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’

Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’

Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.

‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’

‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’

‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’

‘Ты женат?’ Я спросил.

‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.

"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.

‘И именно поэтому ты здесь’.

‘Отчасти — да’.

Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’

‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.

‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’

‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.

‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’

‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.

‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.

Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’

‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.

Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’

‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.

Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’

‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’

‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.

‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’

Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.

‘Нет?’

‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’

Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.

‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’

‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.

(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.

Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.

Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.

Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.

И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?

Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.

На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.

‘Но если он это сделает?’

‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.

Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.

Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.

‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.

‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’

Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’

‘Почему бы и нет?’ Я спросил.

‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’

Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’

Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.

- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’

- Как? - спросил я.

‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.

‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.

‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.

‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.

Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’

Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.

‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’

‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’

‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’

‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.

Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.

‘Да’.

Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’

‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.

Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.

‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’

‘Как ужасно для него’.

Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.

‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.

‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’

‘Возможно, вертолет разбился’.

‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’

‘Когда это было?’

‘Как раз перед ужином’.

‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’

Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’

Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’

‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.

‘Для некоторых, да. Не все.’

‘ Ты имеешь в виду Брэддока?

‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.

‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’

‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.

‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’

‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.

Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’

‘Что он сделал - после?’

‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’

Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.

‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’

Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.

Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’

‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’

‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’

‘Кто?’

‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’

"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."

‘Это Келведон", - прошептал Клифф.

"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’

"Что случилось?"

Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’

Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’

Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".

Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?

‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.

Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.

Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.

"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".

"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.

"Очень хорошо, сэр".

"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".

"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"

Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.

- А море?

‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.

Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.

"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".

"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".

Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.

‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".

‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.

"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"

Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?

Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?

"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.

Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.

‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.

‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’

‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’

Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.

Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.

Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ

(20 октября)

Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’

‘Который сейчас час?’

Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’

‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’

‘Да, сэр’.

‘Замена Макгрегору?’

"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’

‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’

Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.

Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.

Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’

Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.

Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’

‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’

‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’

‘Надеюсь, он выживет’.

‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’

‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’

Болен

• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’

‘Что ж, удачи, сынок’.

‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’

‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.

В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.

Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’

‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.

Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я

грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’

‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’

‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.

‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.

Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’

‘Нет’.

‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.

Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.

Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’

Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.

‘Мы все еще с подветренной стороны’.

Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’

Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’

‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’

В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.

Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.

‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.

‘Теперь спокойно’.

‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’

Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.

‘Три-один-ноль, сэр’.

Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’

‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.

‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’

‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’

Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.

Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.

‘Рулить два-девять-шесть’.

Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.

Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.

Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’

Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.

Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.

Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.

Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.

Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.

Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.

‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.

Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.

‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.

‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.

‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’

Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.

Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.

В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.

В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.

Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.

Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.

Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.

Я

Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.

‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.

‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.

‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.

- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.

‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’

‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’

‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.

Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.

Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.

‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.

Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’

Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’

Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.

Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’

‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.

‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’

Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.

Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’

‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.

‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.

Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.

Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.

Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.

Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.

‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.

Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.

В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.

Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.

Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.

И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’

Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.

Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.

Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.

Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.

Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.

‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’

Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.

Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.

Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’

‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.

‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.

‘Довольно грубо", - сказал я.

Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.

‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.

‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.

‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.

До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.

Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.

Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.

Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’

Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.

‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.

Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.

Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.

Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.

Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.

‘А если ты захочешь им позвонить?’

‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.

Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?

‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’

Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.

Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’

У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’

‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.

‘Это означает повторную заправку’.

‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’

У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’

‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’

‘Очень хорошо, сор’.

Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’

‘Очень болен", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.

Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.

Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.

Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.

‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’

‘Майор Брэддок, сэр’.

‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.

‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’

‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.

‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’

Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.

Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.

Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.

Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.

Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.

Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.

Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.

Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.

‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.

‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".

‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’

‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’

‘ В любом случае, три четверти.

‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’

Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.

‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’

Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.

Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.

- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.

‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.

‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’

Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’

Он покачал головой.

На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’

‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’

‘Насколько это изменило бы ситуацию?’

‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’

Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.

- Еще кофе? - спросил я.

Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.

Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’

Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.

‘Траулер ответил?’

‘Нет’.

‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’

Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’

‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.

Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.

‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.

‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’

‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’

Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.

После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.

Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.

Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’

‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.

Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.

Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.

Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.

‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.

Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"

‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.

Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.

‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.

"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"

‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.

Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.

‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.

Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ШТОРМ

(21-22 октября)

Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.

Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.

Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.

К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “

‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.

‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’

‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’

‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’

‘Я знаю. Но стекло падает...’

"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’

Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.

Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.

Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра

применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.

Было двенадцать минут пятого.

Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.

Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.

Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.

‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’

‘Обошел?’

‘Отступили на запад’.

Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’

‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’

‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’

‘Я сделаю все, что в моих силах".

Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’

Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’

Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’

‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.

Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.

‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.

Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.

Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.

Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.

Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’

‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.

Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.

‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.

Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.

Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.

Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.

‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’

Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.

Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.

Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.

А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.

‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.

Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.

Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.

Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.

Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.

Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’

‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’

Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’

Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.

‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.

Стрэттон кивнул.

‘Он просит разрешения прийти за ардом’.

‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.

И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.

‘Руль в середине судна’.

‘Мидельные корабли’.

Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.

‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’

Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.

Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.

Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’

Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’

‘Какой люк?’

‘Румпель спущен’.

Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’

‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’

Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.

Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.

Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.

Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.

Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.

То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.

‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’

"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.

‘Сколько воды попало внутрь?’

‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’

‘Ты починил люк?’

‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’

‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.

Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.

На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.

К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.

‘Полный поворот на правый борт’.

Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.

Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.

‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.

Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’

Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.

Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.

‘Какая нефть?’ Я сказал.

‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’

‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.

Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.

‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.

‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.

Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.

Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.

Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.

‘Невозможно сказать’.

Он кивнул.

‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.

‘Меня просто тошнило", - сказал я.

Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?

И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.

И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.

‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’

‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’

‘Я попытаюсь, сэр’.

Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’

‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’

‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’

‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.

‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’

‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’

‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.

Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.

Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.

‘Довольно справедливо, сэр’.

Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.

Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.

‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.

Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.

‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.

Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’

Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’

Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.

Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.

Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.

Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.

Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.

Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?

Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.

Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.

Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.

Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.

Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.

И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.

Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.

Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.

Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.

И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.

Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.

Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.

Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.

Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.

Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.

‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.

Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.

Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.

Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.

Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.

Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.

Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.

Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘

Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’

Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.

Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.

Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.

‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.

Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.

‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’

Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’

Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.

Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’

"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’

Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’

Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.

Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.

‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.

‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’

‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.

Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.

Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.

Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.

Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.

Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.

Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.

• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.

Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.

Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’

Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.

"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.

"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’

Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.

‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’

Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.

‘У тебя горят огни’.

Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.

Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.

Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.

Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.

Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

СПАСЕНИЕ

(22-24 октября)

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.

В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.

Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.

Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.

Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.

Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.

Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.

Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть

Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’

Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.

"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.

‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.

‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".

Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’

"Я как раз сейчас с ним разговариваю".

И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.

Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.

Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.

Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.

Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.

Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.

В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.

Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.

Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.

Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’

Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.

В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.

Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.

За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.

Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.

Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.

Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.

Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.

На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.

Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.

‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’

Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.

Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.

Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.

Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.

Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.

К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.

Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.

‘Господи, чувак. На что ты уставился?’

Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.

‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.

‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.

Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.

Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.

• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.

Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.

Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.

Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.

И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.

В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.

Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.

Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.

Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.

В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.

- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.

‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’

‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’

Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.

За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.

‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’

‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’

‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.

Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.

‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’

Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’

Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.

‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’

‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.

Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.

Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’

Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.

Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.

Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.

Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.

В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.

В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’

‘Нет", - сказал я.

Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’

В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.

Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.

Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.

В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.

Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.

Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.

Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.

Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.

Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.

Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’

На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.

Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.

‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.

‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.

Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.

Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’

Филд кивнул.

‘Тогда они ушли’.

На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.

‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’

Филд рассеянно кивнул.

‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’

Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.

- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.

Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.

Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.

Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.

Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.

Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.

Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.

Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.

Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.

Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.

Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.

Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.

Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.

Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’

Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.

Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.

В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.

Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.

Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.

Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.

В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.

- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.

Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’

Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.

Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’

Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.

Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.

‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’

‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.

‘Но почему?’

‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.

‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’

‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’

Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’

Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’

Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.

Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.

ЧАСТЬ III

Последствия катастрофы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОХОТА НА ВЕДЬМ

(24 октября- 28 февраля)

Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.

Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.

К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.

Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.

Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.

Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘

Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.

Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.

Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.

Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’

На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’

‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.

В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.

Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.

Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’

Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.

Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.

И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.

Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.

Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.

Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.

‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’

И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.

Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.

Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.

Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.

Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’

И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.

‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.

Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.

Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’

Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’

Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....

Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’

Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’

Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.

Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’

‘Я так не думаю", - сказал я.

‘А почему бы и нет?’

‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “

‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’

Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’

‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.

Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’

‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.

‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’

‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.

‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»

‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’

‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.

‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.

‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.

Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.

Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.

Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.

Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.

Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’

‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’

Я кивнул.

‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’

‘Да’.

‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’

‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.

‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’

Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’

Он кивнул.

‘Что он сказал?’ Я спросил.

‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.

Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’

‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.

Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’

‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’

Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.

Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.

Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.

Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.

Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.

Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.

У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’

И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.

Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’

Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’

И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’

Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.

С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’

Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.

У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.

Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .

Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.

"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.

Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’

Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’

‘Каковы шансы?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’

‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’

Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’

Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.

‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.

‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’

‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’

‘ А приказ майора Брэддока?

‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’

‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’

‘На север. Весь день ветер дул на север.’

‘И никаких признаков изменений?’

‘Нет’.

‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’

‘Да’.

‘Где ты был тогда?’

‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’

‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’

‘Да’.

‘Что они обсуждали?’

‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.

‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’

‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.

‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.

‘Да/

‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’

‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.

Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’

‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.

Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’

‘Да’.

‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’

‘Очень способный’.

‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’

‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.

‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’

‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.

Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’

‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’

‘Когда это было?’

‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.

‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’

‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.

- Скандал? - спросил я.

‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.

‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’

‘Да’.

‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’

Я кивнул.

‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’

‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »

Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’

‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.

Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.

‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’

‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.

‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’

‘Он не мог этого сделать’.

‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’

‘Я так не думаю’.

‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’

Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.

‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’

‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.

‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’

‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.

Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’

‘Да’.

‘И он назвал причину?’

Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.

‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’

‘Да’.

‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’

‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.

‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’

‘Нет’.

И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’

‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’

Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’

‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.

Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.

Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.

Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:

ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.

Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.

Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.

Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’

‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.

Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.

Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".

Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.

‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.

Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.

Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’

Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.

‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.

Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’

‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’

Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.

Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’

Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.

После этого они оставили его в покое.

Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’

‘Сбежал — когда?’ Я спросил.

‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’

‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’

‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’

‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’

Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.

Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.

Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.

Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

(1-6 марта)

В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.

Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.

Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.

Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.

Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.

Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’

Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.

‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …

‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’

‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’

Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’

Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.

‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.

‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’

‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’

Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’

‘Нет’.

‘А как же тогда охрана природы?’

‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.

Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?

‘Достаточно быстро", - сказал я.

‘И ты будешь предоставлен самому себе?’

‘Да’.

Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.

‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’

‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.

‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.

Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’

Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.

К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’

‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’

Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’

Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’

Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.

‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’

‘Да’.

‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.

Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’

‘Значит, его никто не видел?’

‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.

Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.

Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.

Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’

Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’

‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’

‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’

‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.

‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.

Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.

Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.

Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.

Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.

Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.

С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.

Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.

Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.

Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.

Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.

Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.

Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.

После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.

За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.

Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’

‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.

‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’

‘Это была мисс Филд?’

Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.

Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.

Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’

‘Как ты узнал, где я был?’

‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’

Я

И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’

Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.

‘Они послали самолет для расследования’.

- Вертолет? - спросил я.

‘Нет. Самолет, сказал папа.’

Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.

‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.

‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’

‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.

‘Завтра утром’.

‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’

‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.

‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’

Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.

‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’

‘Я должен", - сказал я.

Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’

‘Это всего лишь предлог’.

Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’

‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’

‘Но почему? Почему ты должен?’

‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.

‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.

‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.

‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’

‘Да’.

Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.

Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’

Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.

Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.

Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.

Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.

Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.

Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.

Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.

Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.

Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.

Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.

Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.

Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.

Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.

Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.

Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.

Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.

Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.

Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.

Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.

Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.

Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.

Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.

Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.

Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.

Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.

Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.

Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.

После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.

Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …

Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.

В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.

Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.

К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.

И это при условии, что моя навигация была точной.

Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.

Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.

Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.

Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.

Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.

Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.

Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.

Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.

Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.

Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.

Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.

Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....

Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.

‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.

Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.

‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.

А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.

Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.

Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ

(7 марта)

Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.

Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?

Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.

Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.

Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.

Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.

В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.

Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.

Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.

Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.

Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.

Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.

Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.

Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.

Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.

Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.

Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.

Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.

Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’

Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.

Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.

Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.

Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.

Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.

Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.

В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.

В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.

Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.

Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.

Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.

Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.

Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.

Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.

С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.

Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.

Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.

И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.

Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.

Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.

Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.

В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.

я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.

‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.

‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.

‘Дай мне факел, будь добр’.

Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.

‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.

“Значит, это был не Брэддок?’

‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.

Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.

Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.

‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’

‘Ты все это время наблюдал за мной?’

‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.

И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.

Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.

• ‘Еще на два часа’.

Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’

‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.

‘Ты знал почему?’

‘Нет’.

‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.

‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’

‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’

- Здесь? - спросил я.

Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.

‘Сколько вас?’

‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.

Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.

Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.

‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’

‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’

‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’

‘Да’.

‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’

‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’

‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.

Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.

Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’

‘ И что потом? Я спросил.

‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.

‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.

‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.

Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.

‘Куда ты идешь?’ Я спросил.

Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’

‘Я думаю, это траулер", - сказал я.

‘Ты уверен, что это не ...’

‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.

Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.

‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.

Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.

Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.

Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?

Хэммонд Иннес

Троянский конь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЛИЦО Из БАРБАКАНА

Я прочитал надпись на обратной стороне визитной карточки, а затем перевернул ее, чтобы посмотреть на имя. Пол Северин, Нит-стрит, 155, Суонси. Это казалось знакомым. Я еще раз взглянул на надпись на обороте. ‘Как адвокат уголовного суда, вы должны знать мое имя", - гласило оно. ‘Таким образом, вы поймете, насколько срочно я должен вас увидеть’. Далее следовали инициалы P. S. Пол Северин — "Суонси". Название и место шли рука об руку в моей памяти.

И тогда внезапно я понял, и я сказал своему клерку достать мне файл Daily Express . Это казалось невероятным. И все же это было не совсем неестественно. Я специализировался на защите преступников, и некоторый успех с теми, кого считали обреченными людьми, обеспечил мне определенную репутацию. Но это оскорбило мое чувство приличия, главным образом, я думаю, потому, что никому — и меньше всего адвокату — не нравится, когда его совесть создает проблемы.

Когда мой клерк вернулся с досье, он сказал: ‘Вы не хотите с ним встретиться, мистер Килмартин? Он кажется очень взволнованным. Это было все, что я мог сделать, чтобы помешать ему прийти прямо за мной.’

‘Через минуту, Хопкинс", - сказал я. ‘Через минуту’. Я взял у него файл и положил его на свой стол. ‘Как он выглядит, Хопкинс?’ Спросил я, просматривая страницы последних выпусков, работая в обратном направлении.

‘Он довольно невысокий джентльмен, немного полноватый. Его лицо бледное и выглядит немного небритым, а его нос — ну, мне он кажется немного семитским, как вы могли бы сказать, мистер Килмартин. На нем котелок и очки.’

- Что еще, Хопкинс? - спросил я. Я спросил.

‘Старый коричневый костюм и темно-синее пальто. Они оба очень грязные.’

‘Звучит не очень привлекательно’.

‘Нет, он выглядит настоящим старым денежным мешком. Я не думаю, что он англичанин.’

‘Его определенно зовут не так", - сказал я. Затем я нашел то, что искал, и понял, что был прав. Мистер Пол Северин разыскивался за убийство. Я отпустил своего клерка и сказал ему, что позвоню, когда буду готов принять своего посетителя. История была прямо в середине первой полосы. Когда мой взгляд скользнул вниз по колонке, все это вернулось ко мне, и там была фотография маленького толстого еврея, неопрятно одетого, с растрепанным пучком бороды, который придавал ему вид довольно пожилого козла. Он не носил очков, и даже на фотографии его глаза были центральной чертой мужчины, большие и широко посаженные под большим куполообразным лбом с густыми черными бровями. Подпись под фотографией гласила: ‘Это Пол Северин. Его разыскивает полиция.’

Я взглянул на дату — 2 февраля. Он был на свободе всего две недели. Это казалось долгим сроком для человека столь необычной внешности. Мой взгляд вернулся к истории. Вообще говоря, убийства в военное время не считаются особенно удачной копией. Во-первых, они делают жуткое чтение для всех тех, чьи близкие ежедневно сталкиваются со смертью, а во-вторых, война внезапно удешевляет жизнь, и читатель автоматически задается вопросом, из-за чего весь сыр-бор из-за еще одного убитого человека. Но некоторые убийства могут будоражить воображение даже во время войны, и это было одно из них.

Именно хладнокровная безжалостность этого сделала это новостью на первой полосе. Об этом даже было полстолбца в The Times, и я вспомнил, что это было темой статьи в Herald о деморализующем воздействии войны.

Я обратился к выпуску от 1 февраля, в котором на внутренней странице была опубликована история фактического убийства. Затем я перешел к своему файлу в The Times и в номере за эту дату обнаружил, как я и думал, половину колонки, в которой излагались голые факты по делу. Я быстро просмотрел это, чтобы освежить свою память. Настоящее имя Поля Северина было Франц Шмидт. Австрийский еврей, он бежал в Англию после аншлюса по фальшивому паспорту. Он отправился в Уэльс и установил контакт с семьей своей жены, у которой была небольшая штамповочная мастерская недалеко от Суонси. Хотя его жена была мертва, эти люди, казалось, сделали все возможное, чтобы помочь ему. Они разрешили ему использовать небольшую мастерскую на своих заводах, чтобы он мог продолжать эксперименты, которыми он занимался в Австрии — он был инженером. Они нашли ему недорогое жилье в лучшем квартале города и сделали все, чтобы он чувствовал себя как дома. А затем, когда деньги, которые ему удалось вывезти из Австрии, иссякли, они поселили его и его дочь в своем собственном доме и финансировали его эксперименты.

Таков был фон, на котором было совершено убийство. Именно доброта и великодушие этой валлийской семьи по отношению к беженцу сделали это таким ужасным. Главой семьи был Эван Ллевеллин, брат жены Шмидта. Остальная часть семьи состояла из жены и матери Ллевеллина. Эван Ллевеллин, похоже, был великодушным. Старшая миссис Ллевеллин рассказала журналистам, что она всегда не доверяла Шмидту, не доверяла использованию другого имени и подозревала, что ее дочь на самом деле умерла не от пневмонии. Шмидт, по ее словам, с самого начала оказал сильное влияние на ее сына. Он всегда просил у него больше денег на свои эксперименты, и она сказала, что большая часть капитала семьи Ллевеллин была потрачена таким образом.

Само убийство было необычным и жутким. Тело Эвана Ллевеллина было обнаружено мастером цеха в главном штамповочном цехе. Автоматическое сверло пронзило его череп, и, пронзенное, как энтомологический образец, его тело было неподвижно согнуто над машиной. Это был своеобразный способ убить человека, который мог понравиться только инженеру, понимающему, как работать с машинами. Оказалось, что и Ллевеллин, и Шмидт работали допоздна. Когда прибыла полиция, в кабинете Ллевеллина все еще горел свет, а планы некоторых штамповок для авиационных пушечных установок, над которыми он работал, все еще лежали на его столе. Шмидт не вернулся в ту ночь, и, фактически, его больше никто не видел. Сейф был вскрыт, и, по свидетельству бригадира, было похищено более 1000 долларов наличными, что составляет недельную заработную плату рабочих.

Дело казалось достаточно ясным. Я повернулся обратно к своему столу, и мой взгляд упал на телефон. Я колебался. Я не сомневался в причине, по которой Шмидт пришел ко мне. Но я еще никогда не защищал никого, кого считал виновным в преднамеренном хладнокровном убийстве. Честно говоря, я не хотел видеть этого человека. Мое воображение, всегда чересчур живое, могло так ясно представить того негодяя, который подружился с ним, пронзенного одним из его собственных станков, и я испытал ужасное чувство отвращения при мысли о встрече с Францем Шмидтом лицом к лицу. Я сделал шаг к телефону, мой разум принял решение.

В этот момент из приемной донесся звук потасовки, и дверь моей комнаты распахнулась, впуская пожилого еврея в котелке. Позади него я мельком увидел возмущенного Хопкинса, бормочущего объяснения. ‘Я должен извиниться за то, что вот так вторгся к вам, мистер Килмартин’. Мужчина говорил по-английски довольно приятным тоном. На секунду это чувство отвращения охватило меня — отвращение, смешанное почти со страхом. А потом настроение испортилось, и внезапно я увидел, что на моем теплом красном Аксминстере стоит не хладнокровный убийца, а грязный, одинокий старик, за которым полиция охотилась две недели. Я вспомнил, что ни один человек не должен быть осужден до того, как его выслушают в его собственную защиту. Очевидно, он пришел ко мне, чтобы сказать то, что должен был сказать, и я знал, что у меня не было права передавать его полиции неуслышанным.

‘Все в порядке, Хопкинс", - сказал я. И когда дверь закрылась, я махнул моему посетителю на стул по другую сторону моего стола.

Когда он вышел вперед, он снял шляпу и очки. Я приостановился, собираясь сесть, и взглянул на фотографию, которая смотрела на меня из файла Daily Express. Не было никаких сомнений относительно личности моего посетителя. Все, чего ему не хватало, это бороды.

‘Я вижу, вы узнали меня", - сказал он, садясь напротив меня. Его глаза встретились с моими. Они были большими, темными и странно яркими. Он выглядел как торговец подержанной одеждой, с его желтоватым лицом, посиневшим на подбородке из-за щетины, которая когда-то была его бородой, и плохо сидящей одеждой. Но, глядя в эти темные глаза, я видел только интеллект этого человека. За этой неописуемой внешностью скрывался отличный мозг, и у меня возникли ужасные сомнения. И все же, когда он заговорил, он казался достаточно вменяемым. Он снова извинился за то, что вломился в мою комнату. Его голос был мягким , музыкальным и очень своеобразным, с акцентом, окрашенным австрийским и валлийским, и обычным недостатком людей его расы. ‘Я опасался, - объяснил он, - что ваш природный гражданский инстинкт может возобладать над соблюдением кодекса вашей профессии. Я надеюсь, вы примете мои извинения.’

Я кивнул. Я достал свой портсигар и закурил сигарету. Я чувствовал, как его глаза наблюдают за мной.

‘Я обвиняюсь в особо жестоком преступлении’, - продолжил он. ‘Если бы я это сделал, я не мог бы ожидать милосердия ни от кого. Я надеюсь, вы простите меня за опасения, что вы можете быть слишком поспешны в своих суждениях. У меня есть особая причина пока не желать попадать в руки полиции. Я пришел к вам, потому что должен кому—то довериться - кому-то, на чье благоразумие я могу положиться. Более того, это должен был быть кто-то, чье мнение имело некоторый вес в официальных кругах.’

На этом я остановил его. ‘Даже если бы вы убедили меня, что невиновны в этом преступлении, ’ сказал я, ‘ не в моей власти убедить полицию — ничто, кроме прямого алиби, этого не сделает’.

Он медленно покачал головой, и его довольно полные губы изогнулись в кривой улыбке. ‘Я пришел к тебе не по этой причине", - сказал он. ‘Хотя я буду надеяться, что, если придет время, ты согласишься защищать меня. Нет, я пришел сюда, потому что, внимательно следя за вашими делами — в часы досуга я был кем—то вроде студента криминологии, - я посчитал вас человеком достаточно разборчивым, чтобы знать правду, когда вы ее услышите. Я считал вас также человеком большой решимости — более того, большого упорства — однажды убежденным в справедливости дела. Упрямое упорство вашей натуры - секрет вашего успеха в баре. Прошу прощения за этот анализ вашей карьеры. Я пытался объяснить, почему я пришел к вам. Я хочу рассказать историю, в которую мало кто поверит, действительно, очень немногие, поскольку она исходит из уст человека, который, как предполагается, совершил особо жестокое убийство. Но у вас был большой опыт общения с преступниками и некоторое понимание убийц. Если вы не верите мне, никто не поверит. Но я чувствую, что, если я смогу убедить вас, найдется один человек безупречной честности, который не успокоится, пока не разоблачит раковую опухоль, залегшую глубоко в сердце этой великой страны.’

Ближе к концу он несколько разволновался, и я все время ощущал, что эти темные яркие глаза, не мигая, устремлены на меня. ‘Ты говоришь загадками", - сказал я. ‘Возможно, вы будете немного более откровенны’.

Затем он рассказал мне свою историю. Это была странная фантастическая история. И когда он оставил меня, я не мог решить, была ли это история сумасшедшего или правда. Это должно было быть одно или другое, потому что я был убежден, что это была правда, насколько он ее видел. Но то ли напряжение последних нескольких лет сломало великий мозг, то ли все, что он мне рассказал, произошло на самом деле, я не мог решить. Но это все, что я знал. Это не было настолько странной или фантастической историей, чтобы этого не могло произойти. И хотя логика отвергала это как историю о человеке, чей мозг стал неуравновешенным, мои знания психологии утверждали, что спокойная, прямая манера, в которой он рассказал это мне, была доказательством его реальности.

Это была не просто история убийства. Это была история всей его жизни. Сидя там, в кресле напротив моего стола, с отблесками камина, играющими на его лице, он был достаточно убедителен для меня, чтобы согласиться ничего не говорить полиции в течение недели, когда он снова придет навестить меня.

Но именно конец его истории ослабил мою веру во все остальное. Он поднялся, чтобы уйти. И его голос внезапно стал взволнованным, а глаза вспыхнули отблеском огня, горевшего в них. ‘Если я не приду к вам в следующий понедельник, - сказал он, - не могли бы вы зайти ко мне домой и снять лицо с барбакана?" Ты умный. Ты поймешь. Ключ к разгадке - конусы руннеля.’ После спокойной прозаичности, в которой он рассказал мне свою странную, но последовательную историю, этот переход к мелодраматизму стал для меня чем-то вроде шока.

Я сказал ему об этом, и он улыбнулся своей довольно кривой усталой улыбкой и сказал: "Я не верю, что вы будете так думать в следующий понедельник. У меня такое чувство, что я тебя больше не увижу.’

‘Но когда полиция поймает тебя, я приду и увижу тебя, и мы договоримся о твоей защите’.

Он пожал плечами. ‘Возможно’, - сказал он. ‘Это хорошо с вашей стороны. Но я боюсь не полиции. Когда я сказал вам, что за планами, помимо Calboyd Diesel Company, охотился кто-то еще, я не шутил. Германия тоже хочет их. Они обнаружили, что я не умер, и то, что сказал им Фриц Тессен, разожгло их аппетиты. Но если бы я сказал вам, кем были их агенты в этой стране, вы бы посмеялись надо мной, и я был бы дискредитирован в ваших глазах. Но когда я умру, ты узнаешь это, и тогда ты узнаешь, кто убил моего друга Ллевеллина. Прощайте, мистер Килмартин."Он протянул руку и, когда я пожал ее, сказал: "Я не знаю, как вас отблагодарить за то, что вы так терпеливо выслушали меня. Я надеюсь увидеть вас в следующий понедельник. Если нет, ты обещаешь зайти ко мне домой?’

Его лицо было совершенно серьезным. Я кивнул. Я не мог поступить иначе. Его хватка на моей руке усилилась. ‘Я думаю, вы обнаружите, что это дело не для полиции — поначалу’. Затем он порылся в кармане и вытащил конверт. ‘Это письмо для моей дочери Фрейи, когда ты найдешь ее. Адрес моего жилья написан в углу.’ Он положил его на мой стол и, надев очки и взяв свой котелок, повернулся и вышел из моего кабинета.

Я сел и попытался разгадать это за чашкой чая. История этого человека была убедительной, по крайней мере частично. Я не мог поверить, что он был убийцей. Его замечание о том, что Эван Ллевеллин был крупнее и моложе его самого, и о невозможности того, что он держал его под дрелью одной рукой, в то время как управлял ею другой, было достаточно здравым. И все же это было фантастически. Все это о нацистских агентах, охотившихся за его планами с дизельным двигателем, и об убийстве, которое было подставой, чтобы убрать его с дороги. Если бы они хотели убрать его с дороги и были готовы убить человека для достижения своих целей, это было бы конечно, было бы намного проще и увереннее убить его? Кого он подозревал в том, что он нацистский агент, что я должен смеяться над обвинением? И вся эта чушь о том, как компания Calboyd Diesel исказила его выступление в Министерстве авиации, заявив, что они тестировали его двигатель и сочли его чудаком. Для него эта история была достаточно реальной. В этом я был уверен. Но он смотрел на события искаженным умом. До момента его побега из концентрационного лагеря история, безусловно, была точной, но остальное, хотя и основывалось на правде, казалось окрашенным неуравновешенным умом. Бог знает, что он перенес в том концентрационном лагере! Он не вдавался в подробности о тех двух месяцах. Но, судя по тому, что я слышал о других подобных лагерях, этого было бы достаточно, чтобы нарушить равновесие чувствительного и блестящего ума.

Но потом был тот момент, когда Ллевеллин был сильнее его. Повинуясь внезапному порыву, я снял трубку и попросил свою машинистку попытаться соединить меня с инспектором Криш-ем в Скотленд-Ярде. Кришем был в деле и знал достаточно об этом деле, чтобы ответить на мой запрос. ‘Мы осознали эту трудность", - сказал он. ‘Но мужчины были в дружеских отношениях, и для Шмидта не составило бы труда заставить Ллевеллина наклониться, чтобы осмотреть что-нибудь под дрелью. Под ним была найдена часть орудийной установки. Более вероятно, что Ллевеллин наклонился, чтобы что-то отрегулировать, а Шмидт воспользовался случаем и потянул рычаг сверла на себя. В чем ваш интерес в этом деле?’ Я поспешно объяснил, что это заинтересовало меня и я хотел прояснить вопрос, который меня беспокоил. Я повесил трубку, прежде чем он смог задать еще какие-либо вопросы.

Что ж, это устранило эту трудность. Я был дураком, что не додумался до этого сам. Чем больше я думал об этом, тем меньше мне это нравилось. Я мог представить себе этот длинный штамповочный цех с низким потолком именно таким, каким Шмидт описал его мне всего несколько минут назад. Он был бы завален станками, и на пропитанном маслом полу лежали бы металлические изделия странной длины и формы, и эхом отдавались бы глухие звуки шагов, когда Шмидт поднимался из своей мастерской, чтобы проводить Ллевеллина домой. И Ллевеллин показал бы Шмидту установку оружия, над которой он работал. Возможно, она была завершена, за исключением еще одного или двух отверстий, и он перенес ее к дрели, включил станок, а затем наклонился, чтобы отрегулировать положение крепления. И Шмидт, стоящий рядом с ним, без наличных и размышляющий о будущем, но знающий, что в сейфе лежит целая недельная зарплата, а ключ в кармане Ллевеллина, решил убить его под влиянием момента, когда увидел, как темноволосая голова мужчины оказалась прямо под вращающимся наконечником дрели. Должно быть, так это и произошло. И я был единственным человеком, который знал, где был Шмидт. Я посмотрел на конверт на моем столе. На меня уставилось имя Фрейи Шмидт, написанное аккуратным ученым почерком. А в правом верхнем углу был его адрес — Грик-стрит, 209, Лондон, W.L. Мне нужно было только позвонить Криш-Хэму и дать ему этот адрес, и к вечеру Шмидт был бы в безопасности за решеткой.

Даже сейчас я удивлен, что не сделал этого. Меня остановил не тот факт, что я обещал подождать до следующего понедельника, прежде чем что-либо предпринимать. Если бы я думал, что этот человек опасен, я бы не колебался. Я думаю, это было то письмо его дочери. Я чувствовал, что должен сначала выследить ее или, по крайней мере, попытаться доказать к собственному удовлетворению, правдива ли история Шмидта. Я не мог не вспомнить, что он убедил меня в то время. Только мелодраматическое завершение интервью поставило под сомнение остальную часть истории. Я должен попытаться доказать это тем или иным способом. Но как я мог? Это была самая необычная часть истории. Он не предложил мне алиби или чего-то конкретного в этом роде. Его история заключалась в том, что он зашел в штамповочный цех, увидел тело Ллевеллина, зашел в офис и увидел открытый сейф, в котором не было денег, и сразу понял, что его подставили.

Я закурил сигарету и попытался обдумать это. Затем я взял письмо и провел карандашом под клапаном. Внутри был один-единственный лист бумаги. Я просмотрел его, а затем положил обратно в конверт и снова заклеил клапан. Нежное прощание мужчины со своей дочерью. Эти фразы сейчас всплывают в моей памяти, и всякий раз, когда я думаю о них, у меня возникает чувство вины за то, что я вторгся во что-то очень ценное для двух людей, которые много страдали и сильно любили друг друга. Каким бы коротким оно ни было, в письме было сказано все это нужно было сказать, и слова остаются со мной как нечто очень красивое. Ощущение надвигающейся смерти этого человека было совершенно ясно видно между строк. Он не боялся смерти. Но он боялся за безопасность своей дочери перед лицом опасности, в нереальность которой, читая письмо, я не мог поверить. Этот страх проявился в постскриптуме, который гласил: "Человек, которому я оставила это письмо, - мистер Эндрю Килмартин. Он знает мою историю и будет располагать всей информацией, которую я получил о Них до момента моей смерти. Он даст тебе совет. Но пока они не будут разоблачены, пообещай мне бросить работу и исчезнуть. Я не успокоюсь, если буду думать, что ты в опасности.’

Прочитать это письмо означало почувствовать, что он счел необходимым вернуться в мои покои, чтобы заставить колеблющегося человека выполнить свое обещание. Как я мог позвонить Криш-Му после прочтения того письма? Это не было письмом сумасшедшего — или было? Эта красота, эта искренность могут быть результатом безумия. Я уже сталкивался с подобными случаями раньше. Если бы только он сказал мне, где я мог достать Фрейю Шмидт. Она придерживалась правды по этому поводу. Но он не сказал мне ничего, что помогло бы мне сделать следующий шаг, кроме этой мелодраматической чепухи о том, что нужно забрать лицо из барбакана, а ключом к разгадке являются конусы руннела.

В этот момент вошел секретарь, чтобы сообщить мне, что суд только что позвонил ему, чтобы сказать, что дело Rex v . Леди Палмер будет заслушана на следующий день, а не в четверг. Это было дело об опасном вождении, и хотя я не предполагал, что оно займет много времени, это было одно из тех хлопотных дел, к которым нужно много готовиться. Изменение даты потребовало, чтобы я приступил к этому немедленно. Я решил пока ничего не предпринимать по поводу Шмидта. Я дал слово, и там было то письмо. Я был убежден, что он не опасен.

Я провел большую часть следующего дня в суде и, вернувшись, обнаружил, что в последний момент меня проинформировали по делу о торговле наркотиками, которое должно было слушаться в Олд-Бейли в четверг, причем К.К., который изначально был проинформирован по этому делу, внезапно перешел на службу в Министерство снабжения. Этот наплыв работы дал мне мало времени для рассмотрения дела Франца Шмидта. Но я смог сделать один запрос. В среду вечером я зашел в Клахан, который находится довольно близко от моих комнат в Храме. Я выпил с одним или двумя из Флота Уличные мальчишки, которых я знал и которых мне представили в отделе прессы Министерства авиации. На случай, если ему удастся что-нибудь выяснить, я попросил его узнать, известно ли отделу контрактов Министерства авиации что-нибудь о человеке по имени Франц Шмидт или Пол Северин, и если да, обращались ли они в компанию Calboyd Diesel Company и им сказали, что он чудак. ‘О, вы ожидаете, что вас проинформируют, не так ли?’ - сказал он. Затем он повернулся к остальным и сказал: ‘Для вас, ребята, есть небольшая новость — мистер Килмартин будет защищать Франца Шмидта’.

Я пожал плечами. ‘Я так не думаю", - сказал я. ‘Мне просто интересно, вот и все’. Мой тон был окончательным, и они приняли это таким образом. Но этот парень позвонил мне в пятницу утром, как раз когда я уходил в суд, чтобы сказать мне, что я был совершенно прав. В июле 1939 года некий Пол Северин обратился в Министерство авиации с просьбой провести испытания для использования в самолетах дизельного двигателя его производства. Он объяснил, что он был намного легче любого из существующих в настоящее время в результате использования специального сплава, который он обнаружил. Он был очень скрытен по поводу сплава и выдвинул множество условий относительно того, как они должны его протестировать. Он не выпускал двигатель из виду. Затем Министерство авиации связалось с компанией Calboyds, которая занималась всеми их экспериментами с дизельными двигателями, и спросило их, знают ли они о Северине. Они ответили, что он уже обращался к ним и что они протестировали двигатель. Металл, который он использовал, был хорошо известным прочным сплавом, и он, по их мнению, не был достаточно прочным, чтобы выдержать давление, которое ему пришлось бы выдержать. Они описали его как чудака, который был немного неуравновешенным.

Что ж, это была одна часть его истории, подтвержденная. Но была ли его интерпретация этого правильной? Его точка зрения заключалась в том, что крупная промышленная фирма обманула его ожидания, пытаясь заставить его напрямую продать им чертежи и секрет сплава. Но предположим, что выводы Кэлбойдса были правильными? У меня не было времени вдаваться в подробности, и я решил подождать до понедельника. Если он тогда не объявился, это дело для полиции.

Я завершил дело о наркотиках в понедельник утром и вернулся в свои покои несколько подавленным. Дело с самого начала было безнадежным, и поскольку с началом войны сводок стало намного меньше, мне нравилось добиваться успеха с теми, которые я получал. Шмидт так и не позвонил. Я вышел и пообедал в Simpson's на Стрэнде в качестве противоядия от депрессии. Я вернулся в свои покои только после трех. Шмидт все еще не прибыл. Я сидел в своем кабинете и курил сигару. Краткий период работы исчерпал себя. У меня не было ни одного случая в перспективе. Я поймал себя на том, что невольно прислушиваюсь, не ли кто-нибудь входит в приемную. Я пил чай. По-прежнему не было никаких признаков Шмидта. Я отпустил Хопкинса и машинистку. Им ничего не оставалось делать.

К пяти часам я уже не ждал его прихода с нетерпением. Я знал, что он не придет, и мне было интересно, что мне делать. Самым очевидным решением было связаться с полицией. Но я вспомнил его слова о том, что сначала полиция не сочла это делом. И там было то письмо. Этот человек казался таким уверенным, что он умрет. Я был обязан ради него съездить к нему в берлогу и навести несколько справок. Тем не менее, это было полицейское дело. Я должен, по крайней мере, уговорить Криш-Эма пойти со мной. Я поднялся со своего стула у камина и подошел к телефону. Я колебался, прежде чем поднять трубку. Эта чушь о лице из барбакана и о том, что ключ к разгадке - конусы раннела. Я мог слышать мягкий сардонический смешок Криш-Ма. Он был твердолобым человеком, который верил в факты — и ни во что другое. Он, конечно, пришел бы, но сразу сказал бы, что этот человек сумасшедший, и его единственным интересом было бы отследить местонахождение Шмидта.

Вместо этого я подошел к двери и взял шляпу и пальто. Приняв решение, я поспешил из своих покоев вверх по Миддл-Темпл-лейн и поймал такси на Флит-стрит. Мы пробежали по затемненному Стрэнду и через Сент-Мартин-лейн к Кембридж-серкус. Меня высадили у заброшенного дома, практически напротив служебного входа в лондонское казино. Когда-то это был магазин, но окна были заколочены, и помещение выглядело закрытым. Я расплатился с такси, а затем направил фонарик на дверь. Цифры 209 выделялись черным цветом на потрескавшейся зеленой краске, а ниже была маленькая табличка с надписью ‘Айзек Лейнстер, портной по индивидуальному заказу’. Я нашел электрический звонок, который потерял свое покрытие, и позвонил. С другой стороны двери не доносилось ни звука. Я подождал, а затем позвонил снова. Никто не ответил. Я постучал в дверь. Затем я отступил назад и посмотрел вверх. Старый кирпичный фасад дома возвышался надо мной, пустой и отвесный.

Я снова поводил фонариком над дверью в поисках другого звонка и увидел, что она не совсем закрыта. Я нажал на нее, и она открылась. Я вошел и оказался в пустом коридоре с двумя мусорными баками, ведущем к лестнице без ковра. Я колебался. Я был не в восторге от того, что зашел в дом на Греческой улице, который я не знал. Но в конце концов я поднялся по лестнице и на втором этаже нашел дверь с надписью "Айзек Лейнстер’, а под ней виднелась полоска света.

Я постучал и услышал шарканье ног по голым половицам. Дверь распахнулась, и маленький человечек с толстыми губами и лысой головой уставился на меня маленькими глазками-бусинками. ‘Чего ты хочешь?’ - спросил он.

‘Извините, что беспокою вас, - сказал я, - но я ищу своего друга, который живет здесь’.

‘Ват - это ’это ним?’

Я колебался. Как его звали? Он, конечно же, не выдал бы его за Северина? Затем в мгновение ока я вспомнил, что он рассказывал мне о своем происхождении. ‘Мистер Фрэнк Смит", - сказал я и начал описывать его.

Другой поднял руку. ‘Я знаю. Но мистера Смита сейчас здесь нет. ’E’как ’ad произошел несчастный случай и находится в госпитале.’

- В какой больнице? - спросил я. Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Откуда я знаю?" - пожаловался он. ‘В четверг сюда заходит джентльмен, говорит, что он из больницы и может забрать одежду мистера Смита. Чего ты хочешь?’

‘Что ж", - сказал я. ‘Я оставил ему несколько довольно важных научных работ. Он обещал вернуть их мне к прошлой пятнице, и я должен выступить с докладом о них завтра вечером.’

Он оглядел меня с ног до головы, а затем сказал: ‘Вуаль, тебе лучше подняться и поискать их. Еще три дня, и вы бы опоздали. Срок аренды истекает в четверг, и мне придется убрать весь этот хлам, ты найдешь дверь открытой. Это прямо на вершине.’ И с этими словами он закрыл дверь.

Я продолжал подниматься по лестнице и в конце концов добрался до верхней площадки, с которой деревянная лестница, очевидно, установленная позже, резко поднималась к выкрашенной в зеленый цвет двери. Я взобрался на это и постучал в дверь. Ответа не последовало, поэтому я дернул за шнурок защелки и вошел в помещение, которое, по-видимому, было пентхаусом. Я включил свет. Это была довольно просторная комната с потолком, переходящим в световое окно, которое было заколочено из-за затемнения. Вероятно, он был построен как студия, поскольку в его конструкции были проблески искусства, которые заметно отсутствовали в остальной части дома.

Мебель, похоже, была добыта на рынке подержанных вещей. В углу под окном стояла двуспальная кровать из латуни и чугуна, два старых кухонных стула, неудобное на вид викторианское кресло с очень грязной салфеткой под макароны, комод из простого дерева и маленький столик красного дерева, который когда-то был хорошим, но теперь был расколот прямо посередине. В дальнем углу была раковина, наполовину заполненная грязной посудой. Место было неописуемо грязным и очень неопрятным. По всему полу были крошки, там, где паразиты добрались до буханки, которая лежала, крошась, на столе.

Я огляделся в некотором замешательстве. ‘Зайди ко мне домой и забери лицо из барбакана", - сказал Шмидт. Барбакан был внешней защитой замка. Как в этой лачуге мог быть барбакан? Не было никаких фотографий, и не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало барбакан. Я нигде даже не мог разглядеть лица. Чувство разочарования охватило меня. В последнее время я был так занят, что не потрудился обдумать значение слов Шмидта. Или это был просто бред неуравновешенного мозга?

Я подошел к комоду и выдвинул один из ящиков. В нем была одежда и несколько носовых платков, которые были чистыми, на них остались складки от глажки, хотя они были перепутаны с остальными. Я проверил следующий ящик, и здесь снова чистая одежда была свалена в неопрятную кучу. Мужчина из больницы, должно быть, спешил в поисках подходящей одежды. Но почему он должен был так спешить?

Я повернулся и снова окинул взглядом комнату. Это было неопрятно, но неопрятность была методичной. Постельное белье было смято и свободно болталось там, где матрас был откинут, потрепанный линолеум был загнут по всем стенам, а книги в маленьком книжном шкафу у камина были расставлены не так, как надо. Комната не была неопрятной, потому что в ней жили. Он был неопрятным, потому что кто-то тщательно его обыскал.

Небольшая стопка книг на полу привлекла мое внимание, потому что на обратной стороне я заметил женское лицо, и это внезапно натолкнуло меня на идею. Я подошел и поднял его. Это была Этель М. Делл. Я опустился на колени и медленно осмотрел книжный шкаф. На второй полке, в пачке из пяти штук, которая была перевернута вверх дном, я нашел то, что искал. Это был недавно купленный триллер, и на куртке было мужское лицо, обрамленное барбаканом. Он назывался "Лицо из барбакана" и был написан Митчелом Кливером. Я встал и пролистал страницы. Но там не было никакого письма, ничего написанного. Я почувствовал разочарование. Затем я начал размышлять о том, что Шмидт имел в виду под конусами раннела. Я подумал, что, возможно, это название другой книги.

Когда я наклонился, чтобы пробежаться по нижней полке, я услышал звук закрывающейся двери и сразу же осознал дом, который скрывался в темноте подо мной. Я встал и направился к двери. Все было тихо, как в могиле. Затем внезапно скрипнула ступенька, а затем другая. Я услышал скрип перил и, в тишине, я мог слышать глубокое дыхание мужчины на лестнице подо мной. Я подумал о человеке, который обыскивал комнату до меня. Искал ли он то, что я нашел?

Я выключил свет и стал ждать. Спрятаться было негде. Теперь я мог совершенно отчетливо слышать дыхание мужчины, когда он поднимался на лестничную площадку прямо подо мной. Они наблюдали за домом или это был один из людей, которые там жили? Почему Шмидт был так уверен, что умрет? Мужчина достиг площадки, и я почувствовал, как он поворачивает к последнему пролету. Я собрался с духом. Опираясь на перила, я мог использовать свои ноги.

‘Там есть какой-нибудь фургон?’ Это был голос еврейского портного. Чувство облегчения затопило меня. ‘Да, я как раз спускаюсь", - сказал я и включил свой фонарик. Он стоял на лестничной площадке внизу, запрокинув ко мне безволосую голову.

‘Ты получил то, что хотел?’ он спросил.

‘Да, спасибо", - сказал я, спускаясь по лестнице. ‘Я забрал бумаги, а также книгу, которую я ему одолжил’.

Он кивнул. ‘Если увидишь его, скажи ему, что я должен буду сдать комнату в четверг, если он не заплатит мне арендную плату за следующий век’. Человек, которому досталось жить, да? Но я буду хранить эти вещи в своем магазине еще неделю, скажи ему. Я не хочу быть ’ярым’.

Я поблагодарил его и поспешил вниз по лестнице.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СООБЩЕНИЕ ПРИХОДИТ И УХОДИТ

К тому времени, как я добрался до подножия лестницы, я почти бежал. У меня был фонарик, но за пределами этого успокаивающего луча дом давил на меня, темный и безмолвный. Пустые дверные проемы на лестничных площадках, казалось, подались вперед, чтобы посмотреть, как я прохожу, тени отскочили назад, когда я посветил фонариком, а стены вернули мне звук моих шагов, как будто, как бы я ни спешил, я никогда не должен покидать дом. Это была детская фантазия. Но чужой дом похож на этот. Пока вы игнорируете его, он не обратит на вас внимания. Но как только вы осознаете это, оно смыкается вокруг вас, окрашивая ваше воображение своей собственной атмосферой. Этот дом был недружелюбен, и я с чувством облегчения открыла дверь и вышла на Греческую улицу.

Но даже на улице я не мог избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Было очень темно, и дома возвышались по обе стороны, глухие, как стены. Я скорее почувствовал, чем увидел движение людей вокруг меня. Они были смутными тенями, различимыми только при мерцании факела, пока внезапно не появились в свете моего собственного факела, прошли мимо меня и снова были поглощены темнотой. Со мной заговорил женский голос, и на мгновение я увидел рядом со мной белые черты лица с красными губами, когда она посветила фонариком на свое лицо. И все время, пока я шел к Шафтсбери-авеню, у меня было такое чувство, что за мной наблюдают. Это было так, как будто за мной следили.

Я был настолько уверен в этом, что резко повернул налево в сторону Чаринг-Кросс-роуд и проскользнул в дверь табачной лавки. Несколько фигур прошли по тротуару. Никто из них с тревогой не вглядывался вперед и не спешил, как будто хотел кого-то догнать. Мысленно я взял себя в руки. Дом и мое открытие, что комнаты Шмидта были обысканы, очевидно, действовали мне на нервы. Я начал думать о еде и остановился на Хенаросе на другой стороне Чаринг-Кросс-роуд.

Я покинул укрытие табачной лавки и продолжил свой путь по тротуару. Когда я вышел на Чаринг-Кросс-роуд, меня остановил поток людей, пересекавших мой путь. Они были задержаны машиной и только что перешли дорогу. И когда я притормозил, мужчина, спешащий в направлении Кембридж-серкус, врезался в меня. Мне едва удалось удержаться на ногах, и я почувствовал, как книга выскользнула у меня из-под руки. Я отчаянно вцепился в него, и он упал на землю. ‘Мне так жаль", - произнес голос. Свет фонарика упал на книгу, которая лежала лицевой стороной вверх на грязном тротуаре, и мужчина быстро наклонился , чтобы поднять ее. Я увидел руку, метнувшуюся в луч фонарика, когда я нырнул за книгой. На костяшках пальцев виднелась белая линия шрама. Пальцы почти сомкнулись на нем, когда ноги прохожих внезапно придвинулись ближе, и чья-то нога ударила по нему, подталкивая его ко мне по тротуару. В одно мгновение моя рука сомкнулась на нем.

Я выпрямился, кровь барабанила у меня в ушах. Мужчина сказал: ‘Извините, я боюсь, что это испачкалось’. Я направил на него свой факел, но он исчез в толпе. Этот инцидент оставил у меня неприятное чувство. Либо я был дураком, либо человек, который обыскивал берлогу Шмидта, не смог найти то, что, как он знал, там было, и ждал, придет ли кто-нибудь, чтобы показать ему, что это такое. Я поспешил через Чаринг-Кросс-роуд на Нью-Комптон-стрит. Я вспомнил, как еврей Исаак Лейнстер замешкался у подножия лестницы, ведущей в комнату Шмидта, пока я стоял и ждал его наверху. Я вспомнил также, как он поднимался по лестнице из своей комнаты так тихо, что я слышал его дыхание, а не шаги. Каким бы маленьким он ни был, он был тяжелым человеком, а лестница не была покрыта ковром. И была недружелюбная настороженность дома, каким я его оставил. Было ли это все плодом воображения?

Я повернул ко входу в Хенарос, и в теплом дружелюбии этого места мои страхи растаяли. Заказывая ужин, я подумал о том времени, когда мне было страшно в Дартмуре без всякой видимой причины. Все может показаться любопытным, если ваши чувства настроены на неверное истолкование. Я тщательно выбирал свой ужин. Затем, стерев грязь с обратной стороны книги, я открыл ее и начал просматривать в поисках какой-нибудь пометки, которая указала бы на то, что я ожидал найти.

Там ничего не было. Страницы были такими же нетронутыми, какими были, когда Шмидт купил книгу, хотя и запачканными по внешним краям там, где она упала на тротуар. Там не было карандашных пометок, и хотя я усердно просматривал его от корки до корки, одновременно пытаясь адекватно разобраться с курсами, как они были разложены передо мной, я не смог увидеть никаких признаков каких-либо пометок или булавочных уколов под выделенными словами. В конце было несколько пустых страниц, но на них не было ни пометки. К тому времени, как я добрался до the sweet, я решил, что единственное, что можно сделать, это дочитать книгу до конца. В написании должен быть какой-то ключ. Я обратился к заголовкам глав и просмотрел их, чтобы посмотреть, подсказывают ли они что-нибудь. Некто по имени Крэнстон развивает сообщение, казавшееся многообещающим.

Я доел "забальоне" и, заказав к кофе "Гран Марнье" и закурив сигарету, уселся, чтобы выяснить, что именно Шмидт хотел, чтобы я нашел в книге. В своем роде это было хорошо, и хотя я погрузился в это ближе к середине, вскоре я был поглощен поисками представителя M.I.5 по имени Крэнстон, поскольку он был уверен, что сообщение было оставлено для него неким Барри Хэнсоном, который был убит. Единственная зацепка, которая была у Крэнстона, была дана ему в телефонном разговоре, который состоялся у него со своим другом несколько дней назад. Хэнсон сказал ему, что он взялся за что-то довольно крупное, и что, если его уберут, Крэнстон найдет все подробности у Подставного лица Востока. Барри Хэнсона должным образом прикончили, и Крэнстон рысцой помчался в свою берлогу, чтобы найти Номинального главу "Востока". И именно здесь я начал видеть сходство между моим собственным опытом и опытом Крэнстона. Конечно, Крэнстон собирался покинуть раскопки Хэнсона, так и не найдя того, что хотел, как вдруг ему на глаза попалась книга под названием Подставное лицо Востока . Он просмотрел его, и в конце были пустые страницы. Он отнес его обратно в M.I.5 и поместил чистые страницы под лампу с парами ртути. Сообщение, которое было написано в растворе антрацена и было невидимо невооруженным глазом, затем стало флуоресцирующим, и его можно было сфотографировать. Все это было о секретной организации, возглавляемой персонажем, описанным как Лицо из Барбакана.

Я отложил книгу и обнаружил, что мой кофе остыл. Я медленно потягивал ликер, а затем, отметив отрывок карандашом, перешел к концу книги. На меня смотрели чистые страницы, на которых не было никаких пометок. Возможно ли было, что, если бы их поместили под ртутную лампу, были бы видны невидимые письмена? Технически я предполагал, что это вполне возможно. Но все это было слишком абсурдно. У меня было то безмятежное чувство благополучия, которое приходит после хорошей еды. Шмидт признался в интересе к криминологии. Принимал ли его интерес форму чтения триллеров и детективных историй, а затем попыток перенести их в реальную жизнь? Это был своего рода перегиб, с которым может столкнуться человеческий мозг. Я почти мог бы быть Крэнстоном, рыщущим по чужим берлогам с чувством, что меня могут убить в любой момент.

Я подумал о Дэвиде Шиле, который управлял фотостудией и фотолабораториями на Шафтсбери-авеню. Это было всего в нескольких минутах ходьбы. И у меня возникло внезапное желание посмотреть, дошел ли Шмидт до того, что действительно написал что-то на этих чистых страницах, и, если да, то что он написал. Я встал, взял пальто и оплатил счет. Затем, надежно засунув книгу в карман пальто, я вышел на Нью-Комптон-стрит и направился к Кембриджской площади.

У меня больше не было ощущения, что за мной следят, но я пытался притвориться, что было. Мой мозг был взволнован, и я не хотел упускать ни малейшего ощущения приключения, следуя подсказкам, которые мне были даны.

Пять минут спустя старый лифт, пошатываясь, поднимал меня на верхний этаж дома 495 по Шафтсбери-авеню. С помощью ассистента и секретаря Дэвид выполнил большую часть фотографической работы в студии. Он ездил повсюду, снимая фильмы по своему желанию, и кинокомпании побуждали его, и в более прозаические моменты он брал напрокат камеры, выполнял любую неподвижную работу, которая попадалась ему на пути, и открывал свои темные комнаты всем без исключения. Благодаря браку моей сестры с приграничной семьей, технически он был моим племянником, но он никогда не проявлял никаких признаков уважения по этому поводу, и он был скорее другом, чем родственником. Много веселых вечеров я провел на несколько богемных вечеринках, которые беспорядочно распространялись из его комнат в студию. Он арендовал весь верхний этаж и жил в помещении, отчасти потому, что его служба проката камер работала круглосуточно, а отчасти потому, что это было дешевле и удобнее.

Древний лифт резко остановился, и я вышел в пустой коридор. В конце была стеклянная дверь с надписью "Фотографический центр Дэвида Шила’, написанной на ней черной краской, а у стены под ней в ряд стояли четыре пустые бутылки из-под молока. Он сам ответил на мой звонок и издал радостный возглас при виде меня. ‘Тот самый человек", - сказал он. ‘Проходи прямо сейчас, Эндрю. Если и был какой-то человек, которого я мог бы пожелать увидеть, то это был бы адвокат.’

‘Я адвокат", - напомнила я ему, когда он втащил меня в комнату. Он был большим медведем, мужчиной с длинными темными волосами и широким дружелюбным лицом.

‘Какое, черт возьми, это имеет значение?’ сказал он, помогая мне снять пальто. ‘Вы, так сказать, разбираетесь в юридических тонкостях, и мне нужен совет. Как выманить деньги из компании, которая менее доходна, чем камень?’ Он подошел к бочке, которая была постоянным офисным атрибутом, и вернулся с кружкой пенящегося пива. ‘Вот, выпей это и скажи мне, что я делаю. Я получил красную квитанцию от телефонистов. Они собираются уволить меня, если я не заплачу им до 23—го числа - это пятница. И эти ублюдки должны мне сотню фунтов, и они не заплатят.’

‘В чем дело?’ Я сказал. ‘Ты на мели?’

Он уткнулся лицом в свою кружку и пожал плечами. Дела идут довольно плохо, и это место съедает деньги, учитывая арендную плату, Мириам и телефонные счета. Джон вступил в армию — он младше призывного возраста, это одно из благословений. Если я смогу продержаться еще шесть месяцев, со мной все будет в порядке. Будет много работы, когда американские запасы иссякнут, и это будут исключительно британские фильмы. Но, в то же время, я не могу продолжать без телефона. Это заставляет тебя проклинать, когда ты должен большую часть из четырехсот фунтов и не можешь получить деньги , потому что люди слишком ленивы, чтобы платить. Между тем, у меня не хватает наличных, а это значит, что с камерой придется расстаться, и какую цену она будет стоить сейчас? У меня нет ни одного в прокате.’

Я сказал: "Дайте мне их адрес, и я посмотрю, что я могу сделать. За что они вообще вам должны деньги?’

‘Это очень мило с твоей стороны, Эндрю. Я снялся для них в нескольких фильмах. Компания называется Calboyd Diesel. Я отправился в их Oldham works, чтобы сделать снимки в рекламных целях. Они сбили меня до паршивой цены, какой она и была.’

‘ Калбойдс, ’ пробормотал я. Казалось, это рука Судьбы. Тогда я сказал: "Послушай, Дэвид, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал". Я вытащил Лицо Барбакана из кармана своего пальто. ‘Знаете ли вы, что существует раствор, который можно использовать как невидимые чернила и который становится видимым только при освещении паром ртути?’

‘Несколько", - последовал ответ. ‘Но я никогда не слышал, чтобы их использовали в качестве невидимых чернил. Они относятся к роду смол и растворимы в бензине. Они становятся флуоресцирующими под воздействием ультрафиолетовых лучей.’

‘И ртутная лампа испускает ультрафиолетовый луч?’ Я спросил.

‘Конечно’.

‘Тогда я хотел бы спросить, не могли бы вы поместить чистые страницы в конце этой книги под ультрафиолетовый луч?’ Я передал ему книгу, он открыл ее и взглянул на чистые страницы. Затем он посмотрел на меня.

‘Итак, - сказал он, - вы главный разум, стоящий за британской секретной службой?" Я всегда знал, что ты на самом деле не можешь быть адвокатом. Или, возможно, ты шпион? В любом случае, мы сможем обсудить это, когда найдем то, что написано в Книге Книг.’ Он осушил свою кружку. ‘Боже мой!’ - сказал он, взглянув на название. "У вас отвратительный вкус на триллеры". Затем он взглянул на меня. Он внезапно стал серьезным. ‘Ты действительно хочешь сказать, что здесь что-то написано?’

Я кивнул.

Он поднялся на ноги. ‘Что ж, скоро мы увидим, является ли это одним из растворов бензина", - сказал он и повел меня в самую большую темную комнату.

Вскоре он поместил первую из чистых страниц под увеличитель. Затем он выключил свет и включил ртутную лампу увеличителя. Мгновенно чистая страница покрылась параллельными светящимися линиями, как будто по ней взад и вперед двигалась улитка. ‘Клянусь Богом, да, - сказал Дэвид, - у нас здесь действительно что-то есть". Я наклонился ближе, вглядываясь в страницу, так что от ее яркости у меня заболели глаза. Я мог видеть, что светящиеся линии были письменами, но это казалось нагромождением неразборчивых букв.

‘Первое, что нужно сделать, это сфотографировать газету", - объявил Дэвид. ‘Тогда мы сможем увидеть, что все это значит’.

Он достал Leica и принялся за работу. Когда он сфотографировал все шесть чистых страниц, он сказал: ‘Выйдите на улицу и выпейте немного пива. Я собираюсь разработать их сейчас.’

Я покинул темную комнату, очень уверенный в его способностях в его работе. Полагаю, раньше я всегда принимал его фотоцентр как должное. Я никогда не был здесь, когда он действительно работал. Моим единственным четким воспоминанием об этом человеке было то, как он разгуливал в самой потрясающей одежде, пил огромное количество пива и рассказывал грязные истории. Но я слышал от друзей, как он построил бизнес с нуля, начав с единственной камеры в подвальном помещении офиса на Фрит-стрит. Я знал также, что он сам оформлял студию с помощью чудаковатого плотника.

Это была большая комната, тянувшаяся по всей длине фасада, и она была обшита панелями из хорошей дубовой фанеры. Темные комнаты находились на внутренней стене. Их было четверо, хорошо оборудованных, с собственными раковинами, увеличителями, светильниками и телефонами. Помещение было завалено аппаратурой. Я, конечно, знал, что он должен быть способен самостоятельно стоять на ногах в такой ненадежной профессии. Просто я не осознавал этого раньше. Я принял его таким, каким нашел, - добродушным дружелюбным парнем, который вел довольно своеобразную жизнь и управлял несколько необычным бизнесом.

Теперь, когда я увидел его за работой, я посмотрел на него под другим углом. Он был, как я уже сказал, человеком-медведем. Широкие плечи и красивая голова с гривой темных волос делали его поразительной фигурой. На нем были старые коричневые вельветовые брюки, темно-зеленый свитер поло и сандалии. Но хотя его рост и ширина были поразительны, я обратил внимание на его руки. Это были прекрасные руки с длинными и тонкими пальцами. Это были руки художника, но умелые руки.

Когда он повесил пленки в сушильный шкаф, он подошел туда, где я сидел, послушно попивая пиво. ‘Теперь, - сказал он, - пока это подсыхает, может быть, ты расскажешь мне что-нибудь о том, что все это значит — или это смертельный секрет?’

‘Нет, это не совсем секрет", - сказал я. "В любом случае, я расскажу вам кое-что из того, о чем идет речь’. Итак, я рассказал ему ту часть истории Шмидта, которая была непосредственно связана с книгой. Я не сказал ему, кто был моим посетителем. Но я рассказал ему достаточно, чтобы объяснить книгу. И когда я закончил, он покачал головой и сказал: ‘Мон, если бы я не знал, что ты настоящий шотландец, я бы сказал, что ты был пьян. Все это звучит очень мелодраматично, но, по крайней мере, у вас есть записи в книге, подтверждающие вашу историю.’ Затем он встал, подошел к сушильному шкафу и достал негатив. ‘Теперь давайте посмотрим на это в увеличитель’. Он повел нас обратно в темную комнату и закрыл за нами дверь. Затем он включил увеличитель, и квадрат света упал на печатный стол. Он вставил конец негатива в прорезь под объективом прибора, и сразу же на белой бумаге, прикрепленной к печатному столу, появились размытые очертания фотографии. Он переместил его в нужное положение, а затем отрегулировал увеличитель. И вдруг фотография оказалась в фокусе, а под ней проступили печатные строчки, написанные небрежно ручкой.

Но это не имело никакого смысла вообще. Первая строка гласила: SDGME DOLI R BXONSOVCO NGN XCOH BSOH. И все остальное было тем же нагромождением бессмысленных букв. И все же, даже в этих печатных буквах, как мне показалось, я мог различить аккуратный почерк Шмидта. Дэвид переложил негативы к следующей фотографии. Все они были почти такими же, как первый, хотя последний негатив был пустым, а предыдущий заполнен только на две трети. Он пропустил целлулоид по всей длине через увеличитель, и на всех пяти страницах, с их строчками мелко напечатанных слов, не было ни одного, которое имело бы смысл.

‘Твой дружок либо разыгрывает тебя, - сказал Дэвид, - либо это зашифровано. Ты что, ничего не знаешь о кодах?’

Я покачал головой. ‘Немного", - признался я. ‘Но одну вещь я точно знаю, и это то, что, если вы не знаете ключа, для взлома хорошего кода специалистам требуется от трех до шести месяцев напряженной работы’.

‘Хорошо, я сделаю отпечаток каждого из них, а потом мы посмотрим, сможем ли мы что-нибудь из этого сделать’.

Но мы не смогли. Я скопировал первые несколько строк первой страницы с изображения, полученного при свете увеличителя, и работал над этим, пока Дэвид делал распечатку. Но это было бесполезно. Я кое-что знал о теории кодов и попытался разложить ее по полочкам обычным методом, выбрав наиболее часто встречающиеся буквы и заменив их на наиболее часто используемые. Но к тому времени, когда Дэвид закончил печать, у меня ничего не получилось. Я решил, что ключ, вероятно, был в книге. Я пролистал страницы , чтобы посмотреть, не указал ли автор в какой-либо момент метод взлома кода. Ряды бессмысленных заглавных букв довольно четко выделялись бы на фоне обычного шрифта. Но там не было ничего подобного, и я понял, что единственное, что можно сделать, это прочесть книгу. Я так и сказал Дэвиду, и он хмыкнул. Он был поглощен, как и я последние полчаса, попытками разобраться во всем самому.

Я прочитал эту книгу от начала до конца, и во всей истории не было ни единого упоминания о кодах. Когда я закончил, я с отвращением отбросил это от себя. Дэвида больше не было в студии, и я услышал дребезжание чайных чашек в задних помещениях. Принт, над которым он работал, лежал среди кучи старого инвентаря и гипо-посуды. Я закурил сигарету. Мгновение спустя он вошел с чаем. Он взглянул на книгу, лежащую на боку на диване. ‘Похоже, ты добился не большего успеха, чем я", - сказал он.

‘Я сыт по горло этой штукой", - свирепо ответил я.

‘Неважно, - сказал он, наливая чай, - я так понял, тебе понравилась книга. Пока я работал, я услышал несколько одобрительных смешков.’

Это было достаточно правдиво. Книга мне понравилась. Но, как это часто бывает, возвращение к реальности вызвало у меня депрессивное настроение. Я был убежден, что предполагаемый код не имел никакого значения, что Шмидт был сумасшедшим и в реальной жизни разыгрывал мелодраму. Я так и сказал Дэвиду, и он пожал плечами. ‘Тебе виднее’, - сказал он. ‘Но разве вы не знаете никого, кто разбирается в кодах? Я имею в виду, в конце концов, мы работаем над этим совсем недолго, и мы не эксперты. Я кое-что знаю о них, и я далеко не исчерпал возможности. Я попробовал код Playfair — вы знаете, тот, который зависит от ключевого слова, и вы складываете буквы по пять вместе с остальным алфавитом, а затем работаете с прямоугольниками. Это один из немногих, который вы не можете взломать, поместив букву, которая повторяется чаще всего. Я попытался использовать лицо из Барбакана в качестве ключевого слова, но это не имело особого смысла. Если в словах есть какой-то смысл, то это должен быть подобный код. Я не могу поверить, что человек, который просто записывал бессмысленные буквы, мог продолжать это на целых пяти страницах.’

‘Возможно, ты прав, - сказал я, - но я все еще сыт по горло всем этим бизнесом’.

‘Ну, это твое дело, не мое. Но разве вы не знаете никого в Министерстве иностранных дел? У них есть эксперты по расшифровке.’

Я потянулся и с трудом поднялся на ноги. ‘Да, я полагаю, это стоило бы попробовать. Есть Грэм Эйткен, он мог бы заставить их взглянуть на это для меня.’

‘Тогда все в порядке. Если нет, то в Министерстве внутренних дел есть мой крестный отец, сэр Джеффри Карр. В любом случае, оставь книгу у меня, и, если ты зайдешь в любое время после, скажем, завтра в одиннадцать, у меня будет для тебя несколько хороших отпечатков. Я хочу переписать две страницы, поскольку они вышли не очень хорошими.’ Он поднял гравюру, над которой работал, с подстилки, в которой она лежала. ‘Возможно, ты захочешь взять это с собой в постель. Нет ничего лучше, чем спать над головоломкой.’

Я кивнул и сунул его в карман пальто. Затем я поблагодарил его и сказал, что зайду где-нибудь после одиннадцати. Я не помню, как выходил из студии. От пива на ужин меня сильно потянуло в сон. Но холодный воздух Шафтсбери-авеню вскоре разбудил меня. Я решил вернуться в свои комнаты пешком и свернул на Лестер-сквер, где почти полная луна безмятежно плыла над деревьями и темными очертаниями башни Одеон.

Вернувшись в свои комнаты в Храме, я обнаружил, что прогулка прогнала мою сонливость. Я лежал в постели и непрерывно боролся за ключ к коду. Вместе с моей сонливостью я обнаружил, что моя недоверчивость также исчезла. Я прокрутил в голове весь вечер и снова начал задаваться вопросом, было ли то, что этот человек выстрелил в меня из пушки на Чаринг-Кросс-роуд, просто случайностью. Если бы случайно не случайный прохожий, его рука сомкнулась бы на книге, и я задался вопросом, вернул бы он ее мне. Мои мысли вернулись к самому Шмидту, и я попытался сделать вывод из того, что он мне рассказал, был ли он сумасшедшим. Его история была убедительной, и я, конечно, вернулся к мелодраматическому завершению интервью.

Я услышал, как он еще раз сказал: "Не могли бы вы зайти ко мне домой и забрать Лицо из Барбакана". Что ж, в этом не было ничего фальшивого. Лицо из Барбакана действительно было там, и, более того, его комнаты были обысканы. Но тогда Лейнстер мог обыскать их в поисках ценностей. Я начал чувствовать сонливость. Мой мозг, уставший от волнений этого вечера, начал ходить кругами. Что сказал тогда Шмидт? ‘Ты умен. Ты поймешь.’ И тогда-

Внезапно я полностью проснулся. Я вскочил с кровати и поспешил накинуть халат. Я включил свет и электрический камин и вышел в холл, где на стуле лежало мое пальто. Я вытащила из кармана фотографию, которую дал мне Дэвид, и поспешила обратно в свою спальню. Затем, скрючившись у огня с карандашом и бумагой, я попробовал код Playfair.

То, что сказал Шмидт, было: "Ключ - это конусы руннела’. Почему конусы руннела, я не знал. Это всегда казалось немного глупым и, вероятно, по этой причине не закрепилось в моей памяти. Но суть кода Playfair заключалась в ключевом слове или словах, и вот оно. Я написал "КОНУСЫ" и под "FRUL", которые были буквами в "of runnel", которые еще не были указаны в "конусах". Затем я добавил A к этой строке и продолжил с буквами алфавита, которые еще не использовались, расположив их блоками по пять, опустив Y, который, как я помнил, считался i. Таков был результат:

Затем я записал начальные буквы сообщения парами, таким образом: SD GM ED OL IR BX На SO VC. Начиная с самого начала, я взял прямоугольник, созданный в коде, сформированном SD, и транспонировал вертикально противоположные буквы прямоугольника, получив 10. GM, находясь в вертикальной строке, я взял ближайшие буквы к каждой, сделав uw, ED сделал HO, OL сделал RE и soon.

Полученные буквы я проставил без пробелов, а не так, как они были в коде. Результатом было: IOUWHOREADTHESENOT. Мое волнение было огромным. Читая Y вместо i, я обнаружил, что у меня получилось: ‘Вы, кто читает это не ...’

Затем я взялся за работу по-настоящему серьезно, и после получасовой упорной работы я полностью расшифровал эту первую страницу. Я откинулся на спинку стула и прочитал результат.

‘Вы, кто читает эти заметки, ’ гласило оно, - должны решить для себя, есть ли достаточные доказательства для передачи дела в руки властей. Боюсь, однако, что я не доживу до завершения моего дела.’ Я вспомнил, что именно это он сказал мне в прошлый понедельник. ‘Сейчас за мной наблюдают, и это только вопрос времени. Почему я сам не обратился к властям? Меня разыскивали за убийство. Если бы я пошел к ним и сказал, что компания Calboyd Diesel контролируется Германией, а убийство было совершено их агентами, меня сочли бы сумасшедшим. Но день за днем я буду дополнять эти заметки, и по мере того, как мои расспросы будут выявлять новые факты, я буду надеяться, что к тому времени, когда это попадет в ваши руки, во всяком случае, будет достаточно доказательств, чтобы убедить вас в моем здравомыслии и серьезности положения, в котором я оказался.

‘Вероятно, я уже объяснил вам, как Калбойдс дискредитировал меня в Министерстве авиации. Это не должно быть сложно проверить. Когда я скажу вам, что дизельный двигатель, над которым я работал и который сейчас достиг стадии заключительных испытаний, весит на треть меньше обычного дизеля и развивает почти вдвое большую мощность, чем современные двигатели, при пятистах оборотах, вы начнете понимать его важность в военное время. Я могу с уверенностью заявить, что та сторона, которая первой получит этот двигатель и произведет его в больших масштабах, будет обладать превосходством в воздухе. Эти претензии были представлены в Министерство авиации в июле прошлого года. Калбойдс сказал им, что я чудак. Они пытались заставить меня раскрыть секрет специального сплава и дизайна. Те, кто контролирует компанию, хотели двигатель для Германии.

‘Вы скажете, что это фантастика. Но я слышал, что в начале лета этого года Британия в больших масштабах переходит на дизельные двигатели. Для этой цели расширяются фабрики Calboyds, и для компании строятся две теневые фабрики. Они будут единственными производителями, и двигатели будут их собственной разработки. Конструкция превосходит ту, что используется в "Хейнкелях" и "Дорнье" в настоящее время. Но он определенно уступает двигателям, которые устанавливаются на новейшие немецкие бомбардировщики и истребители , которые еще не поднялись в воздух. Я полагаю, что заказ на десять тысяч их дизельных двигателей будет передан Calboyds в течение следующих нескольких месяцев. Если этот заказ пройдет и Calboyds разрешат начать производство, Британия будет ...’

Я откладываю газету. Остальным придется подождать до завтра, когда Дэвид получит отпечатки оставшихся страниц. Но того, что я прочитал, было достаточно, чтобы заставить меня задуматься. Возможно, этот человек сумасшедший, но если Калбойдс действительно контролировался Германией - об этом невыносимо думать. Единственное, что я мог проверить, и это то, получит ли Calboyds крупный заказ на дизельные авиационные двигатели. Крэбшоу из Министерства снабжения мог бы рассказать мне об этом. Но это было фантастически. Шмидт был прав, когда сказал, что его сочли бы сумасшедшим, если бы он обратился к властям с подобной историей . Это было слишком невероятно. Старина Кэлбойд был промышленной фигурой. Предположим, я рассказал эту историю Криш-Му или написал премьер-министру? Они бы подумали, что я схожу с ума, хотя я вел совершенно безупречную жизнь. И почему был убит Ллевеллин? Было глупо подставлять человека, убивая другого.

Я бросил это занятие и вернулся в постель, положив фотографию и бумагу, на которой я расшифровал ее, в карман своего пиджака.

Мой мужчина разбудил меня, как обычно, в восемь. Я принял душ и, наскоро позавтракав, поехал на такси в студию Дэвида. Его секретарша, Мириам Чандлер, открыла мне дверь. Дэвида я застал уже за работой над некоторыми кадрами. ‘ У вас есть другие отпечатки? - спросил я. Я спросил. Мне не терпелось расшифровать остальную часть сообщения.

Он сказал: ‘Извините, вы намного раньше, чем я ожидал. Дело в том, что я должен забрать их все снова. Я оставил этот негатив вон там, на столе. Я этого не заметил, но рядом с ним была бутылка с соляной кислотой. Я пришел этим утром и обнаружил, что он опрокинут на бок. Ужасный беспорядок. Посмотрите на линолеум там, и негатив, конечно, был полностью уничтожен. Я полагаю, это был тот чертов кот.’ Он указал на потертый черепаховый панцирь, мирно свернувшийся калачиком на диване. ‘Это отпугивает мышей, но в процессе всегда что-то расстраивает. Хотя я не буду долго. Дай ему сигарету, Мириам, и погладь его по разгоряченному лбу, он выглядит так, как будто у него была плохая ночь. Тебе снились коды и перепутанные буквы, как мне, всю ночь?’

‘Нет, я разгадал это", - сказал я торжествующе.

Он резко повернулся от большой раковины. ‘Ты разгадал это? Что ж, великолепно — молодец. Как ты до него добрался?’

Я рассказал ему, и он добродушно проклял меня. ‘Какого черта ты не сказал, что этот парень сказал это? Могу я взглянуть на это?’

Я покачал головой. ‘Нет", - сказал я. ‘Подожди, пока ты получишь другие распечатки, а я расшифрую остальное, тогда, может быть, я расскажу тебе всю историю’. У меня была идея, что его находчивость могла бы пригодиться, если бы я счел необходимым самостоятельно провести дальнейшие расследования, прежде чем передать его властям.

Он сказал: "Тебя достаточно, чтобы свести человека с ума’. Затем он вошел в большую темную комнату, забрав Лицо с Барбакана с собой. Я внезапно вспомнил, что обещал помочь ему выудить деньги из Calboyds, и попросил Мириам предъявить переписку. Когда я ознакомился с этим, мое решение было принято. Провидение не всегда достаточно любезно, чтобы преподнести вам все на блюдечке. Это послужило бы хорошим предлогом для того, чтобы съездить в Олдхэм и увидеть Калбойдс своими глазами.

Дэвид внезапно появился из темной комнаты. ‘Забавно", - сказал он. ‘Сейчас эти страницы кажутся абсолютно пустыми’.

Я пересек комнату и вошел в темную комнату. Чистые страницы книги лежали под светом, но флуоресценции не было. Они были просто пустыми. Он перелистнул на другую страницу. Оно было пустым. ‘Это та же самая лампа?’ Я спросил.

‘Конечно’.

У меня возникло внезапное чувство беспокойства, такое чувство возникает у человека, когда он потерял казначейский билет и знает, что это была просто беспечность. Я сорвал книгу с подставки, к которой она была прикреплена. Обратная сторона книги была измазана грязью, но когда я пробежал страницы, ища отмеченный мной отрывок, я не смог его найти. После тщательного поиска по главе, в которой, как я знал, это должно быть, я в конце концов нашел отрывок. Но против него не было пометки карандашом.

Я повернулся к Дэвиду. ‘Это не моя книга", - сказал я.

‘Не говори глупостей", - ответил он. "Наверху каждой страницы лицо Барбакана’.

‘Да, но это не моя копия’. Я объяснил ему о карандашных пометках и показал ему отрывок.

"Вы уверены?" - спросил он. ‘Прошлой ночью тебе ужасно хотелось спать’.

‘Да, я уверен, что все в порядке", - сказал я. ‘Это не моя копия. И ту бутылку с соляной кислотой опрокинул не кот. Куда ты положил негативы, когда ложился спать?’ Я спросил его.

Он нахмурился. ‘Я не знаю", - сказал он. ‘Думаю, там, где я нашел их сегодня утром’.

‘А что насчет соляной кислоты — она была совсем рядом с ними?’

Он покачал головой. ‘Честно говоря, старина, я не знаю’. Он подошел к двери темной комнаты. ‘Мириам, ’ сказал он, - ты можешь вспомнить, была ли та бутылка с соляной кислотой на столе прошлой ночью?’

‘Я не знаю", - ответила она. ‘Зависит от того, воспользовались ли вы им после того, как я ушел вчера. Я прибрался, как обычно, и оставил его вон там, на полке, где ему и место.’

‘И я его не вытащил’. Он повернулся ко мне. ‘Нет, я не использовал его прошлой ночью. Вы правы — кто-то сдвинул эту бутылку с полки вон там, у окна, и намеренно пролил содержимое на эти негативы.’

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

КОРНУОЛЛЬСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

Я знал, где я был тогда. История Шмидта, какой бы фантастической она ни казалась, была правдой. В этом больше не было никаких сомнений. ‘Как они проникли внутрь?’ Я спросил. Мой голос звучал ровно. Я думал о четырех других страницах.

‘Полагаю, с крыши", - сказал Дэвид. ‘Если вы готовы немного рискнуть, вы можете получить блокировку по всей длине’. Я последовал за ним в коридор. Он открыл дверь в конце и поднялся по грубой деревянной лестнице к другой двери. Он повернул ключ в замке, и мы вышли на крышу. Затем он наклонился и осмотрел замок снаружи, а я посмотрел поверх крыш на купол театра "Глобус". Все крыши были соединены, и проворный человек мог появиться из любого здания в квартале.

‘Я так и думал", - сказал Дэвид. ‘Смотрите!’ Я наклонился. ‘Видишь эту отметину, где металл блестит, на внутреннем краю замочной скважины? Вот где царапнули клешни нашего друга, когда он взялся за конец ключа и повернул его. Он выпрямился. ‘Я полагаю, он пришел через тот дом с высокими трубами. Это бордель. Несколько месяцев назад по соседству произошла кража со взломом, и сержант полиции сказал мне, что грабители, вероятно, таким образом забрались на крышу. Они, конечно, ничего не смогли доказать. Девушки не собираются расставаться. Лишний фунт или два пригодятся, если ничего не нужно для этого делать, кроме как пустить парня на крышу. Давай, спустимся вниз, и тогда, возможно, ты расскажешь мне что-нибудь об этом бизнесе.’

Когда мы вышли в коридор, я сказал: "Ты не возражаешь, если мы пройдем в твою комнату?’ Я решил рассказать ему всю историю. Мне нужно было с кем-то поспорить об этом. Вместо ответа он толкнул дверь. ‘Устраивайтесь поудобнее’, - сказал он. ‘Я просто скажу Мириам, чтобы она держала оборону’. Через мгновение он вернулся с двумя кружками пива. ‘А теперь, ’ сказал он, опускаясь в мягкое кресло и начиная наполнять большую изогнутую шиповниковую кружку, - я надеюсь, вы собираетесь поиграть в мяч. Могу я увидеть результаты твоих полуночных трудов, или это смертельный секрет?’

Я сказал: "Я думаю, нам лучше разобраться с вещами в надлежащем порядке’. Затем я рассказал ему, как Шмидт приходил ко мне в понедельник на прошлой неделе и как он ворвался в мой кабинет как раз в тот момент, когда я освежал в памяти факты этого дела. Когда я сидел там, пил пиво и смотрел на дымовые трубы Сохо, я снова увидел того пожилого еврея с усталым лицом, сидящего напротив меня за моим столом, и отблески камина играли на его морщинистом лице. И я снова услышал его тихий голос, рассказывающий мне свою историю.

Я рассказал это Дэвиду точно так же, как он рассказал это мне. ‘Моего отца звали Фредерик Смит", - начал он. ‘И он, и моя мать были англичанами — он был евреем, вы понимаете. Вскоре после их женитьбы мой отец уехал в Австрию в качестве агента Западной компании по производству алюминия и металлических сплавов. Я родился в Вене зимой 1882 года. Вскоре после этого мой отец, купив долю в местном металлургическом концерне, решил обосноваться в Вене и натурализовался. Он стал Фредериком Шмидтом, а я, которому при рождении дали имя Франк, стал, как и я сейчас, Францем Шмидтом. Мой отец вырос и стал довольно крупным человеком в металлургическом бизнесе, и это повлияло на то, что я сделал карьеру инженера. После обучения я поступил в бизнес моего отца. За восемь лет до 1914 года я был ответственен за открытие нескольких прочных сплавов и путешествовал по всему миру для группы. Я провел почти год в Англии, где встретил девушку из Уэльса, и, хотя она была не моей расы, я женился на ней. Я помню, как мой отец пришел в ярость, когда услышал, но она была прекрасной, веселой и неотразимой. Она умерла четыре года назад. У нас был один ребенок, девочка. Она родилась в 1913 году. Затем началась война. Мой отец продал бизнес и уехал жить в Италию в те дни, когда Италия все еще была нейтральной. Война была для него большим ударом. Он умер два года спустя.

‘Когда война закончилась, Олвин и я вернулись в Вену. Металлургические компании были в ужасном состоянии. Я купил хороший бизнес по дешевке и в течение четырех утомительных лет пытался его построить. Но это было бесполезно. У меня не было деловой хватки моего отца, и условия были против меня. Потеряв практически все деньги, которые он мне оставил, я продал бизнес за ту сумму, которую могли принести здания и завод. Затем последовал очень сложный период. Вы знаете, какой была Вена после войны, и у меня не было средств переехать. Но в 1924 году я получил место в Металлургическом институте. Использование лаборатории позволило мне возобновить мои эксперименты с прочными сплавами. В течение года я открыл сплав из твердой стали. Я продал его группе Фрица Тессена. Они заинтересовались моими экспериментами и освободили меня из своих лабораторий на заводе M. V. Industriegesellschaft в пригороде Вены. Затем последовали самые счастливые годы моей жизни. У меня была работа, которую я любил. И у меня была моя семья — маленькая Фрейя росла. Вена тоже снова становилась гейской. У нас никогда не было недостатка в деньгах. Я открыл новые сплавы и разработал их для использования в производстве, сначала автомобильных, а затем авиационных двигателей. Я потратил много времени на дизельный двигатель. Это важно для того, что последует дальше. Я был поглощен своей работой и оставил все свои деловые договоренности моему старому другу на бирже. Политика меня не интересовала. Я жил в своем собственном мире, в который проникало мало событий извне. Внешний мир не имел большого значения рядом с моими экспериментами.’

Он смотрел в огонь и внезапно повернулся ко мне, его лицо было измучено воспоминаниями. ‘Вы когда-нибудь жили в своем собственном мире?" - спросил он. Затем он пожал плечами. ‘Конечно, ты этого не сделал. Ты практичный человек. С вашим собственным миром все в порядке, пока в него не ворвется этот внешний мир. Тогда... ’ Он развел руками, приподняв плечи. ‘Я был достаточно предупрежден, но я был слишком поглощен. Было убийство Дольфуса. И вскоре после этого мой друг-брокер вызвал меня в свой офис и убедил разрешить ему разместить часть моих денег в Англии. Я, конечно, знал, что мои соотечественники переживают трудные времена в Германии, но я пожал плечами и сказал, что считаю это излишним. И я вернулся к своей работе, и сгущающиеся грозовые тучи прошли мимо меня, когда я продолжил эксперименты с дизельным двигателем, которыми я был поглощен.

‘Фрейя была моим единственным интересом вне работы. Она окончила университет, блестящий математик со склонностью к научным исследованиям. Я отправил ее в Берлин продолжать учебу. Три месяца спустя она написала мне из Лондона, сообщив, что стала ученицей профессора Гринбаума в Лондонском университете. В то время я ничего не думал об этом. Я никогда не спрашивал ее об истинной причине, по которой она покинула Берлин. Но два месяца спустя, в декабре 1936 года, я пришел домой и обнаружил, что моя жена не вернулась из похода по магазинам. Я позвонил своим друзьям, в больницы и, наконец, в полицию. Я бродил по улицам, обезумев. Я так хорошо помню ту ночь. Как я проклинал себя за свое пренебрежение к ней! Она достигла трудного возраста, но никогда не упрекала меня, потому что моя работа всегда была на первом месте.’

Он на мгновение замолчал. В комнате становилось темно, и отблески камина играли на его лице, подчеркивая глубокие морщины на лбу и щетину на подбородке. Я спешил с улицы на улицу, улицы, которые были знакомы с детства, улицы, которые я с гордостью показывал ей, когда привозил ее обратно в маленький дом на Гринцингералле. Я расспрашивал бесчисленных незнакомцев и каждого полицейского, которого встречал, и я решил уделять меньше времени своей работе и больше тому, чтобы сделать ее счастливой, вернуть утраченный дух нашей юности. Но мои решения были бесполезны.’ Он вздохнул. ‘Я вернулась домой ранним утром, и вскоре после шести мне позвонили из больницы B ürgerspital, чтобы сказать, что она была доставлена полицией, страдающей от облучения. Когда я добрался до нее, она была в бреду, и из ее бредового бормотания я узнал, что на нее напала банда нацистов. Они дразнили ее тем, что она жена еврея. Она — она сравнила мою работу с их, и один из них ударил ее за то, что она осмелилась отстаивать науку как более великое искусство, чем травля евреев. Очевидно, они побоялись оставить ее там, на улице, поскольку полиция обнаружила ее лежащей на заднем дворе большого жилого дома. Я остался у ее постели и узнал, как эти издевательства стали почти ежедневным явлением. Она никогда не упоминала об этом при мне. Она умерла той ночью. Причиной была двойная пневмония.’

Он снова на мгновение замолчал. Затем он повернулся ко мне и сказал: ‘Извините, вам, должно быть, интересно, когда я подхожу к сути. Но я хочу, чтобы вы поняли, чтобы вы поверили тому, что я вам говорю.’

Я сказал: "Пожалуйста, продолжайте", - это помогло ему рассказать мне историю, и понимание, которое это дало мне в развитии характера этого человека, очаровало меня. Я толкнул свой портсигар через стол. Он взял один автоматически. Я прикурил для него, и он с минуту сидел, нервно попыхивая сигаретой.

‘В то время казалось, что ничто больше не может тронуть меня", - продолжал он. ‘И все же это было только начало’. Он бросил сигарету в огонь. Его голос был совершенно бесцветным, когда он сказал: ‘Я вернулся к своей работе с энтузиазмом человека, который хочет забыть. Но теперь я был чувствителен к атмосфере, которая меня окружала. Я осознавал растущее презрение к моей расе. Я убедил Фрейю остаться в Англии. Она сообщила новость о смерти Олвина своей семье в Суонси и оставалась с ними в течение нескольких недель, с энтузиазмом описывая их доброту. Затем внезапно М. В. Industriegesellschaft сообщила мне, что я больше не могу пользоваться их лабораториями. Я не совсем сожалел. Насмешки больше не скрывались. С этого момента я больше не получал авторских отчислений от группы.

‘Однако это не имело значения. У меня было много денег. Я купил небольшую мастерскую на окраине Вены и оснастил ее всем необходимым. И там я обосновался, чтобы продолжить свои эксперименты. Я жил в помещении и почти никого не видел. Мои эксперименты с дизельными двигателями достигли той точки, когда я увидел возможность огромного успеха. Фрейя вернулась на время и работала со мной в магазине. Она была полна энтузиазма. Но, хотя она с головой ушла в работу, я мог сказать, что она не была счастлива. Она была молода и не довольствовалась, как я, жизнью отшельницы. Вена была неподходящим местом для дочери еврея, и я боялся, что она разделит судьбу своей матери. В январе 1938 года я убедил ее вернуться в Лондон, якобы для того, чтобы пробудить интерес одной из крупных британских фирм к нашим экспериментам. Два месяца спустя я стоял на обочине дороги и наблюдал, как бронированные колонны нацистской Германии въезжают в Вену. Я знал, что мне пора уходить.

‘Но я оставил это слишком поздно. Граница была закрыта. Вывести деньги было невозможно. Я простоял десять часов в очереди в британском посольстве. Это было бесполезно. Они ничего не могли сделать. Нацисты прочесывали Вену в поисках евреев. В газетах я прочитал о смерти тех немногих моих старых друзей, которые еще не бежали из страны. Я вернулся в свою мастерскую и уничтожил двигатели, которые я построил. Два дня спустя я был в недавно построенном концентрационном лагере. Мне повезло больше, чем большинству. Фрейя связалась с самим Фрицем Тессеном. Она дала ему некоторое представление о стадии, достигнутой в наших экспериментах. В те дни он все еще был силой, стоящей за нацистской партией. Он был достаточно заинтересован, чтобы добиться моего освобождения. Меня отправили под конвоем с тремя другими в Германию. Но я был очень слаб из-за начинающейся пневмонии. Попытка дойти до станции доконала меня. В жару кареты я потерял сознание. И поскольку в моих документах об освобождении стояло имя Фрица Тессена, меня отвезли в больницу в Линце, которая была следующей остановкой. Там мои охранники оставили меня, так как им нужно было доставить других заключенных.

‘Они вернулись через три дня и обнаружили, что я умер. Две недели спустя, все еще очень слабый, я пересек границу Швейцарии и отправился в Англию.’

‘Я не совсем понимаю", - сказал я.

Тень улыбки промелькнула на его губах. ‘Мне повезло, вот и все. Один из врачей больницы Линца был моим другом. Я помог ему, когда ему и его жене было плохо. Случилось так, что в ту же ночь погиб румын. Он был примерно моего телосложения и отрастил бороду. Доктор поменял нас местами и перевязал мне голову, пока я отращивал вот это. - И он указал на маленький темный пучок бороды, который был виден на фотографии. ‘Я надеюсь, они никогда не узнают, как я сбежал. Но ради этого человека я должен был бы работать на Германию, и Германия удержала бы господство в воздухе."Он сделал это заявление довольно спокойно. Это прозвучало из его уст как неоспоримый факт. ‘Нацисты более восприимчивы к новой идее, чем англичане. Фриц Тессен признал бы ценность моей работы. В этой стране, на земле моих предков, меня не узнают. За мной охотятся, как за преступником, за преступление, которого я не совершал. Но я не должен был быть счастлив в Германии. Не было бы Фрейи, и жизнь не была бы легкой.’

Я затушил сигарету в пепельнице сбоку от себя и посмотрел на Дэвида, который вытянулся во весь рост на своей кровати, зажав в зубах незажженный шиповник. ‘Что ж, - сказал я, - это история, которую он мне рассказал. Это достаточно странно, но я думаю, что именно его необычность убедила меня больше, чем что-либо другое. Вряд ли такую историю стал бы выдумывать мужчина — слишком много деталей.’

‘А как насчет бизнеса по производству дизельных двигателей?’ - Спросил Дэвид.

‘Да, ’ ответил я, ‘ именно в этом я не был так уверен. Я подумал, что его мозг, возможно, стал неуравновешенным. Его заявление было экстравагантным. Однако его дочь Фрейя поверила в это, и на основании этого Тессен добился освобождения из концентрационного лагеря. И когда он прибыл в Англию, Шмидт отправился прямиком к Ллевеллину в Суонси, приглашение было связано с разговорами Фрейи с ее дядей. Ллевеллин, по-видимому, был полон энтузиазма. Он предоставил в распоряжение Шмидта один из своих магазинов и сделал все возможное, чтобы помочь ему. Кстати, Шмидт сохранил за румыном имя, которое было Пол Северин. Фрейя также заинтересовала Калбойдса в его работе. Но Шмидт не позволил никому увидеть ни металл, ни чертежи, и на какое-то время компания потеряла к нему интерес.

Однако этот интерес внезапно возродился вскоре после того, как двое мужчин, которые представились представителями иммиграционных властей, навели о нем справки. Они обратились к старшей миссис Ллевеллин, и поскольку она недолюбливала Шмидта и не доверяла ему с тех пор, как умерла ее дочь, она рассказала им все, что знала. Это было в июле прошлого года. К тому времени Шмидт, работая с деньгами, которые его друг-брокер из Вены вложил в Англии несколько лет назад, практически завершил разработку нового движка. Калбойдс подошел к нему и предложил приобрести дизельный дизайн и секрет нового сплава для очень солидной фигуры. Они также предложили ему королевское жалованье за его услуги. Этот Шмидт отказался, имея очень проницательное представление, как он выразился, о ценности своих открытий и не желая быть привязанным к какой-либо одной фирме. Вскоре после этого в его комнатах был проведен обыск. Однако он носил секрет в своей голове, и искатели ничего не получили. Но к этому времени он начал понимать, что тайна его личности просочилась наружу, и именно тогда он узнал о визите сотрудников иммиграционной службы к старой миссис Ллевеллин. Он перенес почти готовый движок в безопасное место. На его место он поставил движок старого типа. Две недели спустя этот движок исчез в одночасье. К этому времени он обратился в Министерство авиации, проинформировав их о вероятной работе двигателя. Но он получил птицу. Ллевеллин был в ярости и, зная кого-то в Министерстве, он узнал причину. К Калбойдсу обратились за мнением, и он описал Шмидта как чудака. Затем Ллевеллин начал длительную переписку с Министерством авиации, пытаясь добиться проведения испытаний двигателя. Тем временем финансы Шмидта были исчерпаны, и Ллевеллин поселил пару в своем собственном доме и финансировал работу.’

Я закурил еще одну сигарету. ‘Что ж, Дэвид, ’ сказал я, ‘ это его история. Он говорит, что нашел Ллевеллина мертвым, и после того, как зашел в офис и увидел открытый сейф, он понял, что его подставили, и выбрался, пока все шло хорошо.’

‘Почему они должны идти на все эти хлопоты, чтобы подставить его? Почему они просто не убили его?’

‘Это то, чего я не мог понять", - ответил я. ‘Это и мелодраматическая манера, в которой он завершил интервью, заставили меня задуматься, не был ли он немного неуравновешенным’. И я пересказал ему слово в слово то, что сказал Шмидт, когда он встал, и в его глазах вспыхнул свет костра.

‘Конусы руннеля", - пробормотал Дэвид и шумно затянулся своей трубкой. ‘Это забавные ключевые слова для кода. Возможно, это имеет еще одно значение.’ Он тяжело поднялся с кровати и встал лицом ко мне. ‘Все это чертовски забавно", - сказал он. ‘Я бы не поверил ни единому слову из этого, я бы сказал, что он определенно чокнутый, если бы не знал, что прошлой ночью меня ограбили, книгу заменили другой, а негативы уничтожили. Могу я взглянуть на страницу, которую мы расшифровали?’

Я опускаю руку в карман своей куртки. Думаю, я знал, чего ожидать, за долю секунды до того, как мои пальцы коснулись гладкой кожи моего кошелька. Больше в кармане ничего не было. Я посмотрела на Дэвида. ‘Нас обоих ограбили", - сказал я.

‘Ты уверен, что положил его в тот карман? Его нигде нет в ваших комнатах?’

Я покачал головой. Это было бесполезно. Я вспомнил, как накануне вечером положил его в карман и с тех пор на него не смотрел.

‘Ну, и что нам теперь делать — звонить в полицию?’ он спросил.

В его тоне слышалась нотка сарказма, и я представила, как рассказываю все это Криш-Му. ‘Я не думаю, что мы сможем это сделать", - сказал я. ‘Во всяком случае, пока нет’. И я дал ему краткую r éсумму é страницы, которую я расшифровал. Когда я закончил, я сказал: ‘Шмидт был прав. Как раз перед тем, как он ушел, он сказал, что, по его мнению, я не сочту это делом для полиции — поначалу.’

Дэвид набил свою трубку и раскурил ее. Он слегка нахмурился. "На кого похожа эта девушка Фрейя?’ Он задал вопрос в абстрактной манере. Он думал о чем-то другом.

‘Я не знаю", - ответил я. ‘Почему ты хочешь знать?’

Он повернулся ко мне. ‘Ну, разве она не ключ ко всему этому? Как ты думаешь, где она?’ он спросил.

Эта мысль уже приходила мне в голову.

"У меня есть подозрение, что конусы руннела - это не только ключ к коду, но и ключ к тайнику, где находится этот дизельный двигатель. Кто-то должен добраться до Фрейи Шмидт, прежде чем эти парни, кем бы они ни были, обнаружат эти ключевые слова.’ Он подошел к телефону, который стоял на столике у его кровати. ‘Соедини меня с Центром 0012, хорошо, Мириам?’ Он повернулся ко мне. ‘Если мы потерпим неудачу здесь, нам придется обратиться к тому парню-профессору, о котором ты упоминал’.

- Гринбаум? - спросил я.

‘Да’. Зазвонил телефон, и он снова поднял трубку. ‘Это ты, Микки? Здесь Дэвид Шил. Не могли бы вы дать мне фотографию Фрейи Шмидт? Да, именно так — дочь. О! Они не отследили ее? Ты так думаешь? Что ж, возможно, ты прав. Нет, мой приятель на Записи только что позвонил мне, чтобы узнать, могу ли я достать для него один. Приветствую, старина.’ Он положил трубку обратно. ‘Не повезло", - сказал он. Агентствам не удалось раздобыть ни одной ее фотографии, и полиция, похоже, не в состоянии ее отследить. Они думают, что Шмидт, возможно, убил и ее тоже. Отличные мозги у этих мальчиков! Я полагаю, Шмидт действительно мертв? Я имею в виду, предположим, вы хотите, чтобы кто-то обратил внимание на ваше изобретение, разве это не было бы хорошим способом сделать это?’

‘А что насчет Ллевеллина?’ Я сказал. ‘Это никуда не годится, Дэвид. Я просмотрел все дело от начала до конца, и есть только один вывод, и это тот, на который намекал Шмидт. Шмидт может быть мертв, а может и нет. На данный момент это несущественно. Каким-то образом мы должны найти эту девушку.’

‘Возможно, ты прав. Но я все еще не понимаю этого убийства. Это не имеет смысла. Возможно, вы делаете поспешные выводы?’

‘Такого рода игры - моя работа’, - сказал я немного натянуто.

‘Что — ясная дедукция?’ Он вопросительно посмотрел на меня. Затем он расхохотался. ‘Четкая дедукция, моя нога! Ваша задача - заставить любых двенадцать ваших сограждан поверить во все, во что вы хотите, чтобы они поверили.’

‘Возможно, - сказал я, ‘ но это дело серьезное. С самого начала было только два взгляда на это. Либо Шмидт говорил правду, либо он был сумасшедшим. После того, что произошло ночью, я совершенно уверен, что он не сумасшедший. Ты печатаешь?’ Он кивнул. ‘Хорошо! Тогда, возможно, мы могли бы поставить пишущую машинку сюда. Первое, что нужно сделать, это выписать выписку, которую я могу оставить в своем банке.’

‘Ты собираешься заняться этим сам, не так ли?’ Он колебался. Затем он добавил: ‘Если все, что говорит Шмидт, правда, это что-то довольно крупное’.

‘Вот почему первое, что необходимо, - это заявить о том, что мы знаем’.

‘Да, но не лучше ли было бы обратиться в полицию?’

Я покачал головой. ‘Пока нет", - сказал я. ‘Полицейские расследования ничего не могут дать в случае с такой фирмой, как Calboyds. Если бы мы знали, что Шмидт изложил на тех четырех других страницах, там могло бы быть достаточно доказательств, чтобы что-то доказать. Как бы то ни было, мне придется действовать дальше самостоятельно.’

‘Но, Боже милостивый! - сказал он, ‘ ты будешь отмеченным человеком с первого взгляда’.

‘Возможно", - сказал я. ‘Но не забывайте, что, если я исчезну, полиции придется принять к сведению мое заявление’.

Дэвид кивнул и принес пишущую машинку из студии. ‘У нас будет точная копия", - сказал я, когда он уселся перед ней.

Мне потребовалось больше часа, чтобы закончить это заявление. Когда это было закончено, я подписал копию и вложил ее в обычный конверт, адресовав инспектору Криш-Му. В сопроводительном письме к моему банковскому менеджеру я сказал ему, что оно должно быть передано инспектору Криш-Му лично, если когда-либо пройдет больше недели, а от меня не будет вестей. Я подчеркнул, что Криш должен был прочитать это в своем кабинете, и я дал ему подробное описание сотрудника Ярда. Я не хотел рисковать. Когда я подписал это письмо и поместил его вместе с заявлением в конверт большего размера, я спросил Дэвида, есть ли у него запасной выход.

‘Насколько я знаю, нет", - ответил он.

‘ Значит, пожарная лестница?

‘Нет, крыши было сочтено достаточно’.

‘Конечно, крыша. Вы знаете людей по соседству, не так ли — людей, которых ограбили? Будет ли открыта их дверь на крышу?’

‘Я бы так не думал. Но они на верхнем этаже. Если я постучу в их окно в крыше, я ожидаю, что они придут и откроют его.’

‘Вы знаете их достаточно хорошо, чтобы попросить их отнести это в мой банк и молчать об этом?’

‘Ну, я не очень хорошо их знаю, но Харрисон кажется довольно хорошим парнем. Я ожидаю, что он это сделает. Ты думаешь, за нами следят?’

‘Я работаю над этим предположением. И пока ты будешь этим заниматься, я собираюсь удостовериться и в то же время позвонить Криш.’ Я протянул ему конверт. ‘И больше не пользуйся этим телефоном для наведения каких-либо справок", - сказала я, когда он направился к двери. ‘Есть только шанс, что его могли прослушивать’.

Он рассмеялся. ‘Боже милостивый!’ - сказал он. ‘Ты не недооцениваешь их’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я уже играл в эту игру раньше. Мошенники - это одно, а иностранные агенты - совсем другое, особенно если они немцы. Не забывай, я служил в Разведке во время последней войны.’

‘Вы стары, отец Уильям’.

Я кивнул. Я был хорошо осведомлен об этом факте. Я был не так быстр, как раньше в сквоше. Но я был достаточно здоров, и у меня все еще был гандикап в два мяча для гольфа. ‘Может быть", - сказал я. ‘Но возраст компенсируется опытом. Держись подальше от этого телефона.’

‘Очень хорошо, сэр’. Он ухмыльнулся и вышел через дверь.

Я взял машинописный текст заявления и вложил его в другой конверт, адресованный Криш-Му. Это я положил в свой карман. Затем я взял шляпу и пальто и пошел к лифту. Не было никаких сомнений, что за нами наблюдали. Когда я вышел на Шафтсбери-авеню, я заметил, что продавец сэндвич-панелей ускорил шаг.

Я остановился в пробке на площади Пикадилли и увидел, что мужчина все еще идет по моему следу. Но после пересечения Цирка я потерял его. Тем не менее, спускаясь по Лоуэр-Риджент-стрит, я чувствовал, что за мной следят. Срезав Джермин-стрит и остановившись, чтобы заглянуть в витрину "Симпсона", я смог идентифицировать своего преследователя как человека оборванного вида, бредущего по сточной канаве в поисках окурков. Я не должен был обращать на него внимания, но, проходя мимо меня, он поднял глаза и встретился со мной взглядом. Чувство осознания прошло между нами. это было почти неловко. Казалось, он тоже это почувствовал, потому что пробормотал: ‘Не пожалейте медяка, сэр’. Я порылся в кармане и подошел к нему с двумя пенни. Я неуклюже вложил их в его протянутую руку, так что одна из них упала на тротуар. Он наклонился, чтобы поднять его, и я заметил, что, хотя его лицо было темным от грязи, задняя часть шеи под воротником была довольно чистой. Я также заметил небольшой шрам на тыльной стороне его правой руки. Рана была очень маленькой, просто тонкая полоска плоти на костяшках пальцев. Но я вспомнил руку, высунувшуюся в свет факела, когда она схватила книгу.

Я перешел дорогу и срезал путь по Дюк-оф-Йорк-стрит к Пэлл-Мэлл. В святилище моего клуба я направился в кабинет секретаря. Я вручил ему конверт и попросил положить его в сейф. ‘Я буду черкать тебе строчку или телеграфировать каждые несколько дней", - сказал я. ‘Если вы не получите от меня известий в течение целой недели, попросите инспектора Криш из Скотленд-Ярда зайти и отдать ему конверт. Он должен прочитать это в вашем офисе.’ Секретарь не выказал удивления, если не считать легкого поднятия бровей, и я оставил его размышлять над особенностями членов клуба.

Затем я подошел к одной из телефонных будок и позвонил Криш. Меня заставили ждать некоторое время, но в конце концов я дозвонился до него. Я рассказал ему о договоренности, которую я заключил, но прервал его вопросы. "И еще кое-что", - сказал я. ‘Я полагаю, вам все еще нужен Шмидт? Что ж, вы можете взять след на Греческой улице, 209. Возможно, это немного устаревшее место, но он жил там как Фрэнк Смит примерно до середины прошлой недели. Владелец заведения, некто Айзек Лейнстер, мог бы обратить на себя внимание.’ И снова мне пришлось обуздать его любопытство. "И не пытайся связаться со мной, пока не найдешь Шмидта", - предупредил я его и положил трубку.

Затем я позвонил своему банковскому менеджеру. Заявление дошло до него и уже было помещено в хранилище. Мой следующий звонок был в крупное издательство в Городе. Бернард Маллард был моим старым другом. ‘ Ты что-нибудь знаешь о Калбойдах? - спросил я. Я спросил.

‘Определенное количество — почему?’ - последовал осторожный ответ.

‘Я хочу знать, кто контролирует компанию", - сказал я.

‘Никто конкретно, насколько я знаю’, - ответил он.

‘Моя информация говорит об обратном", - ответил я.

‘Ну, я думаю, что ваша информация неточна. На самом деле, мы очень внимательно изучили положение компании около трех лет назад. Мы надеялись, что сможем справиться с их большой проблемой. Существует ряд номинальных владений, но они невелики. Все крупные холдинги оформлены на имена акционеров, и ни один из них по отдельности не является достаточно крупным, чтобы составлять контрольный пакет акций.’

‘Можете ли вы назвать мне их имена?’

‘Вот ты меня и раскусил, старина. Кэлбойд был одним из них, конечно. Но я не могу вспомнить остальные, и я не думаю, что мы сохранили детали. Лучше сходи в Буш-хаус, если тебе действительно интересно.’

‘Я сделаю это", - сказал я. ‘Кто в конце концов разобрался с проблемой?’

‘Рональд Дорман — и к тому же чертовски плохой. Он назначил слишком высокую цену и застрял примерно на семидесяти процентах обычных и практически на всех привилегированных.’

‘Он сам написал статью под заголовком, не так ли?’

‘Да. Возможно, имело место какое-то дополнительное страхование, но я полагаю, что основная часть проблем осталась за фирмой.’

‘Откуда у Дормана капитал?’

‘Ну вот, ты меня и раскусил. Не забывайте, что он был довольно успешным в 1935 и 36 годах, и, вероятно, у него был приличный запас. Предполагается, что Дорман довольно богат.’ Он издал тихий смешок. ‘Те, у кого есть деньги, обычно могут их найти’.

- Вы имеете в виду, что у него могла быть поддержка?

‘Ну, в любом случае, он каким-то образом прикрыл то, что подписал. Ему, должно быть, понадобилась большая часть из четырех миллионов, так что я не думаю, что он смог бы найти все это сам.’

‘Где он, скорее всего, мог его раздобыть?’

‘Послушай, Эндрю, есть предел вопросам, на которые я могу ответить. Что случилось с этим парнем? Если вы подозреваете его в том, что он рэкетир, я предупреждаю вас, что весь бизнес по выдаче - это рэкет. И весь город, если уж на то пошло, ’ откровенно добавил он. ‘Или он замешан в деле об убийстве?’

‘Вероятно, он сможет ответить на этот вопрос лучше, чем я", - сказал я. ‘Мне просто любопытно, вот и все’.

‘Что ж, старина, если ты последуешь моему совету, ты выберешь Home Rails. Попробуйте вторую версию “Berwick”. И поиграй со мной как-нибудь в гольф.’

‘Я сделаю это", - сказал я. ‘Но как раз сейчас я занят. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали ’. И я повесил трубку, задаваясь вопросом, знал ли Бернард Маллард, кто покровительствовал Дорману.

Выходя из клуба, я увидел, как мой друг ищет окурки в канаве у R.A.C. Я неторопливо шел по Пэлл-Мэлл и вскочил в автобус, когда он притормозил, чтобы свернуть за угол с Хеймаркет. Итак, в Буш-Хаус, где я просмотрел список акционеров Calboyd Diesel Company. Из общего выпущенного акционерного капитала в размере £ 6 500 000, не менее &# 163; 4 000 000 с лишним находились во владении трех частных лиц и Рональда Дормана и компании. Я записал их имена и их владения. У Рональда Дормана и компании был самый большой холдинг. Затем появился мистер Джон Берстон из Вудлендс, Баттс, Альфристон. Следующий, мистер Альфред Кэппок, отель "Уэндовер", Пикадилли, Лондон, У. И последний, сэр Джеймс Кэлбойд, "Кэлбойд Хаус", Стокпорт, Ланкшир. Сэр Джеймс Кэлбойд был единственным крупным держателем акций, который также был членом правления. Возможно, Дорман назначил режиссера. Это еще предстоит выяснить.

Я положил листок в карман и взял такси обратно в студию Дэвида. ‘Итак, чем, черт возьми, ты занимался?" - потребовал он ответа, когда я вошел в комнату. ‘Я как раз собирался отправить поисковую группу’.

‘Мне жаль", - сказал я и рассказал ему, что я делал.

‘Вы уверены, что за вами следили?’ он спросил.

‘Абсолютно", - сказал я.

‘Хорошо! Теперь мы совершенно определенно знаем, где мы находимся. Но какой смысл относить оригинал машинописного текста вашего заявления в ваш клуб, в то же время отправляя копию в ваш банк?’

‘Они последовали за мной в клуб", - объяснил я. ‘Я думаю, они догадаются, что первое, что я должен сделать, это либо связаться с полицией, либо оставить для них заявление на случай несчастных случаев. Я уверен, что они ограбят клуб и, когда обнаружат, что у них в руках машинописный текст, они не будут так сильно беспокоиться о возможности создания дубликата.’

Он кивнул. ‘Мое уважение к моему пожилому родственнику растет с каждым часом", - сказал он. ‘Тем временем я не сидел сложа руки. Ожидая возвращения друга Харрисона из банка, я освободил его телефон и попытался выяснить что-нибудь о конусах Runnel. Сначала я попробовал обратиться к А.А., но ничего не вышло. Затем я попробовал обратиться в Управление артиллерийской разведки. Они отказались предпринять попытку отследить его. Итак, затем я обошел создателей карт. Я был убежден, что Раннел - это либо название места, либо человека.’

‘Ну, ты что-нибудь выяснил или нет?’ Я потребовал.

‘Не от них", - ответил он. ‘Но в качестве последнего средства я позвонил людям из Тринити-Хаус. Я думал, что это может быть на побережье. Ну, кажется, есть Ручейный камень, лежащий примерно в миле от точки, называемой Полосток Заун, недалеко от Края Земли. Это подводная скала, и "Тринити Хаус" держит на ней буй, который издает мычащий звук.’

‘Это конусы Руннеля, - сказал я, - а не корова Руннеля’.

‘Подожди минутку", - сказал он, и в его глазах мелькнуло возбуждение. ‘По-видимому, на мысе есть Торговая палатка, и рядом с этой палаткой находятся два знака конической формы. Когда они выстраиваются в линию, они указывают направление на Рунный камень.’

Я вскочил на ноги от волнения. Конусы водостока! Это звучало правильно. Или Шмидт просто выбрал эти два слова наугад? Я не мог в это поверить. Он был обязан дать некоторые подсказки относительно местонахождения своей дочери и дизельного двигателя, который он сконструировал. ‘Я думаю, ты понял, Дэвид", - сказал я. ‘Где именно находится этот Рунный камень?’

За ответом он подвел меня к столу в углу, где лежал открытый почтовый ящик Западного Корнуолла и развернутая карта района Лэндс-Энд. ‘Вот ты где", - сказал он. ‘Полосток Зон, к западу от Портгварры’. Он пролистал страницы. ‘Вот что говорит Уорд Лок. “Продолжая нашу прогулку, ” прочитал он, “ мы замечаем на возвышенности слева от нас два железных конуса, один красный, а другой черно-белый. Это маяки, которые, будучи выстроены в линию, указывают направление на подводную скалу, известную как Рунный камень, на которой многие хорошие корабли встретили свою судьбу. Это примерно в миле от точки. На нем находится буй, издающий унылый звук, похожий на мычание коровы”. ’

‘Где ближайшая станция?’ Я спросил.

‘Не думаю, что есть что-то ближе Пензанса’.

Я кивнул. ‘Что ж, большое спасибо за твою помощь, Дэвид. Я не думаю, что мне нужно напоминать вам о необходимости тишины.’

‘Вот, подожди минутку", - сказал он. ‘ Ты собираешься в Пензанс? - спросил я. Я кивнул. ‘Ты случайно не разорен, не так ли? Я имею в виду, я не ожидаю, что бизнес процветает, но вы все еще довольно богаты, не так ли?’

‘Да", - сказал я. ‘Да, я думаю, что я такой’.

‘Тогда ты можешь позволить себе устроить мне небольшой отпуск’.

‘Послушай, Дэвид, ’ сказал я, ‘ это не будет никаким праздником. Не забывай, что мы на войне. Пока это трудно осознать. Но это так, и шансы выйти из этого живыми могут быть невелики.’

Он задумчиво посмотрел на меня на мгновение. ‘Ты серьезно, не так ли?" - внезапно спросил он. Затем он рассмеялся. ‘За кого ты меня принимаешь? Я хочу довести это дело до конца так же сильно, как и вы.’

Я разрывался между желанием составить ему компанию и нежеланием подвергать опасности чью-либо жизнь. Возбуждение, вызванное во мне первоначальным процессом расследования, уступило место депрессивному настроению. Как я понял, это был не просто одинокий шпион или преступник, с которым я столкнулся. Это был организованный шпионаж. Организованный шпионаж державы, известной своей эффективностью и безжалостностью. Именно так я смотрел на это, когда стоял в комнате Дэвида Шила на пороге того, что сейчас кажется кошмаром. ‘Что вас привлекает в этом бизнесе?’ Я спросил. ‘Это приключение или Фрейя Шмидт?’

"Немного того и другого, я полагаю", - ответил он с усмешкой. ‘Я никогда не мог устоять перед идеей красоты в беде’.

‘Хорошо, послушай меня", - резко сказал я. ‘Приключений не существует, разве что в ретроспективе. Вы читаете истории или слышите, как люди рассказывают о приключениях. Они звучат захватывающе. Но реальность не является захватывающей. Это боль для тела, пытка для разума и нервов и жалкая смерть для большинства искателей приключений. Немногие возвращаются, чтобы рассказать свои истории взволнованной аудитории. Ты действительно хочешь противопоставить свои мозги и свое тело, вместе с моими, чему-то, что, вероятно, слишком велико для любого из нас? Что касается Фрейи Шмидт — что ж, должен сказать, я думал, ты уже вышла из подростковой стадии. Ты заводишь роман о женщине, которую никогда не видел, только потому, что она в трудном положении.’ Мой выстрел попал в цель, и я увидел, как он покраснел. ‘Если вы когда-нибудь увидите ее, вы, вероятно, испытаете шок. Женщины с мужскими мозгами обычно одеваются как мужчины и вообще наводят ужас.’

‘Будь по-своему, старина", - сказал он. ‘Но пока у тебя есть моя плата за проезд, я иду с тобой’.

Я увидел, что он принял решение, и, должен сказать, я был рад. Я сел и выписал ему чек на пятьдесят фунтов. ‘Вот, - сказал я, протягивая это ему, - это заем, чтобы ты продолжал. Я хочу, чтобы ты закрыл этот аккаунт Calboyd до нашего возвращения. Для нас это будет хорошим предлогом подняться и посмотреть на них. Итак, я предлагаю нам встретиться в зале ожидания вокзала Виктория в два часа. Есть корнуоллский экспресс, который отправляется из Ватерлоо в три. Попытайтесь избавиться от любых подписчиков, но не слишком явно. Если по какой-то случайности за кем-то из нас последуют до Виктории, у нас все еще будет час, чтобы избавиться от них между тем местом и Ватерлоо.’

‘Хорошо! Я буду там в два, и никаких подписчиков.’

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КОНУСЫ ВОДОСТОКА

Как только мы покинули Лондон, мы вышли на солнечный свет. Это было то яркое, довольно хрупкое солнце, которое сопутствует февралю и восточному ветру. Небо было светло-голубым и безоблачным, и его цвет отражался в воде, которая повсюду покрывала низину. Поля, проносившиеся мимо, выглядели промокшими, но их зелень обещала хороший ранний лакомый кусочек. Когда солнце зашло, тусклый туман окутал пейзаж. К тому времени, как мы проехали через Солсбери, где тонкий шпиль собора серой иглой торчал из сгущающегося мрака, Дэвид дремал на сиденье напротив меня, его тяжелая изогнутая трубка застряла в уголке рта. Но ритмичный стук колес наполнил меня диким чувством возбуждения, и мне не хотелось спать.

Большие станции, наполненные шумом и суетой путешествий, всегда приводили меня в восторг. По сравнению с ним автомобиль - вещь прозаическая. Возможно, это вопрос ассоциации. Для меня автомобиль - это способ познакомиться с красотами страны. Но поезд означает путешествие. Отправляйтесь в Викторию, Ватерлоо, Юстон — Континент, Западная часть Страны и Шотландия мгновенно окажутся в пределах вашей досягаемости. Новые пейзажи, приключения, сражения на каком-нибудь отдаленном поле битвы, чего бы ни жаждала ваша душа, холодного льда севера или жаркого солнца юга, все это для того, чтобы спросить, есть ли у вас деньги в кармане. И непрекращающийся стук колес! Это пульс жизни, ритм приключений. Это побуждение, которое заставляет детей играть в поезда. Это звук, который выбивает вас из колеи и переносит в новый мир на неделю, месяц, может быть, на всю жизнь. Это приведет вас к новым друзьям, новой любви. Это приведет тебя к твоей смерти. Это приводит вас к страху смерти. Но это приключение. И, слушая ритмичный ритм, депрессивное настроение, которое я испытывал в студии Дэвида, ушло, и я почувствовал приподнятое настроение.

Стемнело задолго до того, как мы добрались до Эксетера, и мы проехали через Окхемптон, где торсы Дартмура четко выделялись на фоне полной луны. Было уже за полночь, когда мы увидели море в Марационе и увидели гору Святого Михаила, воздвигающую свою компактную оборону из посеребренных вод залива. Мы отправились на землю на ночь в комфортабельном маленьком отеле прямо напротив вокзала Пензанса. Мое окно выходило через гавань на залитый лунным светом залив. Очертания эсминца и полное отсутствие огней напомнили мне, что в Западной части Страны, как и в Лондоне, шла война. Я чувствовал присутствие моря, но все было очень тихо. Я выпил горячего рома и рухнул в постель. Но, хотя я знал, что нахожусь на пороге большого и опасного задания, я спал как убитый.

Я проснулся от унылого морского тумана и заунывного звука туманного рожка. ‘Ручейный камень", - пробормотал Дэвид, усаживаясь напротив меня в зале для завтраков. ‘Возможно, они не это имели в виду, но это звучит удивительно похоже на корову’.

‘Что ж, я молю Бога, чтобы мы не делали поспешных выводов", - сказал я. Туман испортил мне настроение.

‘Я был бы чертовски удивлен, если бы в этой стране было больше одного места, которое можно было бы назвать Конусами Руннела", - ответил он. И я должен был признать правду об этом. Это было необычное название. И мне стало интересно, какой будет Фрейя и какие неприятности ждут нас впереди.

Это ощущение грядущих неприятностей сохранялось вопреки всем доводам логики. За нами не следили до Пензанса — в этом я был уверен. За нами обоими следили, когда мы выходили из наших комнат накануне, но оба смогли сообщить о встрече в Виктории, что мы избавились от наших последователей. Несмотря на это, мы приняли тщательно продуманные меры предосторожности против любых возможных прихлебателей, когда добирались до Ватерлоо. Но, хотя я предчувствовал грядущие неприятности, я не боялся их. Было просто легкое напряжение нервов, напряжение, которого я не испытывал со времен моих восхождений. Одной вещи я был рад. В последние годы я жил мягко, но я расслабился в своем комфорте, и рывок от выхода из колеи не был суровым.

После завтрака мы отправились на поиски машины. Дэвид взял на себя руководство этой экспедицией. У него есть талант в этих вопросах. Я помню, как на одной из его вечеринок услышал, как молодой парень, которому Дэвид сказал, где он может недорого купить пароварку-скороварку, сказал: ‘Все, что хочешь, иди и спроси старину Дэвида. Он знает так много странных людей, что всегда может точно сказать вам, где найти что-нибудь по бросовой цене.’ Но у Дэвида также было чувство атмосферы. Он отказался от отличного автомобиля Austin, который был предложен нам по обычной цене аренды вместе с неограниченным количеством бензина. ‘Что!- воскликнул он , когда я возразил, что все, что нам было нужно, - это машина, чтобы проехать около десяти миль по пересеченной местности. "Оказаться в "Остине"? Мой дорогой Эндрю, Austin - это, по сути, семейный автомобиль. Это вообще неподходящий фон для нас. Кроме того, никогда не знаешь наверняка. ’ Что ж, в этом он был прав.

В общей сложности мы потратили около часа, блуждая по Пензансу, но в конце концов отправили на землю большой Bentley roadster. Мы взяли его напрокат у владельца гаража на задворках и нашли владельца в грязной квартирке у гавани. Ни у кого из нас не было сомнений относительно позиции. Мужчина был шофером, а хозяин был в отъезде. Однако Дэвид не был щепетилен, и когда парень предложил фунт в день, он сказал: ‘Десять шиллингов — для себя’. Мужчина понял намек, и мы с шиком покинули Пензанс.

Туман немного рассеялся и превратился в ливень, который обрушился на "Бентли" со шквалом ветра, как только мы выехали на открытую местность. Мы придерживались Лэндс-Энд-роуд до Лоуэр-Хендра, где Дэвид свернул на Сент-Бурьян. От Пензанса до Портгварры не более девяти миль, но как только мы съехали с главной дороги, стало ветрено, и движение замедлилось. Не доехав двух миль до Лэндс-Энда, мы резко свернули налево, в узкую улочку, по которой "Бентли" прокладывал себе путь между вонючими живыми изгородями. Мы неуклонно взбирались и, преодолев холм у фермы, внезапно вышли на вересковую пустошь и посмотрели сквозь непрекращающуюся завесу дождя на мрачно-серое море, испещренное белыми шапками.

Дэвид сбавил скорость, когда мы обогнули холм и начали спуск в Портгварру. И затем мы одновременно вскрикнули и указали через долину. На залитом дождем фоне холма напротив выделялись железные конусы, мрачные и зловещие. Они выглядели как пара гигантских шляп пьеро, одна красная, а другая в черную клетку, небрежно брошенных на мыс. И все же казалось, что они выросли из земли подобно зубам дракона, а не были установлены в том пустынном месте.

Долина, в которую мы спускались, проходила практически параллельно береговой линии, на финише переходя в естественную бухту Портгварра. Обращенный к морю склон долины круто поднимался к домам береговой охраны и смотровой площадке Торгового совета на вершине. За ним были скалы. Они представляли собой почти сплошной фронт, простиравшийся до Лэндс-Энда. Те, кто знает свой Корнуолл, считают эти скалы самыми мрачными природными укреплениями в стране.

Когда мы тихо скользнули за поворот и въехали в долину, ветер стих, и внезапная тишина стала почти жуткой. Портгварра едва ли имела право называться деревней. Это просто группа коттеджей, прижавшихся друг к другу в поисках убежища недалеко от берега. Дэвид остановился у местного магазина. Мы вышли и немного постояли, глядя на вздымающуюся массу воды, которая бушевала во входном отверстии. За равномерным биением и шипением волн о береговой линии мы услышали глухой рокот Атлантики за мысом. И за всей этой какофонией звуков воющим ветром доносился скорбный стон спускного буя.

Я первым вошел в магазин. Резкий звук колокольчика над дверью вывел пожилое тело из задней гостиной. ‘Я адвокат", - сказал я. ‘Я ищу молодую леди, которая недавно переехала жить в эти края’.

‘ Ар, ’ сказала она и оглядела меня с ног до головы. ‘Как бы его звали?’

Я сказал: ‘Ну, в этом-то и проблема. Я не совсем уверен. Раньше ее звали миссис Фрейя Уильямс, но с тех пор, как она развелась с мужем, я полагаю, она вернула себе девичью фамилию.’ Это была грубая клевета на девушку, но я не мог придумать никакой другой удовлетворительной причины для того, чтобы не иметь возможности назвать ее имя.

‘Ар, ну вот, теперь мисс Дассент перешла в Роскестал’.

‘Когда она прибыла?’

‘Это было две зимы назад’.

‘Тогда это не тот самый", - сказал я. ‘Молодая леди, с которой я хочу связаться, должно быть, приехала всего несколько месяцев назад’.

‘Ар, ну что ж, тогда, возможно, ты хочешь видеть мисс Стивенс в студии’. Она на мгновение задумалась, а затем повернулась к задней гостиной и позвала: ‘Джо!’ Появился седовласый мужчина с темным обветренным лицом и в матросской майке. ‘ Здесь два джентльмена, которые ищут...

Ар, я слышал. Ты будешь искать мисс Стивенс Эрл Райт’, - сказал он мне. ‘Она приехала сюда на своей лодке в конце туристического сезона. У нее студия недалеко от пляжа. Не могли бы вы быть ее другом?’

‘Мне нужно обсудить с ней кое-какие дела", - сказал я.

‘Ар, но ты же вроде как юрист?’ Я кивнул, и он метко плюнул в угол за стойкой. ‘Тогда это действительно выглядит так, как будто тебя послал Господь’. Девушка будет в маленькой бухте с двумя моряками. Они хотят забрать ее лодку, и она очень любит эту лодку. Возможно, вы будете в курсе сути дела. Когда я уходил от них пять минут назад, они все еще спорили, и она сильно разозлилась.’

‘Спасибо", - сказал я. ‘Я спущусь и посмотрю, что можно сделать’. Когда мы вышли на улицу, я сказал: ‘Похоже, Дэвид, ты был прав насчет Конусов Руннела’.

‘Почему ты вдруг так уверен?’

Я рассмеялся. ‘Все так аккуратно встает на свои места", - сказал я, когда мы спускались по дороге к пляжу. Сезон трипперов закончился примерно в то время, когда Шмидт забрал этот двигатель у Ллевеллина. А вот и эта мисс Стивенс с лодкой. Разве ты не видишь — Суонси находится на побережье. Нет лучшего способа спрятать дизельный двигатель, чем установить его на маленькую яхту.’

Дэвид задумчиво добавил: ‘Рассуждения здравые. Но как насчет этой партии, подавшей заявку? Только не говори мне, что мы прибыли как раз в самый последний момент, чтобы спасти героиню от кражи секретного двигателя врагами ее отца.’

‘Сомневаюсь в этом", - сказал я. ‘У тебя менталитет триллера, Дэвид. Но в реальной жизни случаются и более странные совпадения. Что более вероятно, так это то, что мы прибыли как раз вовремя, чтобы увидеть лодку, реквизированную военно-морскими властями. Многие из этих небольших судов только что были вызваны для патрулирования.’

Мы добрались до пляжа, но никаких признаков девушки не было. Берег был узким, и спуск к нему был мощеный. На этом мощеном склоне лежало несколько небольших лодок. Сама студия попятилась к берегу. Дорога сделала круг и уперлась в выступ скалы, и в этой скале зиял вход в пещеру, с другого конца которой был виден дневной свет. Я подошел к нему и вошел. Он круто спускался к другому пляжу, и у его стен были сложены рыбацкие сети и другие снасти.

Мы спустились по ней и вышли на второй, меньший пляж. Здесь было больше лодок, и среди них - выкрашенный в белый цвет моторный крейсер с надписью "Sea Spray" черным цветом на корме. Она была сорокафутовой, быстрой на вид, но достаточно широкой в поперечнике, чтобы быть удобной в море. Из-за лодки донесся шум голосов, возбужденных в споре.

Мы подошли ближе. ‘Послушайте, я извинился", - раздался мужской голос. ‘Я не несу ответственности за полученный мной заказ-заявку. Я просто действую по инструкции.’

‘Что, если лодка не моя?’ Это был женский голос, чистый и твердый.

‘Это не имеет никакого значения. Я уже объяснял это. Все, что меня беспокоит, это лодка, а не ее владелец. В любом случае, если лодка не ваша, о чем вы беспокоитесь?’

‘Ну, лодка моя, а двигатель - нет. Это очень дорогой двигатель, и человек, который одолжил его мне, был бы очень расстроен, если бы он ушел из моих рук вместе с лодкой. Вам придется отложить выполнение вашего заказа до тех пор, пока я не демонтирую двигатель.’

Теперь у меня не было сомнений. Я кивнул Дэвиду, и мы обогнули корму лодки, чтобы обнаружить молодого лейтенанта флота, который как раз взбирался на яхту. ‘Боюсь, юридически двигатель является частью лодки", - говорил он. ‘В любом случае, без него нам было бы не так уж много пользы’.

С ним были два матроса, и он жестом пригласил их на борт. Но это была девушка, которая приковала мое внимание. Она была одета в синий вельветовый костюм, который, хотя и явно немало поношен, был достаточно хорошего покроя, чтобы выглядеть очень элегантно с темно-синей рубашкой и галстуком в красную полоску. Но хотя ее фигура была восхитительно аккуратной и мальчишеской, именно ее голова неизбежно привлекала чей-либо взгляд. Я думаю, что это была самая прекрасная голова, которую я когда-либо видел у женщины. Лицо было овальным до кончика твердого подбородка и обрамлено черными волосами, гладко зачесанными на затылке. Рот был четко очерчен и достаточно полон, чтобы обещать тепло. Нос был прямым и маленьким, с изящно очерченными ноздрями, а тонкая линия бровей поднималась над большими темными глазами к высокому лбу. Трудно описать ее и в то же время дать какое-либо представление о крайнем совершенстве этих черт. Это была красота, от которой захватывало дух, когда вы впервые ее увидели. Это было самое близкое изображение головы Нефертити, которое я когда-либо видел в жизни.

‘Ну, ты не можешь вывести ее в это море", - сказала она. Сквозь загар на ее щеках проступили два гневных румянца.

Лейтенант повернулся к морю и увидел нас. Очевидно, ему было крайне неудобно. Глядя на девушку, я мог оценить его трудности. ‘Мы прекрасно с этим справимся", - хрипло сказал он и забрался на борт.

‘Минутку", - сказал я, когда он поманил двух рядовых присоединиться к нему. Он резко обернулся, его лицо все еще горело. ‘Я адвокат. Возможно, вы позволите мне взглянуть на ваш заказ-заявку?’ Я повернулся к девушке. ‘Мисс Фрейя Шмидт?’ Тихо спросил я, и выражение удивления на ее лице было безошибочным. Она не отрицала название. ‘Меня зовут Килмартин", - сказал я ей. ‘Твой отец попросил меня спуститься сюда, чтобы обсудить с тобой небольшой деловой вопрос’. Ее большие глаза внезапно, казалось, расширились, и я понял, что удивление уступило место страху. Но я ничего не мог сделать, чтобы помочь ей.

Лейтенант спрыгнул на берег рядом со мной. Он достал приказ из кармана своего пальто. Как я и подозревал, все было в полном порядке. ‘Мне жаль, что леди так расстроена из-за этого, сэр", - сказал он, когда я вернул ему это. ‘Но это не имеет ко мне никакого отношения. Я позабочусь об этом, и если вы сможете отменить заказ, тогда все будет в порядке. Но, как бы она ни возражала, боюсь, мне придется принять это сейчас. Таковы мои приказы.’ Я думаю, он был рад иметь дело с человеком.

‘Ты знаешь, кто принял заказ?’ Я спросил.

"Что ж, военно-морские власти в Фалмуте оформили приказ", - сказал он, указывая на подпись. ‘Кто на самом деле обнаружил лодку, я не знаю. Видите ли, у нас довольно много разведчиков вдоль побережья, выбирающих подходящие суда для патрулирования. И это как раз тот тип корабля, который нам нужен.’

‘Куда ты ее ведешь?’ Я спросил. ‘Я хочу знать, где ее найти, если смогу добиться отмены этого приказа’.

‘Я сомневаюсь, что вы добьетесь его отмены, сэр", - сказал он. ‘Это хорошая лодка для легкого патрулирования’.

‘Ну, на всякий случай, я хотел бы знать, где я могу ее найти’.

‘Я везу ее в устье Темзы’.

‘Местонахождение?’

Он снова взглянул на приказ. ‘Верфи дизельных электростанций Кэлбойд, Тилбери", - сказал он. Он взглянул на изящные линии лодки. ‘Может быть, они собираются установить на нее мощный двигатель и переделать ее в торпедный катер. У нее есть для этого подходящие реплики. У вас есть какие-либо возражения, если я приступлю к работе сейчас?’

Я пожал плечами и посмотрел на дочь Шмидта. Я ничего не мог поделать. Это были не люди Калбойдса. Они были моряками. Краем глаза я заметил дрейфующее судно, лежащее у залива, нос его был повернут по ветру. Поскольку никто не сделал никаких комментариев, лейтенант повернулся и поднялся на борт лодки.

Девушка наблюдала за ним большими мрачными глазами. Я чувствовал, что она была очень близка к слезам. ‘Это лодка Эвана Ллевеллина, не так ли?’ Я спросил ее.

Она кивнула.

‘И он оснащен двигателем вашего отца?’

Ее глаза встретились с моими, и снова я заметил эту внезапную вспышку страха. ‘Что ты знаешь о нас?" - спросила она. ‘Ты знаешь, где мой отец?’

В качестве ответа я достал из кармана письмо ее отца и протянул его ей. Она долго смотрела на надпись, как будто пытаясь набраться смелости открыть ее. Затем внезапно она приняла решение и провела пальцем по сгибу конверта. Она прочитала это медленно, как будто сбитая с толку этим. Затем она посмотрела на меня. Я увидел слезы, навернувшиеся на ее глаза. ‘Это — он мертв, не так ли?’

‘Я не знаю", - сказал я.

Ее длинные изящные руки были сжаты так крепко, что ногти впились в плоть. ‘Моли Бога, чтобы он умер", - прошептала она. ‘О, Боже, не дай им мучить его’. Затем внезапно она снова осознала, что мы двое стоим там. ‘Он так много страдал, и он был таким блестящим человеком", - объяснила она. Теперь она владела собой. "Ты не зайдешь в студию?" Мы можем поговорить там.’

‘Это мой друг — мистер Дэвид Шил", - сказал я. Она кивнула Дэвиду. Я думаю, это был первый раз, когда она действительно узнала о нем. ‘Я объясню, как он относится к остальным", - сказал я.

Она повела меня обратно в студию. Она ничего не сказала, и я не нарушил молчания. Казалось, она ушла в себя, как будто хотела побыть наедине со своими мыслями. Я ничего не мог сделать, чтобы утешить ее.

Студия представляла собой небольшое кирпичное здание, которое служило спальней-гостиной и мастерской. В камине приветливо пылал уголь, а в углу стоял диван-кровать. Возле окна была раковина и большая удобная скамья, заваленная инструментами. Мольберт и холсты владельца были сложены за дверью. Перед огнем запел чайник, и, как человек во сне, она начала заваривать чай. Когда это подали, она присела на корточки на пол перед камином, и мы придвинули два деревянных стула.

Затем я рассказал ей историю, ничего не упуская. Она ни разу не перебила, и когда я закончил, она сидела молча, по-видимому, погруженная в свои мысли. Наконец она подняла глаза, и ее взгляд переместился с меня на Дэвида. ‘Вы были очень добры, вы оба", - сказала она. ‘Должно быть, это была фантастическая история, и с вашей стороны было любезно поверить моему отцу на слово’. Она колебалась. Затем она сказала: ‘Фрэнзи не убивала Эвана Ллевеллина. Он был неспособен причинить кому-либо вред. Кроме того, Эван был лучшим другом, который у нас когда-либо был. Это на его деньги я живу здесь, внизу.’

‘Можете ли вы что-нибудь добавить к тому, что написал ваш отец на первой странице кодового сообщения?’ Я спросил.

Но она покачала головой. ‘Ничего", - сказала она. "На самом деле, то, что он там написал, в значительной степени ново для меня. Меня увезли на яхте вскоре после начала войны. Двигатель был установлен в нем в июле. Я знал, что люди охотились за ним, и я предположил, что это были Калбойды. Но я ничего не знал о том, что компания находилась под контролем нацистов. Я не думаю, что мой отец знал это тогда. Мы с Эваном привезли ее сюда сами, а потом он вернулся в Суонси. Мне было приказано залечь на дно. Я получил очень мало новостей. Каждые две недели в личной колонке моего отца появлялось сообщениеDaily Telegraph под именем Олвин, моей матери - вот и все. На следующий день после того, как я прочитала о смерти Эвана, пришло небольшое сообщение от моего отца, в котором говорилось, что с ним все в порядке и что я должна сидеть тихо здесь, пока не получу от него весточку. Это было три недели назад, и с тех пор ни слова. Было ужасно просто сидеть здесь и ждать.’

‘И что теперь?’ Я спросил.

‘Я не знаю’. Ее голос звучал устало и очень подавленно. ‘Полиция должна быть проинформирована. О боже! ’ воскликнула она. - если бы я только знала, что с ним случилось!

‘Дело не только в этом", - сказал я. ‘Вы понимаете значение той части его сообщения, которую мы расшифровали? Скажи мне, насколько хорош этот движок?’

В ее глазах появилось отстраненное выражение. ‘Фрэнзи был гением", - сказала она. ‘И этот двигатель - плоды его гения’. Она посмотрела на меня, и ее голос внезапно стал будничным. ‘Не буду утомлять вас техническими подробностями, но я довольно хороший инженер, и этот движок намного превосходит все, что до сих пор было разработано. Это не судовой двигатель, однако, с пониженным приводом, как у Sea Spray, он обеспечивает довольно удивительную производительность. Это авиационный двигатель. Знаете ли вы что-нибудь о принципах воздухоплавания? Что ж, я думаю, вы это поймете. Производство авиационного двигателя, обеспечивающего более высокую скорость, - это не просто вопрос увеличения оборотов. Если пропеллер вращается слишком быстро, это создает вакуум. Вам не обязательно нужен двигатель с высокими оборотами. Что вам нужно, так это легкий двигатель, который при вращении винта выдает огромную мощность, чтобы он взмывал в воздух. Вы следите?’ Я кивнул. ‘Дизельный двигатель - это, конечно, идеальный тип двигатель для самолета, потому что он развивает большую мощность на относительно низких скоростях. Недостатком дизеля до сих пор был его вес. Баллоны должны быть чрезвычайно прочными, чтобы выдерживать давление. До сих пор для этого требовался большой вес металла по сравнению с бензиновым двигателем. Мой отец, как он вам сказал, был специалистом по металлическим сплавам. Его главным открытием стал новый легкий сплав необычной прочности. Секрет этого сплава по-прежнему принадлежит ему. Осознав, в чем заключаются его возможности, он затем приступил к работе по модификации конструкции дизеля. В конце концов он создал двигатель, который сейчас находится в Sea Spray’

‘Неужели эти парни из военно-морского флота не поймут, что у них в руках что-то необычное, когда они выведут ее из строя?’ - Спросил Дэвид.

‘Нет. Пока я был здесь, я встроил маленький переключающий клапан, ключ от которого у меня есть. Клапан, который теперь регулирует подачу топлива, будет поддерживать работу двигателя на низком уровне, который очень мало отличается от производительности обычного дизеля. Но такая фирма, как Calboyds, скоро обнаружит, что проверяет производительность, и установит новый клапан.’

‘Сколько времени это займет?’ Я спросил.

Она пожала плечами и налила еще чаю. ‘Я не знаю", - ответила она. ‘День — возможно, больше’.

‘И сколько времени потребуется на анализ сплава?’

Она быстро подняла взгляд, и в ее глазах было что-то, чего я на мгновение не понял. ‘А, я вижу, что это такое’, - сказала она. ‘Ты думаешь о своей стране’.

‘И твой тоже", - сказал я. ‘Ты родился до принятия Закона 1915 года’.

‘Да, мой тоже", - сказала она. ‘Мне жаль. Я всегда думаю о себе как об австрийце. Но сейчас — им может потребоваться неделя или месяц, чтобы проанализировать это — кто знает. Но если бы я был на их месте, я бы взял кусок металла из двигателя для анализа, сделал грубые чертежи конструкции, а затем попытался контрабандой переправить сам двигатель в Германию. Было бы удивительно, если бы оба метода потерпели неудачу.’

‘Согласен", - сказал я. ‘Я думаю, это то, что они попытаются сделать. И это то, что мы должны предотвратить любой ценой.’

‘Как?" - спросила она.

‘Я пока не знаю’.

‘Полиции нужно рассказать все", - сказала она после минутной паузы. ‘Вы знаете кого-нибудь в полиции?’

‘Да", - сказал я. ‘Но было бы глупостью пытаться сообщить полиции на данном этапе, что одна из крупнейших промышленных фирм в стране находится под контролем нацистов. Кэлбойд — общественный деятель, филантроп и все такое. Полиция просто посмеялась бы над нами.’

‘Я не возражаю. Я должен найти Фрэнзи. Неужели ты не понимаешь, ’ воскликнула она, умоляюще глядя на меня своими большими глазами, ‘ эти мужчины - изверги. Возможно, они пытают его. Буквально пытающий его, я имею в виду. Вам, англичанам, никогда не удастся заставить понять, что на Континенте людей пытают.’

Я наклонился вперед, заглядывая ей в глаза. "Неужели ты не понимаешь, Фрейя, что ставишь жизнь одного человека выше жизней тысяч?" Если Калбойды не будут разоблачены и этот двигатель попадет в Германию, то мы потеряем наше превосходство как в качестве, так и в количестве, и если мы сделаем это, мы проиграем войну. Ты рискнешь этим, даже чтобы спасти своего отца от пыток? Он бы не стал. Он знал, с какой опасностью столкнулся, но не был готов уступить этот движок, хотя сделанные ему предложения были достаточно хороши, учитывая вероятную альтернативу.’

Она поднесла руки к глазам. ‘Я не могу этого вынести", - сказала она. ‘Я люблю его. Он - все, что у меня есть. О, почему мне должен был быть предоставлен такой выбор?’ Она говорила тихо, как будто ее смущала неопределенность.

‘Выбора нет", - сказал я. ‘Ты это знаешь. Вы бы поручили полиции выследить вашего отца до того, как придумаете способы доказать его невиновность? Ты хочешь, чтобы его повесили?’ Это был жестокий спор, но сейчас было не время для нежных уговоров.

Она восприняла это как вызов, потому что подняла голову и сказала: ‘Да, конечно, ты прав. Но что мы можем сделать? Ты не можешь помешать им захватить лодку, не так ли?’

‘Нет", - сказал я. ‘Вот в чем у калбоидов перед нами преимущество. Пока у нас нет достаточных доказательств, закон на их стороне. И в то же время, я полагаю, их агенты без колебаний выйдут за рамки закона.’

Дэвид рассмеялся. ‘Похоже, нам достается худшее из обоих миров", - сказал он. ‘Что нам делать с лодкой?’

Я поднялся на ноги. Разговор Фрейи о полиции натолкнул меня на идею. ‘Куда я могу позвонить?’ Я спросил.

‘В магазине есть телефон", - сказала Фрейя.

‘Хорошо! Я позвоню Криш-Му на верфь и скажу ему, чтобы он придержал лодку’ когда она прибудет на верфь Калбойдса.’

‘Но сделает ли он это?’ Спросила Фрейя.

‘Думаю, да, - сказал я, - когда он услышит, чья это лодка. Я также расскажу ему о движке и Калбойдах. Он, конечно, в это не поверит, но это даст ему пищу для размышлений.’ Я вышел из машины и пошел в магазин.

Телефон был в задней комнате. Я поднял трубку и стал ждать. Но с биржи не было слышно ни звука. Я проверил остальные вверх и вниз, но линия была полностью отключена. ‘Кажется, ваш телефон не в порядке’, - сказал я им.

‘Этого не может быть’, - ответил старик. ‘Я воспользовался им только сегодня утром, чтобы позвонить в Пензанс и вызвать врача к миссис Тил. Она приближается к своему времени, так и есть. Затем он попытался, но не получил ответа. В конце концов я пошел по дороге к маленькому дому, принадлежащему молодому писателю, но его телефон тоже был неисправен.

Я вернулся в студию в очень задумчивом расположении духа. И когда я шел по дороге, сквозь шум шторма послышалось тихое пыхтение двигателя, и в поле зрения появилась "Sea Spray", прокладывающая себе путь из бухты, военно-морская шлюпка, волочащаяся за ее кормой. Я не мог не восхититься тем, как молодой лейтенант управлялся с ней, потому что уровень моря был очень высоким, и ему пришлось подвести ее вплотную к скалам. И когда она скрылась из виду за восточным мысом, я задался вопросом, увидим ли мы ее когда-нибудь снова. Казалось странным, что это маленькое суденышко так много значит для двух стран, охваченных войной. И тогда я снова задумался о телефоне. Казалось любопытным, что линия вышла из строя как раз в тот момент, когда лодка была реквизирована.

Дэвид обернулся, когда я вошла в студию. ‘Ты его поймал?" - спросил он.

‘Нет", - сказал я и объяснил им, что произошло.

‘Забавно", - сказал Дэвид. Он зажег трубку и бросил спичку в огонь, нахмурившись. ‘Знаете, - сказал он, ‘ если бы я был на другой стороне, мне могло бы прийти в голову, что человек, у которого была реквизирована лодка, предпринял бы нечто подобное’.

‘Да, но мы могли бы пойти в другую деревню", - указал я.

‘Возможно’, - сказал он.

‘Я могла бы дойти до Роскесталя или вдоль скал", - указала Фрейя.

‘Вот как я на это смотрю", - сказал Дэвид. ‘Настоящие морские разведчики, возможно, видели лодку и, возможно, реквизировали ее, как и любое другое быстроходное судно вдоль побережья, в таком случае нам нечего бояться. С другой стороны, люди, которым нужен этот двигатель, могли внезапно осознать тот факт, что у Ллевеллина была лодка в Суонси и что ее там больше нет. Они бы какое-то время работали по всему побережью, разыскивая ее. Когда они ее найдут, что может быть лучше для того, чтобы незаметно убрать ее, чем дать задание флоту. И я думаю, что последняя из этих двух возможностей является правильной.’

‘в таком случае, - спросил я, - что бы вы сделали на их месте?’

‘Я должен позаботиться о том, чтобы от единственного человека, который знал правду о лодке, благополучно избавились", - последовал его быстрый ответ.

‘Значит, ты отключил телефон и следил за дорогой, чтобы убедиться, что она никому не сказала ни слова?’

‘Совершенно верно’.

‘Но, разве ты не видишь, я могла бы дойти до Сент-Левана или до Порткурно вдоль скал", - снова указала Фрейя.

‘Да, но ты бы приехал?’ - Спросил Дэвид. ‘Я предлагаю нам придерживаться "Бентли" и рвануть на нем’.

‘Но послушай, это глупо’, - настаивала Фрейя. ‘Они не могут изолировать целую деревню. Предположим, мы разделимся и все пойдем разными путями? В любом случае, вы не знаете, что телефон - это не просто случайность. Дует сильный шторм, и провода могут быть где-то оборваны. Такое случалось и раньше. Что касается реквизиции, реквизируется множество лодок. Это одна из вещей, которых я боялся. Вот почему я сделал этот переключающий клапан.’

Ее точка зрения была разумной. За нами не следили из Лондона, и им потребовалось бы много времени, чтобы разгадать этот код и обнаружить, что ключевые буквы CONESFRUL означают "Конусы Руннела". ‘Я думаю, Фрейя права", - сказал я. ‘Мы просто делаем поспешные выводы. Я предлагаю поехать в Сеннен, и я позвоню Криш-Хему оттуда. Если ты возьмешь с собой несколько вещей, ’ сказал я Фрейе, - мы сможем решить, что делать дальше, по ходу дела.’

‘Это кажется разумным", - сказала она.

Дэвид пожал плечами и снова раскурил трубку. Я заметила, что его глаза следили за Фрейей, когда она вытащила маленький чемодан из-под кровати и начала укладывать в него несколько вещей. Когда она, наконец, застегнула его, она надела плотно облегающую маленькую матерчатую шапочку и тяжелую габардиновую накидку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

МЫ ПЕРЕХОДИМ В НАСТУПЛЕНИЕ

Пять минут спустя мы были в "Бентли" и двигались вверх по долине из Портгварры. Как ни странно, Дэвид настоял на том, чтобы Фрейя села сзади, в то время как я поехала впереди с ним. Он медленно поднимался на длинный холм, и время от времени он наполовину высовывался из окна и смотрел на проезжую часть над крутым поворотом. ‘Разве я не заметил тропу, идущую через пустошь у поворота здесь, когда мы спускались?’ - спросил он.

Я этого не помнил, но Фрейя наклонилась вперед и сказала: ‘Да, она огибает другую сторону долины до домов береговой охраны’.

‘Разве это не ведет куда-нибудь еще?" - спросил он.

‘Да, там есть тропа, убегающая направо к ферме и возвращающаяся вглубь страны к Роскесталю. Все идет ужасно плохо.’

‘ Есть какие-нибудь ворота?’

- Думаю, несколько. Почему?’

‘О, ничего. Мне просто нравится быть уверенным в расположении местности.’ Он слегка ускорился, когда мы приблизились к повороту, и когда мы обогнули его, я увидел тропу, круто спускающуюся к началу долины. Как только мы завернули за поворот, Дэвид снова сбросил скорость, и мы медленно поднялись, открыв прекрасный вид на долину Портгварра. Дождь прекратился, и тучи поредели, как будто солнце могло пробиться в любую минуту.

Когда мы приблизились к вершине холма, я спросил Дэвида, в чем проблема. Машина едва двигалась и начала окрашиваться в розовый цвет. ‘Я аккуратный водитель, вот и все’, - сказал он. Мы прокрались за поворот, который вел вглубь острова, почти прогулочным шагом. Но, несмотря на это, меня бросило вперед от внезапности, с которой Дэвид нажал на тормоза. В следующую секунду передачи сработали, когда он включил задний ход, и с открытой боковой дверью машина рванула назад.

У меня мелькнула картинка большой американской машины, остановившейся поперек дороги, с двумя мужчинами, стоящими на травянистом обочине. Затем все мое внимание было приковано к моей стороне узкой дороги, потому что Дэвид, высунувшись из своей дверцы, с ревом мчался задним ходом за поворот и вниз по склону. Как ему это удалось, я не знаю. Шум двигателя, удаляющегося задним ходом, был ужасающим. Мы, должно быть, делали больше тридцати. ‘Держитесь крепче", - сказал он, когда мы подошли к шпильке. Колеса автомобиля внезапно заблокировались, и мы вошли в поворот в самом крутом месте, как раз в тот момент, когда американская машина показалась из-за поворота на вершине холма.

Внезапно нас сильно отбросило назад к нашим сиденьям, и раздался ужасный визг, когда колеса, полностью заблокированные, заскользили по мокрому асфальту. Наши бамперы врезались в крен на внешнем краю поворота, и машина немедленно рванулась вперед, двигатель взревел на полную мощность. Мы выехали на трассу и на фантастической скорости преодолели холм. Когда мы приблизились к подножию, я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как американская машина выезжает на трассу, кренясь и раскачиваясь, как танк, вступающий в бой.

‘Молю Бога, чтобы все ворота были открыты", - процедил Дэвид сквозь стиснутые зубы, когда мы въехали на водное русло внизу с ухабом, от которого колеса сильно ударились о брызговики и нас сильно качнуло.

Я ничего не сказал, но держал руку на ручке своей двери, готовый выскочить, если потребуется. Тропа круто поднималась от русла, пока мы не смогли разглядеть дощатую Торговую хижину и конусы слева от нас. По обе стороны от нас промокшая пустошь простиралась до каменных стен. Линия утесов была видна довольно отчетливо с огромными камнями неправильной формы, стоящими, как храмы друидов, на фоне свинцового неба.

Внезапно впереди показалась каменная стена, серая на фоне темной пустоши. Он срезал дорогу прямо поперек, но ворота были открыты, и мы пронеслись через них почти на пятидесяти. Как Дэвид удерживал машину на трассе, я не знаю, потому что с обеих сторон оставалось едва ли по футу в запасе, и мы бешено буксовали на выбоинах, а желтая мутная вода брызгала из-под наших колес и заливала лобовое стекло.

Едва мы въехали в ворота, как Фрейя сообщила, что машина сзади тоже проехала и догоняет нас. Дэвид тихо выругался, и я почувствовала, как скорость "Бентли" увеличилась. Его лицо застыло, и он слегка наклонился вперед, как будто хотел просунуть лицо сквозь ветровое стекло, чтобы лучше видеть. Руль был как живой в его руке, и нас бросало из стороны в сторону на трассе самым ужасающим образом. ‘Нам никогда не победить их на этом второстепенном пути", - сказал он. ‘Американские автомобили созданы для такого рода вещей. Мы слишком туго натянуты. Что нам нужно, так это хорошая дорога с ветром. Затем он крикнул через плечо: ‘Они все еще догоняют нас?’

‘Я думаю, мы просто держим дистанцию", - отозвалась Фрейя.

Это было безумие. Мы делали что-то между пятьюдесятью и шестидесятью. Не думаю, что мне когда-либо в жизни было так страшно в машине. Каждую минуту я ожидал, что машина вылетит с трассы и перевернется, и все, что я мог сделать, это сидеть и вцепляться в сиденье.

Дэвид внезапно воскликнул: ‘Клянусь Богом, я верю, что теперь они у нас’. Я взглянул на него, и, хотя он был сосредоточен на вождении, я мог видеть, что он был взволнован. ‘Видишь тот поворот впереди? Разве это не ворота во двор фермы?’

Я вгляделся сквозь дугу прозрачного ветрового стекла, по которому ритмично двигался стеклоочиститель, и увидел, что трасса изгибается влево, а затем снова поворачивает вправо длинным поворотом. И в конце этой проверки была ферма. Дорога, казалось, резко огибала ферму между каменными стенами, и на повороте был вход на ферму. Мгновение спустя он пропал из виду, и у нас не было возможности увидеть его снова, пока мы не оказались прямо над ним, делая поворот.

Фрейя сообщила, что американская машина снова приближается к нам. Я увидел, как Дэвид украдкой бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, и машину сильно качнуло. От волнения я вцепился в свое кресло. Теперь мы бежали между каменными стенами по длинному повороту, ведущему к ферме. Я увидел надворные постройки по ту сторону поля слева от нас. Я огляделся. Машина была теперь менее чем в ста ярдах позади нас. Легкая пружинистость заставляла кузов раскачиваться и подпрыгивать гораздо сильнее, чем наш собственный автомобиль, но колеса держали трассу намного лучше. Не было никаких сомнений в том, что он набирает обороты.

Я обернулся и обнаружил, что мы были практически на крыше фермерских построек. Дорога выпрямилась, и примерно в пятидесяти ярдах впереди показался поворот вокруг фермы. ‘Держись крепче", - сказал Дэвид. И в то же время я почувствовал, что тормоза начинают отказывать. На повороте задние колеса начало заносить. Раздался ужасный скрежет, когда резина прорезалась по грубому металлу дорожки. На мгновение показалось, что машина полностью вышла из-под контроля. Задняя часть сильно дернулась, и послышался звук металла о камень. Затем Дэвид включил передачу, повернул руль в противоположную сторону, и мы влетели во двор фермы. К счастью, он был пуст и в значительной степени разбит. Дэвид остановил "Бентли", наполовину зарывшийся носом в кучу навоза. Затем мы отстрелялись и двинулись вперед, уткнувшись носом в ворота, как раз вовремя, чтобы увидеть, как американская машина выезжает из-за поворота, ее шины визжат, а кузов раскачивается и ныряет.

Видели они нас или нет, у нас не было времени сказать. Дэвид вывел "Бентли" со двора фермы, когда их хвост скрылся за поворотом, и мы понеслись изо всех сил обратно по трассе. ‘Отличная работа!’ Я сказал. Дэвид усмехнулся. В его глазах было ликование от скорости и прекрасного вождения. ‘Им потребуется немало времени, чтобы остановиться", - сказал он. ‘И к тому времени, когда они вернутся на ферму, чтобы развернуться, мы будем уже далеко в пути’.

Это было правдой, потому что только когда мы снова оказались на дороге Портгварра и поднялись на холм к Роскесталю, Фрейя сообщила о машине, въезжающей через ворота в каменной стене. Остальное было легко. Мы на потрясающей скорости добрались до Пензанса и помчались через Редрут и Бодмин в Лонсестон. Там мы резко повернули на север и направились к Байдефорду. В Холсуорси мы остановились на поздний ланч, и я позвонил Криш.

Моей целью было рассказать ему ровно столько, чтобы возбудить его аппетит. Десмонд Кришем принадлежит к породе бульдогов. Им не управлять. Но он последует подсказке со всем упрямством своего типа. Если бы я рассказал ему всю историю, я знал достаточно хорошо, что он бы мне не поверил. Он не из тех, кто верит в сказки, если только он не придумал их для себя, и тогда это не сказки с его точки зрения. Я подумал, что если бы я мог рассказать ему достаточно, чтобы возбудить его любопытство, он бы ужасно досаждал на верфи Calboyd Power Boat. Но когда после почти получасового ожидания, поскольку я сделал это по личному звонку, я дозвонился до него, он прервал меня и сказал: ‘Я пытался дозвониться до тебя повсюду. Послушай, ты был совершенно прав насчет адреса, который ты мне дал. Франц Шмидт жил там почти три недели. Вы знали, что с ним якобы произошел несчастный случай? О, ты это сделал? Ну, какого черта ты не мог мне сказать? И я полагаю, вы знаете, что в его комнатах был произведен обыск?’

‘Да", - сказал я. ‘Я сам их обыскал. Но кто-то был до меня. Он пришел за одеждой для Шмидта, который должен был находиться в какой-то больнице.’

Он поддержал меня в этом. ‘Предполагается?" - воскликнул он, и его голос поднялся почти до крика. ‘Тогда, я полагаю, вы знаете, что он не в больнице, что он просто исчез?’

‘Я ожидал этого", - сказал я.

‘Послушай, Эндрю, нам с тобой нужно немного поговорить. Могу я зайти к вам в комнаты?’

‘Нет. Я говорю из маленького местечка в Девоне.’

"Какого черта ты там делаешь, внизу?" Ладно, это не имеет значения. Давайте перейдем к делу.’

‘Послушай", - сказал я. ‘Я позвонил тебе, чтобы кое-что сказать, и этот звонок стоит около двух шиллингов в минуту’.

‘Ну, черт возьми, ты можешь себе это позволить, не так ли? Что ты собирался мне сказать?’

‘Только это. Знаете ли вы, что Эван Ллевеллин держал моторный крейсер в Суонси?’

‘Да, и он пропал. Я искал его повсюду.’

‘Ну, его только что реквизировали военно-морские власти. Сейчас он на пути на верфи Calboyd Diesel Power Boat в Тилбери. Я думаю, это окупит расследование. Возможно, мне следует сказать вам, что Шмидт был специалистом по дизельным двигателям.’

‘Я знаю это’.

‘Вы также знали, что Калбойдс охотился за ним?’

‘Откуда ты знаешь?’

‘Сейчас это не имеет значения. И послушай сюда, Десмонд, ’ добавил я, ‘ это исключительно между нами — я имею в виду, насчет Кэлбойдов. У меня пока нет доказательств. Но держи ухо востро и, ради Бога, не позволяй им ни на мгновение задержать лодку Ллевеллина, иначе твои улики исчезнут.’

‘О чем ты говоришь?’ Голос Криш звучал раздраженно. ‘Послушай, Эндрю. Какого дьявола ты стоишь в этом бизнесе? Во что ты играешь? Стал ли Шмидт вашим клиентом, потому что, если так, вы можете успокоиться.’

‘Вы хотите сказать, что выяснили, что он не убивал Ллевеллина?’

‘Да. Но это не благодаря ему. Убегая вот так, дурак чуть не сунул голову в петлю. Это просто удача, что мы смогли обеспечить ему алиби. Как раз в тот момент, когда я думал, что дело ясно как божий день, появляется старый прохвост, который воровал металл с работ Ллевеллина. Той ночью он заглянул в открытую дверь штамповочного цеха как раз в тот момент, когда двое мужчин выходили из кабинета Ллевеллина, и он мог видеть тело Ллевеллина, склонившееся над дрелью. Он ускользнул и чуть не столкнулся со Шмидтом, который шел от своего собственного сарая к штамповочной мастерской.’

‘Что ж, это прекрасно", - сказал я. ‘И кто же убил Ллевеллина?’

‘Если бы я знал, я бы не спорил с тобой по телефону", - сердито сказал он. ‘Что я хочу знать, так это откуда ты взялся? Что вы знаете об этом бизнесе? Где Шмидт? Где его проклятая дочь? И кто убил Ллевеллина? Это дело причиняет мне боль в затылке, и комиссар вел со мной собачью жизнь, потому что — ну, я полагаю, мне не следует вам этого говорить — потому что Эван Ллевеллин был секретным агентом. Он работал в районе Суонси, и с начала войны он был особенно полезен Министерству экономической войны. А теперь, ради Бога, расскажи мне, что ты знаешь.’

‘Все, что я знаю, содержится в той выписке в моем банке, и вы сможете прочитать ее на досуге, когда меня больше не будет в этом мире. В то же время, все, что я могу вам сказать, это то, что дочь Шмидта сейчас со мной и что Шмидта подставили. Найдите Шмидта, и я думаю, он сможет прояснить все это дело. Но пойми вот что, Десмонд, - добавил я, - не убегай с мыслью, что это дело такое же простое, как убийство. Он большой. Сотрудничайте с разведкой и особенно помните, что я сказал о том, чтобы завладеть этой лодкой и не спускать глаз с Калбойдса."Я прервал его внезапный поток вопросов, положив трубку.

Когда за кофе я рассказал остальным о том, что я сказал, комментарий Дэвида был таким: "Зайдя так далеко, я должен был подумать, что было бы лучше рассказать ему все это’.

‘Послушай, Дэвид", - сказал я. ‘Если бы вы были упрямым полицейским бульдогом, что бы вы сказали на эту байку? Я рассказал ему достаточно, чтобы возбудить его любопытство. Пока ему любопытно, он будет рыскать по Калбойдам, какой бы вой они ни поднимали. Он такой. Немного знаний делает его опасным человеком. Дай ему все, что сработало для него, и он не шелохнется. Не забывайте, с чем мы столкнулись. Calboyds - это не какая-то пустяковая компания. Это большая и могущественная организация, и, возможно, за ней стоит что-то еще большее. Если бы он думал, что находится на грани того, чтобы попытаться разоблачить Calboyds как контролируемую нацистами компанию, действующую в пользу врага, он бы воздержался от этого. Он был бы совершенно не в себе. Но пусть он думает, что он просто расследует убийство, которое каким-то образом связано с небольшим промышленным мошенничеством, и он знает свой долг и выполнит его.’

Фрейя, я мог видеть, не была заинтересована в нашем разговоре. Она сидела со сложенными руками и улыбкой на ее прекрасном лице. ‘Что ж, это одна из трудностей твоего отца, с которой покончено", - сказал я. ‘Возможно, это предзнаменование’.

‘О, я надеюсь на это", - сказала она. Затем внезапно она наклонилась вперед и взяла меня за руки. ‘Вы были так добры", - сказала она. Это был импульсивный жест, но что-то внутри меня, казалось, сжалось от прикосновения ее гладких пальцев. Ее большие темные глаза заплыли. Мальчишество внезапно покинуло ее, и она была женщиной на грани слез, потому что нашла друзей. Она повернулась к Дэвиду. Движение было менее импульсивным, и она не отняла его руки. ‘Спасибо", - сказала она. ‘Спасибо вам обоим. Ты подарил мне новое сердце.’

‘Ты тоже вложил в меня новое сердце", - сказал Дэвид со смехом. Но мне кажется, его глаза были серьезными. Он приехал в Корнуолл как романтический школьник, готовый влюбиться в девушку, попавшую в беду, и красота девушки превзошла его самые смелые мечты. Что ж, я должен признать, они составили великолепную пару. И я внезапно пожалел, что не был моложе.

После нашего кофе мы сидели, курили сигареты и держали военный совет. Дэвид был полностью за какую-то отчаянную попытку вернуть лодку. Но я сказал: ‘Нет, есть способ получше этого — законный метод, который они использовали. Я знаю контр-адмирала сэра Джона Форбса-Паллистера. Я могу связаться с ним в Адмиралтействе, и я думаю, он сможет добиться отмены этого приказа. Еще одно, мы не хотим ехать прямо на Кэлбойд ярдс на машине. Мы сбили этих парней со следа, вот так свернув на север с прямого автомобильного маршрута в Лондон. Кришем присмотрит за лодкой в любом случае день или два. И помните это, если мы останемся в обороне, мы проиграли. Мы должны атаковать. И единственное место, где можно начать наступление, - это Город. Все зависит от этого контроля. Я уверен в этом. Если мы сможем выяснить, кто на самом деле стоит за Калбойдсом, тогда мы бы чего-то добились.’

‘Или если бы мы могли найти моего отца", - сказала Фрейя.

‘Это правда", - сказал я. ‘Но я думаю, что эти два понятия идут рука об руку. Кришем сделает все возможное в обычной манере.’

Они оба согласились со мной, поэтому мы поехали в Барнстейпл, где договорились о том, что машину отвезут обратно в Пензанс, и сели на экспресс Илфракомб-Лондон. Мы поужинали в поезде и прибыли в Паддингтон вскоре после десяти. Я отвез их в пансион на Гилфорд-стрит, который содержала некая миссис Лоуренс. Обе мои комнаты и студия Дэвида должны были находиться под наблюдением. Миссис Лоуренс была шотландкой, вышедшей замуж за китайца — прекрасное сочетание для управления лондонским пансионом. В студенческие годы у меня там были комнаты, и она была рада видеть меня снова. Она выглядела усталой и старой, и когда я узнал, что она может сдать нам три комнаты, я предположил, что война сильно ударила по ее бизнесу. Она сразу же прониклась симпатией к Фрейе и суетилась вокруг нее, как старая курица, в то время как ее муж приходил и уходил с грелками и чаем, едва внятно бормоча по-английски.

Я только переоделся в пижаму и сидел в халате перед шипящим газовым камином, курил трубку и обдумывал ситуацию, когда раздался стук в дверь и вошел Дэвид. Он также дошел до стадии халата, и в руке он держал вечернюю газету, которую купил в Паддингтоне. ‘Я подумал, что это может вас заинтересовать’. Он протянул мне газету и указал на абзац на одной из внутренних страниц. Он бежал:

Сэр Джеймс Кэлбойд назначен директором по производству авиационных двигателей. Об этом назначении было объявлено премьер-министром в ответ на вопрос в Палате представителей сегодня днем.

Сэр Джеймс Кэлбойд является председателем и основателем Calboyd Diesel Company, и премьер-министр подчеркнул, что назначение было произведено в соответствии с политикой правительства по назначению промышленных специалистов для контроля над промышленностью везде, где контроль был сочтен необходимым.

Сэр Джеймс хорошо известен как филантроп. И следует помнить, что в течение многих лет он был сторонником более широкого использования дизельных двигателей для самолетов. Он обладает обширными знаниями в области авиационной промышленности и конструкции авиационных двигателей. Общеизвестно, что заводы Calboyd быстро расширяются и что выпуск дизельных двигателей для наших бомбардировщиков быстро увеличивается.

Я посмотрела на Дэвида, который придвинул стул к огню. ‘У старикашки где-то большая тяга", - сказал я. ‘Похоже, что друг Шмидт был прав насчет этого приказа’.

Дэвид кивнул. Он курил сигарету. ‘Но наш ли он человек?’

‘Нет", - сказал я. Я принял решение по этому вопросу с самого начала. ‘Вы когда-нибудь встречались с ним? Ну, если бы у вас был, я думаю, вы бы поняли, куда он вписывается. Он - невольный инструмент, с помощью которого нацистский контроль может действовать, не опасаясь разоблачения. У вас есть некоторые знания об истории этого человека — о том, как он создал Calboyds, объединив небольшой инженерный бизнес с небольшой верфью на Мерси. Вероятно, он был довольно умным инженером, но не блестящим. Он преуспел настолько, что мог позволить себе покупать мозги других людей. Очень вероятно, что он использовал немецкие мозги. Calboyds был построен со времен последней войны, и немецкие мозги были дешевы в те послевоенные годы. Не забывайте, что Германия является родиной дизельных двигателей. Добившись успеха, Кэлбойд проявил себя как филантроп, и его видели в гостиных Мэйфэра. Мэйфейр не так уж далек от окраин правительства, особенно если у вас есть деньги, о которых можно распространяться. Он успешный, но не блестящий человек. И он настоящий британец — воспитывает военного деятеля и может проследить свою семью вплоть до средневековья. Нет, он не наш человек, Дэвид.’

‘Ну, и как мы собираемся выяснить, кто это?’

‘Это как раз то, о чем я думал, когда вы вошли. У нас не так много времени. Этот абзац о Калбойдах доказывает это - совершенно независимо от опасности их попадания в лодку. И мы должны перейти в наступление.’ Я взял свой кисет с угла умывальника и начал набивать трубку. ‘Моя линия атаки - Город. Я должен быть в состоянии найти кого-нибудь в этом кроличьем логове, кто может сказать мне, кто стоит за Калбойдсом. Но это может занять время. Возможно, речь идет о том, чтобы покопаться в подноготной крупных акционеров. Есть еще Рональд Дорман и двое других, помимо Кэлбойда — Джон Берстон и Альфред Кэппок.’ Я раскурил трубку и посмотрел через пламя на Дэвида, его большое мощное тело, склонившееся над огнем. ‘Так или иначе, - сказал я, ‘ мы должны выследить Шмидта. Живой или мертвый, я верю, что он окажется ключом ко всему этому.’

‘Я этого совсем не понимаю’, - ответил Дэвид. ‘Если бы он был жив и на свободе, он пришел бы к вам в тот понедельник’.

‘Я не уверен в этом", - ответил я. Это был момент, который я обдумывал в течение некоторого времени. ‘Я думаю, он знал, что заинтересовал меня. Возможно, это все, что он хотел сделать. Помните, он был сам по себе, разыскиваемый полицией и иностранными агентами за убийство из-за знаний, которыми он обладал. Если бы я был на его месте, я бы огляделся в поисках союзника. Как подозреваемый в убийстве, не многие люди были открыты ему. Но был шанс с человеком, который привык защищать преступников и убийц в судах. В любом случае, это один из способов взглянуть на это, и, если я правильно помню, именно ты предложил это.’

‘Это правда", - ответил Дэвид. "Но не забывай, что он ожидал худшего. Я думаю, было бы безопаснее работать, исходя из предположения, что он либо мертв, либо в плену. И в любом случае, я не вижу, чтобы от него было много пользы для нас.’

‘Прими это в худшем случае, и он умрет", - сказал я. ‘Если бы мы знали, где он был убит, и могли проследить, чем он занимался во время своего пребывания в Лондоне, мы должны были бы что-то знать. У меня есть идея, что у него есть друзья среди беженцев в этой стране. Где-то он должен был оставить подсказку.’

Дэвид поднялся на ноги и потянулся. ‘Где-то", - сказал он. ‘Вы не можете рыскать по Лондону в поисках подсказки, оброненной пожилым еврейским беженцем. Я ложусь спать, а утром я еду в Манчестер, чтобы встретиться с Калбойдсом по поводу тех денег, которые они мне должны.’

Итак, утром каждый из нас отправился своей дорогой, он в Юстон, а я в Город. Я оставил Фрейе инструкции оставаться дома, и я сказал миссис Лоуренс выйти и купить ей книгу и несколько конфет.

Но к концу утра я устал расспрашивать друзей о Калбойдсе и чувствовал легкое головокружение, потому что мое любопытство привело меня к изрядному количеству выпивки. Примерно во время обеда я обнаружил, что забредаю в городское отделение Record . Хендерсона, редактора журнала City, я знал через Джима Фишера, редактора Record . Он приветствовал меня как давно потерянного друга и потащил с собой на ланч. Он заказал огромный ужин для нас обоих в ресторане "Пиммс", а затем потребовал, чтобы я рассказал ему о деле об убийстве Маргессона, которое я завершил как раз перед началом войны. ‘Город мертв, старина. Мне смертельно скучно.’ Итак, я объяснил ему, как я избавился от женщины. И в обмен я не получил от него ничего, кроме обеда. ‘Успокойся, старина", - сказал он, когда я затронул эту тему. Он уже был немного пьян. ‘Гулял со Слейтером и несколькими парнями, - объяснил он, ‘ пытался чтобы разобраться с этим рэкетом из пуленепробиваемого стекла, как хороший маленький городской редактор.’ Он сделал широкий обводящий жест руками. Калбойдс. Теперь у вас кое-что есть. Ты заходи, старина — зарабатывай, если только эта война продлится.’ Он наклонился ближе ко мне и доверительно прошептал мне на ухо. ‘Прямо сейчас там происходит большое дело. Я узнал это прямо от самого старого добряка Хорса — вы знаете, старины Джимми Кэлбойда, с моноклем и всем прочим. Он заключает контракт на 10 000 этих новых двигателей Calboyd Dragon. Он говорит мне, что их ничем не победить — совсем ничем. Это товар, старина. Безусловно. Размозжи чертову Бошу настолько, насколько... насколько... ’ Он огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы проиллюстрировать плоскостность, а затем развел руки в неопределенном, но выразительном жесте. ‘А ты знаешь, кто отдает ему приказ, Энди, мой мальчик?’

‘Я куплю это", - сказал я.

Он внезапно рассмеялся. ‘Да ведь он знает, ты, старый дурак, — он знает. Ты что, газет не читал? Они назначили его директором по производству авиационных двигателей. Ловко — а? Иди и купи столько кальбоидов, сколько сможешь достать, старина. Они будут предложены примерно в 42 часа 6 дня этим утром. Поверьте мне на слово, они получат по меньшей мере пятерку.’

‘Послушай", - сказал я. ‘Что я хочу знать, так это то, кто контролирует организацию?’

‘Зачем беспокоиться об этом, старина? Вы не можете проиграть на этом. Я уже надел на них свою рубашку.’

‘Что ж, - сказал я, - я не куплюсь, пока не узнаю, кто контролирует группу’.

‘Какое это имеет значение? Кэлбойд владеет большим пакетом акций, а Рональд Дорман — вы знаете, издательский дом — застрял во многом. Боже! Должно быть, он сейчас чеканит на них деньги. Подумай об этом, чувак! Он приобрел почти всю партию обыкновенных акций 1937 года выпуска по номиналу — не считая преференций, это было бы около двух миллионов акций.’

‘Я знаю о Дормане, ’ сказал я, ‘ Но знаете ли вы что-нибудь о Джоне Берстоне и Альфреде Кэппоке?’

‘Никогда о них не слышал, старина. Они звучат как пивовары. Но послушай, почему бы тебе не спуститься и не повидать Седела? Славный мальчик, Седел. Рассказать тебе все.’

‘Кто такой Седель?’ Я спросил.

‘Макс Седел? Он знает все о Калбойдах. Факт в том, что он много знает об авиационной промышленности. Отличный парень. Потрясающий работник. Если подумать, это невероятно. Парень приехал в эту страну сразу после дела о поджоге рейхстага. Он был антинацистом. Сбежал из Германии. Не имел ни малейшего понятия. Не знал языка. Пришел к нам. Начал в городском офисе при мне. Затем перешел на Флит-стрит-энд в качестве иностранного редактора. Теперь он работает бесплатно и получает большой доход. Первоклассные контакты. Его предметом является промышленность — промышленность и иностранные дела. Потрясающий результат даже в эти времена. Я упоминаю о нем потому, что он написал пару первоклассных статей о Калбойдах для одной из финансовых газет. Появился только на днях. Если хочешь, пойдем со мной в офис, я покажу тебе вырезки. Но что нужно сделать, так это спуститься и повидать Макса.’

Обед, казалось, немного отрезвил его, потому что к тому времени, как мы вернулись в его офис, он начал думать о зацепке для последнего издания. Его секретарша принесла мне досье на Калбойдса, и я просмотрел его. О компании было несколько статей, в основном из финансовых еженедельников. Но две работы Макса Седеля выделялись. Они дали мне очень четкое представление о финансовой структуре и промышленном положении компании. Это была явная затяжка, но сделано это было умно, и в него было включено множество информации о компании. Однако там не было ничего по вопросу контроля. Я решил пойти и повидаться с Максом Седелем.

Следуя инструкциям Хендерсона, я спустился по Коптхолл-авеню и свернул в довольно унылое здание. Его офис находился на втором этаже — на двери было написано ‘Макс Седель’, а под ним ‘Журналист и публицист’. Интерьер легко можно было принять за офис биржевого маклера. Стены были окружены картотечными шкафами. Повсюду были газеты. В комнате находились две девушки — одна, как я предположил, обычная машинистка и делопроизводитель, а другая, которая пришла узнать, чего я хочу, его секретарша.

Я отправил свою визитку, и меня провели во внутренний офис. Здесь была предпринята некоторая попытка навести порядок, и в камине горел веселый огонь. Центральным элементом комнаты был тяжелый письменный стол красного дерева, а за ним сидел пухлый маленький человечек со светлыми волосами, маленькими серо-стальными глазками и нелепым подобием кавалерийских усов. Он встал, чтобы поприветствовать меня. Рука, которую он мне протянул, была белой и безвольной, а на мизинце красовалось золотое кольцо с печаткой. Мое первое впечатление о нем не было благоприятным, но когда он заговорил, я понял, что у него есть обаяние. Его улыбка была приятной и дружелюбной, и в том, как он предложил мне сигарету, чувствовалась некая учтивость — это было почти старомодно. Но когда я прикуривал, я чувствовал его взгляд. Он был молод, но проницателен. Я знал, что мне следует действовать осторожно.

‘Боюсь, я собираюсь потратить впустую часть вашего драгоценного времени", - сказал я. ‘Но я прочитал две ваши статьи о Калбойдах. У меня сложилось впечатление, что вы знали свой предмет. Так вот, моей очень старой подруге оставили много денег, и она хочет вложить их в наилучших интересах нации, не упуская, конечно, из виду цель, ради которой вкладываются деньги. Я склонялся к Калбойдам. Но в связи с этим возник вопрос, который, как я подумал, вы, с вашим глубоким знанием компании, могли бы прояснить. Я всегда очень осторожно даю советы по инвестициям. Честно говоря, мне это не очень нравится — слишком велика ответственность. То, к чему я всегда стремлюсь в этих вопросах, - это управление и контроль. Исправны ли они - вот вопрос, который я всегда задаю себе. Теперь я обнаружил, что в случае с Calboyds есть четыре крупных акционера — сам Калбойд, два джентльмена, которые, насколько я знаю, совершенно неизвестны в мире финансов, и Рональд Дорман, которого может поддержать кто угодно. Кто на самом деле контролирует Calboyds?’ Я не знаю, почему я ставлю вопрос так прямо. Моя интуиция подсказывала мне, несмотря на осторожный подход, который я выбрал изначально, что это был способ добиться результатов. Задавая вопрос, я поднял глаза и посмотрел на него.

Сигарета, которую он незаметно зажег в руке, догорала, а эти маленькие серо-стальные глазки были прикованы ко мне, как будто он хотел узнать, что происходит у меня в голове. В одно мгновение напряжение его тела ослабло. Но это было искусственное расслабление. Он пожал плечами и приятно улыбнулся. ‘Боюсь, вы меня уличили, мистер Килмартин", - сказал он. ‘Я не могу сказать вам, кто контролирует компанию. В то время, когда я занимался его делами, моей заботой было просто описать это с точки зрения как широкой общественности, так и инвестора. Вопрос контроля не входит в сферу действия статей такого рода. Действительно, с моей стороны было бы дерзостью наводить справки.’

Было ли это моим воображением, или я выдержал такой упрек? Но Седел поднялся, улыбаясь и протягивая мне руку, извиняясь за то, что не был более полезен.

Пока я шел по Коптхолл-авеню к Трогмортон-стрит, я не мог избавиться от воспоминаний о том напряженном моменте, когда я так прямо задал вопрос. Я помедлил на Трогмортон-стрит и, взглянув на дверь, перед которой остановился, понял, что она вела в городское отделение Record . Повинуясь внезапному порыву, я поспешил вверх по лестнице в офис, где спросил мистера Хендерсона. ‘Извините, что снова беспокою вас, - сказал я, когда меня проводили в его кабинет, - но меня довольно заинтересовал Седел’.

‘Да, он интересный человек", - ответил Хендерсон. Его голос был бодрым, и он, казалось, снова был самим собой. Действие напитка, по-видимому, было рассеяно работой.

‘Не могли бы вы рассказать мне о нем немного больше?’ Я спросил.

‘Я не знаю, действительно ли есть что рассказать’. Он постукивал по зубам серебряным карандашом, одновременно указывая мне на большое, обитое кожей кресло. ‘Он пришел к нам в 33-м, как я вам и говорил. Марбургс представил его нашему старику, вы знаете, Дж.К. Парня выдвинули сюда, чтобы он был полезен на стороне иностранцев. Он быстро учился. Он установил хорошие контакты. Хотите верьте, хотите нет, но в течение шести месяцев он мог почти безукоризненно говорить по-английски и писал для нас действительно хорошие городские материалы. Его словарный запас был невелик, но это скоро выяснится. Я думаю, это было в 35 году, когда он стал иностранным редактором. Он зарабатывал на этой работе до 1250 фунтов стерлингов в год, а затем в 37-м бросил ее и основал собственное дело в Сити. Это кажется невероятным, не так ли. Он пробыл в стране всего четыре года, прежде чем получил столько высокооплачиваемой работы вне дома, что мог позволить себе отказаться от безопасной четырехзначной зарплаты. С тех пор он написал три или четыре книги, в основном о Германии. Это забавно. Он ужасно любит Германию. Но он ненавидит ré правила, проклинает людей за их глупость подчиняться им. Как я уже сказал, он ненавидит r égime и думает, что это будет разрушить страну. И все же он считает, что Германия станет центром мира в течение следующего десятилетия. В любом случае, это все, что я знаю о Максе Седеле. Он блестящий человек и как иностранец — он натурализовался, конечно, — но как иностранец по рождению, он чувствует себя как дома в космополитичном мире большого города. Вот где у него преимущество перед нами, английскими журналистами. Вот он я, городской редактор крупной вечерней газеты. Я знаю всех руководителей британской промышленности, я знаю банкиров и биржевых маклеров, но я не знаю Город. Нужен человек с даром к языкам и странной изюминкой в нем, чтобы иметь возможность сказать, что он знает город. Но если вы знаете Город, вы знаете секрет международной политики. Все, что происходит в Европе, вынашивается на этой квадратной миле. Но я отклонился от сути. Я просто говорю, что Седел видит ту сторону Города, которую никогда не видел ни я, ни какой-либо другой британский журналист - сторону подпольного движения большого бизнеса через международные отношения.’

‘Но, я полагаю, у него есть связи и в Англии?’ Я спросил.

‘Вы имеете в виду фирмы вроде Calboyds? О, скорее. Я говорю вам, что он первоклассный журналист и очень умный бизнесмен. У него прекрасное место недалеко от Истборна. Он осознал то, что осознают очень немногие журналисты, а именно то, что журналистика может стать воротами к деньгам. Я думаю, вы обнаружите, что он довольно дорого купил Calboyds. Видите ли, если вы знаете нужных людей в нужное время, вы не можете не зарабатывать деньги.’

Я поблагодарил его за то, что он мне сказал, и откланялся. Проходя через главный офис, я услышал, как мужчина, прокручивавший кассету в руке, воскликнул: ‘Кэлбойд получил еще один шиллинг’. Выйдя на улицу, я повернул налево и направился к стоянке такси в Лотбери. И пока я ехал по улице Королевы Виктории и вдоль набережной к Уайтхоллу, я начал обдумывать, куда бы заглянуть дальше. Проблема заключалась в факторе времени. Будь у меня время, я мог бы чего-нибудь добиться. Но я уже потратил большую часть дня, рыская по городу, и ничего не добился. Макс Седель представлял единственный реальный интерес на тот день. Я не мог избавиться от ощущения, каким полезным человеком он был бы для Германии. Но, хотя он заинтриговал меня, он не смог мне помочь. К тому времени, когда я прибыл в Адмиралтейство, я решил, что утро было потрачено впустую и что единственное, что можно сделать, это попытаться навести справки о Дормане или двух других крупных холдерах. Где-то должен быть ключ к разгадке связи между Калбойдсом и Германией.

После почти получасового ожидания я смог перекинуться парой слов с Forbes-Pallister. Я объяснил ему половину правды — что мой друг работал над новым типом дизельного двигателя и что он был установлен на лодке. Он пообещал проследить, чтобы приказ был отменен. ‘Не волнуйся", - сказал он, провожая меня до дверей своего кабинета. ‘Я починю это для тебя и позвоню тебе, когда все пройдет. Какой у тебя номер?’

"Терминал 6795", - сказал я ему. ‘Если меня не будет на месте, попроси своих людей оставить сообщение, будь добр’.

Когда я шел по Уайтхоллу, обдумывая, какую линию продолжить дальше, я вспомнил толстого улыбающегося человечка по имени Эвелин Уорд. Он был человеком с половиной комиссионных, который не гнушался небольшого делового шантажа и которого я однажды вытащил из трудного положения. Я подошел к ближайшему автомату и посмотрел его адрес. Затем я пересек Стрэнд до Данканнон-стрит и сел в автобус, потому что хотел обдумать ситуацию до того, как доберусь до офиса Уорда.

Уорд специализировался на сплетнях. В хорошие годы он немного зарабатывал на половине комиссионных. Но сплетни были его специальностью. И он зарабатывал на этом деньги. Это не был шантаж в обычном смысле. Во-первых, его никогда не интересовали личные сплетни. Во-вторых, он никогда не требовал денег. Его знания о теневой стороне Города были энциклопедическими. Это должно было быть. Его потребление спиртного, должно быть, было колоссальным, но таким же был и его обхват. Его опасность заключалась в том, что он был популярен. Он был широко известен как Слизняк, или Слагси, тем, кто хорошо его знал. Он был толстым добродушным парнем с лицом большой луны, на котором мерцали два маленьких глаза, наполовину спрятанных в плоти. Его подбородки представляли собой поистине благородное зрелище, а голова, которая, к его отвращению, была практически лысой, почти всегда была прикрыта широкополой черной шляпой.

Его обычной репликой были варианты. Шатаясь по барам, он мог подслушать какую-нибудь сплетню, обрывок разговора или купить доверие младшего клерка несколькими напитками. Затем он узнавал все, что можно было узнать о сделке, и в должное время подходил к заинтересованной стороне, предполагал, что имеющаяся у него информация может быть полезна другой стороне, и выражал желание получить опцион на некоторые акции участвующей компании. Он довольно печально объяснил мне в то время, когда я защищал его, что это никогда не подводило. В том единственном случае он не смог проверить свою информацию так тщательно, как мог бы, и его предложение дошло до честных и возмущенных ушей. Тем не менее, он знал достаточно для меня, чтобы убедить обвинение в том, что было бы лучше урегулировать дело во внесудебном порядке.

Я пришел в маленький грязный офис на верхнем этаже квартала на Дрейперс-Гарденс, чтобы найти его, и меня направили в хорошо известный городской клуб. Он вышел мне навстречу со стаканом виски в руке, и его огромное лицо блестело от пота. Его огромная пухлая рука сжала мою, и он повел меня в клуб и купил мне выпить. ‘Итак, мистер Килмартин, ’ сказал он, когда мы уселись за маленький столик в одиночестве, - вы хотите знать, во что вложить свои сбережения?’ И его лицо расплылось в широкой улыбке.

‘Нет", - сказал я. ‘Думаю, я знаю ответ на этот вопрос. Calboyds - это то, что нужно купить. Я прав?’

‘Совершенно верно", - сказал он. ‘Но не задерживайся слишком долго’.

‘Почему?’ Я спросил.

Он пожал своими широкими плечами с подкладкой. ‘Сказать вам по правде, я не знаю. Просто у меня появилось предчувствие.’

‘Что я хочу знать, ’ сказал я, наклоняясь вперед и говоря мягко, ‘ так это кто контролирует Калбойдс?’

Его глаза, казалось, слегка сузились, и он сдвинул шляпу еще дальше на затылок. ‘Ну вот, ты меня и раскусил. Если бы я знал, я мог бы заработать много, или я мог бы ... ну, я мог бы и нет. Конечно, есть еще Рональд Дорман. И еще есть два других мальчика по имени Берстон и Кэппок. Не считая старины Кэлбойда, они крупные держатели.’

‘Я знаю это", - сказал я. ‘Но кто стоит за ними? У Дормана, например, было ли у него достаточно капитала, чтобы приобрести все те акции, на которых застряла его фирма?’

‘Нет, но у него были заслуги’.

‘Ну, тогда кто его финансировал?’

‘Я не знаю. То же самое с двумя другими. Они просто подставные лица. Но для кого они притворяются, я не знаю, и, между нами, старина, я совсем не уверен, что хочу это знать.’

‘Почему?’ Я спросил.

‘Почему? Потому что, если бы я знал, у меня мог возникнуть соблазн совершить что-нибудь опрометчивое. Игра, в которую я играю, в порядке вещей, пока люди занимаются рэкетом. Но когда дело доходит до такой крупной игры, как Calboyds — ну, я сам себе не интересен. В тот раз, когда ты вытащил меня из этой переделки, я сильно испугался, и сейчас я гораздо осторожнее, даже несмотря на то, что зарабатывать на жизнь становится очень трудно.’

‘Но ты должен знать, что это за сплетни? Я не прошу констатации фактов. Кто, как полагают, стоит за Дорманом?’

‘Честно говоря, я не знаю’, - ответил он. ‘Но я точно знаю вот что: Берстон не заработал кучу денег на мексиканской нефти, а Кэппоку не повезло в Родезии. Они оба потерпели поражение, прежде чем вернулись в Англию.’

"Ты хочешь сказать, что они оба были разорены? И все же они вернулись в Англию и сразу же погрузились по самую рукоятку в Калбойдс?’

Он кивнул. ‘Примерно так. Учитывая, какими большими активами они владеют, они живут не слишком хорошо. У Берстона есть небольшой домик в Альфристоне, а Кэппок довольно тихо живет в лондонском отеле.’

‘Откуда ты все это знаешь?’ Я спросил.

Его лицо расплылось в улыбке. ‘Вам не нужно беспокоиться о моем источнике информации. Все это достаточно верно.’

‘Почему ты не используешь свои знания? Я должен был подумать, что это было бы по вашей части.’

‘Я тоже так думал — сначала. Но я знаю, с какой стороны мой хлеб намазан маслом.’

‘Что ты имеешь в виду?’

Но он не ответил на мой вопрос, и я увидел, что его взгляд был прикован к дверному проему. Я повернулся в своем кресле и увидел аккуратную, довольно пухлую фигуру Макса Седела, входящего в комнату. Я инстинктивно отвернулся, чтобы спрятать лицо. Но я был недостаточно быстр. На секунду его маленькие стальные глаза встретились с моими, и я увидела, как он замедлил шаг. Затем, коротко кивнув в знак признания, он перешел к стойке.

"Моя бедная девушка", - тихо сказала Эвелин Уорд. ‘Что ты знаешь о нем?’ Я спросил.

‘Он мастер в моей собственной игре. Он бывает здесь или в одном из других клубов практически каждый день, накачивая людей.’ Затем он изложил мне историю Седела во многом так, как ее мне рассказал Хендерсон. Но он добавил один момент, который я счел важным. ‘Он ненавидит евреев", - сказал он. ‘Это его слабое место, потому что ему трудно скрывать свою ненависть к ним, а ты знаешь, как паршиво в городе от евреев’.

Я рассмеялся. ‘Ну, в любом случае, это хороший знак", - сказал я. ‘Если в городе полно евреев, даже когда идет война, все не может быть так плохо’. Один американец однажды сказал мне, что он следил за миграцией евреев из столицы в столицу, исходя из принципа, что место, куда стекались евреи, было местом, где были деньги. Американец был в Лондоне в 1933 году, и Англия была первой страной, оправившейся от Великого спада. Я начал выкачивать из Уорда дополнительную информацию о контроле Калбойда, но либо он больше ничего не знал, либо не хотел говорить. ‘Почему бы тебе не пойти и не повидаться с Дорманом или одним из двух других манекенов?’ он предложил.

‘Неплохая идея", - сказал я, поднимаясь на ноги. Лобовая атака в любом случае может привести их в замешательство.

Когда я вышел из клуба, я обнаружил, что идет дождь. Преждевременно стемнело, и в окнах офисов на другой стороне Треднидл-стрит рядами горел свет. Это было как в старые времена, до отключения света. Позади меня маячила громада Королевской биржи, и когда я вышел на Треднидл-стрит, я увидел длинный фасад Банка. Напротив меня, возвышаясь над перекрестком Олд-Брод-стрит и Треднидл-стрит, возвышалась внушительная гранитная громада Марбурга, большого торгового банкирского дома, с его несколько неприлично вопиющим изображением орла, падающего на свою добычу , украшенным золотым гербом над массивными бронзовыми дверями. Я срезаю по Олд-Брод-стрит, мимо фондовой биржи и въезжаю в Остин-Фрайарз.

Излишне говорить, что я ничего не вытянул из Рональда Дормана. И все же я не чувствовал, что визит был потрачен впустую. Удивительным было то, что я чувствовал себя так, как будто меня ждали. Изысканный молодой человек взял у меня пальто и шляпу, и с минимальной задержкой меня провели в роскошный офис Рональда Дормана. Все место было нарочито роскошным. От ковров с толстым ворсом до картин в тяжелых позолоченных рамах - все было создано для того, чтобы производить впечатление. ‘ Сигару, мистер Килмартин?"Почтительный вид и проблеск белых зубов за маленькими черными усиками были символом всей атмосферы беззаботного успеха, которую создавал этот человек. Рональд Дорман не жалел сил на оформление своей витрины. Но это было не только переодевание. Он был проницателен. Я зажег свою сигару, а затем, задувая пламя спички, спросил: ‘Кто стоит за Калбойдсом, мистер Дорман?’ Я говорю тихо, надеясь поймать его на слове.

Но он и глазом не моргнул. ‘Какое это имеет отношение к тебе?" - возразил он.

В конце концов мне пришлось удовлетвориться заверениями в том, что он был владельцем собственного холдинга. Но не раньше, чем моя настойчивость немного выбила его из колеи. Это не было заметно по его поведению. Он был очарователен и очень терпелив к моей жажде знаний, но я заметил, что его длинные, довольно артистичные пальцы никогда не были неподвижны.

Рональд Дорман был моим последним звонком за день, и в сгущающейся темноте я присоединился к толпе в час пик, которая хлынула к Банку. Я нашел свободное такси и через десять минут вернулся в свою берлогу. Для меня не было никаких телефонных звонков, но не мог бы я присоединиться к мисс Смит в ее комнате за чаем. Я поднялся наверх и обнаружил Фрейю, развалившуюся на кровати, поедающую пышки и читающую. Она, казалось, была рада меня видеть и поблагодарила за шоколад. Она вскочила и усадила меня в кресло у газового камина с чаем и пышкой. ‘Смотри", - сказала она и сунула мне в руку утреннюю газету. "Теперь это черно-белое изображение, которое может увидеть весь мир’.

Она была взволнована, и хорошо, что она могла быть взволнована, потому что там было напечатано то, что Кришем сказал мне по телефону накануне. Франца Шмидта больше не разыскивали за убийство. Но в статье объяснялось, что полиция хотела выяснить его местонахождение, поскольку боялась, что ему тоже мог быть причинен вред. ‘Если он на свободе, я надеюсь, он это увидит", - сказал я. Я тщательно воздержался от слов ‘если он жив’.

‘О, я тоже на это надеюсь", - сказала она с набитым пышкой ртом. ‘Разве это не чудесное чувство, когда за тобой три недели охотились за убийством, которого ты не совершал, и вдруг обнаруживаешь, что у тебя есть алиби’.

Я как раз откладывал газету, когда мой взгляд упал на небольшой абзац ниже в следующей колонке, озаглавленный "АВТОМОБИЛЬ Над БИЧИ-ХЕД". Мой взгляд привлекло имя Берстон. Это был мой "Берстон", все верно. Джон С. Берстон из Woodlands, the Butts, Альфристон. Его машина, по-видимому, съехала с обрыва недалеко от Берлинг Гэп. В этом абзаце объяснялось, что ночь была туманной и что Берстон был на вечеринке. Спускаясь по дороге из Бичи-Хед в Берлинг-Гэп, он, по-видимому, перепутал дорогу под Бель-Тоут и съехал прямо со скалы.

Фрейя почувствовала смену моего настроения и спросила, что случилось. Не было смысла упоминать о внезапной смерти в разговоре, поэтому я вернул ей газету и рассказал о своих действиях в течение дня. В конце концов, люди действительно напивались и сбивались с дороги. Но Пляжная голова ассоциируется в моем сознании с самоубийствами, а не с несчастными случаями. Я увидел отвесную белую скалу под маяком Бель Тоут и представил себе обломки у подножия, омываемые меловым морем. Смерть была такой неизбежной таким образом. И почему Берстон вообще ехал по этой дороге? Он жил в Альфристоне. Дорога в Бирлинг Гэп была в порядке. Но чтобы попасть домой, ему пришлось свернуть на трассу в Ист-Дин. Я хорошо это знал. Это было ужасно плохое покрытие и не та дорога, которую можно выбрать в густом тумане.

Полагаю, моя озабоченность была очевидна, поскольку я быстро пробежался по различным интервью, которые у меня были, потому что Фрейя взяла газету и начала искать страницу, на которой она была загнута. И когда я закончил, она сказала: ‘Не скажете ли вы мне, что у вас на уме, мистер Килмартин? Это было что-то, что вы видели в газете, не так ли?’

Я сказал, что это ничего не значит, просто мысль, которая пришла мне в голову. Но она была настойчива, и в конце концов я рассказал ей.

Она дочитала абзац до конца, нахмурив свой обычно гладкий лоб. Затем она посмотрела на меня. ‘Мой отец однажды упомянул при мне фамилию Берстон", - сказала она. ‘Он разговаривал с Эваном Ллевеллином, но я случайно присутствовал. Они обсуждали Калбойдса, и я помню, как он сказал, что, по его мнению, Берстон - слабое звено.’

‘Что-нибудь еще?’ Я спросил.

Но она покачала головой. ‘Нет, боюсь, что нет’.

‘Послушайте, - сказал я, - вы уверены, что рассказали нам все, что знаете? Разве твой отец не обсуждал с тобой эту позицию?’

‘Да, но я не думаю, что он много знал в то время. Видите ли, двигатель был перенесен на яхту в июле. Две недели спустя старый двигатель из его мастерской был украден. Месяц спустя он решил, что "Си Спрей" больше небезопасно держать в Суонси, и мы с Эван Ллевеллин повезли ее в Портгварру. Аренда студии там уже была заключена. Я поселился здесь и с тех пор не видел своего отца. Боюсь, что в то время, когда я отправился в Портгварру, он очень мало знал об этом бизнесе. Ночь, когда он упомянул Берстона, была как раз перед моим отъездом. Он знал, что Калбойды охотились за его двигателем, но я не думаю, что он что-либо знал о контроле Калбойдов. Фактически, его замечания о том, что Берстон является слабым звеном, предполагают, что он и Эван просто заинтересовались контролем.’

Нас прервал стук в дверь. Это была миссис Лоуренс, чтобы сказать мне, что меня разыскивают по телефону. Когда я спустился вниз, то обнаружил, что мне звонит сам Форбс-Паллистер. Он был очень извиняющимся. ‘Я хотел бы помочь тебе в этом вопросе, Килмартин", - сказал он. ‘Но это вне моей досягаемости. Приказ исходил от Первого лорда, и я, конечно, ничего не могу поделать.’

Я поблагодарил его и повесил трубку. Вот и все. Вероятно, Кэлбойд сам организовал этот заказ. Когда я поднимался по темной лестнице из подвала, чувство депрессии охватило меня. Я был не в своей тарелке, и я знал это. Я не мог добиться успеха в борьбе с организацией, которая могла ссылаться не только на силы закона, но и на политических руководителей страны.

‘ Подождите минутку, мистер Килмартин. Это была миссис Лоуренс, она говорила от входной двери, и я остановился на лестнице, ведущей из холла наверх. ‘Для тебя телеграмма’. Она принесла ее мне, и я открыл ее. Это было от Дэвида, который сообщал, что он интересно провел время и решил остаться на ночь. ‘Ответа нет", - сказал я, поблагодарил ее и вернулся в комнату Фрейи. Она восприняла мою информацию о лодке с темными, обеспокоенными глазами. "Что нам теперь делать?" - спросила она. ‘Я устал сидеть взаперти в этой комнате’.

‘Тогда мы пойдем куда-нибудь поужинать, а потом пойдем на шоу", - сказал я. Я чувствовал себя довольно виноватым из-за этого предложения, но, насколько я мог видеть, больше ничего нельзя было сделать, и она согласилась. ‘Завтра мы отправляемся в Истборн", - добавил я.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИЗ ЯЩИКОВ ДЛЯ ПОДВИГОВ ПОЛУЧАЮТСЯ ХОРОШИЕ ГРОБЫ

Тот вечер ярко запечатлелся в моей памяти как приятный оазис. В этом было что-то от качества затишья перед бурей. Думаю, я осознавал это в то время. За исключением короткой погони у Конусов Раннела, мы не скрещивали мечи с другой стороной. До сих пор это была игра в прятки. Но я не был настолько глуп, чтобы вообразить, что это останется просто игрой. И я думаю, что именно эта мысль придала вечеру почти нереальную красоту. Я почувствовал неестественное, почти истерическое веселье. И там была Фрейя. По какой-то причине, которая была по сути женской, она захватила с собой вечернее платье. До этого я видел в ней только довольно мальчишеское создание, достаточно поразительное своей стройной фигурой, обтянутой брюками, и прелестной гладенькой головкой. Но когда она вышла из своей комнаты на тускло освещенную лестничную площадку в своем темно-синем платье, у меня перехватило дыхание. Мальчишество ушло. Там, где я принял ее за девушку, я нашел женщину. Ее красота заставила меня пожалеть, что я не был моложе. Я взял ее за руку. ‘Ты прекрасно выглядишь", - сказал я.

Это был один из самых счастливых вечеров в моей жизни. Фрейя была в отличном настроении. Я хотел бы, чтобы Дэвид мог быть с нами, чтобы увидеть ее. Но в то же время я был рад, что это не так. Мы оба согласились на Палладиум, и он соответствовал нашему настроению. И когда мы вернулись, она настояла на том, чтобы я расплатился с такси в начале Шафтсбери-авеню и остаток пути домой проделал пешком. Это была великолепная лунная ночь. ‘Это первый раз, когда я вижу Лондон в затемнении", - сказала она. Ее голос был низким и почти хриплым. Я посмотрел на нее сверху вниз. На ней был тяжелый габардиновый плащ, который она носила с брюками, но теперь он выглядел по-другому. Это придало ей роста и осанки. И от этого поднимался идеальный овал ее лица, бледного в лунном свете. Она смотрела вверх. ‘Разве это не чудесно?" - сказала она. ‘Посмотри, как луна освещает шпиль той церкви. Вы едва замечаете луну в мирное время, когда горят все уличные фонари.’

Я рассмеялся. ‘Подожди, пока не увидишь затемнение темной ночью", - сказал я. ‘Это совсем не то же самое, когда ты идешь по улицам, которые кажутся темными расщелинами. Это вызывает у вас неприятное чувство опустошенности.’

На это она рассмеялась и сказала: "Но я вижу это в лунном свете, поэтому я могу быть счастлива. Посмотрите, как это выглядит в здании Сената.’ И мы остановились, чтобы посмотреть через безжизненные деревья Рассел-сквер на высокий белый корпус здания университета. Когда мы это делали, я краем глаза заметил машину, остановившуюся у обочины чуть дальше по Саутгемптон-роу. Я не знаю, почему у меня вдруг возникло ощущение, что он преследует нас. Но я заметил, что никто не вышел, и когда мы повернули за угол на Гилфорд-стрит, я снова увидел его в движении. Я завел Фрейю в темный дверной проем аптеки и стал ждать. Машина выползла из-за угла. Впереди было двое мужчин, и они смотрели через ветровое стекло. Затем автомобиль ускорился и исчез на Гилфорд-стрит. Я не думаю, что он следил за нами, но это подорвало нашу веселость, и это была трезвая, довольно нервная пара, которая вошла в свои комнаты.

На следующее утро я встал рано и вывел свою машину из гаража на Феттер-лейн. Вскоре после девяти мы были в дороге. День был ясный, с голубыми лыжами, теплый, с намеком на весну в воздухе. Поездка была бы веселой, если бы мы оба не были отягощены ощущением предстоящих неприятностей. Когда мы прибыли в Истборн, я сразу направился в редакцию одной из местных газет. Нам повезло, потому что парень, который освещал историю Берстона, был внутри. Я протянул ему свою визитку. ‘Возможно, вы слышали обо мне", - сказал я.

‘Ну да, конечно, сэр. Вы заинтересованы в этом бизнесе?’ он спросил.

Я сказал ему, что да, и что, по моему собственному мнению, это не могло быть случайностью.

На это он сказал: "Что ж, я рад, что есть кто-то, кто думает так же, как я. Я переговорил с местным инспектором, но он отмахнулся от этой идеи и сказал мне, что я просто хотел скопировать. Ты знаешь красавицу-зазывалу?’ он спросил.

Я кивнул.

‘Тогда ты запомнишь, что там дорога резко сворачивает направо. Признаю, туман был довольно густым. Но этот парень, Берстон, который живет по соседству более четырех лет, выходит и резко поворачивает налево. Для меня это не имеет смысла. Возможно, он был пьян, но я не понимаю, почему он должен быть настолько пьян. Воздух был холодным и сырым. Этого было достаточно, чтобы отрезвить любого. И вообще, почему он оказался на дороге в Бирлинг-Гэп? Он приехал из Уиллингдона и жил в Альфристоне. Прямым путем было бы пройти через Старый город и прямо к холмам. Или, если ему нужно было объехать по дороге на Бичи-Хед, он бы повернул направо, когда добрался до вершины холмов, и поехал по дороге на Ист-Дин. Седел сказал, что он упоминал что-то о том, чтобы навестить друга в Бирлинг Гэп. Но было уже за полночь, и это чертовски забавное время, чтобы начинать звонить, особенно в такую мерзкую ночь, как эта.’

‘Sedel?’ Я сказал. ‘Кто такой Седель?’

‘Парень, в доме которого он напился. Имейте в виду, я не говорю, что он не был пьян. Судя по всему, парень довольно сильно пил в последние месяцы.’

Но я вспомнил, что сказал Хендерсон о прекрасном месте недалеко от Истборна. ‘Этого парня зовут Макс Седел?’ Я спросил.

‘Да, это верно. Независимый журналист в городе.

Насколько я понимаю, он был очень полезен полиции. Но я мало чего от него добился. Я сказал ему, что, по-моему, это невероятно, что человек вот так съезжает с обрыва по дороге, которую он, должно быть, знал как свои пять пальцев. Но все, что он сказал, это то, что начинающий репортер, пытающийся сделать из этого самоубийство ради копирования, не сильно поможет бедняге.’

‘Был ли он женат?’ Я спросил.

‘Кто — Седел? А, ты имеешь в виду Берстона. Нет, но у него было много друзей в округе. Как я понял, это что-то вроде необработанного алмаза.’

‘Какие-нибудь проблемы с деньгами?’

‘Нет, насколько я могу судить, нет. Как мне сказали, он нажил кучу денег в Мексике. Он прошел через многое из этого. Но инспектор упомянул, что у него был довольно солидный банковский счет.’

‘Знаете ли вы, что он владел крупным пакетом акций одной из наших ведущих промышленных компаний?’

‘Нет, я впервые об этом слышу’.

Я кивнул и взял свою шляпу. ‘Если вам интересно, ’ сказал я, ‘ достаньте список акционеров Calboyd Diesel Company. А затем выясни, у кого он сейчас в руках.’ Я оставил его с довольно озадаченным видом, и мы поехали по Саут-стрит в полицейский участок.

‘При чем здесь этот Макс Седел?’ Спросила Фрейя.

‘Пока не знаю", - ответил я, подъезжая к тротуару. ‘Но я думаю, что он где-то появляется’.

Нам пришлось некоторое время ждать инспектора, который занимался этим делом. Когда он вышел к нам, я объяснил ему, что меня заинтересовало это дело и я хотел бы задать ему несколько вопросов. У него были умные карие глаза, и он посмотрел на меня довольно пристально, как мне показалось, когда он сказал мне продолжать.

‘Прежде всего, - сказал я, - придерживаетесь ли вы точки зрения, что это был несчастный случай?’

На это он улыбнулся и сказал: ‘Это скорее наводящий вопрос, мистер Килмартин’. Казалось, он колебался. ‘Действуете ли вы от чьего-либо имени в этом вопросе?’ он спросил.

‘Нет, - сказал я, - я не могу претендовать ни на какие привилегии. Но так случилось, что меня интересует другое дело, с которым был связан Берстон.’

‘Я понимаю’. Он снова заколебался и взглянул на Фрейю. Я объяснил, что ее тоже интересовал этот вопрос. Затем он сказал: ‘Ну, откровенно говоря, мистер Килмартин, я не знаю. Это выглядит как несчастный случай. Но это может быть самоубийством — никогда не знаешь. Но, имейте в виду, ничто не указывает на то, что это было так, и я склонен оставить все как есть.’

‘Не может быть и речи о нечестной игре?’ Я спросил.

‘Есть какая-нибудь причина, почему это должно быть?" - спросил он, и я снова почувствовал, что его глаза пристально наблюдают за мной.

‘Я просто поинтересовался", - сказал я. ‘Кажется странным, что человек, проживший четыре года в этом районе, поворачивает налево, а не направо, в единственном опасном месте на всей дороге’.

‘Да", - сказал он, ощупывая челюсть. ‘Да, я действительно рассматривал идею нечестной игры. Но не было ничего, что указывало бы на это. Следы автомобиля тянулись прямо по газону. У него не было врагов, насколько мы можем судить, и никакого состояния, которое могло бы принести пользу каким-либо отношениям.’

‘Были ли у него какие-нибудь родственники?’ Я спросил.

‘Ну, мы откопали старую тетушку в Шеффилде. Он был йоркширцем, вы знаете. Завещания нет, поэтому она возьмет то, чего нет у государства.’

‘Много ли он оставил?’

‘Ничего обширного’.

‘ А как насчет его доли в компании "Кэлбойд Дизель"? Ему принадлежала большая часть миллиона акций.’

‘Да, но он довольно сильно спекулировал. Все они были заложены.’

‘Какой банк?’ Я спросил.

‘Это был не банк. Это было Южное общество бережливости.’

Это было то, что я хотел знать. ‘А как насчет этого парня Седела?’ Я спросил.

‘Кажется, все в порядке. Берстон определенно был пьян. Владелец The Wish Tower Splendide лично присутствовал на вечеринке и ручается за это. Он один из наших советников. Парень сильно пил с начала войны. Кажется, это действовало ему на нервы.’

‘Он часто бывал в Лондоне?’

‘Иногда’.

‘На весь день?’

‘Нет, обычно на ночь или две’.

‘Где он остановился?’

‘Его дубинка’.

‘ Какое имя? - спросил я.

‘Младший первый национальный’.

Я мог видеть, что инспектор устал от моих вопросов, поскольку они, казалось, не помогали ему. Я поблагодарил его. Но когда я уходил, я внезапно почувствовал порочный порыв и, повернувшись к нему, сказал: ‘Знаете, инспектор, я думаю, вы поймете, что это убийство’.

При этом он пришел за мной. ‘Возможно, вы объясните, сэр", - сказал он.

Но я покачал головой и рассмеялся. ‘Тут нечего объяснять", - сказал я. ‘Я знаю не больше тебя. Но это мое мнение.’ И я забрался в машину и оставил его с очень озадаченным видом на ступеньках полицейского участка.

После этого мы поехали к фасаду и вверх по извилистой дороге к даунсу. Это был первый раз, когда Фрейя увидела Бичи-Хед, и она сразу влюбилась в холмистую равнинную местность, которая выглядела мягкой и приятной в лучах теплого солнца. От самого Бичи-Хед дорога к Берлинг-Гэп змеится вниз за скалами. Впереди возвышается старый маяк Бель-Тоут, и в этом свежем свете он казался очень белым на своем крутом холме. Сейчас маяк используется как резиденция, и асфальтированная дорога спускается по крутому травянистому склону к дороге у подножия. Именно здесь дорога подходит ближе всего к утесу, и между ней и трехсотфутовым обрывом всего около двадцати ярдов ровного дерна. Дорога резко сворачивает вправо, чтобы обогнуть холм Бель Тоут и спуститься к Берлинг Гэп, и, когда я въезжал на автостоянку, я ни за что на свете не мог понять, как человек, пьяный или трезвый, мог повернуть налево, а не направо, даже в тумане.

Мы пересекли газон и подошли к краю обрыва. Следы колес автомобиля все еще были едва различимы, а шасси врезалось в край обрыва, где оно рухнуло вниз. Фрейя взяла меня за руку, и мы подошли к краю. Скалы Семи Сестер слева от нас казались очень белыми на фоне голубого неба, и чайки непрерывно кружили над ними со своими печальными криками. Внизу под нами волны разбивались о белые скалы, кремового цвета с мелом. Мы легли и заглянули за край. Над пенящимися волнами мы увидели колеса автомобиля. Я почувствовал, как тело Фрейи содрогнулось, и помог ей отступить.

Мы ничего не сказали, пока ехали обратно в Истборн. Я был занят разработкой следующего хода. Фрейя, как мне кажется, думала о своем отце. Мы наскоро пообедали в отеле напротив, а затем поехали обратно в город. Я вернул машину в гараж и, посадив Фрейю в троллейбус на Грейз-Инн-роуд, сел на автобус до площади Пикадилли и прогулялся по Лоуэр-Риджент-стрит до Пэлл-Мэлл. Я обратился в молодежный Первый национальный, и после недолгих уговоров мне разрешили просмотреть список участников. Там было имя Берстона, а чуть дальше я увидел имя Кэппока. Имя Рональда Дормана также было в списке. Для небольшого клуба я заметил довольно много известных имен, в основном индустриальных. Там были лорд Эмсфилд и виконт Чални, барон Марбург, сэр Адриан Фелфем, несколько членов кабинета министров и один или два газетных магната. И среди этого прекрасного набора я заметил имя Седела — Макс Седел — и, оглядываясь назад, я нашел сэра Джеймса Кэлбойда и других режиссеров Calboyd.

Я покинул клуб с чувством, что наконец-то чего-то добился. То, что все эти люди принадлежали к одному клубу, не было простым совпадением. Конечно, было возможно, что они познакомились в результате того, что были членами. Но я был склонен думать, что они встретились первыми и что их членство в одном клубе было разработано, чтобы позволить им встречаться без возбуждающих комментариев. А как насчет Седела? Откуда он взялся?

Я нашел телефонную будку на углу Лоуэр-Риджент-стрит и позвонил Хендерсону. ‘Ты знаешь что-нибудь о Южном обществе бережливого строительства?’ Я спросил. ‘Кто им управляет?’

Он сказал: "Подожди минутку, я взгляну на карточку Муди’. Через мгновение он вернулся. ‘Ну, я не могу сказать, контролирует ли это кто-то конкретно, но Рональд Дорман - председатель’. И затем он пробежался по списку директоров, никого из которых я не знал.

Я поблагодарил его и повесил трубку. Рональд Дорман был председателем, а строительное общество владело всеми акциями Burston в Calboyds. Казалось, все становится на свои места. Пока я был в телефонной будке, я решил позвонить Криш. Пока я набирал номер Скотленд-Ярда, в глубине моего сознания медленно вырисовывался мой следующий шаг. Моей идеей было доставить как можно больше неприятностей другой стороне. Меня соединили напрямую с Криш-ем, и я как раз говорил ему, что я думаю о деле Берстона, когда он прервал меня. ‘Я давно хотел поговорить с тобой", - сказал он, его голос был резким, почти повелительно, и я понял, что он был обеспокоен. ‘Во-первых, о лодке Ллевеллина. Он прибыл на верфь Калбойдса вчера незадолго до полудня, и мы вступили во владение. И это было чертовски неприятно, потому что Калбойды были в ярости и обратились в Адмиралтейство, и прежде чем я понял, где нахожусь, главный комиссар набросился на меня, чтобы узнать, почему я пошел на такой шаг. Что ж, в конце концов, я добился своего, хотя мне сказали выпустить его как можно скорее. Но — и в этом суть — около трех часов утра на верфи "Калбойд ярд" вспыхнул пожар. У меня было два человека на страже на лодке, но они сочли своим долгом присутствовать на пожаре. Когда они вернулись, лодки уже не было.’

‘Исчез?’ - Воскликнул я. ‘Боже мой, Кришем!’ Я осознал тщетность обвинений в его адрес. ‘Продолжай", - сказал я. ‘Полагаю, от него не осталось и следа?’

‘Абсолютно никакого’, - ответил он. ‘Еще одна вещь, которую я хочу упомянуть, это то, что ваш клуб был ограблен. Среди других вещей, изъятых из сейфа в кабинете секретаря, находится это ваше заявление. Послушай, Эндрю, - сказал он, и в его голосе послышались умоляющие нотки, - тебе не кажется, что тебе лучше говорить открыто. Что все это значит?’

‘В моем банке все еще есть выписка", - сказал я.

‘Я знаю. Но я думаю, тебе пора поговорить. Послушай, я приду сегодня днем. Если ты захочешь зайти и рассказать мне, что ты знаешь, я думаю, это будет полезно для нас обоих.’

Я колебался. Лодка исчезла. Нужно было что-то делать. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Я буду там через полчаса’. И я повесил трубку. Я принял решение. Я должен был напугать кого-то, чтобы заставить признаться. Я посмотрел номер Седела в справочнике. Я почувствовал, как напрягся от волнения. Но Седел был вне игры. Что ж, тогда это должен быть Кэппок. Я запрыгнул в такси. - Отель "Уэндовер", - сказал я.

Через несколько минут я уже взбегал по ступенькам отеля. - Мистер Альфред Кэппок на месте? - спросил я. Я спросил. Он был, и он увидит меня. Меня отвели в небольшой, но приятно обставленный номер на третьем этаже с видом на Зеленый парк. Высокий худощавый мужчина с легкой сутулостью поднялся с кресла, придвинутого поближе к электрическому камину. У него было почти мальчишеское лицо, но кожа была пергаментной и желтоватой. Его глаза были бледными и лишенными блеска. На столе рядом с ним стояли графин, сифон для содовой и два стакана, оба из которых были использованы. Он указал мне на стул напротив себя, и, когда я сел, у меня возникло то странное ощущение, что меня ждут, которое я испытал в кабинете Рональда Дормана.

Я не мог терять времени и сразу перешел к делу. ‘Вы один из четырех крупных акционеров Calboyds", - сказал я.

Он склонил голову в знак согласия.

‘Но из этих четверых, ’ продолжал я, - сэр Джеймс Кэлбойд единственный, кто действительно владеет своим холдингом’. Я внимательно наблюдал за ним. Мой тон был будничным, как будто я просто повторял то, что было общеизвестно. Я увидел, как сузились его тусклые глаза. ‘Рональд Дорман получил свой большой пакет акций, намеренно подняв цену выпуска слишком высоко", - сказал я ему. ‘Но вам с Берстоном дали свой. Вы знали Берстона?’ Я спросил.

‘Слегка", - сказал он. Его голос был мягким, и он не сделал попытки отрицать то, что я сказал.

‘Конечно, ’ продолжал я, ‘ вы члены одного клуба. Я полагаю, вы читали о смерти Берстона?’

Он кивнул. ‘Он начал слишком много пить’.

‘ Ты был подготовлен к этому. ’ я говорил резко и слегка наклонился вперед. Это был прием, который я часто использовал при перекрестном допросе сомнительных свидетелей, и я испытал удовлетворение, увидев, как он вздрогнул. "Он был на грани того, чтобы проболтаться. Он пил, потому что был напуган.’ Я сделал паузу, а затем тихо сказал. ‘Он был убит’.

‘ О, но...

Я прервал его. ‘Он был убит", - повторил я. ‘Да, убит — точно так же, как ты будешь убит, когда придет время’.

Теперь его светлые глаза были немного шире. Но у меня не было шанса воспользоваться своим преимуществом. Краем глаза я уловил легкое движение. И когда я повернулся, мягкий учтивый голос произнес: ‘Извините, что прерываю эту мелодраматическую сцену, мистер Килмартин’.

Дверь спальни была открыта, и в ней в рамке виднелась пухленькая фигурка Макса Седела. В его правой руке небрежно болтался револьвер — уродливое маленькое оружие, оснащенное глушителем, — и в свете из окна я увидел, как блестит золото его кольца с печаткой. ‘Я ожидал тебя", - сказал он совершенно спокойно. Я встретилась с ним взглядом, и дрожь пробежала у меня по спине. Это были узкие, стальные прорези на одутловатой плоти его лица, и внезапно я поняла, кого он мне напоминает — горностая. Сидя в своем кабинете, он казался мне по сути сидячим человеком. Я считал его опасным, но пассивным. Я думал о нем как о человеке, который мог бы оказаться полезным Германии, человеке, который мог бы получить ценную информацию. Теперь я увидел его таким, каким он был на самом деле. Это читалось в его глазах, в осанке его маленькой пухлой, почти женственной фигуры и в том, как небрежно он держал пистолет. Он был гангстером. Не просто обычный гангстер, но самый опасный из всех гангстеров, фанатик с безграничными амбициями — маленький Наполеон.

Он поднял трубку и попросил ввести номер. Кэппок поднялся на ноги. Его желтоватые черты лица казались чуть бледнее, и мальчишество покинуло их, так что теперь они выглядели заострившимися и жесткими. Я остался в своем кресле, мои глаза были прикованы к Седел. Он ритмично раскачивал револьвер взад-вперед за спусковую скобу, а другой рукой мягким ласкающим движением прижимал мундштук трубки к своим светлым усам. Маленькие шелковистые золотистые волоски отмечали линию бритвы на его мягких белых щеках. Наконец-то он получил свою связь. "Мы ждем", - это было все, что он сказал, и положил трубку. Затем он повернулся ко мне. ‘Для адвоката по уголовным делам, - сказал он, ‘ ты невероятный дурак. Вы воображали, что можете ходить вокруг да около, открыто задавая неудобные вопросы, совершенно безнаказанно? Mein Gott!С вами, глупыми англичанами, всегда одно и то же. Ты никогда не планируешь наперед. Ты думаешь, что всегда будешь как-то выкручиваться. Что ж, это конец твоей неразберихи. С тобой покончено. Всем вам конец. Через несколько месяцев мы будем управлять всем для вас.’

‘И убивая людей, как вы убивали их в Польше", - сказал я, мой тон был полон презрения.

Он рассмеялся. Это был высокий звук, что-то вроде хихиканья. ‘Возможно’, - сказал он. ‘Мы ничего не делаем наполовину. Вот где вы, люди, всегда терпите неудачу. Ты не планируешь и никогда не бываешь тщательным. Ты слишком щепетилен. Если вы намерены покорить расу, вы должны покорить их. И это означает, что вы должны безжалостно подчинить их. Если вы сделаете работу только наполовину, они восстанут против вас, как только вы отвернетесь. Но Англия не восстанет снова, как только мы завоюем ее — никогда.’

‘И все это только потому, что ты украл дизельный двигатель у беззащитного старого еврея?’ Я спросил.

‘Беззащитный старый еврей!’ - воскликнул он, и на мгновение мне показалось, что он плюнет на ковер. ‘Проклятая свинья-предатель. Этот двигатель принадлежит рейху, и обратно в рейх он отправится.’

‘И как ты предлагаешь доставить его туда?’ - Презрительно спросил я.

Он посмотрел на меня. ‘Ты хочешь знать слишком много, мой друг’.

На это я выдавил из себя смех. ‘Вы говорите об организации", - сказал я с изысканным презрением. ‘Я в твоей власти, но ты так боишься, что я сбегу, что не осмеливаешься сообщить мне даже самую очевидную информацию. Есть только один способ вывезти это из страны, и это на нейтральном корабле, направляющемся в нейтральный порт. И вот тут ты проигрываешь. Вы понятия не имеете о значении контроля над контрабандой, хотя вы бы имели, если бы жили в Германии и сталкивались с трудностями в остальной части вашей страны. У Германии никогда не было военно-морского флота, который обладал бы свободой морей, поэтому вы не понимаете значение эффективности военно-морского флота. У вас столько же шансов доставить этот двигатель в нейтральную страну, сколько и доставить его туда самолетом.’

Я увидела, как румянец распространился от его шеи к белым щекам, и поняла, что мне это удалось. Он подошел ко мне и ударил меня по лицу. Я не двигался, но сидел, наблюдая за его глазами. ‘Твой флот!’ - усмехнулся он. ‘Куда смотрит ваш драгоценный флот — почему, в трюм корабля. Ты самодовольный, глупый маленький адвокат! Через три дня этот паровоз покидает страну. Днем позже он будет в Германии. Все готово — материалы, квалифицированные рабочие, все. Через шесть месяцев наши самолеты будут безнаказанно бомбить ваши города.’

Его прервал стук в дверь. Он жестом попросил Кэппока ответить на это. Мужчина пересек комнату. Его сутулость была очень заметна. Он слегка приоткрыл дверь и выглянул наружу. Затем он широко распахнул ее, и вошли двое мужчин, одетых в темно-коричневую ливрею и несущих между собой большую жестяную коробку. Он был черного цвета, а на крышке белой краской было написано имя А. Кэппока. Это был ящик для документов того типа, который вы видите, когда его привозят в банки города и вывозят из них. Но он был намного больше, чем те, которые я привык видеть. ‘Шкатулка для документов Кэппока и твой гроб", - сказал мне Макс Седел.

До этого момента, я думаю, вся сцена казалась мне несколько нереальной. Я видел большую часть изнанки Лондона и других больших городов. Я знал, что за тихой атмосферой этих мест происходили странные вещи. Но те, кто живет в Лондоне, никогда не боятся этого. Странные события, о которых они читают, никогда их не трогают, никогда не нарушают распорядок их жизни. Мой взгляд обратился к окну. Я мог видеть голые черные ветви деревьев в парке. Скоро они станут зелеными, яркой свежей зеленью весны. Мое сердце переполнилось желанием снова увидеть эту весеннюю зелень. Ужасная холодная зима осталась в прошлом. Впереди была весна, с обещанием чего-то нового. И в тот момент я подумал о Фрейе. Мой взгляд переместился с револьвера Седела на жестяную коробку и обратно на револьвер. Но мой мозг едва ли осознавал то, что видели мои глаза, поскольку мой разум был занят изображением этого овального лица, с тонкими дугами бровей и большими темными глазами над тонко очерченным носом. Я просмотрел весь коридор своей жизни, и там, где я раньше был доволен этим, своим успехом в качестве адвоката по уголовным делам, своим широким кругом друзей, приятными временами, которые у меня были, теперь я обнаружил пустоту и безжизненность. И парк скоро снова стал бы зеленым! И все же я должен был закончить свою жизнь незаметно, убитый, потому что я слишком много знал. Я почувствовал внезапную ярость. Должен ли я был позволить, чтобы у меня отняли жизнь, как только я нашел то, что сделало ее такой драгоценной?

Я поднялся на ноги и стоял лицом к Седелу. ‘Ты дурак!’ Я сказал. ‘Ты думаешь, я не подготовился к этому? Вы ограбили мой клуб, чтобы получить мое заявление, которое я оставил у секретаря. Но неужели вы думаете, что это было единственное утверждение?’

Он улыбнулся. К нему вернулось самообладание. ‘Итак, у вас есть другое заявление? Этого следовало ожидать. Но я не думаю, что твой друг Кришем обратит на это много внимания. Описывая эту жестяную коробку как ваш гроб, боюсь, я произвел на вас неправильное впечатление. Ты будешь жить — какое-то время. И в течение следующих нескольких недель вы отправите Криш-Эму ряд заявлений. Вы будете обвинять различных общественных деятелей в преступлениях против государства, и каждое обвинение будет более фантастичным, чем предыдущее. К тому времени, когда он проверит некоторые из этих обвинений, он не будет склонен уделять много внимания первоначальному заявлению, когда оно попадет к нему в руки. И он не будет сильно удивлен, когда услышит, что ты самозванка и что настоящий Килмартин мертв. Тебя будут считать сумасшедшим.’

‘И кто должен подписать эти ложные заявления?’ Я спросил.

‘Почему ты, конечно’.

‘Ты знаешь, что я этого не сделаю", - горячо ответил я.

‘О, но я думаю, вы это сделаете, мистер Килмартин’. В его глазах появился блеск, и облегчение, которое я почувствовал, осознав, что моя смерть на время отложена, исчезло, и мое сердце упало. Резиновая дубинка, кнут со стальной сердцевиной и все другие ужасы концентрационного лагеря заполнили мой разум. Я так часто слышал об этих вещах. Но они были чем-то отдаленным, вроде наводнения в Китае или землетрясения в Южной Америке. Они не тронули меня. Я пытался думать, что пытки больше не являются оружием, используемым цивилизованными нациями. Я пытался убедить себя, что такого рода вещи не могли произойти в центре Лондона. Но я знал, что это возможно. Я знал, что, хотя я находился в хорошо известном отеле на Пикадилли, я был настолько далеко за пределами правовой защиты, насколько я должен был быть в самой Германии.

Мои глаза внезапно встретились с глазами Седела, и я собрался с духом. Маленький негодяй наблюдал за мной со слабой улыбкой на губах. Блеск все еще был в его глазах, и в тот момент я думаю, что понял его. Германия, по сути, спортивная страна, а этот человек не был спортсменом. Физически он был слаб. Нет ничего более смертоносного, чем человек, чьи амбиции подстегиваются комплексом неполноценности. Всепоглощающим интересом Седеля к жизни, как я тогда это видел, была власть. Не власть в широком смысле. Но физическая сила. Власть над жизнью и смертью. Сила для пыток. В течение семи лет он трудился во враждебной стране, чтобы создать положение, которое дало бы ему власть убивать людей. Теперь он ощущал первые плоды этих трудов. И когда я посмотрел в эти глаза, я увидел абсолютную звериную жестокость. Этот человек был садистом, и у меня был ужасный страх, что его садизм примет не только физическую, но и ментальную форму. Возможно, он даже сведет меня с ума.

Ужасный ужас охватил меня при этой мысли. Он сосредоточился на коробке с документами. Я всегда испытывал ужас от того, что меня заперли в месте, откуда нет возможности выбраться. Это была легкая форма клаустрофобии. Именно чистый ужас больше, чем что-либо другое, придал мне смелости. Внезапным движением я прыгнул на него, замахиваясь кулаком на ходу. Он не был готов к такому внезапному порыву. У него не было времени воспользоваться своим оружием. Я довольно тяжелый мужчина, и он принял всю силу удара на губы. Я почувствовал, как хрустнули его зубы. Я ударил его левой в живот и нырнул к двери.

Но двое мужчин в ливреях прервали меня. Я повернулся и бросился на пистолет Седела, который он все еще держал в руке, когда растянулся, корчась, на столе. Мои пальцы сомкнулись на стальном стволе, и я вырвал его у него. Затем я повернулся и понял, что игра окончена. У меня есть очень яркая картина той доли секунды, прежде чем я потерял сознание. Это остается в моей памяти, как кадр из фильма. Я не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь двигался. Все, что я помню, это как один из мужчин в ливрее наклонился ко мне, его правая рука наполовину поднята и сжимает сифон с содовой водой за горлышко. Поперек костяшек его руки тянулся тонкий белый шрам. Я также совершенно отчетливо помню, что на лацканах его пиджака были изображены орлы, пикирующие на свою добычу, украшенные золотом. И больше я ничего не знал, пока не проснулся от мягкого движения медленно едущей машины.

Сильная боль в моей голове приходила и уходила, приходила и уходила мучительными ритмичными волнами. Как нежное журчание на задворках моего мозга, я услышал шум двигателя автомобиля, и там тоже были голоса, но они звучали очень далеко. На мгновение все снова стало пустым. Затем я заметил, что машина остановилась. И почти сразу же запустился снова. И рядом с этим был пульсирующий рев автомобиля с дизельным двигателем, набирающего обороты.

Какое-то время я не мог сообразить, что произошло. Сознание продолжало приходить и уходить с ударами молотка в моей голове. На мгновение я подумал, что, должно быть, попал в уличную аварию, поскольку предположил, что дизельным транспортным средством был автобус. Я мог слабо слышать шум лондонских улиц вокруг нас, и я был уверен, что нахожусь в машине скорой помощи, которую везут в больницу. Затем, внезапно, я вспомнил об ударе. Я вспомнил не сам удар, а картину, которую увидел, поворачиваясь, - мужчину с поднятой рукой, маленьким белым шрамом и орлами на лацканах.

И тогда ужасный ужас охватил меня. Неужели я был ослеплен? Я ничего не мог видеть. И все же я знал, что должен быть дневной свет. Или, во всяком случае, в машине должен быть проблеск света. Но, хотя я широко раскрыл глаза, все было черным как смоль. Мужские голоса звучали совсем рядом со мной, хотя и приглушенно. Я попытался протянуть руку, чтобы привлечь их внимание. Но я не мог пошевелиться. Я пытался заговорить. Но что-то, казалось, заглушало слова в моем горле.

Внезапная паника охватила меня. Я вскрикнул. Я закричал. Я боролся. Это было похоже на один из тех ужасных кошмаров, в которых вы не можете пошевелиться. Наконец я лежал неподвижно, измученный. И только тогда я понял, что я связан и что во рту у меня кляп. Я попытался пошевелить головой, но обнаружил, что не могу. И тогда я вспомнил о жестяной коробке, и, казалось, несколько часов я боролся с ужасной истерикой. Но хотя в конце концов я успокоился, у меня был ужасный страх, что меня могут никогда не выпустить. И тогда у меня начались судороги. Я не знаю, что было хуже, физическая боль в суставах или душевный ужас от того, что меня навсегда заперли в этой жестяной коробке. И странным было то, что я не мог пошевелить руками, ногами или головой ни на долю дюйма. Я был прикреплен к этой жестяной коробке, как будто я был манекеном, закрепленным на нужном месте.

Наконец машина остановилась, и по полу раздалось громкое шарканье ботинок. Двери открылись прямо у моей головы, и знакомые звуки лондонских улиц внезапно стали отчетливыми. Я слышал, как продавец новостей кричал о ночном финале и шуршащем шарканье бесчисленных ног. Я предположил, что это, должно быть, час пик. Моя коробка сильно затряслась, и я услышал звук дыхания мужчины. И затем я опрокинулся на бок. Инстинктивно я попытался остановить свое падение. Но я не мог пошевелить рукой. И в любом случае падения не было. Секунду спустя я был на голове. Жестяная коробка заскрежетала по дорожному покрытию, а затем меня подняли и уложили на маленькую тележку. Железные колеса зазвенели, когда он подъезжал к бордюру. На мгновение мы задержались на тротуаре. Я совершенно ясно услышал, как один прохожий сказал: ‘Я только что разговаривал со старым Джессопом в доме, и он сказал мне ...’ Остальное было потеряно. Но слово ‘Дом’ дало мне ключ к моему местонахождению. И это подтвердилось, когда я услышал другой голос, сказавший: ‘... ты приближался. Ты собираешься на Ливерпуль-стрит, не так ли? Что ж, я иду в банк. Приветствую.’ Я был в городе. ‘Дом’ означал фондовую биржу.

Я пытался привлечь внимание тех бесчисленных офисных работников, которые спешили мимо моего жестяного гроба к своим очагам в пригороде. Я боролся и кричал. Но я не издал ни единого слышимого звука. Колеса прогрохотали по тротуару и выбили ступеньку. Затем мы снова пересекали Стоун, но звук был другим, и я знал, что мы были внутри здания. Затем мы остановились, и я услышал хриплый голос, проклинающий лифт. Когда мой экипаж маневрировал в нем, мы поехали вниз, а не вверх — и, как мне показалось, проделали долгий путь. Затем еще несколько каменных проходов, в которых было эхо, похожее на своды.

Наконец настал момент, когда мою коробку сняли с тележки. Путешествие закончилось, и я почувствовал неописуемое желание что-нибудь увидеть и двинуться с места. ‘Он правильно поднялся?’ Я услышал голос, спрашивающий. Ответом было ворчание. ‘Не стоило бы позволить ему умереть от апоплексического удара, не так ли?’ - спросил голос. В ответ на это раздался смешок, а затем послышались шаги по каменному полу. Они уходили от меня. Они покидали меня. Я кричал и боролся. Я чувствовал, что должен задохнуться. Затем я услышал мягкий стук закрывающейся тяжелой двери, и внезапно я обмяк.

Практика испанских инквизиторов — и других до и после них — замуровывать людей всегда вызывала у меня особый ужас и, как все ужасы, особое очарование. Я часто думал об этой смерти и о том, как это, должно быть, ужасно. Теперь я знаю, насколько это может быть ужасно. И я также знаю, что у этого террора есть свои ограничения. Когда эта дверь закрылась, я действительно поверил, что был так близок к безумию, как только может быть человек, на самом деле не сходя с ума. Тишина, чувство покинутости, абсолютное одиночество наполнили меня детским ужасом. Предположим, я был в старом русле реки ? Я был в городе и глубоко под землей. Предположим, меня оставили бы здесь тонуть, пока медленно поднимался прилив? Я мог слышать тихие звуки, которые, как я инстинктивно понял, издавали крысы. Но звук ботинок по полу был звуком кожи по сухому камню.

Я боялся не утонуть. И чем больше разыгрывалось мое воображение, тем больше я начинал желать, чтобы меня поместили на приливную полосу. По крайней мере, это была бы быстрая смерть. В качестве альтернативы я видел себя скорчившимся в этом жестяном ящике, неподвижным в течение нескольких дней, в то время как голод и невыносимая боль в конечностях сводили меня с ума. Тогда я не боялся смерти. Я знал, что смерть станет освобождением. Но я действительно боялся безумия. И, казалось, часами я изо всех сил пытался взять себя в руки. Наконец-то мне удалось смириться со своей судьбой. Я позволил своему воображению представить худшее, представить, как моя кожа обвисает на костях, когда я подвешен в коробке, и представить, каким ужасным скрюченным скелетом я в конечном итоге стану. И затем, когда я позволил себе встретиться лицом к лицу с окончательным концом, с жаждой и болью, я почувствовал спокойствие и покорность. Мое ограниченное кровообращение причиняло мне сильную боль. Но теперь, когда я столкнулся с худшим и победил свой страх, я знал, что смогу это выдержать.

На какое-то время, мне кажется, я потерял сознание. То ли боль была слишком сильной, то ли я спал, я не знаю. Но, когда мой мозг снова стал активным, я знал, что прошло довольно много времени. К тому времени мои нервы притупились от боли, и мой мозг, казалось, больше не был связан с моим телом. Он был активен и выходил далеко за рамки физического. Это произошло само по себе вокруг проблемы, которая привела меня к этому исправлению. И в одно мгновение он ухватился за несколько небольших моментов и сделал самый дикий вывод.

И странным было то, что я знал, что это был правильный вывод. Я не чувствовал восторга. Мой разум был слишком притуплен для этого. Но я был рад, что, по крайней мере, собрал кусочки воедино и получил закономерность. Это сделало Седеля и его банду секретных агентов менее устрашающими. Даже мое собственное ужасное положение внезапно показалось неважным.

В течение последних двух дней мой разум питался обрывками и пытался собрать эти обрывки в единое целое. Там был Шмидт и сообщение, которое я расшифровал. Там был человек со шрамом на костяшках пальцев, который следовал за мной от студии Дэвида Шила до моего клуба. Там была Фрейя, и Конусы Руннела, и лодка, которую реквизировали. А еще были три акционера "Кэлбойд" — Рональд Дорман с его роскошной семьей, воплощением достатка, Джон С. Берстон, которого сбросили со скал под Бель-Тутом, и Альфред Кэппок. И за всем этим стоял Макс Седел, холеный, ухоженный и эффективный, агент первого класса и абсолютно безжалостный.

Но ничто из этого не имело значения. Они были марионетками. Они были пешками в игре, разыгранной умелой рукой. Позади них маячила грузная фигура барона Фердинанда Марбурга с сонными глазами. Это было невероятно. Он был главой крупного торгового банкирского дома в Марбурге. Он был столпом финансовой системы страны. Более того, он считался членом теневого кабинета. Он был человеком огромного влияния и огромной власти — человеком, фактически, вне подозрений. Но теперь, когда я назвал его, я ни на секунду не усомнился в своей правоте.

Седель снабдил меня ссылкой в моем сознании. Именно барон Марбург познакомил его с журналистикой. Как только я вспомнил об этом, все остальное аккуратно встало на свои места. Его членство в молодежном Первом национальном. Золотые марбургские орлы на лацканах пиджака человека, который ударил меня в номере Кэппока. И обрывки разговора, которые я слышал на тротуаре возле моей тюрьмы. Марбурги стояли на углу между Олд-Брод-стрит и Треднидл-стрит. Два клерка, выходящие из банка, расстались бы на пороге, если бы один направлялся на станцию метро "Банк", а другой на Ливерпуль-стрит. Более того, это было прямо через дорогу от фондовой биржи. Опять же, глубина, на которую мы спустились в лифте. Ни в одном здании, кроме банка, не было бы таких глубоких хранилищ. Кроме того, был метод, выбранный Седелом, чтобы удалить меня из Вендовера. Коробка для документов, даже таких больших размеров, не вызвала бы любопытства, если бы люди в ливрее банка доставили ее из собственного сейфового фургона банка в хранилище.

Но в тот момент я не мог понять, чего этот человек хотел этим добиться. Возможно, это был один из руководителей департамента, а не Марбург, который был замешан? Но я сразу отбросил эту теорию, потому что никто, кроме Марбурга, не выделил более миллиона фунтов как Берстону, так и Кэппоку. Возможно, это были деньги? Но я утверждал, что человеку, который имел всемирную репутацию финансового гения, не было бы необходимости играть в такую опасную игру, чтобы заработать деньги. В качестве мотива оставалась только власть. И на это ответ казался очевидным. У него было достаточно власти в этой стране.

Но затем я вспомнил кое-что, о чем Питер Венейблс из Министерства иностранных дел рассказал мне более года назад. Позиции Марбурга как силы в теневом кабинете подверглись серьезному испытанию, когда правительство, наконец, перешло к политике перевооружения. Он был категорически против этого. Он всегда был большим сторонником тесных англо-германских отношений и выступал за тайный союз против Советов. Он потребовал ввести цензуру в прессе, чтобы предотвратить растущую злобность нападений на Германию. Он не поддерживал Гитлера открыто. Но он решительно утверждал, что Англии выгодно видеть Германию всемогущей в Восточной Европе. Он подчеркнул, что сильная Германия была нашей лучшей защитой от большевизма. Но, очевидно, сказались другие влияния, особенно тяжелая промышленность, и его положение серьезно пошатнулось.

Предположим, что он тогда понял, что власть — верховная власть — не должна быть получена каким-либо одним человеком при демократической системе? Мне говорили, что он был динамичной личностью. Я сам никогда с ним не разговаривал. Но я видел его, и я все еще мог вспомнить эту мощную, довольно коренастую фигуру, с тяжелым лицом и сонными глазами с тяжелыми веками. Однажды я слышал его речь на банкете в ратуше Гильдии. В его глубоком лающем голосе были огонь и красноречие. Прежде всего, он верил в себя — возможно, верил в свою судьбу.

Предположим, что, осознав тщетность нашей собственной демократической системы как лестницы к власти — даже по черной лестнице теневого кабинета — он получил предложение о верховной власти из Германии. Предположим, что барон Фердинанд Марбург был назначен британским министром финансов. Это бы все объяснило. Я вспомнил, какое большое значение он придавал делу с чешским золотом, а еще раньше было много разговоров о крупных займах на реконструкцию, предоставленных банковским домом Марбурга. В отличие от некоторых других крупных международных торговых банковских домов, берлинский и парижский марбургские дома напрямую контролировались из Лондона. Я вспомнил фразы Шмидта о раке в сердце Англии, и то, что я тогда считал мелодраматичным, теперь казалось преуменьшением. Я увидел это тяжелое лицо с квадратной, мощной челюстью и высоким лбом, и эти сонные глаза, прикрытые, как у ястреба. И я знал, что это лицо означало гибель Британии — что влияние этого одного человека, если его не остановить, было более серьезным, чем проигрыш нескольких крупных сражений на фронте.

И затем внезапно боль в моей голове вернулась, и мой мозг, который некоторое время работал с поразительной ясностью, снова притупился. Я не знаю, спал ли я или потерял сознание. В любом случае, я ничего не знал, пока мне не приснилось, что меня и мою жестяную коробку сбрасывают в Темзу, и я проснулся в холодном поту, обнаружив, что коробку откидывают назад и ключи скребутся о замки. В следующее мгновение мои глаза ослепил яркий свет, когда крышка откинулась.

Мои путы были развязаны, и я освободился от зажимов, которые надежно удерживали меня в коробке. Я лежал на холодном каменном полу, и мои конечности были настолько окоченевшими, что я не мог ими пошевелить. Затем началась агония восстановления кровообращения. Кажется, я закричал от боли. И когда я не наполовину кричал от агонии, я был без сознания.

Но боль постепенно уменьшалась, и, хотя свет все еще причинял боль моим глазам, я смог оценить свое окружение. Я растянулся на полу помещения, похожего на подвал, со сводчатой каменной крышей, черной от паутины и грязи, и с нее, подвешенная за ее изгиб, свисала голая электрическая лампочка. Стены тоже были из камня — большие квадратные блоки, которые напомнили мне Лондонскую стену. И через равные промежутки по стенам висели ржавые цепи. Я почти мог представить, что нахожусь в одном из подземелий Башни. Место было пустым, если не считать жестянки коробка, которая стояла вертикально у стены, как выставленное орудие пытки. Крышка была откинута, как дверца маленького сейфа, и внутри я мог видеть зажимы и ремни, которые удерживали меня на месте. Только тогда облегчение от того, что я выбрался из всего этого, затопило меня. И с этим облегчением пришел непреодолимый и ужасный страх снова оказаться в нем пленником. Коробка, казалось, очаровала меня, потому что только после того, как голос произнес: ‘Надеюсь, вам не было слишком неудобно", я перевел взгляд на двух мужчин, которые освободили меня и которые теперь стояли у полуоткрытой двери.

Одним из них был Седель, а другим - мужчина со шрамом на тыльной стороне ладони. Заговорил Седел, и было что-то кошачье в том, как он смотрел на меня. Его губы были распухшими и черными на фоне белого лица. У него не хватало двух передних зубов. Но я не чувствовал удовлетворения от того вреда, который я ему причинил. Я был в его власти, и я знал, что он сторицей отплатит мне за этот удар.

Казалось, он прочитал мои мысли, потому что его потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. ‘Этот ваш удар был неудачным, мистер Килмартин", - сказал он. ‘Я думаю, вы обнаружите, что я возвращаю долг - с высокой процентной ставкой’. Он вышел вперед, и в его руке он держал лист бумаги. ‘Не будете ли вы любезны подписать это заявление?’

Он вложил это в мою руку. Как во сне, я прочитал это до конца. Это было адресовано Криш-Му, обвиняющему известного сталелитейного магната в завышении цен на орудийные башни. В нем содержались подробности бесед с прорабами и смет, полученных от других фирм. Слабыми, дрожащими пальцами я разорвал документ и вызывающе посмотрел на Седела.

Но он только улыбнулся. ‘Да, я ожидал этого. У меня было напечатано несколько других копий.’ И он вытащил еще один из своего кармана. ‘Теперь, - сказал он, - ты собираешься подписывать?’

‘Конечно, нет", - сказал я. Но глубоко внутри меня нарастал ужасный страх.

Он повернулся к другому парню. ‘Ганс, ’ сказал он, ‘ подойди и помоги мне вернуть этого дурака в его коробку’.

Я пытался бороться, но был слаб, как котенок. Через несколько минут я снова был зажат в нужном положении внутри коробки. Дверь закрылась, и внезапно я снова оказался в темноте. Я услышал скрежет ключей в замках. Я боролся, но меня держали так же крепко, как в любом кошмаре. И затем внезапно я потерял контроль над собой. Паника охватила меня. Я услышал свои рыдания. На этот раз они не заткнули мне рот кляпом. И тогда я закричал, закричал от неконтролируемого страха.

И сквозь мои бессмысленные крики я услышал, как Седел сказал: ‘Ну, ты собираешься подписывать или нам оставить тебя на ночь?’

На ночь! На этом я перестал кричать. Это заняло бы много часов. Они могут никогда не прийти. Они могут потерять ключ или забыть обо мне. ‘Не оставляй меня", - рыдала я.

‘Ты подпишешь?’

‘Да, я подпишу", - воскликнул я. ‘Я сделаю все, что угодно, только выпусти меня из этого’.

Я снова услышала скрежет ключей, и, когда крышка открылась, моя паника утихла, оставив меня слабой и испытывающей отвращение к самой себе. Я подписал документ, используя верхнюю часть ящика в качестве письменного стола. Я знал, что сопротивляться бесполезно. Я не мог снова столкнуться с этим ящиком. Когда я закончил, Седел взял газету и рассмеялся. Его рука протянулась и схватила меня за волосы, откидывая мою голову назад, так что я смотрела ему в лицо. ‘Значит, ты не собирался подписывать, да?" - сказал он, и его глаза заблестели. Затем он отшвырнул меня от себя так, что я растянулся на полу. "Сегодня вечером ты свободен", - сказал он. ‘Свободно лежать здесь и думать о завтрашнем дне. На завтра ты снова вернешься в свою конуру.’

Я видел, что он имел в виду именно это. Но теперь я снова контролировал себя. Я с трудом поднялся на ноги. Затем я разыграл свою последнюю карту, вопреки всему надеясь, что она окажется тузом. Он стоял ко мне спиной и двигался к двери. ‘Может быть, вы отведете меня к барону Марбургу", - сказал я.

Я испытал удовлетворение, увидев, как он повернулся ко мне. Его глаза искали мои. ‘Итак, ’ сказал он, ‘ ты знаешь все наши маленькие секреты’. В том, как он это сказал, была насмешка. ‘Вы умнее, чем я думал, мистер Килмартин. Могу я спросить, почему вы хотите видеть барона?’

‘У меня есть к нему предложение’.

На это он рассмеялся мне в лицо. ‘Предложение — тебе! Чтобы спастись от шкатулки с документами Кэппока, вы, возможно, скажете барону, где мы можем найти дочь Шмидта?’ Он пересек комнату и подошел к тому месту, где я стоял, довольно неуверенно опираясь о стену, и он тихо смеялся про себя. ‘Или, может быть, вы знаете, где сам Шмидт?’

‘Значит, вы не знаете, где Шмидт?’ Это меня очень обрадовало, поскольку я чувствовал, что если бы Шмидт был на свободе и больше не разыскивался полицией, он, возможно, смог бы что-то сделать.

‘Нет, но я думаю, что вы могли бы помочь нам в этом", - ответил он.

Теперь я снова полностью контролировал себя. ‘Я думаю, будет лучше, если вы отведете меня к барону Марбургу", - сказал я. Я говорил спокойно, уверенно и сразу увидел, что моя внезапная смена настроения озадачила его. ‘Барон Марбург, ’ продолжал я, ‘ планирует разрушить эту страну и принять полномочия диктатора под послевоенным немецким контролем. Я полагаю, он думает, что, поскольку он барон Марбург, он вне подозрений. И пока он мечтает о власти, ему угрожает неминуемая опасность расстаться с жизнью.’ Я почувствовал трепет, который всегда испытывал, выступая с заключительным обращением к присяжным. ‘Вы удивляетесь, почему его жизни угрожает неминуемая опасность? Что ж, я могу ответить на это за тебя, Седел. Это из-за твоей неумелости. Боже мой, чувак, ты думаешь, что можешь безнаказанно убивать людей в этой стране, как ты можешь в Германии? Ты убил Берстона. И полиция это знает. Ты был настолько глуп, что отправил его прямо с вечеринки в своем доме на верную смерть. Вы никогда не задумывались о том, что это может немедленно связать вас с его смертью? Почему Берстон поехал по дороге в Бирлинг-Гэп? И почему, когда он так хорошо знал местность, он повернул налево, а не направо, у подножия Belle Tout? Вам, возможно , это сошло бы с рук, если бы британская секретная служба не вышла на ваш след. Ты знал, кем был Эван Ллевеллин? Вы знали, что он был секретным агентом. Вы знаете, что Шмидта больше не разыскивают за его убийство? Но знаете ли вы почему? Потому что мелкий воришка видел и описал двух мужчин, которые убили Ллевеллина. А теперь ты отведешь меня к своему шефу?’

Я смотрела ему прямо в лицо, но его глаза избегали встречаться с моими. Но его страх сделал его ядовитым. ‘Какое это имеет значение?’ он огрызнулся, наполовину про себя. ‘У нас есть двигатель. Скоро у нас будет Шмидт. Что касается тебя, ’ и он внезапно повернулся ко мне, его глаза сверкали, ‘ ты не причинишь нам вреда. Разговоры сумасшедшего никому не могут навредить. Вот кем ты будешь, когда я закончу с тобой. Сумасшедший! Ты слышишь? Сумасшедший! Завтра ты возвращаешься в свою ложу. - И он повернулся на каблуках со смехом, похожим на тихое хихиканье. Его приспешник последовал за ним, и дверь закрылась за ними с глухим стуком. В замке заскрежетал ключ. Мгновение спустя свет погас, и я оказался в темноте.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ВЕДИ, КАНАЛИЗАЦИОННАЯ КРЫСА

Внезапная темнота пугает. Немногие люди когда-либо испытывали настоящие ужасы тьмы. Я не имею в виду темноту комнаты, когда вы нащупываете свет. Я имею в виду тьму, которая закрывает тебя, как слепота, и у тебя нет силы контролировать. Темнота в том хранилище была полной. Здесь не было окон или вентиляционных шахт, через которые мог проникнуть даже самый слабый отблеск света. Он сомкнулся вокруг меня, и все было пусто. Это было так, как будто мои глаза были замурованы. И в этой темноте я чувствовал себя подавленным, как будто меня похоронили заживо. Настроение внезапной необъяснимой уверенности, с которым я обратился к Седелу, исчезло. Я запомнил только его последние слова.

Он сказал, что я сойду с ума. И я знал, что он был прав. Одна мысль об этом грязном ящике заставила меня стиснуть зубы, чтобы сдержать свою истерику. Я знал, что не смогу этого вынести. Когда я стоял в непроницаемой темноте этого хранилища, я обнаружил, что дрожу как осиновый лист. Затем чернота вокруг меня, казалось, сомкнулась, и я нашел свой путь к стене, чтобы убедить себя, что я не был ограничен безграничной тьмой. Прикосновение к этим холодным гладким камням было почти успокаивающим. Я думаю, что я не больший трус, чем любой другой человек, и темнота обычно не внушала мне никакого страха. Но я никогда не знал такой тьмы, как эта. Он был черным и нигде не менял оттенка. Он безжалостно давил на мои широко раскрытые глаза, пока я обыскивал его.

И тут я внезапно вспомнил о своем фонарике для авторучки. Я хранил его в нагрудном кармане своей куртки для использования в темноте. Он все еще был там, и в одно мгновение его бледный свет залил хранилище. Там был мой гроб, сияющий черным на фоне серых стен подземелья. Я подошел к двери хранилища и попробовал открыть ее. Это была старая, окованная железом конструкция, и, хотя я тряс ее изо всех сил, она держалась так крепко, как будто была частью стены. И затем, когда я прислонился к нему, я заметил тарелку с едой, лежащую на полу. Очевидно, Седель принес его и в пылу момента забыл привлечь к нему мое внимание. Там был рулет и немного ветчины. Я жадно ухватился за это.

Я никогда не ел более необычного блюда. Я сидел, скрестив ноги, на полу того хранилища с табличкой на коленях. Монограмма JL, напечатанная на пластинке, наполнила мое сердце тоской по заурядному, будничному миру где-то надо мной. Возможно, вчера этой тарелкой пользовались в чайной в Лионе. Теперь с него съедали последнюю трапезу обреченного человека. Я не часто получал такое удовольствие от еды, потому что был голоден. Они снабдили меня ножом и вилкой. Единственное, чего мне не хватало, это воды. И моя потребность в этом росла. Этого не было, пока я проглотив последний кусок ветчины, я понял, насколько она была соленой. И тогда меня осенил новый ужас, и я понял, каким дьяволом был Седель. Помимо ужаса от этого ящика, мне предстояло познать муки жажды. Я отодвинул от себя пустую тарелку и, поднявшись на ноги, лихорадочно оглядел хранилище. Но стены представляли собой блоки из цельного камня примерно в фут высотой и два фута длиной, а обитая железом дверь была совершенно неподъемной. Я осмотрел пол и направил луч моего фонарика на крышу, но я знал, что надежды на спасение нет. И тогда у меня внезапно возник страх, что мой факел будет сдавайся. Я выключил его и обнаружил, что темнота терпима, поскольку нажатием пальца на зажим для ручки я мог зажечь свой сотовый. И вот, в настроении полного отчаяния, я устроился у самой дальней от ящика стены и попытался уснуть. Сон пришел нелегко. Через некоторое время, мне кажется, я задремал. Но, казалось, почти мгновенно я проснулся. И я знал, что я был не одинок. Мои нервы были на пределе, и я открыла рот, чтобы закричать. Но я думаю, что я был слишком ошеломлен, чтобы приложить необходимые усилия. Что-то двигалось с другой стороны хранилища. Затем послышался звон металла о посуду. Он коснулся моей тарелки. И затем мои пальцы сомкнулись на факеле.

При внезапном освещении я обнаружил, что смотрю через комнату на самую большую крысу, которую, как мне кажется, я когда-либо видел. Он был темным и гладким, с глазами, которые мерцали красным. Он оскалил зубы на свет. Затем внезапно он нырнул через камеру и исчез в углу. Я полежал мгновение, уставившись на пустое хранилище, задаваясь вопросом, не сыграли ли со мной шутку мои глаза. Но потом я вспомнил, что слышал, как крысы бегали по полу, когда я был внутри жестяной коробки. Крыса оставила после себя слабый неприятный запах. На мгновение мой разум попытался объяснить этот запах. И тогда я внезапно понял, что то, что я видел, было канализационной крысой. И меня чуть не вырвало от этой мысли. В этом не могло быть никаких сомнений. Ни одна крыса, кроме канализационной, не была бы такой большой и отвратительно гладкой.

Затем мой разум внезапно вспомнил историю, рассказанную мне городским журналистом. Он описал это как правду. Несколько лет назад директора Банка Англии получили анонимное письмо, в котором говорилось, что автор может получить доступ к хранилищам банка в любое время. И когда они не обратили внимания, парень написал снова, прося их встретиться с ним в хранилище в определенную ночь. И когда они спустились туда, парень появился сквозь пол из старого коллектора. Они заплатили ему большую часть тысячи фунтов за его беспокойство. Предположим, канализация проходила рядом с этим хранилищем? Крысы приходили и уходили. И там, куда могли пойти крысы, возможно, мог бы человек.

Я поспешно вскочил на ноги и подошел к углу, где исчезла крыса. Конечно же, там, между двумя каменными блоками, которые не очень хорошо подходили друг к другу, была дыра размером с яффский апельсин. Я опустился на четвереньки и воткнул в него свой факел. Но я ничего не мог разглядеть. За каменными блоками дыра, казалось, расширялась. Но я чувствовал запах. Слабо доносилось теплое зловонное зловоние — вонь канализации.

Теперь я был действительно взволнован. Возможно, это было нечто большее, чем крысиная нора? Возможно, за кажущейся прочной стеной был проход, ведущий в канализацию? Поднимаясь на ноги, я задел одну из ржавых цепей, и она звякнула о камень. Вид этой цепи затронул какую-то струну в моей памяти. И вдруг я чуть не заплакал вслух от волнения. Потому что я вспомнил, что справа от входной двери Марбурга была одна из маленьких синих табличек, установленных Городской корпорацией. Я забыл детали, но помнил, что это известило забывчивый мир о том, что здесь, на этом месте, много лет назад стояла тюрьма. И это была одна из старых ячеек. К этим цепям когда-то были прикованы узники. И эти глубокие ячейки остались за фасадом цивилизации, который Марбурги воздвигли между Олд-Брод-стрит и Треднидл-стрит. Что может быть более вероятным, чем то, что из старой тюрьмы существовал проход в древнюю городскую канализацию? Возможно, это было использовано как удобный способ избавиться от людей, которые умерли здесь? Возможно, это было секретным средством сообщения между тюрьмой и рекой? Я поводил фонариком по каменной кладке, стирая грязь и ощущая холодные блоки кончиками пальцев. И мне показалось, что камни здесь были менее грубыми, как будто их построили позже. Я убедился в этом, когда заметил, что блоки были короче с одной стороны, как будто они были специально вырезаны, чтобы вписаться в пространство, которое первоначально было входом в проход. Края тоже были более грубыми.

Я взглянул на свои часы. Была почти полночь. Седель прибудет не раньше восьми, самое раннее. Это дало мне восемь часов. Но я знал, что мне предстоит долгая работа, и я лихорадочно принялся за нее. Моим единственным орудием был нож, которым я ел свою еду. Боже! как я благословил этот нож! Я почти мог простить Седелю его дьявольскую выходку с поставкой мне соленой ветчины и ничего из напитков.

Я начал с каменного блока справа от крысиной норы. Это была тяжелая, непосильная работа. Раствор был толщиной всего около четверти дюйма между блоками и намного тверже, чем тот, который используют строители сейчас. Более того, мне приходилось работать в основном в темноте, поскольку свет от моего фонарика уже имел желтый оттенок, и я знал, что это продлится недолго. Я был в поту от страха, что он совсем выдаст себя, потому что меня страшила мысль о блуждании в древней канализации в полной темноте.

Но я был счастлив. Небеса, как я был счастлив, что мне было чем заняться, кроме как лежать и думать об этой проклятой жестяной коробке и насмешливом взгляде Седела, когда истерика брала меня за горло! Через некоторое время, конечно, лезвие ножа сломалось, но, за исключением того факта, что я не мог работать так глубоко, сломанное лезвие оказалось более пригодным орудием. Не думаю, что я когда-либо работал с такой ужасной срочностью. Мышцы моей спины и рук болели так, что я готов был закричать от боли, и с меня градом лился пот. Но я не стал останавливаться. Я не осмелился остановиться. Работа шла так медленно. И все это время я ощущал слабый запах затхлости, разлагающегося зловония древней канализации.

В течение двух часов я пилил, бил молотком и скоблил, пока, наконец, не смог вонзить свой нож по самую рукоятку в каменный блок. Но теперь лезвие было длиной всего около четырех дюймов, а глубина этих блоков составляла около фута. Я лежал на спине и колотил по камню ногами. Я продолжал в том же духе, пока, наконец, в изнеможении не лег плашмя на каменный пол. Камень не сдвинулся ни на йоту. Я снова взглянул на свои часы. Половина третьего! Я ошеломленно поднялся на ноги и стоял, тяжело дыша и уставившись на эту стену, как будто я мог пройти сквозь нее, как Алиса в зазеркалье.

Затем я понял, что должен сделать, и принялся за каменный блок, расположенный непосредственно над тем, над которым я работал. Я должен разрыхлить раствор как можно глубже вокруг каждого блока, работая вверх. Это была титаническая задача, и, оглядываясь назад, я не могу понять, как я нашел в себе силы сделать это. Эти блоки не были наложены один на другой. Нет, каждый ряд сцеплен, так что через каждый следующий ряд мне приходилось ослаблять два из них.

Я закончил только после семи утра. И в течение тех последних часов я работал как автомат. Я был ошеломлен усталостью, и только страх удерживал меня на этом. Я просто должен был это сделать, и поэтому я ошеломленно продолжал. И когда, наконец, это было сделано, я прислонился к стене и крепко уснул. Следующее, что я осознал, было без пяти восемь, и я лежал кучей на полу. Я с трудом поднялся на ноги. Я был покрыт мелкой известковой пылью с головы до ног, и моя душа взывала о воде. Но хотя из-за этого я потерял драгоценный час, этот короткий отдых изменил все в мире. Без этого я сомневаюсь, что смог бы сделать то, что должен был сделать. Я напряг свои мышцы, чтобы снять с них скованность. Затем я навалился всем весом на стену.

Я не знаю, сколько раз я делал это. Но у меня все болело от силы моего контакта с камнем, прежде чем я прекратил. Он не поддался ни на дюйм. Именно тогда ужасное сомнение начало одолевать мой разум. Предположим, что прохода не было? Предположим, крысиная нора просто открылась, потому что за камнем была земля? В панике я наклонился и снова заглянул в него. Но не было никаких признаков земли. В отчаянии я схватился за коробку с документами. Согнув вилку вокруг моего факела так, чтобы она оставалась горящей, не держа ее в руках, я поднял коробку в стороны и, используя ее как таран, атаковал стену. Грохот металла, ударяющегося о камень, был ужасающим. Но теперь я довел себя до безумия страха, который был очень близок к панике. В любой момент может появиться Седель. После того, как мне дали надежду на побег, я не мог вынести мысли об этом жестяном гробе.

Снова и снова я атаковал эту стену, всегда ударяя углом ящика по одному конкретному каменному блоку. И когда я шатался от слабости, я с радостью отметил, что два блока под ним прогнулись примерно на дюйм в том месте, где они соприкасались друг с другом. Свет факела становился таким тусклым, что чаще всего я водил углом ящика по ним, а не по камню наверху. Открытие придало мне сил. Еще несколько зарядов, и я увидел, что блоки сверху и снизу обрушиваются. Снова и снова я атаковал эту стену, производя грохот, подобный работе кузнечного горна. И после каждого удара я обнаруживал, что блоки поддаются. Сначала это был всего лишь дюйм. Потом их было два или три, и наконец целых шесть, при этом все блоки на полу слегка сдвинулись внутрь.

К этому времени было уже больше девяти. Каждую минуту я ожидал, что зажжется электрический свет и ключ заскрежещет в замке. Но ужасная срочность придала мне сил, и хотя мои конечности ныли от усталости, я все же нашел в себе силы продолжать колотить по стене коробкой с документами. И, наконец, в спешке я почувствовал, что коробка слегка продвинулась вперед. За ударом почти сразу последовал звук удара тяжелого камня о камень. Я отступил. Там, на уровне груди, была щель, через которую был пробит один из блоков . Два над ним слегка провисли. Я оттолкнул их рукой, навалившись на них всем весом своего тела. И при каждом толчке они слегка прогибались, разворачиваясь наружу и в сторону друг от друга. И затем внезапно один из них упал, стукнувшись о камень. Мгновение спустя я вытолкнул другого. Запах канализации теперь был сильнее. Казалось, он заполнил всю камеру. Я яростно колотил по камням внизу. Прошло несколько минут, и выпал еще один. Теперь там была брешь, похожая на окно в разрушенном замке. Я взял свой фонарик и заглянул внутрь.

Я думаю, если бы я не был настолько измотан, я бы протанцевал рил и громко завопил от того, что увидел. В тусклом желтом свете я увидел каменные ступени, ведущие вниз, в темноту, за пределы которой не мог проникнуть слабый свет моего фонарика. Расшатанные блоки дали мне опору, и в одно мгновение я просунул ноги в щель. Я осторожно спустился с другой стороны и, повиснув одной рукой и направив свой факел на каменные ступени внизу, я смог спрыгнуть на них, не причинив себе вреда.

На секунду я заколебался, раздумывая, не попытаться ли заменить каменные блоки, которые я сдвинул, чтобы образовался зазор. Но размер блоков был таков, что я сомневался, смогу ли я в моем слабом состоянии поднять их на место. В любом случае, я думал, что времени, которое я должен потратить на восстановление стены, будет больше, чем на то, чтобы помешать преследованию. Поэтому я повернулся и поспешил вниз по ступенькам.

Воздух на той старой лестнице был теплым и влажным. В ноздрях у меня теперь стоял сильный запах канализации, но в то же время затхлость атмосферы свидетельствовала о том, что вентиляция была слабой или вообще отсутствовала. Именно тогда я впервые начал задаваться вопросом, смогу ли я когда-нибудь выбраться из этого места. В моем страхе перед этой камерой и этим ужасным ящиком моего открытия способа побега было достаточно. Я не думал дальше фактического побега из этой камеры. Только сейчас я начал задаваться вопросом, что ждет меня впереди.

Шаги вскоре прекратились, и я обнаружил, что спешу по каменному коридору, который неуклонно спускался вниз. Со стен капала влага, и тут и там виднелись белые и желтые грибковые наросты. Проход был построен из каменных блоков меньшего размера, чем те, что были в моей камере, а крыша была сводчатой и высотой всего пять футов, так что мне пришлось нагнуться. Пол был выложен плитами и местами разбит. Однажды я наткнулся на небольшой обвал и смог разглядеть землю за камнем. Я шел торопливо, эхо моих шагов звучало позади так же, как и впереди, так что несколько раз мне казалось, что за мной следят. Время от времени от меня убегала крыса. И я всегда смотрел перед собой, потому что, помимо слабости моего фонаря, казалось, что в этом месте был какой-то туман.

Внезапно мой проход превратился в более широкий, идущий под прямым углом. Налево или направо? Я колебался. Я скорее почувствовал, чем на самом деле увидел, что склон здесь был правым, и я выбрал это направление. В этом не было никаких сомнений. Это была старая канализация. И я думал, что спуск приведет меня к реке, потому что те немногие канализационные трубы, которые были в старом Лондоне, отводили нечистоты прямо в Темзу.

Теперь я мог ходить прямо. Закругленный туннель давно перестал функционировать как канализация. Но когда я пробирался по центру взлетно-посадочной полосы, вода была мне по щиколотку. По стенам текла вода, и время от времени за пределами тусклого круга света, отбрасываемого моим факелом, я слышал, как в воде копошится крыса.

Казалось, я часами бороздил просторы этой древней канализации. Однако это могло длиться всего несколько минут. Жуткие звуки этого места действовали мне на нервы. Меня постепенно охватил один ужасный страх — что мой фонарик погаснет до того, как я доберусь до рассвета. Мой мозг с ужасным восхищением прокручивал в голове все самые неприятные истории, которые я читал о людях, которые умерли, совершенно обезумев от буйства, потому что они не смогли найти выход из какого-то подземного лабиринта. Там были катакомбы, старые оловянные рудники в Корнуолле и странные пещеры, из которых не было выхода. Мой мозг размышлял над этим, пока я не обнаружил, что почти сбегаю по той старой трубе.

И затем внезапно я остановился. Канализация закончилась. Передо мной была глухая стена. Но он был не из камня. Это был кирпич, и он изогнулся в сторону от меня. На мгновение ощущение полного отчаяния охватило меня. И тогда я снова воспрянул духом. Эти кирпичи дали мне надежду. Кирпичи означали более современную конструкцию, вероятно, используемую сейчас канализацию. И эта изогнутая конструкция не была создана для того, чтобы выдерживать локальное давление извне. Я поднял ногу и ударил каблуком ботинка по кирпичам. Я повторил это несколько раз. Но кожа моих ботинок была настолько пропитана водой, что я причинил больше вреда обуви, чем кирпичной кладке.

Итак, я повернул назад и отправился на поиски камня. Мне повезло. Примерно в пятидесяти ярдах позади в своде крыши была щель, и, пошарив в воде, я нашел упавший большой камень. Эти пятьдесят ярдов до кирпичной кладки казались долгим путем. Камень был тяжелым и очень скользким. Но, наконец, я добился своего. Используя это как молоток, я вскоре испытал удовлетворение, почувствовав, как кирпичи поддаются. Я выбил несколько кирпичей и услышал, как они с плеском упали. За следующим ударом последовало еще больше. Я посветил своим факелом в щель. Подо мной был медленно текущий бурлящий поток. А с ближайшей ко мне стороны бежала узкая скользкая на вид тропинка, что-то вроде буксирной дорожки. Возможно, мало кто когда-либо был так рад, как я, увидев канализацию.

Когда я поднял камень, чтобы расширить щель в кирпичной кладке, я услышал незнакомый звук. Я остановился и полуобернулся. Это эхом отозвалось в старом коллекторе, по которому я только что прошел. Это был звук голосов. Они звучали странно в той необычной обстановке — странно и пугающе. Я развернулся и атаковал кирпичную кладку как маньяк. Охота была начата, и я знал, что у меня было мало шансов, если они меня догонят.

Три сильных удара, и кирпичная кладка осыпалась настолько, что я смог провалиться сквозь щель. Я поскользнулся на скользкой дорожке и наполовину растянулся на настоящей взлетно-посадочной полосе канализации. Я вскочил на ноги, мокрый до колен. К счастью, я все еще держал свой факел, и в его слабом мерцании я поспешил, почти побежал, по узкому проходу канализации, следуя за потоком воды.

В отличие от старой канализации, эта была полна звука. Журчание медленно текущей канализационной воды было повсюду. А впереди меня, казалось, тысячи крыс разбегались и шлепались в воду. И это место воняло самым отвратительным образом. Но каким бы неприятным он ни был, в нем было дружелюбие чего-то, связанного с человеком. В нем не было навязчивой потерянности неиспользуемой трубы, из которой я только что вышел. И тогда я впервые увидел проблеск дневного света. Какое это было благословенное зрелище! И как недостижимо! Он появился из одной из вентиляционных шахт. Я на мгновение остановился под ним. В крыше было круглое отверстие, и далеко надо мной я увидел маленький круг очень белого света. Это было все равно, что заглянуть в шахту колодца. И из этой шахты донесся дружелюбный звук — звук лондонского автобуса. На мгновение это стало совершенно отчетливым. Затем он исчез, слившись с мягким шумом движения на проезжей части далеко вверху и с более близким звуком текущей воды.

Я только было снова двинулся вперед, как какой-то звук заставил меня обернуться. Это был звук голосов, далеких, но четких, как в переговорной трубе. Позади меня вспыхнул свет факелов. Они, должно быть, находились примерно в четверти мили от нас, потому что канализация проходила прямо, как игральная кость. На секунду я был прикован к месту. Не от страха, а от моего первого взгляда вдоль канализации. Изгибы стен казались черными и блестящими, и туннель, казалось, сужался до этих точечек света. Канализационный коллектор имел форму яйца. Крыша была красиво закруглена, как трубы метро, но стены резко заходили внутрь, когда они опускались, и заканчивались почти заостренно. А из ближайшей ко мне стены была сделана небольшая платформа, на которой я стоял. Справа от этой платформы вода медленно приближалась ко мне, черная и неприятная. Сам Стикс не мог бы выглядеть более мрачно. И между мной и этими точками света были крысы — тысячи крыс.

Как дурак, я повернулся, когда мой факел все еще горел. В одно мгновение я услышал слабое эхо ‘Вот он’. Это разрушило чары. Я развернулся и побежал. Но мне мешал тусклый свет моего фонарика, и я чувствовал, как мои последователи приближаются ко мне. Примерно каждые пятьдесят ярдов я проходил под вентиляционной шахтой, и время от времени я слышал шум улицы наверху. А позади меня был вездесущий звук бегущих ног, глухой и искаженный эхом. Я миновал несколько вспомогательных коллекторов. Они были намного меньше главного коллектора и не имели платформы, по которой можно было бы ходить. Я не осмеливался выключить ни один из них, потому что мои преследователи могли видеть мои передвижения, и я боялся оказаться в тупике. Тот же страх помешал мне спрятаться в любой из выходных шахт, мимо которых я проходил. Это были темные отверстия в стене канализации, которые вели к кирпичной шахте. Когда я пробегал мимо них, свет моего фонарика тускло высветил нижние перекладины железной лестницы. Это были выходы для ассенизаторов, они вели на тротуар наверху. Но я знал, что без железного ключа, которым можно отпереть металлическую дверь-ловушку наверху, это привело бы только к моей поимке.

К настоящему моменту я, должно быть, пробежал больше мили по этому главному коллектору. Я почти падал от усталости и быстро терял волю к продолжению. Я чувствовал, что мой захват был неизбежен, и я хотел сдаться. В то же время меня автоматически подстегнул страх, который был в моем сердце. Мой факел к этому времени был очень тусклым. Но это меня больше не беспокоило. Канализация казалась дружелюбным местом. Мое воображение больше не рисовало ужас одинокого блуждания в темноте в этом зловонном, кишащем крысами подземном кроличьем логове. Все мои мысли снова были сосредоточены на этой коробке. Все было лучше, чем это. И на каждой остановке я чувствовал, что мои преследователи настигают меня.

Ужас этого был в том, что я знал, что мои силы скоро иссякнут. Я не мог уснуть. Я трудился так, как не трудился годами, всю ночь, и теперь я бежал, спасая свою жизнь. Я не мог продолжать в том же духе вечно. Я знал достаточно о лондонских коллекторах, чтобы знать, что основные коллекторы ведут к Баркинг Флэтс. Там сточные воды отделяются, вода очищается и выпускается в Темзу, а осадок перевозится на баржах, которые сбрасывает маяк "Нор". А Лай был за много миль отсюда!

Я пришел к выводу, что единственное, что можно сделать, это спрятаться в одной из выходных шахт и надеяться на лучшее, когда заметил, что канализационный коллектор уходит вправо. Поворот оказался довольно крутым, несомненно, следуя за проезжей частью выше. Я последовал за ним по кругу, и когда стены снова выпрямились, я оглянулся через плечо. Позади меня было темно. Мои преследователи потерялись вокруг кровати. Я ускорил шаг, тяжело дыша. У меня развился болезненный шов, и я знал, что я на пределе своих возможностей.

Потом я увидел то, что хотел. Черный круг канализационного коллектора, виднеющийся в стене справа от меня. Вдоль него не было никакого пути. Вода неуклонно вытекала из туннеля, темного и грязного. Я не колебался. Я спустился в тот туннель и забрызгал его. Канализация была глубиной около полутора футов. Но это меня не беспокоило. С последним приливом энергии я прорвался сквозь него, время от времени оглядываясь через плечо в поисках отблеска света, который сказал бы мне, что погоня достигла входа. Когда я увидел это свечение, очерчивающее круглое отверстие моей канализации, я выключил свой фонарик и замедлился, чтобы не издавать ни звука, неуклонно продвигаясь вперед по канализационной воде.

Я увидел вспышку их факелов, когда они проходили мимо входа и спускались по главному коллектору, и я вздохнул с облегчением. Но это облегчение было недолгим, ибо в течение минуты луч мощного фонаря осветил канализацию. Из-за воды и моего слабого состояния мое продвижение было медленным, так что я все еще находился не более чем в сотне ярдов от входа. Крик жутким эхом прокатился по туннелю, а секунду спустя раздался громкий хлопок, и пуля просвистела мимо меня, ударилась в стену впереди и со свистом улетела в канализацию.

Но свет факелов показал мне изгиб туннеля впереди. Звук пули, просвистевшей в узком туннеле, придал мне новых сил. Я яростно брызгал на. Прозвучал еще один выстрел, но я думаю, пуля, должно быть, попала в воду позади меня, потому что она не долетела до меня. Несколько мгновений спустя, и я завернул за поворот. Тогда я мог бы закричать от радости, потому что канализация раздвоилась. Я взял правую ветвь, потому что увидел, что в ней нет изгиба.

У моих преследователей больше не было преимущества в виде их факелов, поскольку продвигаться вперед по воде было невозможно ни с чем, кроме медленного темпа. Он был мне по колено. Более того, я смог сохранить свой факел, поскольку канализация представляла собой круглую трубу, и я мог нащупать середину ногами. Я тоже мог бы дотронуться до стены с любой стороны. И пока я, пошатываясь, продвигался вперед, слабое свечение позади меня росло, пока я действительно не смог разглядеть вспотевший бетон туннеля по обе стороны от меня. Мои преследователи догадались, какую развилку я выбрал.

Я мог бы сесть и заплакать, как ребенок, от усталости и отчаяния. Туннель проходил прямо передо мной, и в любой момент они могли заметить меня, и я снова оказался бы под огнем.

И тогда мне впервые по-настоящему повезло. Я увидел квадратное отверстие в туннеле слева от меня. Я заглянул в него, когда проходил мимо, и увидел дневной свет, освещающий железную лестницу. Я совершенно отчетливо услышал голос, сказавший: ‘Смотри, куда ступаешь, Берт’. Я остановился, и с лестницы показались тяжелые сапоги ассенизатора. У меня было непреодолимое желание выйти на дневной свет. Но я полагаю, что шестое чувство удержало меня. В одно мгновение мой мозг принял аргумент моего инстинкта. Я не должен быть в состоянии добраться туда до того, как за мной начнется погоня. Я, должно быть, представляю собой ужасное зрелище. Не считая беспорядка, в котором была моя одежда , я был небрит и с ввалившимися глазами. В лучшем случае меня отвезли бы в полицейский участок, и если бы Марбурги обвинили меня как одного из своих служащих в каком-нибудь мелком преступлении, мне было бы очень трудно оправдаться. И паровоз должен был покинуть Лондон через две ночи.

Все это промелькнуло у меня в голове, когда в поле зрения медленно появились сапоги этого человека. Я сразу понял, что не осмеливаюсь так рисковать. Я поспешил вверх по канализации, производя как можно меньше шума. И затем он начал сгибаться. Я думаю, что, должно быть, я был за поворотом, прежде чем погоня вышла на прямую позади меня. А затем звук голосов эхом разнесся по туннелю. Произошло лучшее, на что я мог надеяться. Работники канализации вышли в туннель, чтобы выяснить, кто идет через канализацию. Долгая перебранка затихла у меня за спиной. Канализация снова разветвлялась. Затем я пришел к вентиляционная шахта, верхушка которой была едва ли в десяти футах над моей головой. Я мог видеть колеса, пересекающие его, и рев транспорта был практически непрерывным. Я предположил, что сейчас я, должно быть, где-то недалеко от реки, потому что я повернул направо от главного коллектора, который, должно быть, вел в направлении Баркинга, и теперь я явно находился в низменной части Лондона. Количество притоков канализации — немногим больше, чем труб — становилось все более многочисленным, так что я предположил, что нахожусь в районе с переполненными узкими улочками. Бетонные круглые стены канализации, по которой я шел, теперь уступили место камню, и я понял, что это, должно быть, одна из старых коллекторов, все еще используемых. Крысы тоже казались здесь более многочисленными. Мои ноги постоянно задевали их.

Я начал задаваться вопросом, как мне выбраться. Я надеялся, как только оторвусь от преследователей, взобраться по одной из выходных шахт и, крича и колотя в чугунный люк наверху, привлечь внимание прохожего. Но, похоже, в этой канализации не было выходных шахт.

Я думаю, что это был страх, что мне, возможно, придется возвращаться по своим следам и рисковать возможностью захвата, если я когда-нибудь выберусь, что заставило меня остановиться перед участком кирпичей. Кирпичи образовали большой квадрат, похожий на вход в проход, в левой стене канализации. Я пристально вгляделся в них в тусклом мерцании моего угасающего факела. Одного или двух в верхней части не хватало, и раствор сильно крошился. Я отогнал двоих или троих и, просунув факел в щель, заглянул внутрь. Казалось, там был какой-то проход с каменными стенами , который напомнил мне старую канализацию, в которую я попал из хранилищ Марбурга. Но меня решило не столько это, сколько воздух. Атмосфера старого туннеля была прохладной и почти свежей по сравнению с теплой вонью, к которой я привык.

Кирпичи не представляли особых трудностей. Они отделались довольно легко, и за короткий промежуток времени я проделал дыру, достаточно большую, чтобы через нее можно было пролезть. В этом не было никаких сомнений. Это была старая канализация. И он вел, я был уверен, в направлении реки. Это, казалось, подтверждалось тем фактом, что она слегка наклонялась в том направлении, в котором я шел. Но прогресс был медленным. Мой факел горел так слабо, что не производил никакого впечатления в темноте, если не был прижат очень близко к полу. Водопропускная труба находилась в очень плохом состоянии после ремонта. Вероятно, им не пользовались более века.

Вскоре мой факел полностью погас. Я пошел вперед, нащупывая дорогу, мои руки были вытянуты по обе стороны, чтобы коснуться мокрого скользкого камня стен. Тьма была тьмой подземелий, из которых я сбежал. Он давил на мои глаза. Меня охватила ужасная усталость, и я был голоден, а больше всего хотелось пить. Но я упрямо продолжал, потому что воздух на моем лице был свежим, и я знал, что где-то должен быть выход.

Часто я смотрел на светящийся циферблат своих часов — не для того, чтобы посмотреть на время, а чтобы увидеть их дружелюбный маленький циферблат, светящийся мне в темноте. Я был полон решимости не пользоваться спичками до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым, поскольку коробка в моем кармане была наполовину пуста. Часами я ощупью пробирался вдоль этой трубы. Вентиляционных шахт не было. Я ничего не мог видеть, только стигийскую черноту. Но теплая вонь канализации осталась позади, и за это я был благодарен.

Я вошел в водопропускную трубу вскоре после десяти. Я думаю, было около часа дня, когда я поскользнулся и в изнеможении лег на камни. Некоторое время я спал урывками. И когда, наконец, я достаточно восстановил силы, чтобы подняться на ноги, я обнаружил, что было три часа. Я промок до нитки, потому что в трубе было определенное количество воды, и я дрожал от холода.

Тем не менее, сон пошел мне на пользу. Но с восстановлением сил я обнаружил, что мой мозг больше не притуплен. И мое воображение, всегда чересчур живое, представляло, как я бесконечно пробираюсь ощупью по этому туннелю, пока не умру. Однажды я чуть не запаниковал. Только циферблат моих наручных часов спас меня. Это было дружелюбное лицо, и оно придало мне смелости. Водосточная труба изгибалась, и мои ноги болели и были в синяках, когда я спотыкался о каменные глыбы, упавшие с крыши. Моим единственным большим страхом было то, что меня вынесет подальше от открытого воздуха на ветку водопропускной трубы. Но я всегда испытывал удовлетворение, ощущая прохладный воздух на своем лице. Пока я чувствовал этот прохладный воздух перед собой, я знал, что должен найти в себе силы идти дальше. Боли начали простреливать мой живот, боли голода. Но они были ничем по сравнению с жаждой, от которой у меня распух язык и прилип к небу. И все это время я барахтался в воде, к которой у меня все еще хватало здравого смысла не прикасаться.

Внезапно стены по обе стороны от меня разверзлись. Я потерял с ними контакт. Я остановился и достал свой коробок спичек. Но я обнаружил, что они промокли от воды, в которой я спал. Я вернулся на несколько шагов назад, нашел левую стену и начал следовать за ней. Почти сразу же он снова исчез, и мне пришлось резко повернуть налево, чтобы поддерживать с ним связь. Не успел я пройти и нескольких шагов, как понял, что больше не стою лицом к прохладному воздуху, и снова почувствовал слабый, но вполне различимый запах канализации. Тогда я понял, что подошел к точке, в которой сходятся два этих старых коллектора. Я вернулся по своим следам, нашел свой собственный коллектор и начал следовать вдоль правой стены. Произошло то же самое. После этого я подставил лицо прохладному воздуху и медленно, вслепую двинулся вперед, нащупывая ногами дорогу. Вскоре мои руки, которые были вытянуты передо мной, коснулись влажной холодной поверхности каменной стены. Я последовал за ним и обнаружил, что все еще стою лицом к прохладному воздуху.

Через некоторое время я остановился и, отвернувшись лицом прямо от этой стены, сделал несколько шагов вперед. Земля уходила под уклон к воде. Я споткнулся о камень и обнаружил, что мои ноги увязают в грязи. Затем земля снова поднялась, и я уперся в другую стену. Тогда я понял, что нахожусь в гораздо более широкой канализации, и мое настроение поднялось.

Было уже почти четыре. Если бы я не добрался до входа в ближайшее время, наступила бы темнота. Я знал, что было бы глупо пытаться выбраться в Темзу, предполагая, что именно туда ведет канализация, в темноте. И у меня не было никакого желания проводить ночь в этом месте. Там, где я упал и заснул, крыс почти не было. Но здесь, казалось, их были тысячи. Звук их движения был повсюду, как завывание ветра в канализации.

Вскоре я наткнулся на скользкие водоросли на стене, вдоль которой я пробирался ощупью, затем мои ноги начали скользить и хлюпать на тонком слое грязи, который простирался вплотную к стене. Тогда я понял, что, должно быть, приближаюсь к Темзе, и новый страх напал на меня. До этого момента я понятия не имел, на что будет похож выход канализации в реку. Я просто намеревался добраться до этого выхода — ничего больше. Грязь становилась все глубже, пока не прилипла к моим промокшим ботинкам. Затем я обнаружил, что барахтаюсь в нескольких дюймах воды. Внезапно у меня возник ужасный страх, что канализация может выйти в реку под водой. Или предположим, что вода поднялась прямо по канализации во время прилива? Смогу ли я найти дорогу обратно быстрее, чем вода потечет по водопропускной трубе? Это была неприятная мысль. Но я упрямо продолжал, ободренный прохладным воздухом на моем лице, который теперь можно было описать почти как бриз.

Вскоре я был почти на фут в воде. Я взглянул на свои часы. Было почти без четверти пять. И тогда я заметил странную вещь. Это дружелюбное личико было не таким умным, как раньше. Я внимательно посмотрел на часы. Но в этом не было никаких сомнений. Яркость была притуплена. Я огляделся вокруг в темноте. Было ли это моим воображением, или мне показалось? Был ли оттенок серого в чернильной черноте?

Я поспешно зашагал дальше, стена изгибалась вправо. Вскоре у меня не осталось никаких сомнений. Тьма рассеивалась. Впереди я начал смутно различать изгиб канализации. Еще немного, и темнота стала определенно серой. Вскоре я смог разглядеть стены, все заросшие сорняками и скользкие. А затем обрел форму и сам коллектор — шестнадцатифутовая арочная труба, сложенная из огромных каменных блоков, под которой от стены до стены простиралась полоса воды.

Какое облегчение видеть, как дневной свет проникает в этот заброшенный туннель! Я продвигался вперед с увеличенной скоростью, мои голод, жажда и усталость были забыты в моей радости при виде этого серого света. Канализационный коллектор уходил влево, и когда я обогнул поворот, вода теперь была мне по колено, я увидел фактический выход в реку. Передо мной была арка дневного света, от которого почти болели глаза. И поперек этого арочного выхода из канализации была решетка из железных прутьев, похожая на опускную решетку.

Это было последней каплей. Думаю, я бы разрыдался, если бы не был так воодушевлен видом этого серого полукруга дневного света. За ним я мог видеть что-то вроде причала. Огромные деревянные сваи были окутаны зелеными водорослями, а вокруг них плескалась река. Там тоже была деревянная лестница, ее перекладины сгнили, но обещали путь к безопасности, если только я смогу перелезть через эти железные прутья. Они добрались прямо до арочной крыши коллектора. Но рядом с уровнем воды была перекладина. Я мог бы встать на это и, возможно, криком я смог бы привлечь внимание к своему бедственному положению.

Я решительно двинулся вперед. Железная решетка была всего в пятидесяти ярдах от меня. Вода поднялась мне до пояса. Было ужасно холодно, и на его темной поверхности плавала масляная пена. С каждым шагом мои ноги все глубже погружались в грязь. Вскоре я потерял обе свои туфли, но я не возражал, потому что это облегчало мои ноги. Когда вода была мне по грудь, я оттолкнулся, используя длинный размашистый гребок брассом и пригибая голову при каждом толчке руками. Я набрал хороший темп и был в нескольких ярдах от брусьев, прежде чем мои мышцы устали от веса намокшей одежды.

Еще четыре удара, и я вцепился в перекладину ближе к центру. Но перекладина, которая с расстояния пятидесяти ярдов казалась такой близкой к уровню воды, находилась более чем в трех футах над моей головой. В моем истощенном состоянии я знал, что никогда не смогу заставить себя сделать это. Я оглянулся назад, темнота этого туннеля, полного чернильной воды, ужаснула меня. Я не мог смириться с перспективой возвращения. Кроме того, я сомневался, смогу ли я это сделать.

В двадцати ярдах за решеткой вода соблазнительно плескалась о нижние перекладины лестницы, ведущей на причал. Я подумал, что если какое-то время буду цепляться за перекладины, набегающий прилив может поднять меня на перекладину. Но затем, за зелеными бревнами пристани, я увидел баржу, медленно дрейфующую вниз по течению, и тогда я понял, что прилив все еще на исходе. Отлив и ветер превратили середину реки в коричневые волны, а за ней виднелась унылая линия причалов и подъемных кранов. Какими уютными и безопасными они казались! Я много раз смотрел на подобную сцену с безопасного места на Лондонском мосту, и мне страстно хотелось снова оказаться там, ступая по его твердым мостовым.

Моя левая рука внезапно соскользнула с покрытой ржавчиной перекладины. Я быстро взял себя в руки. Холод начинал сказываться на мне. Скоро мои руки онемеют, и мне придется отпустить их и попытаться вернуться в канализацию. И, возможно, у меня никогда не хватит сил снова доплыть до решетки. Я должен был что-то сделать. Я начал кричать. Я кричал, пока у меня не пересохло в горле. Мои крики эхом доносились до меня из канализации. Большая каменная арка звенела от моих криков. Но никто не пришел. Я начал кричать. Меня охватило паническое чувство тонущего человека. Но это была суббота. Никого не было поблизости. И когда никто не пришел и не ответил, меня внезапно охватило полное отчаяние. Я внезапно замолчал, вцепившись в холодные прутья решетки руками и глядя на реку, подняв подбородок чуть выше уровня воды. И с моим молчанием пришло душевное спокойствие, и я понял, что должен либо вернуться назад, либо найти способ двигаться вперед. И что бы я ни сделал, я должен был сделать это быстро.

Был только один возможный шанс продвинуться вперед. Я сделал глубокий вдох, закрыл рот, а затем, упершись руками в решетку, погрузился под воду. То, что я спускался, казалось долгим путем, и все это время мои ноги упирались в решетку. Казалось, что мои легкие вот-вот разорвутся. Но еще один рывок моих рук, и мои ноги больше не касались решетки. Я ощупал, но там, где были мои ноги, не было прутьев. Еще один удар, и они погрузились в грязь. Я отпустил решетку и с трудом выбрался на поверхность, где большими глотками глотал свежий воздух.

Я отдохнул мгновение, снова вцепившись в прутья. Я прикинул, что между концами прутьев и грязью был зазор примерно в два фута, или, возможно, чуть больше. Но погружение было долгим, и там была грязь. Я ужасно боялся увязнуть в этой грязи. И тогда с другой стороны могли бы торчать шипы, которые помешали бы мне подняться.

Прошло много времени, прежде чем я смог набраться необходимой смелости. Но с каждой минутой мне становилось все холоднее. И вот, внезапно, как ныряльщик, совершающий свое первое погружение в этом году, я сделал глубокий вдох и начал погружаться, перебирая руками. Это было сделано прежде, чем у меня было время подумать об этом. Казалось, в мгновение ока мои ноги оторвались от решетки. Я оттолкнулся в сторону, подтягивая свое тело вниз руками, как обезьяна, ползущая по стенке своей клетки. Я нащупал заостренный конец перекладины. Вода пела у меня в ушах. Я загоняю себя еще глубже. Я почувствовал, как мое тело прижалось к грязи, которая поддалась и неприятно пузырилась. Кончик прута был у меня на ладони. Я подставил себя под это. На мгновение моя нога запуталась в концах прутьев. Казалось, что мои легкие сейчас разорвут грудную клетку на части. Я вывернул ногу и тем же движением рванулся вверх, отпуская прутья.

Я думал, что никогда не достигну поверхности. Но я сделал это, и когда я задыхался, я обнаружил, что прилив медленно несет меня к причалу. Возможно, это было и к лучшему, потому что сейчас я был очень слаб. Но у меня хватило здравого смысла понять, что прилив может стать сильнее и смести меня с лестницы, если я не буду постоять за себя. Я собрал последние остатки энергии и несколькими отчаянными взмахами достиг лестницы и повис там, задыхаясь и почти плача.

Я никогда не думал, что лестница высотой в двадцать футов может показаться такой далекой. Моя одежда, пропитанная водой, увеличивала мой вес, а мои измученные мышцы, теперь расслабленные облегчением безопасности, едва ли смогли бы перетащить меня с одной ступеньки на другую.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В УОППИНГЕ

Когда я подтянулся к тому причалу, меня встретила вся сила резкого восточного ветра. Моя кожа была синей, и я дрожал от холода и истощения. Этот ветер, казалось, дул прямо сквозь мою промокшую одежду прямо на мою обнаженную плоть. Я огляделся вокруг. Позади, за нагромождением кранов, мачт и труб, я увидел туманные очертания Тауэрского моста. Впереди простиралась река, изгибаясь к Нижнему бассейну, коричневые воды были испещрены маленькими белыми пятнышками, когда холодный ветер трепал шапки волн. Пристань была пуста.

Измученный холодом, я пересек неровные доски, оставляя за собой водяной след. В задней части причала возвышалась грязная масса склада. Воздух был наполнен запахом солода, корицы и мешковины; странное, затхлое, но волнующее сочетание ароматов. Входы на склад были перекрыты потертыми деревянными дверями. Место было похоже на какие-то старые казармы. Но между ним и следующим складом были ступени, ведущие вверх от реки. Спускаясь по каким-то старым бочонкам, я добрался до этих ступеней. Они вели к узкой улочке, вдоль которой стояли склады на берегу реки. На другой стороне здания были намного ниже, в основном магазины и жилые дома. В рабочее время он был бы фантастически перегружен грузовиками и тележками, но сейчас здесь было тихо и практически безлюдно. Грязный чугунный уличный знак подсказал мне, что это Уоппинг-Хай-стрит. Ничего менее похожего на главную улицу я никогда не видел. Но я нашел небольшое заведение под названием "Столовые Альфа" и зашел туда. Там никого не было. Но на звон дверного колокольчика из задней части дома вышла пожилая женщина. Когда она увидела меня, она остановилась и уставилась на меня, разинув рот. Я не удивлен. Должно быть, я представлял жалкое зрелище, стоя там, вода капала с моей одежды, которая безжалостно воняла в тепле этой забегаловки.

Стуча зубами, я объяснил ей, что упал в реку. Я был слишком подавлен холодом и усталостью, чтобы сказать ей о своих желаниях. Я даже не сказал ей, что у меня есть деньги. ‘Сегодня холодный день для того, чтобы упасть в реку", - вот и все, что она сказала, и провела меня через кухню в задней части дома. Она оторвала крупную девушку с полной грудью от выпечки и послала ее наверх за одеялами. Затем она сказала мне раздеться. Я зашел слишком далеко, чтобы испытывать какой-либо дискомфорт в ее присутствии. Я встал перед пылающей плитой и вытерся полотенцем. Тепло и трение вскоре восстановили мое кровообращение.

В разгар всего этого вошел пожилой мужчина, одетый в моряцкую фуражку и свитер. Он остановился при виде меня, стоящей обнаженной перед огнем. Затем он вынул трубку изо рта и сплюнул в ведро для угля. ‘Привет, ма", - сказал он. ‘Смотрю, у тебя вроде как компания’.

Я поспешил объяснить. Но он поднял руку. ‘Зачем сейчас утруждать себя объяснениями", - сказал он. ‘Здесь никто ничего не объясняет, понимаете. Они просто появляются. Ты упал в реку. Или правильно. Но я говорю, что река приобрела более фруктовый аромат, чем когда я нюхал ее в последний раз. Так что оставь свои объяснения для них при себе, парень.’

Я ничего не мог на это сказать. Если бы я сказал ему правду, он бы никогда мне не поверил. И если бы я выдумал ложь, он бы и этому не поверил. Мы просто остановились на этом. Я завернулся в одеяла, которые принесла девушка, и, сидя, как индеец, перед огнем, перебирал свою промокшую одежду, вытаскивая все ценное, что оставалось в карманах. К счастью, мой кошелек все еще был там. В нем были три мокрые фунтовые банкноты. И я нашел две полукроны и несколько медяков в кармане своих брюк.

Я посмотрел на старика, который уселся на стул напротив. "У тебя есть какая-нибудь одежда, которую ты хотел бы мне продать?’ Я спросил. Я указал на фунтовые банкноты в бумажнике. ‘Я думаю, они хорошо высохнут, не так ли?’

‘Чтоб мне провалиться!’ - сказал он. ‘Где ты это взял?’ Затем он взял себя в руки. ‘Орл прав, мой мальчик. Неважно, откуда они берутся. Они высохнут правильно. Но если тебе все равно, я возьму эти две полукроны. А в обмен ты можешь получить пару моих старых брюк и свитер.’

Он исчез наверху. Пришла пожилая женщина и забрала мою одежду. ‘Тебе лучше выбросить это", - сказал я. ‘Они в отвратительном состоянии’.

Я видел, как ее скрюченные руки перебирали ткань. ‘Выброси их!" - сказала она. ‘Вряд ли я этого не сделаю. Все это всплывет при стирке. Я вижу, ты не имеешь ничего общего с детьми.’

И с этими словами она исчезла вместе с одеждой, оставив меня наедине с девушкой, которая вернулась к своей выпечке. Я чувствовал на себе ее взгляд с тех пор, как она вернулась и обнаружила меня стоящим перед камином, завернутым в одно полотенце. ‘Ты действительно забавно выглядишь в этом одеяле", - была ее вступительная фраза.

Это было не лучшее, что она могла выбрать, поскольку я уже достаточно хорошо осознавал свою внешность. Я посмотрел на нее. Ее фигура была крупной и неуклюжей, и у нее были темные, довольно угрюмые черты лица. Под ее взъерошенными волосами была довольно красивая пара карих глаз. Она улыбалась мне. ‘Скажи мне, что случилось на самом деле", - сказала она. ‘Ты много получил?’

Услышав это, я рассмеялся. ‘Боюсь, ничего", - сказал я. ‘Видите ли, я совершил налет на крупный городской банк, меня поймали и запихнули в хранилище. Но я вырвался в канализацию. За мной весь день гонялись по канализации четверо здоровенных мужиков в цилиндрах. У них у всех тоже были бороды, - добавил я, подумав.

‘О, я тебе не верю. Ты дразнишь.’ И она рассмеялась хриплым, сочным смехом. ‘Эй, это одеяло сползает с тебя. Подождите минутку. Я подоткну тебе одеяло.’

Но, когда она вытирала муку с рук, вернулась старуха, и она угрюмо вернулась к своей выпечке. Я не сожалел, ибо мной овладела великая летаргия, и я был не в настроении общаться с такой девкой. Несколько минут спустя старик спустился вниз с брюками, потрепанным старым жилетом, толстым синим шерстяным свитером и парой тщательно заштопанных носков. Он наблюдал за мной, пока я их надевал. Майка была немного задрана, но кто я такой, чтобы жаловаться, ведь я появился прямо из канализации?

Проблема обуви все еще оставалась. Но старик, который, когда я был одет в его поношенные вещи, казалось, проявил ко мне отеческий интерес, сказал, что знает хорошего торговца подержанной одеждой в Уоппинг Хай. Итак, немного позже, когда банкноты в моем бумажнике высохли, я доверил ему одну, чтобы он пошел и купил мне пару ботинок девятого размера и что-то вроде пальто. Я сказал ему позаботиться о том, чтобы осталось достаточно денег, чтобы купить себе немного табака. Но мне пришлось неоднократно уверять его, что записка подлинная, прежде чем он согласился выполнить поручение. Тем временем я умылся и поел холодного мяса, хлеба и маринованных огурцов. Вместе с ним мне подали самый крепкий чай, который я когда-либо пробовал, из большого черного чайника на плите. Оно было горьким с танином, но я выпил три чашки, и мне понравилось.

Когда старик вернулся, он принес с собой пару черных ботинок, бывших на службе, как я догадался, и потрепанное старое пальто из темно-синей саржи. Он, очевидно, заметил мое удивление, когда предложил мне сапоги вместо туфель, потому что сказал: "Сапоги - это то, что ты носишь под ту одежду. Кроме того, они были дешевыми — всего пять шиллингов за пару. И вы были совершенно правы — те заметки были орл правильными.’

Мне не хотелось покидать тепло огня. Но у меня было много дел. Итак, я поблагодарил их за доброту и вышел на Уоппинг-Хай-стрит. Моей непосредственной потребностью был телефонный аппарат. Я направился на запад по узкой улочке. Он все еще был практически безлюден, изможденные, грязные лица склада были зарешечены и безжизненны. Только вокруг пабов были какие-либо признаки жизни. Я пересек мост через Эрмитажный вход в лондонские доки и, огибая глухие, похожие на замок стены доков Святой Екатерины, направился к Тауэр-Хилл, где нашел телефонную будку. Я был благодарен за то, что зашел внутрь и закрыл дверь. Мое изодранное пальто и шерстяной свитер, казалось, не защищали от пронизывающего ветра, и я смертельно устал. Я снял трубку, вставил два пенни и набрал Уайтхолл 1212. Меня соединили прямо с Кришем.

‘Это ты, Килмартин?’ Его голос был немногословен, и я был удивлен, что он использовал мою фамилию.

‘Послушай, Десмонд, ’ сказал я, - ты знаешь, кто контролирует Calboyds? Это барон Марбург?’

‘Ну и что из этого?" - требовательно спросил он. ‘Я полагаю, он завышал расценки на продажу дизельных двигателей правительству?’

‘Итак, они послали вам заявление, обвиняющее Терсталла в завышении цен на орудийные башни, не так ли?’ Я спросил.

‘Да. Кто подписал это заявление?’

‘Я сделал", - сказал я. ‘Но я был вынужден. Их идея заключалась в том, чтобы заставить меня подписать ряд абсурдных заявлений, чтобы, когда после моей смерти вам передадут мое первоначальное заявление, в котором говорилось о Калбойдсе, вы не поверили бы ни единому его слову.’

‘Послушай, - сказал он, - ты звонил мне вчера?’

‘Да, конечно, я это сделал. Почему?’

‘А в предыдущий день?’

‘Да — почему?’

‘Ты сказал, что вчера собирался навестить меня’.

‘Да, но я не мог. Я отправился прямо из этого телефонного автомата в отель "Уэндовер". Я хотел напугать Кэппока — он один из крупных акционеров Calboyd — и заставить его признаться. Но они ждали меня там. Они упаковали меня в коробку с документами и отвезли в Марбургский банк на Треднидл-стрит.’

‘Кто это "они"?"

Например, Макс Седел. Это тот парень, в доме которого Джон Берстон, как предполагается, напился настолько, что съехал со скал в Бичи-Хед. На самом деле он был убит Седелем. Седель, к вашему сведению, является нацистским агентом.’

‘Вам лучше пройти в Ярд и поговорить со мной", - предложил Кришем.

‘Это то, что я хочу сделать", - сказал я. ‘Но сначала я хочу, чтобы вы знали, какова позиция, на случай, если я не доберусь до Скотленд-Ярда. Я сбежал из подвалов Марбурга через канализацию. Я весь день выбирался из них, а стая следовала за мной по пятам. Я говорю тебе, Десмонд, это марбургское дело - самое крупное, что произошло на этой войне, на данный момент. Вы знаете, кто такой барон Марбург? Он назначенный Фüкадровик Великобритании. И если Германия получит этот двигатель, который ваша полиция была настолько глупа, что выпустила из рук, то это прощай господство в воздухе с компанией Calboyds, производящей устаревшие дизельные двигатели для правительства.’

‘Просто о чем ты говоришь?’ Его голос звучал раздраженно. Затем мгновение спустя он внезапно стал примирительным. ‘Послушай, старина, тебе лучше рассказать мне все с самого начала’.

Он никогда раньше не обращался ко мне "старик". Я был озадачен. Я знал этого человека достаточно хорошо, чтобы знать, что это был способ обращения, который он использовал, только когда подлизывался к подозреваемому. ‘У тебя есть мужество для этого", - сказал я. ‘Я прямо сейчас поднимаюсь в Ярд, чтобы поговорить с тобой. И никому ни слова об этом, пока я тебя не увижу.’

‘Подожди минутку", - сказал он. ‘Я должен вылететь почти немедленно. Просто позвольте мне рассказать историю с самого начала.’

‘Что за дьявол вселился в тебя?’ Я сказал. ‘Неужели ты не можешь понять важность того, что я тебе говорю? Ты оставайся там, где ты есть, пока я не приеду.’

‘Остановись!’ - сказал он. ‘Они могут схватить тебя по пути. Я пришлю за тобой патрульную машину.’

Я думаю, что это упоминание о патрульной машине затронуло какое-то шестое чувство в моем мозгу. Затем разум подхватил аргумент инстинкта. Только что он, казалось, не понимал, о чем я говорю, а в следующий момент он предлагал мне патрульную машину для защиты. Минуту назад он был немногословен, а в следующую - настроен примирительно. Я положил трубку и вышел из телефонной будки. Переходя дорогу по направлению к монетному двору, я увидел пар, поднимающийся из люка на проезжей части. Это была вентиляционная шахта канализации, дымящаяся в сыром воздухе. Я невольно вздрогнул. Но несколько часов назад я был в той канализации. Возможно, я проходил под самой улицей Королевского монетного двора.

Едва я добрался до другой стороны дороги, как увидел большой черный родстер, быстро приближающийся к Тауэрскому мосту, лавируя в потоке машин. Он остановился у обочины напротив телефонной будки, и из него выскочили трое полицейских. Я уже собирался перейти ему дорогу, думая, что Кришем сдержал свое слово и прислал машину, чтобы отвезти меня в Скотленд-Ярд, когда понял, что для приглашения друга инспектора в Скотленд-Ярд не обязательно иметь троих полицейских. В любом случае, он исходил не со стороны Двора. И не было никакой ошибки в том, каким образом они подобрались к этому окошку для звонков. Они были там, чтобы произвести арест.

Я смешался с толпой на тротуаре с ужасным ощущением замирания в животе. Целеустремленность этих полицейских могла означать только одно. Другая сторона проникла первой. Они так успешно очернили мою репутацию, что даже Кришем, которого я считал другом, поверил им. Я думаю, возможно, если бы я чувствовал себя свежим, я бы запрыгнул в такси и поехал прямо во двор. Я не знаю. Трудно сказать, что бы кто-то сделал в любом конкретном случае, если бы обстоятельства были немного иными.

Мое настроение было определенно пораженческим. Я был напуган силой, с которой столкнулся. Возможно, я преувеличил эту силу. По крайней мере, в то время я боялся, что, возможно, не смогу убедить даже Криш-Эма в своей искренности. От полицейского требовалось многого ожидать, чтобы он поверил, что человек с таким положением, как в Марбурге, был нацистом. У полицейских слишком развито чувство приличия, чтобы с готовностью принять обвинения в государственной измене против известных банковских деятелей. Они означают статус-кво, и я знал, что даже если бы меня не подозревали, мне было бы практически невозможно убедить Криш-Эма в правде.

Я шел к Минори в состоянии полного разочарования. Я чувствовал себя бессильным перед этой властью, которая смогла настроить полицию, а также своих собственных агентов, против меня. Я был озадачен, узнав, как им это удалось. Затем я увидел плакат. ЗАГАДКА СМЕРТИ ЗНАМЕНИТОГО К.К. Я остановился. Я инстинктивно знал, что здесь кроется ответ. Я купил копию записи .

Это было в заголовке баннера прямо на первой странице. ТАЙНА ЗНАМЕНИТОГО К.К. — ЭНДРЮ КИЛМАРТИН ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ — САМОЗВАНЕЦ ЗВОНИТ В ЯРД. Эта последняя глава так ясно объяснила отношение Кришама и прибытие патрульной машины. Я быстро просмотрел историю. По-видимому, обломки автомобиля были обнаружены в уединенной части побережья недалеко от Буде, называемой Пляжем Странглера. Автомобиль был взят напрокат в Лонсестоне поздно вечером в четверг и был обнаружен пастухом в пятницу у подножия четырехсотфутовой скалы. Тело было идентифицировано тем утром как мое.

Тонкость этого была ужасающей. Как указывалось в истории, я покинул свои комнаты в Храме во вторник, чтобы провести короткий отпуск в Западной части Страны. С тех пор мои обычные посетители меня не видели. А затем внизу страницы был заголовок крестом — "ТАЙНА ТЕЛЕФОННЫХ ЗВОНКОВ Из ЯРДА". Несомненно, Седел, с его знанием Флит-стрит, предоставил эту часть истории.

Все это было спланировано до того, как они забрали меня в Вендовере. Но даже теперь, когда я сбежал, их планы сослужили им хорошую службу. Я не осмелился обратиться в полицию, поскольку к тому времени, как я удостоверю свою личность, двигатель мог покинуть страну. И даже если бы я пошел прямо к Криш-му или к главному комиссару, которого я немного знал, и показал бы им, благодаря моим знаниям о том, что произошло во время некоторых частных бесед, которые у меня были с ними, что я не самозванец, поверили бы они тому, что я должен был сказать о Марбурге, или даже тому, что я мог бы рассказать им о Калбойдсе? Они могли бы поверить моей истории о канализации, но в остальном они бы покачали головами и сказали, что этот опыт меня расстроил и что мне нужен был отдых. Заявление, которое я подписал прошлой ночью, сделало свое дело. Был посеян намек на психическое расстройство. И это семя все еще было бы там, даже когда Кришем знал, что ему позвонил не самозванец. Что бы я ни делал, я натыкался на глухую стену из-за фактора времени. По словам Седеля, двигатель должен был выйти через три дня. Это означало понедельник. Два дня, в течение которых сначала нужно было подтвердить мою личность, а затем доказать, что одна из крупнейших банковских фигур в стране была нацистом.

Невозможность этого захлестнула меня, и внезапно я понял, как смертельно устал. Я оглянулся на мощеную мостовую. Полицейская машина все еще была там, а за ней вырисовывалась серая внушительная громада Башни. Предположительно, они наводили справки. Я повернул под прямым углом и поспешил по улице Королевского монетного двора. Изнеможение усилило во мне ощущение загнанности, и почти в оцепенении я направился обратно по убогим улочкам, которые огибают доки, к столовым "Альфа". У меня не было плана. Все, что я знал, это то, что мне нужно немного отдохнуть. Они считали меня преступником и помогли мне. Я чувствовал, что с ними я должен быть в безопасности.

Была половина седьмого, когда я устало потащился в закусочную. Было почти темно. Один или два посетителя сидели за столами и ели. Они взглянули на мое появление, но без любопытства. Я видел их в каком-то тумане. Внезапно я был на грани обморока. Девушка с уложенными волосами и в чистом фартуке прислуживала. Я прошел на кухню. Ни старик, ни его жена не выказали ни малейшего признака удивления по поводу моего возвращения. И когда я спросил, есть ли у них свободная комната, где я мог бы переночевать, пожилая женщина отвела меня наверх, в маленькую комнату с железной кроватью и окном, отделанным кружевом, которое выходило через скопление каминных труб на реку. Она закрыла окно трехслойной доской, прежде чем включить свет.

Я не помню, как раздевался или снимал доску с окна. Все, что я помню, это мгновенную радость от холодных простыней на моем уставшем теле и покой кровати.

А потом в окно хлынул дневной свет, и в доме послышалось какое-то движение. Я вылез из постели. События предыдущего дня казались кошмаром. Но скованность моих суставов свидетельствовала об их реальности. А потом я увидел, что солнце уже высоко над рекой, и я посмотрел на свои часы. Было половина двенадцатого. Тогда я вспомнил, как много мне нужно было сделать.

Я быстро умылся холодной водой и поспешил натянуть одежду. Внизу, на кухне, я обнаружил пожилую женщину, которая только начинала готовить. Было воскресенье, и косяк стоял на столе, посыпанный мукой. Ее муж сидел у огня, его ноги были в паре старых ковровых тапочек, а во рту была грязная глиняная трубка. Он читал News of the Globe . Когда я вошел, он поднял глаза и уставился на меня поверх очков в стальной оправе. Но он ничего не сказал, поэтому я сказал: ‘Тебе следовало разбудить меня’.

Но пожилая женщина улыбнулась и покачала головой. ‘Хорошая ложь - это то, что тебе было нужно", - сказала она.

‘Это верно’, - кивнул старик. ‘Хорошая ложь в. Это то, что я сказал хозяйке.’

Пожилая женщина поставила косяк в духовку, а затем принялась готовить мне завтрак. И все это время старик зачитывал обрывки новостей из газеты. Я сидел у огня и пытался продумать свой следующий ход. События последних двух дней казались странно далекими. Но я знал, что добился прогресса. Я обнаружил, что Макс Седель был нацистским агентом и что под его началом работало несколько агентов. Я обнаружил, что он был тесно связан с подставными акционерами Calboyd, которые контролировали, предположительно через назначенных ими директоров , политику Calboyds. Я был вполне уверен, что он убил одного из этих акционеров. Прежде всего, я выяснил, кто контролировал этих подставных акционеров. Но должен ли я был? Я был так уверен в этом, когда находился в том хранилище. Но теперь я не был уверен. Это казалось таким совершенно фантастическим. Верно, Седель не отрицал этого. На самом деле, он сказал: "Итак, ты знаешь все наши маленькие секреты’. Но тогда он, возможно, просто водил меня за нос. И если я сам не был уверен, то как я мог рассчитывать убедить власти. Казалось таким абсурдным, что такой человек, как Марбург, должен быть предателем страны, в которую его усыновили. Что он мог получить от этого? Я предложил себе власть. И, как капиталист, почему этот человек должен работать на падение Англии, которая была оплотом капитализма?

Затем мне принесли завтрак, и на какое-то время я забыл о своих проблемах, наслаждаясь яичницей с беконом. Но когда я унял свой аппетит, мой разум вернулся к проблеме. Теперь, когда я был сыт, мой разум, казалось, был более склонен иметь дело с реальностью. Я обнаружил, что отбрасываю проблему Марбурга и сосредотачиваюсь на вопросе двигателя. Марбург мог подождать. Движок не смог. Но, хотя я ломал голову до тех пор, пока у меня не заболела голова, я не мог понять, как мне помешать ему покинуть страну. Не считая времени, которое я неизбежно должен был потратить на то, чтобы убедить какое-нибудь ответственное лицо в моей личности, я не знал, где находится двигатель или как они намеревались контрабандой вывезти его из страны.

И тогда произошел один из тех невероятных ударов судьбы, которые делают жизнь такой непостижимой. Мой разум, перебирая мои проблемы, время от времени улавливал отдельные обрывки новостей, которые старик зачитывал своей жене. И внезапно мой разум зацепился за название Марбурга. Я оторвал взгляд от своего хлеба с джемом. ‘Что ты сказал?’ Я спросил.

‘А?’ Старик выглядел весьма удивленным, потому что это было первое слово, которое я произнес с тех пор, как мне подали завтрак, и я говорил несколько безапелляционно.

‘Что это была за фраза, которую ты зачитывал о Марбурге?’ Я спросил.

"Вы имеете в виду то, что банкиры отправили судно с боеприпасами в Финляндию?" Парень по имени Марбург организовал это, так говорится в газете. Сегодня днем они проводят службу на борту. Вот ты где. Прочтите это сами.’ И он протянул мне страницу газеты.

Я схватил его и разложил на столе рядом со своей тарелкой. Внезапная дикая надежда заставила кровь застучать у меня в висках. Я нашел историю. Это был заголовок — БАНКИР ОТПРАВЛЯЕТ БОЕПРИПАСЫ В ФИНЛЯНДИЮ. Мой взгляд быстро пробежался по колонке. Борьба за демократию … Моральное обязательство помогать … Служба посвящения состоится сегодня в 15:00 на борту Thirlmere, который стоит у причала Уилсонс Рен … Барон Фердинанд Марбург, который собрал средства, будет присутствовать на простой небольшой церемонии. Многие банкиры и промышленники, которые подписались, также будут присутствовать… Благодарность Финляндии за этот щедрый жест была выражена вчера … Драгоценный груз оценивается примерно в &# 163;100 000.’ Ах, вот оно что! ‘Груз состоит из 25 новейших британских истребителей ... танков ... ручных гранат ... противотанковых ружей ... и...’ Значит, я был прав! ‘И один из новейших торпедных катеров Calboyd naval, поставляемых Королевскому флоту’.

Я откинулся на спинку стула. От дерзости плана у меня перехватило дыхание. Я не мог не испытывать восхищения к этому парню. Это было так идеально. Элементарно, конечно. Это была одна из первых вещей, которым меня научили, когда я пришел в разведку более двадцати пяти лет назад. Умный агент всегда ставит себя на самое очевидное место. Но есть способы претворить в жизнь это фундаментальное предписание. Марбург решил сделать это грандиозным образом. И впервые с тех пор, как я покинул отель "Уэндовер" в коробке с документами, я почувствовал приподнятое настроение. Седеля я знал как секретного агента, который не остановится ни перед чем. Для меня он был крысой, которой я избегал как чумы. Я ненавижу грубую силу. Я всегда так делал. Вероятно, потому, что моим оружием как адвоката всегда был мой мозг. Марбург я мог понять. Он сражался моим оружием. И я мог бы рассмеяться от чистого возбуждения от этого.

Может показаться странным, что у меня больше не было никаких сомнений относительно Марбурга. Но эта колонна была подобна знамению с небес. Все это слишком хорошо подходило. Что за способ вывезти двигатель из страны! Погрузите его на торпедный катер и вывезите из страны вместе со штабелем другого снаряжения для Финляндии, с благословения правительства, в знак самоотверженной службы и — я снова просмотрел колонку. Да, так оно и было. "Thirlmere" будет сопровождаться британским военно-морским флотом до норвежских территориальных вод.’Идеально! И все эти прекрасные боеприпасы, оплаченные британскими банкирами и промышленниками, — куда они направлялись?

Мысленным взором я увидел, как британский военно-морской эскорт из двух эсминцев, возможно, описал широкую дугу, поворачивая к дому. И Thirlmere, вместо того, чтобы оставаться в территориальных водах, повернул бы на юг, как только они скроются из виду. И тогда из-за горизонта появлялись немецкие военные корабли. Марбург не только доставил бы Германии двигатель, который обеспечил бы ей превосходство в воздухе, но вместе с ним, в качестве своеобразного гарнира, корабль с боеприпасами.

И что, черт возьми, мне было с этим делать? Эта мысль подорвала мое настроение. Каким-то образом нужно было предотвратить попадание Терлмера в Германию. Но как?

Я повернулся к старику, который сейчас читал историю бракоразводного процесса своей жене. ‘Я хотел бы посетить это служение", - сказал я, прерывая его. ‘Но, я полагаю, пристань будет закрыта для публики?’

Он снял очки и уставился на меня своими бледно-голубыми глазами. ‘Ну, что ты думаешь? Вы ожидаете, что они пригласят каждого чертова коммуниста в Ист-Энде на свое маленькое мероприятие? В любом случае, в мире есть еще много мест, кроме Финляндии. Что ты хочешь сделать — стать волонтером? Чертовски бедный, берегись, если хочешь знать мое мнение. Так что не говори, что Альф Иггинс тебя не предупреждал. С Россией все в порядке, если смотреть на нее издалека. Но ты держи дистанцию, парень. Это то, что я говорю.’

‘Я не собирался ехать в Финляндию", - сказал я. ‘Хотя, если подумать, это идея. Нет, я просто подумал, что это был бы приятный способ провести воскресный день, вот и все.’

‘Что, слушаешь службу?’

‘Ну, там было бы несколько интересных людей. И не каждый день на берегах Темзы можно увидеть корабль с боеприпасами, предназначенными для служения Богу.’

Ты прямо там. Но тогда деньги творят странные вещи, парень. Полагаю, банкир может посвятить Богу большинство вещей, если таково его желание. Затем внезапно он немного наклонился вперед. ‘Кто ты хочешь победить — Финляндия или Россия?" - требовательно спросил он.

Я пристально посмотрел на него, гадая, к чему он клонит. ‘Надеюсь, финнам удастся продержаться", - ответил я. ‘Я не ожидаю, что они победят’.

На это он фыркнул. ‘Итак, ты не красный. Я мог бы это знать. На этой проклятой улице никогда не бывает никого интересного — только моряки, мелкие воришки и парни, которые падают в реку.’ Это последнее с косым взглядом на меня. Затем он повернулся к своей жене. ‘И я только начал думать, ма, что он намеревался взорвать этот корабль, проявив самоотверженность и все такое’.

‘Взорви ее", - сказал я, наполовину самому себе. Это была совсем не плохая идея. У нее были ручные гранаты. Если бы я мог спрятаться на борту или еще где-нибудь и достать те ручные гранаты. Это была бы быстрая смерть. ‘Да, ’ сказал я вслух, ‘ я хотел бы сражаться за Финляндию. Я бы хотел перейти к Третьему кругу.

‘Тогда ты, должно быть, чертов дурак", - огрызнулся старик. "Ты хочешь пойти и подписать свой смертный приговор, просто чтобы убраться из страны?" Боже Всемогущий! Разве ты не знаешь, что есть способы залечь на дно?’

‘О, я знаю", - сказал я. ‘Тем не менее, я бы хотел немного перемен и немного волнения. В любом случае, я хотел бы взглянуть на Терлмер, пока идет эта церемония. Я полагаю, вы случайно не знаете какого-нибудь способа, которым я мог бы попасть на причал Уилсона Рена?’

‘ Верфь Уилсона Рена, не так ли? - спросил я. Он снова уставился на меня. ‘Чего это для тебя стоит?’

Я колебался. У меня осталось меньше фунта. ‘ Пять шиллингов, ’ сказал я. ‘Я бы сделал больше, только у меня немного не хватает.’

‘Это абсолютно верно. Почему вы должны беспокоиться, потому что это всего лишь пять шиллингов. Пять шиллингов - это пять шиллингов, не так ли. Я бы не взял у тебя денег, только это означает, что ты будешь переплывать реку на веслах, а это тяжелая работа для воскресенья. Что скажешь, ма - может, нам переправиться через реку и устроить декко? Хозяйка любит небольшую прогулку по реке после воскресной попойки, когда день такой же погожий, как сейчас, правда, ма?’ Пожилая женщина кивнула, но ничего не сказала.

‘Но как нам попасть на пристань?’ Я спросил.

‘Мы этого не делаем", - был ответ. Причал Уилсонс Рен находится в Нижнем бассейне. Рядом с ним находится причал банановой компании Персивал. Сейчас он закрыт, но за ним присматривает Билл Феверс, который является моим приятелем. ’

Я поблагодарила его, когда он вернулся к своему делу о разводе. Доедая хлеб с джемом, я внимательно прочитал историю Тирлмера и обнаружил один момент, который показался важным. Правительство недавно объявило, что британцам будет разрешено работать добровольцами в Финляндии. По—видимому, группа из десяти первых добровольцев из Британии отправлялась на Терлмер . Они действовали как охрана. Мне пришло в голову, что, если бы их выбрал Марбург, они оказались бы очень полезными, предполагая, что капитан и команда Thirlmere были простыми моряками.

И затем, когда я сидел, обдумывая свой первый ход, я заметил короткую заметку, озаглавленную —Пропал МЕНЕДЖЕР ОРУЖЕЙНОГО ЗАВОДА". Мое внимание привлекло имя Кэлбойд в первом предложении. Мистер Сефтон Рейкс, управляющий производством компании Calboyd Diesel, очевидно, уехал с завода в четверг вечером, как обычно, на машине, и с тех пор его никто не видел. Участок канала был прорыт безуспешно, и вся протяженность дороги между заводом и его домом была тщательно обыскана. И машина, и ее владелец просто исчезли. И затем следовал важный абзац. "Беспокойство испытывают те, кто был тесно связан с ним в его работе. Считается, что он был против политики директоров. Его планы по производству специального типа дизельного двигателя неоднократно отклонялись советом директоров. Его помощник, мистер Уэст, сообщил полиции, что он был подавлен и очень обеспокоен в течение последних нескольких недель.’

Вечер четверга! Мои мысли немедленно переключились на пустынный пляж где-то недалеко от Буде, где в пятницу были найдены обломки автомобиля. Казалось слишком невероятным, что здесь должна быть какая-либо связь. И все же в той машине было найдено тело, которое, безусловно, не было моим. Это должно было быть чье-то тело, и если бы Рейкс доставлял неприятности, они убили бы двух зайцев одним выстрелом. Но это подразумевало, что среди технического персонала в Calboyds назревало что-то вроде восстания. Я встал в некотором волнении. ‘Можно мне на минутку страницу с городом?’ Я спросил.

Старик, который теперь сидел с газетой на коленях, уставившись в огонь, огляделся, а затем протянул мне всю газету целиком. Я быстро пробежался по нему и нашел нужную страницу. Я мог бы кричать от радости, потому что там, прямо в верхней части страницы, был заголовок - АКЦИИ CALBOYD СЛИШКОМ ВЫСОКИ? И ниже я читаю— ‘В пятницу Калбойдс получил сильный толчок. На протяжении недели эти акции неуклонно росли, достигнув пика в 52 6 долларов за доллар. В пятницу они открылись на этой цифре, но к полудню они отреагировали Так. К закрытию в 3 часа они упали до 45 секунд. под аккомпанемент отвратительных слухов о перспективах ожидаемого правительственного контракта.’ Затем последовало обсуждение достоинств акций с информацией об ожидаемом контракте. И затем последовало это предложение: ‘Падение акций в некоторых кругах связывают с исчезновением мистера Сефтона Рейкса, управляющего заводом. Говорят, что между исполнительным директором компании и советом директоров были значительные разногласия. Очевидно, для этих слухов есть некоторые основания, и пока дело не прояснится, я должен посоветовать инвесторам держаться подальше от этих акций.’

Я кладу газету на стол. Я принял решение. Первое, что нужно было сделать, это связаться с Дэвидом. Эта телеграмма, которую он отправил из Олдхэма, должно быть, что-то значила. Возможно, он даже разговаривал с Рейксом накануне его исчезновения. Если бы он обнаружил что-то конкретное о Calboyds, мы могли бы даже написать действительно горячую историю об этой компании. Там был Джим Фишер из Evening Record . Я знал его. Он бы ухватился за это, если бы думал, что есть шанс выйти сухим из воды без крупного иска о клевете. Я поднялся наверх и взял свое старое пальто. ‘Во сколько вы будете готовы отправиться на пристань?’ - Спросил я старика, когда вернулся на кухню.

‘ Лучше скажи ’в начале третьего", - сонно проворчал он. ‘Мы просто поймаем прилив, прежде чем он повернет’.

‘Верно", - сказал я. ‘Я вернусь в два тридцать’. И я поспешил через пустую столовую в Уоппинг Хай. Светило солнце, но воздух был сырым, с холодным ветром, который порывами проносился по пыльным булыжникам. Я направился прямиком к Тауэр-Хилл. Оттуда по Истчипу до Кэннон-стрит, где я сел на автобус, который довез меня до Чаринг-Кросс. И пока я скользил по пустым воскресным улицам Лондона с теплым солнечным светом на шее, я поймал себя на том, что думаю о Фрейе и задаюсь вопросом, беспокоилась ли она о моем отсутствии. Это была глупая мысль, но я вспомнил, как сморщилось ее милое личико, когда она улыбнулась мне поверх бокала в наш совместный вечер, и я подумал, как было бы здорово, если бы она беспокоилась обо мне.

На вокзале Чаринг-Кросс я почувствовал, что нахожусь достаточно далеко от Уоппинга, чтобы зайти в телефонную будку. Я набрал ТЕР-минус 6795, и почти сразу же по проводу донеслось бормотание на едва разборчивом английском. Я попросил позвать Дэвида, но мне сказали, что его нет на месте. Я спросил о Фрейе, и мне сказали, что у нее тоже ‘нет дома’. В отчаянии я попросил позвать миссис Лоуренс. "О, это вы, не так ли, мистер Килмартин?" Где ты был? Юная леди была до смерти напугана, когда ты не вернулся домой.’

‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я был — э—э ... неизбежно задержан. Мистер Шил и мисс Смит оба на свободе?’

‘Да, и я сам беспокоюсь о них. Молодой мистер Шил, он вернулся в субботу утром около семи. Он путешествовал всю ночь, и он был так взволнован, мистер Килмартин. Но потом он обнаружил, что ты не вернулась домой, и они с молодой леди поспешно уехали на такси. Они выглядели ужасно встревоженными. Они не вернулись прошлой ночью, и с тех пор я их не видел.’

‘Они сказали, куда направляются?’

‘Нет. Но они ужасно спешили.’

‘Хорошо. Не волнуйтесь, миссис Лоуренс. Я найду их. - Я повесил трубку. Мгновение после того, как я положил трубку, я просто стоял там в оцепенении. Я думал о Фрейе, и в моем сердце был ужасный сжимающий страх. Именно тогда я впервые осознанно осознал, что влюблен в нее. Осознание этого пошло мне на пользу. Я никогда не позволял себе никаких иллюзий. Сейчас я ничего себе не позволил. Когда убежденный холостяк сорока двух лет обнаруживает, что влюблен в двадцатишестилетнюю девушку - да, подсознательно я даже отметил ее возраст, основываясь на том, что сказал мне Шмидт, — ему остается только одно: осознать свою глупость и посмотреть ей в лицо. Тогда я столкнулся с этим лицом к лицу, и осознание того, что я был дураком, прочистило мой мозг.

Могло быть только одно объяснение их неспособности вернуться. Если в Олдхэме назревали неприятности, то, скорее всего, у Седела там были люди. Один из них, должно быть, узнал Дэвида и последовал за ним обратно в Лондон. Зачем они с Фрейей умчались в такой спешке, я не знал. Возможно, они пошли повидаться с Кришем? Нет, это было маловероятно, поскольку я разговаривал с Криш-ем по телефону в субботу вечером, и он никак не намекнул, что видел их. Но чем бы они ни занимались, они не вернулись на раскопки. Либо они обнаружили, что за ними следят, и ушли куда-то еще на ночь, либо их подобрала банда Седела. И из двух возможных вариантов я опасался последнего, поскольку считал возможным, что Дэвид мог направиться прямиком к своему крестному отцу, сэру Джеффри Карру. Седелю бы это не понравилось. Я посмотрел номер в телефонном справочнике, но когда я дозвонился, его дворецкий сообщил мне, что сэра Джеффри нет дома.

Я колебался. Если в Кэлбойдсе были неприятности и если Дэвид видел Карра, тогда все могло бы дойти до критической точки. Но я знал достаточно о том, как работает мнение официальных лиц, чтобы понимать, что, даже если Дэвид видел своего крестного отца и смог убедить его в серьезности ситуации, вероятность того, что будут предприняты какие-либо действия до отплытия Тирлмера, была невелика. В любом случае, Дэвид ничего не знал ни о Марбурге, ни о Терлмере . Он не смог бы сказать им, где найти движок. Это зависело от меня. И я решился на смелый курс. Я позвонил Джиму Фишеру. Сначала он сомневался в моей личности. Но когда я повторил в некоторых деталях разговоры, которые у нас были в разное время, и я подбросил ему приманку в виде хорошей истории, он, казалось, убедился и согласился встретиться со мной.

Я должен признать, что, когда я ехал на автобусе по Кингсуэй до Рассел-сквер, мне было жаль, что Фишер не был редактором ежедневной газеты. С другой стороны, редакторы вечерних газет, особенно сейчас, когда продажи так сильно упали, всегда более склонны рисковать. В любом случае, он был единственным редактором, которого я хорошо знал. Он сам открыл мне дверь своей квартиры. Его маленькие беспокойные глазки замечали каждую деталь моей внешности. Затем он внезапно ухмыльнулся и протянул руку. ‘Рад видеть тебя, Эндрю", - сказал он.

‘Значит, вы согласны с моей личностью?’ Сказал я, пожимая ему руку.

Он бросил на меня быстрый взгляд. ‘Конечно", - сказал он. ‘Любой, кто пытался выдать себя за тебя, не был бы настолько глуп, чтобы прийти в таком фантастическом снаряжении. Хочешь виски? А теперь давайте послушаем вашу историю.’

Поэтому я изложил ему это как можно короче. Когда я закончил, он выглядел мрачным. ‘Боже мой!’ - сказал он угрюмо. ‘Что за история! Чувак, здесь достаточно всего, чтобы обеспечить сенсацию на каждый день недели. Если бы мы могли им воспользоваться, ’ мрачно добавил он.

‘Боже мой, Джим!’ - сказал я. ‘По крайней мере, ты можешь попробовать разобраться в Калбойдсе’.

‘Да, именно этого хотел от меня молодой Шил’.

‘Шил!’ Я плакал. ‘Да ведь это тот парень, о котором я упоминал, который ездил взглянуть на Калбойдс’.

‘Да. Что ж, он дошел до нас с прекрасной историей. Если бы мерзавец предоставил это мне эксклюзивно, я мог бы что-нибудь с этим сделать. Но он сказал мне, что раздавал это каждому редактору, которого знал на улице.’

- С ним была девушка? - спросил я. Нетерпеливо спросил я.

‘ Нет. ’ Он взглянул на меня. ‘А что, у него на буксире девчонка Шмидт?’

‘Очевидно, нет", - сказал я немного резко. ‘В любом случае, какова его история?’

‘На заводе Кэлбойда назревают неприятности. Очевидно, совету директоров не повезло выбрать руководителей, которые больше думают о своей стране, чем о своей фирме. В любом случае, под руководством этого парня Рейкса, который пропал без вести, они отправились с депутацией к директорам две недели назад. По-видимому, один из них создал двигатель, который обеспечивает гораздо лучшую производительность, чем хваленый Dragon, выбранный Министерством авиации для массового производства. Делегация указала, что Dragon был не лучшим дизельным двигателем, который могла произвести страна. Похоже, что существует не только этот двигатель, который разработал кто-то из их числа, но и недавно они протестировали, без ведома директоров, двигатель, взятый с немецкого бомбардировщика нового типа, и обнаружили, что он определенно превосходит Dragon. Они предложили совету предложить Министерству авиации новый и улучшенный двигатель. Предложение было отклонено на том основании, что все это займет время, а в чем они были заинтересованы, так это в получении контракта. С тех пор Рейкс исчез, и весь технический персонал находится в брожении.’

‘Попадет ли что-нибудь из этого в печать?’ Я спросил.

‘О, да, я так думаю’. Он прошел к своему столу и вернулся с телеграммой. ‘Как только Шил рассказал мне свою историю, я отправил одного из наших людей прямо в Олдхэм. Вот его первоначальный отчет.’

Он вручил мне телеграмму. В нем говорилось: ИНФОРМАЦИЯ В ПОРЯДКЕ, ТЕХНИЧЕСКИЙ ПЕРСОНАЛ, СОБРАВШИЙСЯ СЕГОДНЯ, УГРОЖАЕТ ЗАБАСТОВКОЙ, ПРЕКРАТИТЕ РЕЙДЫ БЕЗ НОВОСТЕЙ, ПРЕКРАТИТЕ ПОДПИСЧИКОВ НА ПОЛНУЮ ИСТОРИЮ.

‘Сколько газет напечатают эту историю завтра утром?’ Я спросил.

‘Каждый, у кого побывал Шил. Это просто невозможно замять. Большинство других тоже получат кое-что от своих корреспондентов из Манчестера после падения акций Calboyd в пятницу.’

‘Прекрасно!’ Я сказал. Меня внезапно охватило чувство восторга. Если бы пресса оказала давление, вполне возможно, что правительство было бы вынуждено действовать. ‘Послушай", - сказал я. ‘Вы захотите продолжение этой истории. Почему бы не использовать кое-что из того, что я вам рассказал?’

‘Послушай, Эндрю, ’ сказал Фишер, ‘ есть предел. Калбойдс - это одно, но Марбург - совсем другое. Я не сомневался в тебе, а это больше, чем сделало бы большинство мужчин. Ваша история достаточно фантастична, чтобы быть правдой. Но я не сую голову в петлю. Этот движок, о котором вы говорите, может быть тем, о чем говорит Шмидт. С другой стороны, это может быть и не так. Вы сами не знаете. Вы его не тестировали. Я не знаю. И я, конечно, не собираюсь притворяться, что знаю.’

‘Я вполне понимаю, как вы относитесь к Марбургу", - сказал я. ‘Что касается движка, я согласен с вами — я не имею ни малейшего представления о том, какова на самом деле его производительность. Все, что я знаю, это то, что нацистские агенты считают целесообразным отправиться за ним. И для меня этого достаточно.’ Я наклонилась к нему. "Какой у тебя завтра фурор?" Если ежедневные газеты собираются публиковать Calboyds, у вас должно быть какое-то продолжение, если вы хотите продавать свою газету. Я предлагаю вам послать человека в Буде. Получите подробное описание пропавшего Рейкса, и у меня есть подозрение, что он сможет опознать тело, которое предположительно принадлежит мне. Если он сможет, тогда это твоя история. Неприятности в Калбойдсе — Рейкс, главарь банды, убит — Тело ошибочно принято за тело Эндрю Килмартина — Тогда моя история. Вы можете штамповать материал ретрансляторами в течение всего дня.’

‘ Если окажется, что это тело принадлежит Рейксу, ’ с сомнением пробормотал он.

‘Даже если это не так, у вас все равно есть моя история. Вчера я был в новостях.’ Я видел его колебания. ‘Послушай сюда, Фишер", - сказал я. ‘Я принес вам эту историю, потому что я вас знаю. Если ты этого не хочешь, так и скажи. У меня не так уж много свободного времени. А если он тебе не нужен, может быть, Земной мир примет его.’

‘Подожди минутку, подожди минутку. Кто сказал, что я этого не хочу? Я только обдумываю это, старина.’ Внезапно он, казалось, принял решение. Он взял со стола блокнот и уселся в мягкое кресло у камина. ‘Хорошо, давайте рассмотрим это подробно, примерно так, как, по вашему мнению, это должно выглядеть. Только не торопись, потому что моя стенография уже не та, что раньше.’

Я взглянул на свои часы. Уже перевалило за час. ‘Возможно, если бы я мог съесть несколько сэндвичей или что-то в этом роде", - сказал я. "Мне нужно попасть на службу в Тирлмер. В два тридцать я встречаюсь в Уоппинге со стариком, который перевезет меня на соседний причал.’

Фишер позвонил в колокольчик у камина. ‘Ну, в этом я могу тебе помочь", - сказал он. ‘У меня есть пригласительный билет. Я никого не посылал, так что вот оно, если вы этого хотите. Ты примерно моего роста. Я могу одеть тебя в костюм.’ Дверь открылась, и появился слуга. ‘ Легкий ланч на двоих примерно в половине второго, Паркес. И приготовь какую-нибудь мою одежду, подходящую для этого джентльмена в качестве представителя прессы. Теперь, ’ сказал он, когда слуга закрыл дверь, ‘ продолжайте.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

КОРАБЛЬ С БОЕПРИПАСАМИ "ТИРЛМЕР"

Причал Уилсона Рена находится на южной стороне реки, в Ротерхите. Мое такси высадило меня на узкой пыльной улочке, вдоль которой выстроились склады. Я не сомневался, что в будний день улица была бы заполнена движением фургонов, поскольку ручные краны загружали содержимое складов для транспортировки. Но теперь краны были откинуты назад, к почерневшим кирпичным зданиям, которые тянулись, одинаковые по высоте и внешнему виду, по всей длине улицы. В ярком зимнем солнечном свете это место производило впечатление запустения, которое только подчеркивал сверкающий ряд припаркованных автомобилей.

Было как раз на третьем, когда я прошел под аркой под одним из складов и впервые увидел "Терлмер", его надстройку и трубы, возвышающиеся над бетонным причалом. Ворота с железной решеткой охраняли вход на пристань, и здесь мой пропуск был тщательно изучен. Вокруг стояло несколько полицейских, но я не видел никого, кто мог бы меня узнать. Меня пропустили вслед за группой из трех человек, которых, судя по их разговору у ворот, я принял за промышленников. Все были одеты в спортивную одежду — вероятно, они провели утро, играя в гольф. Поскольку я был одет в старый твидовый костюм Фишера, это пошло мне на пользу, и, пересекая причал, я сократил расстояние, так что, когда я поднимался по сходням на палубу ТерлмереВ , я был совсем рядом с ними. Хорошо, что я так сделал. У начала трапа стояли на страже два добровольца из Финляндии с примкнутыми штыками. Они были одеты в штатское, но носили нарукавные повязки. Когда я ступил на палубу корабля, мои глаза, которые я держал опущенными, заметили руку левого охранника, сжимавшую его винтовку. Поперек костяшек пальцев тянулся тонкий белый шрам. На секунду мое сердце подскочило к горлу. Я ожидал услышать грохот поднимаемой винтовки и звук вызова. Затем я шел по палубе в кильватере трех промышленников, которые громко говорили о России, и я знал, что мои опасения были беспочвенны. Одетый в коричневый твидовый костюм с ядовито-желтым галстуком и зеленую шляпу цвета свиного пирога, вряд ли можно было ожидать, что человек, который видел меня всего три раза в своей жизни и всегда в строгом костюме моей профессии, узнает меня. Кроме того, когда я брился, я оставил верхнюю губу. У меня быстрорастущая борода, и хотя я не брился всего чуть более пятидесяти часов, мои усы уже были вполне здоровыми. В то же время я позволил себе довольно длинные бортики и приобрел пару очков.

Thirlmere было норвежским судном, разработанным специально для перевозки локомотивов и железнодорожного подвижного состава. Несомненно, судно было выбрано для этой конкретной работы, потому что оно было удобным судном для перевозки сложного груза. Но мне показалось, что была и другая причина. У нее было необходимое лебедочное оборудование для погрузки и разгрузки под ее собственными паровозами весом во много тонн. При необходимости она смогла бы разгрузить торпедный катер "Кэлбойд" в море. Я не видел никаких признаков этой лодки, когда поднимался на борт. Но я заметил, что в кормовой части большой колодезной палубы была установлена люлька, и предположил, что лодке еще предстояло подняться на борт. Вплотную к юту стояла огромная балка, к которой был прикреплен подвижной состав, а под ней, на палубе-колодце, восемь танков были припаркованы плечом к плечу и закреплены толстыми проволочными тросами. Они были покрыты толстым слоем жира, чтобы защитить их от соленых брызг. Еще около дюжины человек стояли на пристани. Предположительно, их оставили до окончания службы, чтобы на колодезной палубе было место для проведения церемонии.

Именно на этой палубе с глубоким колодцем собиралась толпа, лицом к носу, к мостику. Прежде чем смешаться с толпой, я бросил быстрый взгляд в сторону соседнего причала. Две черные фигуры сидели на основании одного из кранов, а у подножия деревянной лестницы покачивалась пустая гребная лодка. Я почувствовал укол совести. За причалом банановой компании Персивал река поворачивала к Лаймхаус-Рич, широкому пространству с ленивой водой, вдоль которого тянулись пустые причалы. Никакого движения не было, и несколько кораблей стояли у скученных берегов. Только баржи толкали друг друга, когда они напрягались в преддверии прилива.

Мой взгляд обратился к мосту Терлмер . На нем стояли два священнослужителя в белых стихарях и несколько джентльменов в сюртуках, среди которых я узнал сэра Джеймса Кэлбойда, молодо выглядящего пожилого человека в блестящем цилиндре поверх серебристых волос и с довольно показным моноклем. Прямо под мостом лицом к нам стоял хор, а немного в стороне сидел пожилой мужчина, склонившийся над фисгармонией. Оглядев толпу, представлявшую собой странную смесь утренних и спортивных костюмов, я заметил невысокую пухлую фигуру Седела. Он стоял среди группы людей в сюртуках, но я видел, что, хотя большую часть времени он говорил, его маленькие глазки бегали туда-сюда по толпе. Я отодвинулся от него так далеко, как только мог. Я воображал, что если бы мои глаза в любой момент встретились с его, моя маскировка была бы немедленно разрушена. Едва я занял свое новое место, как старик за фисгармонией ожил. Затем на мост вышел барон Фердинанд Марбург в сопровождении финского министра. Дойдя до передней части, он снял шляпу. Его гладкие, ухоженные волосы блестели в солнечных лучах. Сразу же гул разговоров прекратился. Все глаза были прикованы к этой массивной фигуре в черном плаще. Щелкали камеры, и было слышно слабое жужжание камер новостей. В этот момент Марбург доминировал на всей сцене. Эта огромная голова с густыми черными бровями и квадратной челюстью была достаточно эффектной под гладкими черными волосами. Но, как всегда, именно глаза привлекли всеобщее внимание. На мгновение эти глубоко посаженные глазницы ожили, когда он увидел открывшуюся перед ним сцену, а затем тяжелые веки прикрыли их, и это властное лицо, казалось, было высечено из камня, несмотря на всю жизнь, которая в нем проглядывала.

Затем служба запустилась. Это не заняло много времени. Волнующий гимн, несколько молитв за Финляндию и, наконец, посвящение. И когда весь смертоносный груз этого корабля был посвящен служению Богу, Марбург обратился к ассамблее. Я не могу вспомнить, что он сказал. В печати это, я полагаю, не выглядело бы вдохновенным. На самом деле, то, что он сказал, вероятно, было довольно банально. Это был сам человек, который заворожил эту толпу. Не потому, что его красноречие захватило их, не потому, что он выжал из них слезы жалости от имени Финляндии, а из за силы, которую он излучал. Его мощный мрачный голос прогремел над носом того злополучного корабля, ровный и монотонный, но с ужасающим ощущением силы говорящего. Я могу вспомнить только одно предложение. ‘Я сам отправляюсь в Финляндию на этом корабле, - сказал он, - чтобы увидеть, насколько отчаянно обстоят дела и что нужно делать’. И осталось впечатление, что российские войска растают с прибытием спикера.

И когда он закончил, наступила гробовая тишина. Это было прервано обычным британским энтузиазмом по поводу приветствий. И вот они приветствовали барона Фердинанда Марбурга на его пути в Германию, а я стоял там молча, задаваясь вопросом, что, черт возьми, мне с этим делать.

Две вещи, которые я обнаружил с тех пор, как поднялся на борт. Во-первых, добровольцы были, как я и подозревал, людьми, отобранными самим Марбургом. Вторая заключалась в том, что "Марбург" плыл на "Терлмере " . Это могло означать только одно из двух — либо это был его запланированный уход, либо это означало, что его положение становилось шатким. Я надеялся, что это последнее, потому что тогда мой визит к Фишеру мог бы к чему-то привести. Помимо использования заявления, которое я дал ему в качестве основы для истории, он пообещал немедленно сделать копии. Один должен был быть отправлен главному комиссару, а другой - самому министру авиации. ‘Если все это правда, ’ сказал Фишер, ‘ то где-то должны быть какие-то оборванные нити. В любом большом движении такого рода всегда есть. Никто ничего не знает об этом, пока кто-то не появляется, чтобы устроить шоу, и тогда все маленькие кусочки встают на свои места. А обрывки ниток, части лобзика, окажутся либо в руках полиции, либо в руках разведки.’ Это казалось лучшим, что я мог сделать. Фишер был достаточно шотландцем, чтобы быть упрямым, как только ему в голову приходила идея. Я не совершал ошибки, пытаясь отстаивать правдивость своего заявления, как будто мне нужно было его защищать. Я просто рассказал ему об этом и оставил его судить об истинности.

Но, стоя на переполненной палубе "уэллс", глядя на бесстрастные, похожие на маски черты Марбурга, я задавался вопросом, не могу ли я сделать что-нибудь еще. Я почувствовал необходимость действовать. Я почувствовал необходимость обратиться к кому-нибудь из начальства — например, к главному комиссару или члену Кабинета министров — и заставить их действовать. Но я знал, что, поскольку я мог убедить такого человека, как Фишер, это не обязательно означало, что я мог убедить министра кабинета министров или полицейского. Фишер был газетчиком. В нем было желание верить, потому что это была история. Но любой облеченный властью человек не пожелал бы поверить в то, что возлагает на его и без того перегруженные плечи дополнительную ответственность. И хотя я чувствовал необходимость действовать, я знал, что это лучше оставить Фишеру. Лучшее, на что я мог надеяться для себя, это то, что они мне поверят. Действие - это другое дело, и оно будет предпринято неохотно только после того, как все будет проверено и перепроверено. Но Фишер, имея за спиной влиятельную газету, мог потребовать действий и, из-за угрозы огласки, мог бы их получить. Я оставил его в состоянии растущего возбуждения. ‘Это потрясающе, Килмартин", - сказал он, вручая мне десятифунтовые банкноты, которые я просил. ‘Я свяжусь с сэром Джоном Кейфом — вы знаете, он наш владелец. Он начнет действовать, и мы мгновенно примем меры.’

Я мог только надеяться, что он был прав. Чуть более чем через двадцать четыре часа "Тирлмер" будет плыть по Темзе. Казалось, что прошло достаточно мало времени, чтобы начать действовать. Действительно, у Thirlmere был бы морской эскорт до норвежских территориальных вод. Это дало им еще двенадцать часов или, возможно, чуть больше, чтобы принять решение. В общей сложности у них было, возможно, чуть больше тридцати шести часов. Как раз в тот момент, когда я пришел к этому выводу, финский министр закончил свою речь под бурные приветствия, и лорд Уэйн начал говорить от имени британского правительства. И тридцать шесть часов казались достаточно короткими. У меня не было иллюзий по этому поводу. Шансы на действия правительства были невелики, даже несмотря на то, что Фишер и сэр Джон Келф приложили все усилия, чтобы добиться, по крайней мере, задержания Здесь и запрос. Правительство дало свое благословение на это предприятие. А Марбург и его друзья могли дергать за ниточки. Что, по сравнению с этими весомыми соображениями, было фантастическим заявлением К.К., каким бы знаменитым оно ни было, о смерти которого сначала сообщили, и который, хотя теперь чудесным образом ожил, тем не менее, отправил смехотворное заявление в Ярд всего два дня назад.

В состоянии крайней депрессии по окончании церемонии я побрел на корму вместе с остальными собравшимися. В конце дела капитан предоставил всем свободу передвижения по палубам, но объявил на ломаном английском, что, ввиду того факта, что это судно с боеприпасами, у него есть приказ никого не пускать под палубы.

Я обнаружил, что рассматриваю мощный механизм лебедки вместе с маленьким человеком с резкими чертами лица. Его беспокойный взгляд встретился с моим. ‘Ты нажимаешь?’ он спросил. Я кивнул. ‘Что вы думаете об этом чертовски глупом бизнесе? Каждый редактор на улице орет во все горло из-за про-финских материалов. И теперь, когда появляется история с большим британским уклоном, все ужасно засекречено. “Макферсон, ” говорит мне мой редактор новостей, “ здесь грандиозная история”. К черту грандиозную историю! Много благочестивой рекламной чуши из Марбурга. Еще больше бреда от твоего Финна. И нам не разрешено спускаться под палубу. Как, черт возьми, они ожидают, что кто-то получит хорошую предысторию? Я хочу сам увидеть, что у них есть.’

Я не думал, что он поступает разумно, и сказал так. ‘Вы не можете ожидать, что они позволят такой толпе бродить по всему кораблю. Но Марбург знает цену публичности. Если бы несколько из нас обратились к нему завтра за разрешением осмотреть окрестности, я полагаю, мы бы его получили.’

На это он издал короткий смешок. ‘Какой, черт возьми, прок от разрешения завтра, когда корабль отплывает сегодня вечером?’

Мы обходили корму корабля, и я замедлил шаг. ‘ Отплываем сегодня вечером?’ Я спросил.

‘Да. Разве ты не видишь, что они набрали обороты? Все, чего они ждут, это торпедный катер. Так получилось, что я понимаю по-норвежски, и я слышал, как капитан обсуждал плавание со своим помощником. Они уходят с отливом.’

Я почувствовал внезапную пустоту в животе. Почему план изменился? Ответ казался достаточно простым, но радости он мне не принес. Возможно, дела у них идут не слишком хорошо. В сложившихся обстоятельствах они вполне могут посчитать, что мой побег сделал необходимым отправляться в путь как можно скорее. Но поскольку они перенесли дату отплытия на двадцать четыре часа, это не означало, что действия правительства были неизбежны. Менее чем через шесть часов начнется отлив, и Терлмер выйдет в море. Чуть более чем через двадцать часов корабль достигнет Германии. Я не мог поверить, что Фишер и Кейф добьются действий правительства в воскресенье вечером. И к завтрашнему рассвету "Терлмер" будет прокладывать себе путь к норвежским территориальным водам. К полудню она лишится своего военно-морского сопровождения. Пустота в моем животе была вызвана осознанием того, что если я хочу действий, я должен обеспечить это сам. У меня была яркая картина, как я стою над трюмом с ручной гранатой в руке, угрожая бросить ее среди груза взрывчатки, и я задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь набраться смелости бросить ее, если мой блеф будет раскрыт.

Мой собеседник разговаривал, и я внезапно уловил суть его разговора. ‘Вот она поднимается вверх по реке", - говорил он. ‘Возможно, мы все-таки увидим что-нибудь интересное. Это первый раз, когда старый Петерсен погрузил лодку на борт одного из своих кораблей. Вы когда-нибудь видели, как они загружают локомотивы?’ Я покачал головой. Мы поднялись по железной лестнице на ют, и я выглянул из-за одной из спасательных шлюпок, чтобы увидеть острый нос торпедного катера, окрашивающий воду в коричневый цвет, когда он плавно двигался вверх по центру реки. "Это необыкновенное зрелище’, - продолжал он. ‘Весь корабль наклоняется, когда лебедка поднимает его на борт. Они запихивают локомотивы в трюм. Он специально сконструирован для этой цели. Затем для подвижного состава рельсы прокладываются вдоль всего этого колодезного настила, и вагоны или тележки привязываются к его рельсам. Ей-богу! Кто-то спускается в трюм. Там, прямо под мостом. Видишь этот маленький железный люк?’ Я успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова и плечи одного из членов команды исчезают под уровнем короткой кормовой палубы.

В то время я не обратил особого внимания на этот инцидент, поскольку торпедный катер быстро приближался к Терлмеру, и именно там находился мой интерес. Толпа, которая уже поредела, выстроилась вдоль фальшбортов колодезной палубы, вглядываясь в реку. Торпедный катер быстро подошел к приливу, описал широкий круг и встал носом к "Терлмеру", гребной винт взбивал воду за его кормой, пока он шел против течения. Веревки были брошены, и она была закреплена. У тихо работающего двигателя был знакомый звук, и я вспомнил выкрашенный в белый цвет Из Портгварры вырываютсяморские брызги. Казалось невероятным думать, что это был тот же движок. На месте белых дружелюбных линий морских брызг был тускло-серый грозный корпус этого небольшого военного корабля. Над заостренным носом виднелось дуло небольшого орудия, а по обе стороны от короткой мачты располагались многочисленные зенитные помпоны. За кормой находилась установка глубинных бомб, и, несомненно, ниже уровня воды должен был находиться торпедный аппарат.

По внешнему виду лодка была военным кораблем. И когда я стоял там под холодным солнечным светом, у меня возникло чувство восхищения людьми, которые спланировали этот метод вывоза секретного дизельного двигателя из страны. Глядя на это дьявольское суденышко, ощетинившееся вооружением, никто не обратил бы внимания на его двигатель. Лодка была продуктом Calboyd и, конечно же, будет оснащена двигателем Calboyd Dragon. Кто был там, чтобы понять, что этот двигатель обернулся катастрофой для той или иной из двух воюющих наций! Ну, там был я сам. И я был беспомощен. Должен ли я стоять здесь, на юте и сообщить прессе, что на той лодке был установлен двигатель, который произвел революцию в производстве авиационных двигателей? Должен ли я сказать им, что Thirlmere направлялся вовсе не в Финляндию, а в Германию, и что добровольцы на самом деле были нацистскими агентами? Я мог только представить смех, который был бы встречен этим разоблачением, и добродушные комментарии, когда те же самые агенты доставили бы меня на берег. Или могли раздаваться гневные крики, когда толпа объявляла меня коммунистом. Нет, это было бесполезно. Таким образом я ничего не добьюсь. Сцена была слишком хорошо подготовлена. Обвинения обрушатся только на голову разоблачителя.

Матросы поднялись на ют, и с грохотом заработали паровые лебедки. Медленно огромная стальная балка, используемая для подъема локомотивов и подвижного состава, оторвалась от палубы. К каждому концу были прикреплены веревочные стропы, обтянутые тканью, и балка была перекинута через борт Thirlmere и опущена до тех пор, пока не оказалась всего в нескольких футах над лодкой, мачта которой была опущена.

На какое-то время я был поглощен усилиями экипажа лодки установить стропы в нужное положение под килем. Я думаю, что это звук камеры заставил меня обернуться. Почти прямо за моей спиной один из операторов новостей снимал человека, управляющего паровой лебедкой. Он сидел на корточках, его широкая спина склонилась над камерой, которая была установлена на столбе. Я как раз отворачивался, чтобы посмотреть, как люди на борту торпедного катера справились со своей задачей, когда он поднялся на ноги. Что-то в его фигуре заставило меня заколебаться. Затем, когда он взял свою камеру и повернулся, чтобы найти новую точку обзора, я понял, кто он такой.

‘Дэвид!’ - Воскликнул я.

Он вздрогнул, а затем уставился на меня так, как будто я был призраком. На мгновение мы оба были слишком удивлены, чтобы говорить. ‘Боже милостивый!’ - сказал он. ‘Это действительно ты, не так ли?’

‘Это, безусловно, так", - ответил я. ‘Что ты здесь делаешь? И какие новости, Дэвид? Где Фрейя? Есть целая куча вопросов, которые я хочу вам задать.’

‘И есть еще целая куча вопросов, которые я хочу у вас спросить", - сказал он. Его глаза украдкой взглянули в направлении моста. ‘Я собираюсь сделать несколько снимков с кормы’, - добавил он, наклоняясь, чтобы отрегулировать механизм своей камеры. ‘Если путь свободен, спрыгни и скажи несколько слов через минуту. Они не спускают с меня глаз.’

Я повернулся назад и возобновил свой интерес к закреплению строп под торпедным катером. Теперь им удалось установить переднюю стропу в нужное положение. Но я едва разглядел сцену ниже. Весь мой разум был сосредоточен на факте присутствия Дэвида. Я слышал, как он спускался по трапу на кормовую палубу. Я взглянул в сторону моста и у меня перехватило дыхание. Седель стоял на корме. Он был один и, казалось, смотрел прямо на меня. Я снова посмотрел вниз, на фигуры, движущиеся в лодке внизу. Седел видел, как мы разговаривали? Действительно ли Дэвид был подозреваемым, и если да, то почему дурак вообще оказался на борту Thirlmere? Эти и многие другие вопросы проносились в моей голове, и я все время ощущал любопытство моего собеседника. Но у него хватило самообладания не задавать вопросов.

Матрос на кормовой палубе внезапно поднял руку, и паровые лебедки с грохотом заработали. Торпедный катер, теперь надежно закрепленный под балкой, медленно поднимался из воды. Вскоре его палубы сравнялись с кормой, на которой мы стояли, и я смог разглядеть его киль, с которого капала вода. Я посмотрел вперед. Седель исчез. Казалось, что всеобщее внимание приковано к торпедному катеру. Я спустился на кормовую палубу и присоединился к Дэвиду, который снимал корму лодки, когда она поднималась над уровнем палубы.

Он не прервал свою работу и не поднял глаз. ‘Слава Богу, с тобой все в порядке, Эндрю", - сказал он. ‘Когда я увидел эту историю вчера в вечерних газетах, я подумал, что они, должно быть, добрались до тебя’.

‘Так они и сделали", - сказал я. ‘Но я сбежал’.

‘Что ж, они тоже охотятся за мной", - сказал он. ‘Вот почему никто не должен видеть, как ты разговариваешь со мной. Я был под наблюдением с тех пор, как попал на борт.’

‘Тогда какого дьявола ты пришел?’

‘Я хотел выяснить, что случилось с Фрейей. И я собираюсь выяснить, прежде чем покину этот корабль, придется ли мне переломать все кости в огромной туше Марбурга.’

‘Фрейя", - закричала я, внезапно охваченная ужасным страхом. ‘У них ведь нет Фрейи, не так ли?’

‘Боюсь, что так", - лаконично ответил он.

Я был на грани того, чтобы проклясть его. Но он, казалось, почувствовал мое осуждение, потому что сказал: ‘Мне жаль, Эндрю. Мне следовало быть более осторожным. Я думаю, они выслеживали меня от самого Калбойдса. Вчера около девяти утра я вернулся на Гилфорд-стрит с довольно пикантной историей и обнаружил Фрейю в ужасном состоянии эмоционального смятения. Ты пропал, а она обнаружила, что ее отец все еще жив. В личной колонке Daily Telegraph в то утро было сообщение для Олвина. Он предложил место встречи в Биллингсгейте, из всех мест, и у нас как раз было время договориться о встрече. Да, это было подлинно, все верно. Я никогда не видел двух людей, которые были бы так счастливы снова увидеть друг друга. Фрейя рассказала старику о твоем исчезновении. Он был очень расстроен. Тогда он рассказал нам всю подноготную обо всем этом. Ты понимаешь, кто стоит за этим делом, Эндрю?’

‘Ради бога, ближе к делу, Дэвид", - сказал я. ‘Что случилось с Фрейей?’

"Но в этом-то и суть, старина. Человек, стоящий за этим делом, - барон Марбург, банкир.’

‘Я знаю это", - сказал я, теряя терпение. ‘Эта история с боеприпасами для Финляндии - это трап, и там, в этой лодке, находится драгоценный двигатель Шмидта. Но что случилось с Фрейей?’

‘Мне жаль, Эндрю’. Он извинялся. ‘Я не знаю. Вчера утром, вскоре после одиннадцати, мы оставили старину Шмидта на Фиш-стрит. Я оставил Фрейю, чтобы сесть на автобус “18” и поехал по району до Вестминстера. Это последний раз, когда я ее видел. Она так и не дошла до Гилфорд-стрит.’

‘И ты пошел навестить своего крестного?’

‘Правильно. И старик слушал, открыв рот.’

‘ И спрятал свою историю в ящик, как только дверь закрылась?

Дэвид колебался. ‘Нет, я так не думаю. Он, конечно, не поверил мне, когда я упомянул в нем имя Марбурга. Шмидт не смог привести никаких убедительных доказательств. Но я думаю, он поверил в то, что я рассказал ему о Калбойдсе и о краже двигателя, и я думаю, он попытается что-нибудь сделать. Но, боюсь, ему было так же трудно проглотить мои обвинения по поводу дела Тирлмера, как и обвинения по поводу Марбурга.’

‘Но ты не думаешь, что что-нибудь будет сделано вовремя?’ Я сказал.

‘Боюсь, что нет. В лучшем случае они не сразу придут к решению. Но другая сторона начинает нервничать. Они перенесли расписание отплытия на двадцать четыре часа, и сам Марбург внезапно решил отправиться с кораблем.’

‘И ты несешься галопом, как святой Георгий, прямо в пасть дракону", - сказал я. ‘Чувак, в какую дурацкую игру ты играешь, черт возьми"? Вы намерены попытаться взорвать корабль или что?’

‘Нет — чтобы спасти Фрейю", - был ответ.

Мое сердце подпрыгнуло. ‘Она на борту?’

‘Да, ее доставили на борт в танке ранним утром’.

‘В танке!’ Я взорвался. ‘Почему в танке?’

‘Ну, это ненавязчиво, не так ли? Один из танков был поднят на борт добровольцем, и она была внутри него.’

‘Но откуда ты знаешь?’

‘Ее отец рассказал мне. У него есть место, как у кого-то на камбузе. Знает еврейскую экспортную фирму, которая имеет отношение к капитану. Это невероятный маленький человечек, Эндрю. Он выглядит таким потрепанным и невзрачным, пока вы не встретитесь с ним взглядом. Как вы думаете, куда он отправился на землю? На верфи Calboyd Power Boat в Тилбери. Устроился на работу слесарем.’

‘Но почему он не пришел навестить меня в понедельник?’ Я спросил.

‘Погоня становилась слишком жаркой. У него не было больше информации, которую он мог бы вам предоставить, и он подумал, что, если он исчезнет, вы будете более склонны отнестись к делу серьезно и сделать все, что в ваших силах. Он, конечно, не знал, что большая часть информации была украдена у нас. Другое дело, он думал, что рано или поздно Sea Spray обнаружат в Портгварре, и он предположил, что они доставят это на завод Калбойда. Когда это произошло, он хотел быть на месте, чтобы либо уничтожить его, либо убрать подальше. Ты знаешь, что он почти преуспел? На следующую ночь после его прибытия он устроил пожар в углу завода. Полицейский охранник на "Си Спрей" сошел на берег, и он поднялся на борт. Как только он пустился вниз по реке, люди Седеля погнались за ним на моторной лодке. К сожалению, он ничего не знал о специальном клапане, который вставила Фрейя, и он не мог открыть двигатель. У него не было шансов, поэтому он на полном ходу врезался в пирс и затонул. Он едва успел...’ Взгляд Дэвида внезапно приковался к дальней стороне юта. ‘За нами наблюдают", - прошептал он.

Я огляделся. Один из добровольцев спускался на кормовую палубу. Я заинтересовался опусканием торпедного катера в середине судна и перелез обратно на ют. Дэвид дал мне много пищи для размышлений. И в центре всех моих мыслей была Фрейя. Почему она была захвачена? И почему ее доставили на борт Терлмера? Они хотели взять ее в заложники? Или — и тогда я понял причину. Она была приманкой. Они везли его двигатель в Германию. Но что в этом было хорошего, если человек, который знал формулу специального сплава и который его разработал, все еще находился в Англии? Они не только взяли Шмидта на борт, знали они об этом или нет, но и заполучили двух других людей, которые действительно могли засвидетельствовать, что двигатель с выдающимися характеристиками перешел в руки немцев. Я остановился посреди карабканья по лабиринту лебедочных механизмов. Мой друг-журналист больше не стоял, прислонившись к перилам на юте. А внизу, на палубе-колодце, толпа собралась вокруг торпедного катера, который опускали на люльку. Я как раз собирался спуститься на палубу колодца, когда услышал позади себя глухой удар с кормовой палубы. Почти одновременно раздался низкий крик, за которым последовал звук металла, ударяющегося о металл. Здесь я был очень близко к перилам палубы и инстинктивно перегнулся через борт, думая, что кто-то мог упасть за борт. Я успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто похожее на квадратный блестящий кусок металла с плеском падает в воду. Рябь уже начала исчезать, прежде чем я понял, что то, что я видел, упавшим в воду, было камерой новостей.

В одно мгновение я перепрыгнул через нагромождение механизмов и уставился вниз, на пустую кормовую палубу.

Дэвида нигде не было видно. У меня не было иллюзий относительно того, что произошло. Я вспомнил добровольца, который маячил по правому борту на носу. Несомненно, он ждал своего шанса.

Затем я услышал крики с соседнего причала и чуть не рассмеялся. Агент выжидал удобного момента, и когда Дэвид действительно был нокаутирован, на кормовой палубе никого не было, и этот человек, несомненно, по какой-то причине подумал, что любой, кто наблюдает за кораблем с другой стороны Темзы, не заметит удара, даже если увидит, как человек падает без сознания. Но он забыл Альфа Хиггинса, тихо сидящего со своей хозяйкой на банановой пристани Персиваля. Старик подошел к барьеру, разделяющему два дока, звал полицию и вопил во весь голос, что на кормовой палубе напали на человека.

Не желая, чтобы меня выбрали в качестве возможного свидетеля, я повернулся и спустился на палубу-колодец, где смешался с толпой, которая теперь выстроилась вдоль фальшбортов правого борта и смотрела вниз на причал. Несколько минут спустя двое полицейских доставили на борт Альфа Хиггинса. Вызвали капитана, и он отправился на корму, чтобы навести справки. Через минуту он вернулся, чтобы сказать, что это было совершенно верно, один из операторов упал в обморок. ‘Он в тюрьме’, - сказал он полиции. ‘Корабельный врач, он ухаживает за ним’.

Это, однако, не удовлетворило Альфа Хиггинса, который поклялся, что видел, как человека ударил один из членов экипажа. После чего один из полицейских, сержант, отправился на корму, чтобы разобраться. Через несколько минут он вернулся, чтобы сообщить, что видел джентльмена и что тот страдает от легкого инсульта. Когда старик настаивал на том, что он видел, как на парня напали, полицейские мягко взяли его за руки и повели вниз по трапу, сержант предположил, что он был под кайфом.

‘Это был Шил, не так ли?" - произнес голос у моего локтя.

Я вздрогнул и, обернувшись, увидел журналиста Макферсона, стоявшего прямо у меня за спиной. ‘Да", - сказал я. ‘Как ты узнал?’

"Раньше он выполнял определенное количество фотографических работ для Globe", был ответ. Затем парень добавил: "Кажется забавным, что у него должен был случиться инсульт. Я не должен был думать, что Шил из тех людей, которые страдают от инсультов.’

‘Это не так", - сказал я. ‘Его вырубил один из этих добровольцев’.

‘Но для чего, черт возьми?’

‘А", - сказал я. ‘Если бы я сказал тебе, не думаю, что ты бы мне поверил’.

‘Ты мог бы попробовать меня", - предложил он с усмешкой.

‘Я сделаю это при одном условии", - сказал я.

‘ Что это? - спросил я.

‘Чтобы вы прямо отсюда отправились к сэру Джеффри Карру из Министерства внутренних дел. Дэвид Шил - его крестник. Объясните, что произошло, и скажите ему, что Дэвид - пленник на борту "Терлмера" . Только если вы хотите принести хоть какую-то пользу, вы должны доставить Карра на землю в течение трех часов — то есть до отплытия корабля. Ты сделаешь это?’

‘Да, я сделаю это. Итак, в какую историю я не поверю, если ее расскажут?’

Я колебался, гадая, как он это воспримет. У меня не было желания вызывать у него недоверие. Если он нашел Карра до отплытия "Тирлмера", то вполне возможно, что корабль задержится, пока полиция будет его обыскивать. ‘Этот корабль направляется не в Финляндию", - сказал я. ‘Как только судно окажется в норвежских территориальных водах и за ним больше не будет присматривать британский военно-морской эскорт, добровольцы возьмут управление на себя, и судно изменит курс на Германию’.

Макферсон пристально смотрел на меня. ‘Но почему?" - требовательно спросил он.

‘Потому что все добровольцы - нацисты. Потому что этот парень Седель - нацист. Потому что Марбург сам нацист. Но прежде всего потому, что внутри этого торпедного катера находится не двигатель Calboyd Dragon, а двигатель, изготовленный из нового сплава, который тайком вывозится из этой страны в Германию.’

‘Это фантастика’, - сказал он.

Я рассмеялся. Должно быть, это прозвучало немного горько. ‘Я говорил тебе, что ты мне не поверишь", - сказал я.

Он посмотрел прямо на меня на мгновение, его глаза встретились и удержали мои. Внезапно он сказал: ‘Напротив, я верю тебе. Все это слишком фантастично, чтобы не быть правдой. Могу я узнать еще какие-нибудь подробности?’

"Ну, я не знаю", - сказал я, внезапно вспомнив, что Globe был главным конкурентом Записи. "Видите ли, я работал над этим вопросом для Фишера из Record . Думаю, я сказал достаточно. Тем не менее, я дам тебе совет. Запись будет опубликована завтра. Я рассказал вам, что у меня есть, потому что мое желание, чтобы правительство приняло меры по предотвращению прибытия этого корабля в Германию, стоит выше моего желания получить сенсацию для протокола ".

‘Ладно, приятель. Спасибо за подсказку. И я позабочусь, чтобы Карр узнал о Дэвиде Шиле.’

Я смотрел, как он исчезает в проходе, с чувством, что, по крайней мере, я сохраняю инициативу. Это меня порадовало, поскольку в других отношениях перспективы были достаточно мрачными. Толпа начала расходиться теперь, когда не было ничего интересного, что могло бы их удержать. Я колебался. Если бы я оставался на борту дольше, я стал бы заметен. С другой стороны, как только я выйду через ворота пристани, я никогда не вернусь в Терлмер, если только это не будет сделано с отрядом полиции и ордером на обыск. И там был Дэвид без сознания на юте, а Фрейя где-то еще на борту. Я не мог просто уйти с корабля и оставить их на произвол судьбы. Я ничего не мог поделать ни в Уайтхолле, ни в Скотленд-Ярде. Я должен был оставить это Фишеру и Кейфу в любом случае.

Мне не потребовалось много времени, чтобы принять решение. Я должен сохранить инициативу, и я решил заняться Марбургом. Оглядываясь назад, я не могу представить, чего я ожидал достичь. Я не подготовил свое резюме. Я собирался встретиться с ним лицом к лицу и предоставить вдохновению момента решать, что я собираюсь сказать. С этим намерением я поднялся по железной палубной лестнице на кубрик. Затем я перешел на левый борт, который казался самым простым подходом к мосту. При этом я миновал люк, ведущий в трюм. Она была открыта, маленькое квадратное отверстие в плитах палубы, через которое едва мог протиснуться человек. У надстройки моста стояла винтовка. Предположительно, один из добровольцев, охранявших этот вход в трюм, счел необходимым спуститься вниз. Я колебался, всматриваясь в него. Все, что я мог видеть, был верх железной лестницы. Остальное было чернотой.

Я быстро огляделся по сторонам. Никто, похоже, не обращал внимания на окно. Я быстро спрыгнул на палубу и просунул ноги в отверстие. Секунду спустя они обнаружили перекладины лестницы, и я исчез ниже уровня палубы. Я остановился на мгновение, чтобы выяснить, были ли замечены мои движения. Но криков не было, и я начал тихо спускаться вниз. Где-то внизу, без сомнения, был охранник. Карабкаясь по грязной ступеньке за грязной перекладиной, я продолжал всматриваться вниз, ожидая увидеть свет факела. Но все было темным, и запах несвежего масла был очень сильным.

Внезапно подо мной вспыхнул свет. Затем каркас лестницы начал трястись, когда кто-то начал подниматься. Стража! Мое сердце подскочило к горлу. На секунду я был в панике. Мужчине было достаточно взглянуть вверх, чтобы увидеть мой силуэт на фоне квадратного света от люка. Если бы я поднялся обратно на палубу, он наверняка увидел бы меня, и я вспомнил, что случилось с Дэвидом. Если бы я встретился с ним лицом к лицу, шансы были бы примерно равны — у него, вероятно, был револьвер, но у меня было преимущество в том, что я был самым верхним на лестнице. Но даже если бы я смог выбить его из захвата до того, как он выстрелил, его отсутствие было бы замечено. Все эти мысли пронеслись в моей голове в одно мгновение, и в тот же момент я отклонился от лестницы и протянул руку. Там было дерево, судя по ощущениям, ящики. Вероятно, ящики с боеприпасами.

С этой мыслью я начал тихонько взбираться вверх, вытянув одну руку и ощупывая ящики. Предполагалось, что на корабле будет больше танков, чем те, которые я видел на палубе причала. Если бы они были уложены в трюме поверх боеприпасов … Я поднялся на высоту пяти ящиков, когда внезапно моя рука наткнулась на пустоту. Я чувствовал о. В пределах досягаемости не было ничего. Я был прав. Трюм не был забит до самых плит палубы ящиками с боеприпасами. Я повернулся, положил руки на последний из ящиков и убрал ноги с лестницы.

Секунду спустя охранник пролез мимо того места, где я лежал на ящиках. Затем люк с лязгом закрылся, и я оказался в полной темноте. Я ощупал себя своими руками. Ящики представляли собой ровную поверхность, отходящую от лестницы. Я поднялся на ноги, и, хотя двигался осторожно, чуть не расшиб себе голову о кусок выступающего металла. На мгновение я присел на колени, в агонии обхватив руками голову. Затем я вытащил маленький фонарик, который позаимствовал у Фишера.

Неудивительно, что я повредил голову. Я ударил его по гусеничным тягачам большого танка. В бледном свете факела чудовищная машина возвышалась надо мной до самых палубных плит. Рядом с ним был другой, а за ним я разглядел третий. Я прополз между ними, а затем поднялся на ноги. Неуклюжие на вид монстры были расставлены по пять штук в ряд поперек трюма и прикреплены стальными тросами к балкам, которые проходили под плитами палубы. Всего их было десять, а за ними виднелись "Спитфайры", прижатые крыльями к стенке трюма.

Фрейю доставили на борт в танке. Возможно, она осталась в нем. Это было самое безопасное место, чтобы спрятать пленника. Я вспомнил свой собственный опыт пребывания связанным в стальном контейнере и поспешил найти ее. Мне потребовалось некоторое время, чтобы посетить каждый из них, постукивая по стальным пластинам и выкрикивая ее имя.

Когда я связался со всеми безрезультатно, я пришел к выводу, что либо ее там не было, либо она была связана и с кляпом во рту так крепко, что не могла даже постучать в ответ. Возможно, она была без сознания. При этой мысли я почувствовал внезапный прилив гнева по моим венам — не на Марбург, а на Седель. Этот мужчина был извергом, и я вполне могла представить, какое удовольствие доставило бы ему причинить боль женщине.

Тогда я понял, что если Фрейя была в одном из этих резервуаров, то единственный способ обнаружить ее - это проникнуть в каждый из них. Это была долгая работа, и прежде чем приступить к ней, я решил спуститься по лестнице и посмотреть, что находится в ее основе. У охранника, должно быть, была какая-то причина спуститься туда. Когда я вскакивал на лестницу, над головой внезапно раздался оглушительный шум. Звук становился все громче, пока не загрохотал по плитам палубы у меня над головой. Это продолжалось мгновение, а затем прекратилось. Прошло несколько мгновений, прежде чем я понял, что это было. Они перевозили танки с пристани на борт.

Я начал спускаться по трапу как раз в тот момент, когда на борт поднялся следующий. Лестница была установлена в своего рода углублении в переборке, так что, когда ящики с боеприпасами находились на одном уровне с самой переборкой, она спускалась в то, что представляло собой фактически небольшой квадратный колодец. Внизу я обнаружил массивную стальную дверь. Потребовались все мои силы, чтобы вернуть это обратно. Когда, наконец, я справился, я обнаружил, что сталкиваюсь с большим количеством случаев с боеприпасами. Предположительно, это был Нет. Я держусь. Здесь не было лестницы, но веревка свисала со стены с ящиками, которая была обращена ко мне. Я поднял глаза. Ящики были сложены с точностью чуть более фута от плит палубы.

Я вернулся в главный трюм и, закрыв дверь в переборке, снова поднялся по трапу. Я был уверен, что за кормой не за что зацепиться. Пространство за кормовой переборкой будет занято машинным отделением. Оставалось сделать только одно. Я должен был бы обыскать каждый из этих танков и самолеты, если необходимо.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

СБИЛИСЬ С КУРСА

К тому времени, когда я закончил осмотр этих резервуаров, Третий этап был уже в разгаре. Было уже больше восьми, и я был голоден, грязен и подавлен. Я не нашел никаких следов Фрейи. Предположительно, она была перемещена в другое укрытие. Было нелегко провести тщательный обыск, поскольку в некоторых случаях люки было трудно открыть, а некоторые были спрятаны под стальными балками, так что я едва смог протиснуться внутрь. Тем не менее, мне удалось тщательно обыскать каждый резервуар, и теперь я сидел сзади на одном из них, ближайшем к лестнице, и размышлял, каким будет следующий шаг.

В трюме было очень жарко, и все, казалось, пульсировало в такт ритмичному гулу двигателей. Вскоре после половины девятого мы ненадолго зависаем. Тишина казалась сверхъестественной. Но это продолжалось всего около четверти часа. В то время я этого не знал, но Тирлмер остановился перед речной полицией. Макферсон из "Глобуса" сдержал свое слово, и недалеко от Грейвсенда полиция произвела поспешный обыск судна в поисках Дэвида Шила. По заверению барона Марбурга, что Дэвид ушел, как только пришел в себя, — заверению, которое было подтверждено показаниями трех добровольцев, которые поклялись, что видели, как он спускался по трапу, — полиция уехала.

Следующая остановка была около половины десятого у Нора. Это было сделано с целью захвата нашего эскорта, эсминца дуврского патруля. После этого двигатели заработали не переставая, весь корабль вибрировал, когда он продвигался вперед на своих полных десяти узлах.

Я принял решение дождаться раннего утра, а затем подняться на палубу и попытаться связаться со Шмидтом. События, однако, были скорее вырваны из моих рук. Вскоре после десяти открылся люк, и оттуда спустился человек с фонариком. В одной руке он держал что-то похожее на жестянку из-под каши. Я был уверен в этом, когда свет его фонарика внезапно осветил его полностью и показал мне торчащую из него ручку ложки или вилки.

Он спустился к подножию лестницы и, выглядывая с верхней части ящиков с боеприпасами, я увидел, как он прошел через дверь в No. Я держусь. Он отсутствовал около десяти минут. Когда он вернулся, у него все еще была жестянка для каши, но по тому, как гремела в ней ложка, я поняла, что теперь она пуста. Когда он проходил мимо меня, я увидел, что на руке у него была повязка добровольца. С бьющимся сердцем я вскочил на лестницу, как только люк закрылся. Внизу я открыл дверь в переборке и прошел в передний трюм. Я заметил, что веревка висела не совсем в том положении, в каком я видел ее раньше. Закрыв за собой дверь в переборке и прикрепив фонарик к одной из пуговиц куртки, я подтянулся по веревке.

Зазор между верхней частью ящиков с боеприпасами и плитами палубы был больше, чем казалось со дна трюма. В целом, должно быть, была большая часть трехфутового зазора. Я двинулся вперед на четвереньках. Время от времени мне приходилось нырять за стальную балку. Наконец луч моего фонаря показал мне передний конец трюма. Не было никаких признаков Фрейи или какого-либо дела, в котором она могла содержаться. И все же я был уверен, что она была где-то здесь. Ну, было только одно место, где она могла быть, и это было в одном из ящиков, по которым я ползал. Я осмотрел тот, на котором стоял на коленях. Он был окован железом и подогнан вплотную к следующему. Была вероятность, что когда я найду нужный, мне останется только поднять крышку. Блокировка показала бы.

Я, должно быть, потратил большую часть часа, ползая по этим ящикам, и, наконец, я лег на спину от полного изнеможения. У меня болели плечи от сидения на корточках в таком стесненном положении, а колени болели. Я прослушивал и дергал за верхушки бесчисленных дел. Я назвал ее имя. Все напрасно. И теперь мне оставалось пройти всего около десяти футов до переднего конца трюма. И у меня было ощущение, что эти десять футов дадут не больше, чем остальные. Я также осознавал тот факт, что к этому моменту мне следовало бы подумать о том, как связаться со Шмидтом и Дэвидом, и что мы собирались сделать, чтобы предотвратить прибытие корабля в Германию.

Я решил как можно быстрее закончить обыск трюма, а затем попытать счастья на палубе. Я наполовину поднялся на ноги, когда скрежещущий звук остановил меня. Дверь в переборке отодвигалась. Я дико огляделся по сторонам. В этих случаях не было прикрытия. Я быстро вскарабкался на позицию у носовой переборки. Я проскользнул вдоль него до угла и стал ждать, тяжело дыша.

Но, хотя над крышками ящиков виднелся свет факела, веревка не была натянута, и никто, похоже, не собирался забираться в мое укрытие. До меня донесся тихий шепот голоса. Я ползал по ящикам с боеприпасами. Внезапно я узнал голос и напрягся. Это был Седель. Я продолжал, пока не смог действительно заглянуть поверх ящиков. Седель и один из добровольцев стояли на дне колодца, образованного ящиками и углублением в переборке. Доброволец держал фонарь "ураган", и его свет отбрасывал фантастические тени их голов на стальные пластины переборки.

Но хотя мои глаза уловили детали сцены одним быстрым взглядом, то, на чем они сосредоточились, было стенкой одного из шкафов напротив двери в переборке. Это было спущено, как лоскут. Седель говорил. Его голос был мягким, и я уловил только отдельные фразы тут и там. Я услышал слово ‘приманка’, за которым последовало его женоподобное хихиканье. ‘... парень-друг", - сказал он. Был упомянут ‘Твой отец’, затем я услышал свое собственное имя. Он снова засмеялся и сказал гораздо громче: "Я просто подумал, что вам было бы интересно узнать, что все прошло по плану, мисс Шмидт. Закрой ее сейчас же, Ганс. Приятных снов. Завтра мы будем в Рейхе.’

Раздался хлопок закрываемого ящика, а затем свет исчез, и дверь переборки заскрежетала, закрываясь.

Я ждал более десяти минут, прежде чем рискнуть спуститься. Первое, что я сделал, это подошел к двери в переборке. Дюйм за дюймом, так что он издавал едва слышный звук, я нажал его обратно. Как только освободилось место, я протиснулся внутрь. Люк был закрыт. В главном трюме было темно. Единственным звуком были плеск воды о борта корабля и непрекращающийся гул двигателей. Я постоял там некоторое время, прислушиваясь и задаваясь вопросом, не было ли это, возможно, ловушкой. Предположим, они знали, что я не покидал корабль? Предположим, что они не вышли через люк, а прятались там, наверху, среди танков?

Что ж, мне пришлось рискнуть этим. Я снова отодвинул дверь в переборке и включил свой фонарик. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти фиктивный кейс. Я тщательно пометил его и, осмотрев всю поверхность, обнаружил крошечные отверстия по углам. Эта штука была привинчена изнутри, и, как я обнаружил, болты приводились в действие большим винтом в центре. К счастью, у меня с собой был шестипенсовик, а канавка винта была достаточно большой, чтобы я мог повернуть его вот этим.

Я опустил заслонку. Глаза Фрейи были открыты, но она не могла пошевелить головой. Брезентовый кляп был плотно затянут у нее во рту и прикреплен с каждой стороны головы ко дну ящика. Ее руки и ноги были привязаны к деревянным опорам почти так же, как мои были привязаны к зажимам в коробке с документами. Я рассказал ей, кто я такой, когда принялся за работу над шуткой. Я не думаю, что она мне поверила, потому что ее первыми словами, обращенными ко мне, когда я вынул кляп, были: ‘Не посветишь ли фонариком себе в лицо?’ Я так и сделал. ‘Тогда ты действительно Эндрю Килмартин", - сказала она и улыбнулась. Только тогда я понял, что она, должно быть, видела вечерние газеты накануне и подумала, что я мертв. Я больше ничего не сказал, потому что ее глаза были закрыты.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы развязать узлы. Но, наконец, она была свободна, и я поднял ее на руки и вынес из ее тесного помещения. Я быстро обработал ее руки и ноги, чтобы восстановить кровообращение. Каждое мгновение я боялся, что кто-нибудь выйдет из главного трюма и обнаружит меня в момент освобождения ее.

Прошло, должно быть, четверть часа, прежде чем она смогла достаточно свободно двигать конечностями, чтобы попытаться взобраться по лестнице. Я закрыл ящик и отодвинул дверцу в переборке. Мы прошли внутрь и, закрыв за собой дверь, начали подъем по лестнице. Как ей это удалось, я не знаю. Она находилась в этом муляже боеприпаса более двенадцати часов, и ее конечности были негнущимися и очень болели. И все же я не осмеливался откладывать дольше, чем было абсолютно необходимо. Я отправил ее наверх первой, сам последовал за ней очень близко, чтобы она могла опереться своим весом на мое плечо. Несмотря на это, это была борьба, и раз или два я был уверен, что мы оба должны пасть.

Наконец мы были в безопасности среди танков. Я думаю, что тогда она упала в обморок от такой реакции. Некоторое время она лежала очень тихо, пока я растирал ее конечности. Через некоторое время она зашевелилась и села. Я почувствовал ее руку на своей. ‘Это действительно ты, не так ли?" - спросила она. ‘Мне это не приснилось?’

‘Ты думал, я мертв?’ Я спросил.

‘Да", - сказала она. ‘Это было во всех газетах о … Что сегодня?’

Я взглянул на свои часы. ‘Понедельник начинается через десять минут", - сказал я.

- И на Терлмере направлялся в Германию?’

‘Да", - сказал я. ‘Мы должны достичь норвежских территориальных вод около десяти утра’.

‘У них есть лодка на борту?’

‘Да. И твой отец тоже на борту.’

‘Я знаю. Этот человек Седел рассказал мне, прежде чем вы меня выпустили. Фрэнзи думал, что он такой умный, а они все время знали. Седел сказал, что у них также был Дэвид.’

‘Боюсь, что так", - сказал я. А затем добавил: ‘Он совершенно открыто пришел на церемонию посвящения в качестве оператора. Твой отец сказал ему, что они доставили тебя на борт в танке, и он пришел, чтобы спасти тебя.’

‘Я знаю’. Она говорила удрученно. ‘Я был приманкой. Седел сказал мне это. Как хорошо сработал их план — Фрэнси, Дэвид и вы тоже! Почему вы поднялись на борт?’

‘Я был полон решимости каким-то образом остановить двигатель, чтобы он не выехал из страны", - сказал я.

‘Ах", - сказала она. ‘Я рад, что это произошло не из-за меня’.

‘Я не знал, что ты был на борту, пока не встретил Дэвида", - объяснил я. Затем я рассказал ей, как я сбежал из подземелий Марбурга и о моем бегстве через канализацию. ‘Видите ли, ’ закончил я, ‘ мне просто нужно было как-то привести в порядок счета’.

Она пожала мне руку, и в темноте я почувствовал, что она улыбается. ‘Упрямый шотландец в тебе, Эндрю’. И она издала булькающий смешок. ‘Фрэнзи настаивает, что твое упрямство - ключ ко всему твоему характеру’.

Я был рад темноте. Кровь прилила к моим щекам, когда она использовала мое христианское имя, и я должен был ненавидеть, если бы она это заметила. ‘Как ты попал в их лапы?’ Я спросил.

Очевидно, она села в автобус 18-го класса и вышла на Гилфорд-стрит. Они ждали ее за пределами раскопок. У обочины стоял черный автомобиль-седан, и шофер в форме подошел к ней как раз в тот момент, когда она доставала ключи. Он был в ливрее Барта. Приедет ли она сразу в больницу? Мистера Килмартина привезли туда, и он спрашивал о ней. Он был сильно порезан в автомобильной катастрофе. Она колебалась. Это была старая уловка, и она была подозрительной. Затем он разыграл свою козырную карту. Он показал ей вечернюю газету. Он полагался на то, что она не дочитала историю до конца и не выяснила, где, как предполагалось, произошел несчастный случай. Когда она указала на то, что я должен был быть мертв, он сказал ей, что журналисты были немного преждевременны, вот и все. Затем она села в машину. И, конечно, им пришлось остановиться и забрать знаменитого хирурга из его дома в Грейс Инн. Хлороформ сделал остальное. Она ничего не знала о том, что ее доставили на борт в танке. Первое, что она вспомнила, было ощущение стеснения от этого дела.

Рассказав мне это, она спросила, смог ли кто-нибудь связаться с властями. Я рассказал ей, как далеко я зашел. Когда я закончил, она сказала: ‘Но ты не надеешься?’

‘Честно говоря, нет", - сказал я. ‘Но мы не можем быть уверены’.

‘Тогда, если мы собираемся попробовать что-нибудь самостоятельно, нам лучше подождать, пока мы не достигнем норвежских территориальных вод?’

‘Если сможем’, - согласился я. ‘Но не забывайте, даже если предположить, что они готовы позволить вам провести спокойную ночь, утром они будут отключены’.

‘Как глупо с моей стороны — конечно’. Она уже собиралась задать другой вопрос, когда остановилась. У меня внезапно возникло чувство пустоты внизу живота. Мне не нужен был порыв холодного воздуха, чтобы понять, что это был за звук, который остановил Фрейю. Люк был откинут.

Затем раздался мягкий стук, когда она снова закрылась, и мгновение спустя включился фонарик. Мы с Фрейей скользнули за ближайший танк. Выглянув из-за орудийной башни, я увидел, что по трапу спускаются двое мужчин. Я не знал, что делать. Естественно, моей первой мыслью было, что это Седел и его спутница возвращаются, чтобы расспросить Фрейю о чем-то. И как только они обнаружат, что ее там больше нет, охота будет прекращена. У нас не было оружия. Положение было безнадежным.

Но мужчины, вместо того, чтобы подняться к подножию лестницы, сбросили ее на ящики. Мое сердце ушло в пятки, когда я толкнул Фрейю дальше в тень резервуара. Потому что они направлялись прямо к нам.

Затем луч фонарика метнулся вверх, и я увидел лицо второго мужчины. Это было в профиль, поскольку первый, который был намного ниже ростом, указывал на танк, за которым мы прятались. ‘Видишь, у них двухфунтовые пушки, как те, что на палубе", - сказал маленький человечек. ‘Мы можем провести тестирование здесь’.

В тот момент, когда я узнал большого мужчину, которому были адресованы эти слова, Фрейя отпустила мою руку и бросилась вперед. ‘Фрэнси!" - воскликнула она и бросилась в объятия того, кто был поменьше ростом из двух мужчин.

‘Настоящее собрание кланов", - сказал я, выходя вперед. Факел был направлен мне в лицо. Затем Шмидт отвел Фрейю в сторону и взял меня за руку. ‘Это ты, Килмартин, не так ли?" - сказал он, и у меня возникло ощущение, что он собирается меня обнять. Но он сдержался и тихо сказал: "Я так боялся, что они схватили тебя’.

‘За Эндрю гнались по канализации", - объяснила Фрейя в потоке слов. ‘Затем он попал на борт в качестве журналиста и только что спас меня из пустого ящика от боеприпасов, в котором они меня заперли. Все это удивительно мелодраматично. Но как ты сюда попал? Совсем недавно Седел сказал мне, что он знал, что ты был на борту.’

Шмидт снял очки и энергично протер их. Его большие глаза блестели в свете факелов. ‘Есть определенные преимущества в том, чтобы работать на камбузе. Добровольцы путаются между собой. Сейчас они все крепко спят. Как и, я полагаю, Седель и его начальник штаба. Я отнесла им кофе после того, как они вернулись из визита к Фрейе.’

‘Он абсолютный волшебник", - сказал Дэвид. ‘Накачал наркотиками многих из них. Затем он пришел и выпустил меня из камеры хранения с цепями, в которую они меня заточили. Теперь мы берем под свой контроль корабль.’

‘ Вы слишком торопитесь, мистер Шил, ’ вставил Шмидт. ‘Мы можем только подготовиться к захвату корабля. Мы можем отправиться на наши боевые посты, но мы не можем начать действовать, пока не высадим наш эскорт.’

‘Но с этими псевдоволонтерами, все без сознания, это было бы так просто", - настаивал Дэвид. ‘Просто свяжите их, отберите у них оружие и прикажите повернуть корабль обратно’.

‘Вы, кажется, забыли о нашем эскорте", - тихо сказал Шмидт. ‘Мой дорогой мистер Шил, мы не можем показать свои руки, пока они не покажут свои. Это, конечно, если мистер Килмартин не сможет заверить меня, что британское правительство к настоящему времени убеждено, что это судно направляется в Германию.’ Он повернулся ко мне. ‘Вы предпринимали попытки убедить власти, да?’

Я кивнул. ‘Честно говоря, я не очень надеюсь", - сказал я.

Он снова надел очки. ‘Тогда мой план наилучший", - сказал он. ‘Мы должны дать им веревку, необходимую, чтобы повеситься. Они проснутся утром и обнаружат, что все точно так же, как было прошлой ночью, за исключением того, что я и двое заключенных исчезнем. Я сомневаюсь, что у них будет время провести тщательный обыск корабля, поскольку к тому времени будет уже поздно. Они попрощаются со своим сопровождающим и, когда оно скроется из виду, они осуществят свой план по захвату контроля над кораблем. Курс будет взят на Германию.’

‘И где мы находимся?" - спросила Фрейя.

- Внутри одного из резервуаров на палубе. Здесь, — он обвел рукой трюм, ‘ у нас есть боеприпасы нескольких видов. Боеприпасы для пулеметов. Боеприпасы для этих двухфунтовых пушек. Мы поднимаем запас боеприпасов на наш танк, а затем получаем командование кораблем. ’ Он посмотрел на меня. ‘Ты согласен?’ он спросил.

Я кивнул. Это действительно казалось самым гениальным. ‘Важно, чтобы они первыми раскрыли свои карты", - сказал я. ‘Это будет явным доказательством, и это единственный способ убедить британское правительство’.

‘Хорошо! Тогда давайте приступим к работе.’

Шмидт хорошо выполнил свою разведывательную работу. Он мог различать маркировку на ящиках, и с помощью инструментов из одного из танков мы вскоре открыли ящик с пулеметом и двухфунтовыми патронами. Футляры были скреплены легкими металлическими лентами, и Дэвид сломал их, вставив большую отвертку и повернув. В какой-то момент, когда мы стояли и смотрели, как он вскрывает ящик, Шмидт взял меня за руку. ‘Я вне себя от радости, что нашел тебя здесь", - сказал он. ‘Я не знаю, как вас отблагодарить’.

Я рассмеялся. ‘Я должен поблагодарить тебя", - сказал я. ‘Ты вернул мне молодость’. Мой взгляд был прикован к Фрейе. Она выглядела усталой, но это не портило красоты ее черт. Она наблюдала за Дэвидом, чьи широкие мощные плечи были согнуты, чтобы сломать металлические полосы.

Когда оба ящика были открыты, Шмидт подвел нас к ближайшему резервуару, и мы забрались внутрь. Вкратце он объяснил нам троим устройство пулемета и двухфунтовой пушки. Как только он убедился, что мы знаем, как обращаться с обоими орудиями в чрезвычайной ситуации, мы снова выбрались наружу и приступили к задаче удаления необходимого количества боеприпасов на палубе. Дэвид принес с собой два мешка, и в каждый из них мы положили столько, сколько мог унести один человек. Мы со Шмидтом должны были выполнять ослиную работу. Дэвид должен был действовать как эскорт и эффективно подавлять любую оппозицию, если нам не повезет встретить таковую. Следует помнить, что, хотя добровольцы предположительно были накачаны наркотиками, команда все еще бодрствовала. ‘На мостике есть часовой", - сказал нам Шмидт, когда мы начали подниматься по трапу. ‘Но он должен смотреть перед собой’.

Дэвид шел впереди, я, затем Шмидт, а Фрейя замыкала шествие. Люк тихо отодвинулся, образовав квадрат белого света. Я последовал за Дэвидом на носовую и обнаружил, что весь корабль залит ярким лунным светом. Я невольно сделал паузу. Это было замечательное зрелище после темноты трюма. Луна была почти полной и висела низко над морем, так что к горизонту тянулась дорожка танцующего света. И посреди этой серебристой дорожки виднелись черные очертания нашего эскорта. Сама Терлмер была ярко освещена, каждый предмет четко выделялся и подчеркивался темнотой отбрасываемой им тени. Рядом с открытым люком дремал один из добровольцев. После тепла трюма было ужасно холодно.

Никого не было видно, и Дэвид быстро повел нас на палубу-колодец, где нас сразу поглотила тень высоких фальшбортов. Шмидт выбрал один из центральных резервуаров рядом с торпедным катером. Его выбор, как я узнал позже, был обусловлен полем обстрела, которое было превосходным. Он был расположен так, что с его помощью мы могли разгрести весь кубрик и прикрыть один вход в трюм.

Самой опасной работой, с точки зрения Discovery, было проникновение в резервуар. Это можно было сделать только через два маленьких люка. Фрейя пошла первой, и мы провели несколько неприятных секунд, пока, лежа плашмя на залитой лунным светом поверхности резервуара, она открывала один из люков и проскальзывала внутрь. Очевидно, никто ее не видел. Она закрыла люк и открыла защитную заслонку водителя. К счастью, это было в тени, и мы пропустили боеприпасы, не опасаясь обнаружения. Затем мы втроем вернулись в трюм. На этот раз мы закрыли ящики, предварительно наполнив мешки боеприпасами, и когда мы снова вышли на палубу, мы вернули люк на место. Мы добрались до колодца без происшествий. Но затем Дэвид заметил фигуру человека на вахте, стоящего на краю моста. Он пристально смотрел в направлении разрушителя. Наконец он повернулся и очень внимательно оглядел корабль по всей длине. Я чувствовал, что он должен увидеть нас. Но он переместился на другой конец мостика и исчез из виду за штурманской рубкой. Мы поколебались мгновение, а затем пересекли полосу лунного света и укрылись за танками. Передав вторую партию боеприпасов Фрейе, мы забрались внутрь через водительский люк, закрыв его за собой.

Шмидт предусмотрительно снабдил нас бутербродами. Я оценил это, потому что к этому времени был очень голоден. Помещения были тесными и неудобными, хотя танк был рассчитан на экипаж из четырех человек. Фрейя была великолепна. Она страдала как физически, так и морально из-за длительного заключения по делу о боеприпасах. Только что познакомившись со шкатулкой Седель, я понял, что она чувствовала. Она остро нуждалась в интенсивных упражнениях, чтобы освободить сведенные судорогой мышцы, и она страдала от чувства клаустрофобии.

Лунный свет просачивался сквозь жерла орудий, отбрасывая тонкие белые лучи на темное нутро танка. Шмидт занял свой пост в орудийной башне, в то время как Дэвид был на месте водителя. Помещенный напротив Фрейи, как и я, вскоре я заметил, что она время от времени страдает от сильной дрожи. Это было ощущение замкнутости, и в конце концов я наклонился вперед и ободряюще сжал ее руку. Она повернулась, и я увидел, что ее лицо было очень бледным и что она кусала губы. Затем она взяла меня за руку и крепко сжала ее. Казалось, это помогло ей, потому что через некоторое время ее хватка ослабла, и она заснула, положив голову на приклад автомата.

Мы разделили ночь на три дежурства по два часа каждое. Дэвид заступил на первую стражу. Я сменил его в четыре утра, после беспокойного сна. Когда он разбудил меня, я обнаружил, что рука Фрейи все еще была в моей. Ее голова была склонена над пистолетом, а мышцы расслаблены. Мою руку свело судорогой, но я не осмеливался отпустить ее руку из страха разбудить ее. Шмидт занял место в шесть.

Я разбудил его, постучав по его ногам, которые простирались ниже башни. Луна зашла, и внутри резервуара было очень темно, так что мне пришлось им потрогать. К тому времени я уже очень устал от своего положения. Тем не менее, я крепко спал, и следующее, что я осознал, было то, что кто-то тряс меня. Это была Фрейя, и когда я открыл рот, чтобы заговорить, она прикрыла его рукой. Он был теплым и мягким на моих губах. Лучи солнечного света проникали внутрь резервуара, где теперь было довольно светло. Корабль был живым вокруг нас. Выкрикивались приказы , и раздавался топот сапог по стальным плитам палубы.

‘Уже больше девяти", - прошептала она мне на ухо. ‘И они обнаружили, что мы пропали. Они обыскивают трюм.’

Я сел и посмотрел в прицел своего пистолета. Я мог видеть всю носовую часть корабля. Серая надстройка моста сияла в лучах утреннего солнца. А за ним было голубое небо, спускающееся к мерцающей зелени моря. Не было видно ни облачка, и солнце уже стояло высоко в небе по левому борту. Положение солнца подсказало мне, что мы все еще направляемся к Каттегату. Предположительно, мы еще не отказались от нашего сопровождения. Люк в трюм был открыт, и я увидел, как оттуда вышел один из добровольцев. Он поднялся по трапу на мостик и был встречен Седелем. Он что-то крикнул, и Седел выругался.

Шмидт спустился со своего места в орудийной башне. Небритый подбородок подчеркивал бледность его лица. Но хотя он выглядел усталым, почти больным, его глаза были такими же живыми, как всегда. Он перекинулся парой слов с Дэвидом, который тихо выбрался с места водителя и присоединился к нам в кузове танка.

‘Фрейя, ты передашь боеприпасы, когда потребуется’, - тихо сказал Шмидт. ‘Мистер Шил, вы заберете этот пистолет, а мистер Килмартин, вы останетесь на месте. Если они начнут обыскивать эти танки до того, как будет сброшен эскорт, нам придется показать свои силы. Это будет прискорбно. Но я не думаю, что они это сделают. Сейчас девять сорок пять, и они должны расстаться с эскортом в любой момент. Затем они захватят контроль над кораблем. Норвежцы будут взяты на передовую. Когда я буду уверен, что все добровольцы либо в кубрике, либо на мостике, я открою огонь. Я разнесу каждый конец моста, а вы оба дадите несколько очередей из своих пулеметов, чтобы проверить точность прицеливания. Ни при каких обстоятельствах никому из добровольцев не должно быть позволено добраться до колодца живым. Наша единственная опасность - если нас захватят с тыла. Нам нечего бояться экипажа, только добровольцев. Единственный способ, которым они могут попасть на корму, - это с помощью колодезной палубы. Это ваше дело, с пулеметами, следить за тем, чтобы они не покидали укрытия. У нас достаточно боеприпасов.’

Я не могу начать описывать впечатление, произведенное Шмидтом. Было странно видеть этого маленького еврея, небритого и перепачканного маслом, отдающего точные и продуманные приказы к действию. И все же это не было чем-то неуместным. Это было в характере этого человека. Я вспомнил впечатление, которое он произвел на меня в моем офисе, - затравленный, напуганный человек, скрывающийся от правосудия. Физически он все еще производил впечатление слабости. И все же в его черных глазах не было ни слабости, ни нерешительности. Он отдавал нам приказы, как будто приводил в порядок механизм машины. Он перенес на место действия холодный, ясный мозг инженера, и в час ноль он составил свои распоряжения и объяснил свой план так, как будто находился в лаборатории, собираясь провести важный эксперимент.

Закончив, он забрался обратно в башню. Теперь я полностью проснулся и ждал, мой разум был настороже, а глаза устремлены в поле моего зрения, и только небольшая пустота в животе указывала на то, что мы вот-вот начнем действовать.

В фойе было много приходящих и уходящих. Седель постоянно отдавал приказы, и однажды появился сам Марбург, черты его лица были такими же невыразительными, как всегда. Было странно находиться в этом резервуаре в такое прекрасное утро. Еще более странно представить, какая буря событий разразилась бы на этом корабле, как только был бы сброшен эскорт. Все было таким ярким и свежим, с обещанием лета в тепле солнечного света. Я подумал о битве при Ривер Плейт. Сражаясь при ярком солнечном свете, бойцы, должно быть, чувствовали то же, что и я, при мысли о сражении в день, который, очевидно, был создан для удовольствия.

Мои размышления были прерваны видом всех людей, которых я мог видеть на носу, неподвижно стоящих, глядя по левому борту. Я догадался, что эскорт приближается к Терлмер , прежде чем она попала в поле моего зрения. Он выглядел очень изящным и красивым, и довольно смертоносным, носовая волна отливала белизной на фоне его серого корпуса. Она быстро подошла на расстояние броска камня. Я мог видеть золотую тесьму на фуражке командира, когда он приветствовал нас сложенными чашечкой руками.

Я не расслышал, что он сказал. Но после получения ответа с нашего мостика, эсминец отклонился и ушел от нас по большой дуге. Капитан подошел к мостику по левому борту и стоял, наблюдая, как эсминец падает за нашей кормой. К его фигуре, застывшей на фоне безоблачной синевы неба, присоединились двое других — Марбург и Седель.

Пять, десять минут — я не знаю, как долго они оставались там, наблюдая за отъездом своего эскорта. Время ничего не значило для меня в тот момент. Минута показалась целой вечностью.

Затем внезапно Седель поднес руку к губам. Раздался свисток, громкий и настойчивый, перекрывающий гул двигателей. Капитан повернулся к нему, и затем его взгляд упал на предмет в руках Седела. Почти непроизвольно его руки поднялись над головой. Затем внезапно он ударил Седела правой в подбородок. Но немец предвидел удар. Он отступил назад, быстро, точно, а затем намеренно произвел два выстрела. Капитан так и не оправился от своего выпада, но бросился прямо вперед и, подтянувшись, распластался на перилах мостика. Затем его тело медленно скрылось из виду, его кепка пьяно съехала на глаза.

Нулевой час! Это было спланировано, и я мог представить, с какой точностью это было выполнено. Радист поднимал глаза, когда открывалась дверь его каюты. Если бы он сопротивлялся, его бы безжалостно расстреляли, как и капитана. Если нет … Они уже загоняли членов экипажа на палубу. Несколько человек прошли под охраной вдоль колодезной палубы в нескольких футах от нас. Их обыскали и запихнули в одну из служебных кают. Осталась только команда машинного отделения. Предположительно, над ними была установлена охрана. Тем временем корабль изменил курс, и солнце теперь находилось по правому борту по носу.

Медленно тянулись минуты. Я думал, что Шмидт никогда не даст команду начать действовать. Но я понял причину задержки. Чем дальше мы отклонялись от нашего курса в направлении Германии, тем яснее становились доказательства вины. На корме было большое движение. В суматохе захвата корабля я пытался следить за количеством добровольцев, находящихся сейчас на носу. Насколько я мог судить, их было восемь, не считая Седеля и Марбурга. Таким образом, пропавшими без вести остались только двое, и они, предположительно, будут присматривать за машинным отделением.

С моста торопливо спускался мужчина с небольшим свертком под мышкой. Он остановился у подножия мачты и привязал ее к фалу. Затем он поднял сверток, и на верхушке мачты был развевен нацистский флаг со свастикой. В зале раздались радостные возгласы по этому поводу. А затем раздался звук отдаваемых приказов, и мгновение спустя двое мужчин поспешно спустились с мостика. Они направились прямо к люку, ведущему в трюм.

‘Прикройте их", - услышал я слова Шмидта. Моя рука сомкнулась на спусковом крючке моего пистолета. Ощущение холода стали было каким-то успокаивающе безличным. Я держал их двоих на прицеле. ‘Огонь!’ - раздался голос Шмидта. Я услышал щелчок пистолета Дэвида, когда нажимал на спусковой крючок. Пистолет дребезжал в моей руке. Обоих мужчин отбросило к борту с силой двойной очереди огня.

Затем весь танк тряхнуло, и мои барабанные перепонки запели, когда Шмидт выстрелил из пушки. Через узкое отверстие моего прицела я увидел, как взорвался весь левый борт мостика, где совсем недавно был застрелен капитан. Вспышка взрыва казалась частью этого взрыва над моей головой. Вся сторона моста разлетелась на куски. Затем конструкция плавно осела, пока не повисла, задрапированная, на более прочном корпусе палубы. Второй взрыв последовал почти сразу. На этот раз выстрел был произведен по правому борту мостика, но снесен был только его край.

Последовала полная и ошеломленная тишина, так что сквозь гул двигателей я услышал чайку, выкрикивающую проклятия в адрес нарушителей. Затем, как будто какая-то оживляющая сила внезапно вернула корабль к жизни снова, раздались крики и топот ног. Двое мужчин спрыгнули с разрушенной надстройки моста, тяжелые служебные револьверы болтались на их ремнях.

‘Дайте им несколько предупредительных очередей", - приказал Шмидт.

Мы так и сделали, и они вдвоем нырнули в укрытие. Люк орудийной башни лязгнул над моей головой, когда Шмидт распахнул его. ‘Я хочу поговорить с бароном Марбургом", - крикнул он.

Никто ему не ответил.

‘Если он не выйдет вперед через десять секунд, ’ крикнул Шмидт, ‘ я пущу еще один снаряд в мост’.

Я слышал, как он тихо считает про себя. Кажущаяся ныне заброшенной надстройка моста была безжизненной. Восемь — девять — десять. Танк снова взбрыкнул от удара пушки. На этот раз весь правый борт мостика превратился в груду искореженных обломков.

‘Вы хотите, чтобы я разрушил всю носовую часть корабля по кусочкам?’ Крикнул Шмидт.

Но Марбург уже появился. Он был на левом конце моста, его массивное тело выделялось силуэтом на фоне солнца. ‘Кто ты и чего ты хочешь?’ Вопрос был задан холодным бесстрастным тоном. Думаю, в тот момент я восхищался этим человеком. Я мог хорошо представить, каким потрясением, должно быть, была для него эта вспышка огня, когда все, казалось, шло по плану. И все же в его голосе не было дрожи. Возможно, он выступал на собрании правления.

‘Меня зовут Франц Шмидт", - раздался ответ у меня над головой. ‘Я думаю, вы, возможно, помните это в связи с новым типом дизельного двигателя. Как вы понимаете, мы контролируем этот корабль. У нас достаточно боеприпасов, и мы можем довольно легко взорвать всю верхнюю часть корабля. В качестве последнего средства, конечно, у нас есть средства взорвать корабль.’

‘Чего ты хочешь?’ Задавая этот вопрос, Марбург оглянулся через плечо, как будто хотел с кем-то поговорить. Затем он добавил: ‘Я понимаю силу вашей позиции. Вы хотите, чтобы мы вернулись в Англию?’

‘В этом нет необходимости’, - ответил Шмидт. ‘Я хочу, чтобы ты отправил команду вниз, в колодезную палубу. Они должны падать один за другим, и помните, что я знаю их всех в лицо.’

‘Очень хорошо, я сделаю это’. Марбург исчез. Мы с тревогой ждали. Я боялся, что они попытаются выставить команду перед собой в качестве щита. Я знал, что мы не могли позволить себе быть щепетильными, но все мое существо восставало при мысли о хладнокровном расстреле невинных нейтралов, какой бы веской ни была причина.

‘Держите подходы к колодцу перекрытыми’, - раздался голос Шмидта.

Я тоже видел движение головы человека, которое вызвало предупреждение. В следующее мгновение четверо добровольцев бросились вперед, по двое с каждой стороны палубных домиков. Их намерением было запрыгнуть на колодезную палубу. Но у них не было ни единого шанса. Не успели они преодолеть и нескольких футов открытой палубы, как упали, изрешеченные пулями. И чтобы подчеркнуть их гибель, Шмидт выпустил еще один снаряд по мостику, разрушив еще одну секцию по левому борту.

‘Теперь, может быть, вы отправите пленников поодиночке на колодезную палубу?’

Через несколько мгновений появился первый член экипажа. Шмидт быстро заговорил по-норвежски. Мужчина спустился на палубу-колодец и остановился в том месте, где его прикрывали наши пушки. За ним последовали восемь других. Затем Шмидт говорил в течение нескольких минут. Хотя я не понял ни слова из того, что он говорил, я догадался, что он объяснял им ситуацию и давал им инструкции. Наконец он отпустил их.

Они немедленно направились на корму. Трое из них забрали оружие у мертвых немцев. Позже я узнал, что один из них был убит в драке с двумя охранниками машинного отделения. Оба немца были убиты. Мгновение спустя двигатель donkey ожил.

Моя задача наблюдать за носовой частью корабля не позволяла мне видеть, что происходило на корме. Но я достаточно хорошо знал, каковы были намерения Шмидта. Он разгружал торпедный катер. Работа заняла более четверти часа. К тому времени, когда он объявил, что все завершено и шлюпка спущена за борт, я увидел то, что, как я сразу понял, заметил Марбург, когда разговаривал с нами с мостика. За разрушенной надстройкой я разглядел острые черные очертания эсминца. Огромная волна на носу корабля говорила о двигателях, работающих на полной скорости. Прямо за ней появился второй.

Шмидт спрыгнул внутрь танка. Он увидел опасность. ‘У нас как раз есть время", - сказал он. ‘Фрейя, убирайся как можно быстрее. Заведите двигатель. Ты, ’ сказал он мне, - и Шил последуете за мной. Возьмите по барабану патронов для каждого. Они устанавливают оружие на лодке. Я буду держать мост занятым.’

‘Нет, ты иди", - сказал я. ‘Позволь мне остаться’.

‘Нет времени на споры", - последовал краткий ответ.

Я понял, что его решение было окончательным. Фрейя уже выбиралась наружу. Я последовал за ней, Дэвид следовал за мной по пятам. Первое, что я заметил, когда выскочил на палубу, была щель, оставленная торпедным катером. Большая стрела буровой вышки была перекинута через борт корабля. Я соскользнул вниз в задней части танка как раз в тот момент, когда пуля срикошетила от бронированного покрытия. Мгновение спустя вся машина затряслась, когда Шмидт выстрелил прямо в центр моста.

После этого больше не было сделано ни одного выстрела. Мы спустились по веревочной лестнице в лодку. Фрейя отправилась на корму, чтобы запустить двигатель, в то время как Дэвид и я занялись пулеметами. Прямо над нашими головами висела огромная балка, на которой была спущена лодка. Мгновения казались часами. И с каждой минутой два эсминца приближались. Теперь я мог совершенно отчетливо видеть флаги со свастикой.

Внезапно над головой раздался рев, и мимо пронесся большой самолет, черный на фоне солнца. Я оглядел битком набитую лодку. Казалось, что у нас едва ли был шанс. Как только мы отойдем от Терлмера, мы окажемся под огнем эсминцев. И теперь был этот самолет. Мгновение спустя двигатель ожил. Мы все еще ждали. Затем раздались звуки трех выстрелов, четкие и различимые на фоне шума двигателя. Я поднял глаза как раз в тот момент, когда Шмидт перевалился через борт и соскользнул на палубу. В тот же момент двигатель снова взревел, и мы тронулись с места, удаляясь от Терлмера .

Я оглянулся и увидел Фрейю, ее волосы развевались на набирающем силу ветру нашего движения, она держалась за руль, ее лицо было заляпано смазкой, а на губах играла улыбка. Позади нее возвышалась громада Терлмера . Фигуры двигались по разрушенной конструкции моста. Раздался выстрел из винтовки, затем другой. Я навел пистолет на эти крошечные мишени и открыл огонь.

Когда я в следующий раз оглянулся, Фрейя передала руль своему отцу и направлялась к люку двигателя. Она поймала мой взгляд, когда исчезала. В ее глазах горел огонь битвы, и она подняла маленький предмет, который висел на цепочке у нее на шее. На мгновение я не понял значения ее жеста. Тогда я понял, что это был ключ к специальному клапану. Впервые дизельный двигатель Schmidt должен был продемонстрировать свои возможности.

Несколько минут спустя лодка, казалось, прыгнула вперед в воде, и пронзительный гул двигателя почти заглушил грохот моего пистолета. Нос судна высоко поднимался из воды, и брызги разлетались от них двумя большими дугами, которые переливались на солнце радужными переливами. В одно мгновение показалось, что мы были вне досягаемости.

Как только я присоединился к Шмидту в рубке, я знал, что он был ранен. Его левая рука безвольно свисала с плеча, и чуть выше локтя виднелось темное пятно. Но он отказался передать руль кому бы то ни было. ‘Это всего лишь царапина", - заорал он на меня, и его лицо превратилось в белую маску, на которой глаза лихорадочно горели, как угли.

Сквозь рев двигателя донесся отдаленный грохот выстрела — затем еще и еще. Три огромных фонтана воды взметнулись перед нами. Шмидт крутанул штурвал, и лодку занесло на корму. Позади нас я мог видеть носовые волны двух эсминцев, белые и угрожающие. Охота была закончена, и я не мог поверить, что мы могли сбежать от этих остроносых морских гончих. Бум, бум, бум! Новые фонтаны брызг, на этот раз всего в пятидесяти ярдах по левому борту. Снова лодку занесло на крутом повороте, когда колесо сильно перевернулось. Вода пенилась у нас за спиной, огромный полукруг покрытого пеной моря. День был идеальным.

Затем внезапно тень, похожая на огромную птицу, пронеслась над морем, и прямо у нас за кормой появился самолет. Шмидт снова повернул лодку влево. Самолет пронесся всего в пятидесяти футах над нашими головами. Дэвид направил на него свой пистолет. Но он не выстрелил, потому что, когда она круто поднималась в лазурную синеву неба, солнце сверкало на ее крыльях, показывая нам тройные круги Королевских военно-воздушных сил на фоне серо-зеленой камуфляжной окраски.

Еще снаряды, на этот раз за кормой. Колесо снова перевернулось. Затененными глазами я наблюдал за полетом самолета. Она описала большой вираж и теперь направлялась обратно к разрушителям. Я зачарованно наблюдал за ней. Она поднялась примерно на тысячу футов. Но вместо того, чтобы атаковать немецкие эсминцы, она обогнула их и устремилась к Терлмеру, который теперь был не более чем серым игрушечным суденышком далеко за кормой.

Когда она была не более чем точкой в небе, размером с чайку, самолет спикировал. Она пронеслась над Терлмером . Шесть крошечных точек выскользнули из-под нее. Должно быть, она красиво оседлала корабль, потому что мгновение спустя Thirlmere, казалось, разлетелся на тысячу осколков. Даже на таком расстоянии грохот взрыва был оглушительно громким. Некоторое время над местом, где был Терлмер, подобно облаку, висела пелена дыма. Когда он рассеялся, море за двумя немецкими эсминцами было чистым до самого горизонта.

Мгновение спустя раздался стук помпов эсминцев, когда самолет спикировал для атаки наших преследователей. Но мы уже удалялись от них с огромной скоростью, вся лодка содрогалась у нас под ногами, как будто в любой момент двигатель мог сорваться с креплений. И корпусом вниз на горизонте впереди мы увидели два корабля. Они быстро увеличивались в размерах, и Шмидт повернул нашу собственную лодку влево с намерением обойти их. Но Дэвид, который нашел пару очков в диспетчерской, сообщил, что они летели на белом энсине. На самом деле это был Опоздавший эскорт Терлмера в сопровождении другого эсминца. Мы сблизились с ними незадолго до полудня, после чего вражеские эсминцы ушли. Незадолго до двенадцати тридцати к нам присоединились трое офицеров берегового командования.

Фрейя поднялась по трапу из машинного отделения немного позже. Ее широко раскрытые глаза горели возбуждением. Она пошла вперед, к своему отцу, который все еще был за рулем. Когда она поравнялась с тем местом, где я стоял рядом со своим пистолетом, она остановилась и посмотрела мне в лицо. ‘Я так счастлива’, - сказала она. И вдруг мое сердце подпрыгнуло от прикосновения ее руки к моей. ‘Мы стольким вам обязаны", - добавила она. ‘Я хочу, чтобы ты знал...’

Но ее слова потонули в грохоте помпонов на эсминцах. Три черных точки устремились к нам со стороны солнца. Их рев перерос в крик, который заглушил грохот орудий. Огромные струи воды поднялись повсюду вокруг нас. Не было никаких сомнений в том, что целью были мы, а не разрушители. Внезапно они перестали быть черными пятнышками, а превратились в силуэты огромных крылатых объектов на фоне голубого неба, когда они выходили из пике. За ним последовали еще три. Еще больше струй воды. Палуба была пропитана брызгами, так что вода зеленела в шпигатах. Это были "Хейнкели", а за ними спускались три "Энсона". Один из "Хейнкелей" не смог выйти из пике и с треском разбитого металла упал в воду в сотне ярдов от нас.

И когда то первое погружение закончилось, и мы чудом остались невредимыми, я обнаружил, что моя рука обнимает Фрейю, а она цепляется за мое пальто, как будто для защиты от дождя из фугаса. Я не двигался, и мы стояли там, наблюдая, как "Аврос" сцепляется с "Хейнкелями" в тысяче футов над нами в синеве. Эскадрилья "Харрикейнов" внезапно появилась с запада. "Хейнкели" сломались и, опустив носы, устремились навстречу солнцу. "Харрикейны" кружили над нами, и остаток пути до Харвича нас сопровождал эскорт истребителей. Дважды были замечены вражеские самолеты, но каждый раз они улетали.

Самолет, уничтоживший Thirlmere, не смог продолжить атаку на немецкие эсминцы из-за нехватки бомб. Она лениво кружила вокруг нас, как большой канюк, пока наша маленькая процессия направлялась домой. Полчаса спустя к ней присоединились еще три машины Берегового командования.

Помню, в то время я сказал Шмидту: "Правительство, похоже, намерено возместить ущерб’. Я считал процессию ненужной. Но незадолго до часа дня со стороны солнца пронеслась стая из дюжины "Хейнкелей". У нас не осталось сомнений относительно цели их визита, поскольку они избежали эсминцев и строем спикировали прямо на наше маленькое суденышко. Двигатель Шмидта снова показал свои возможности. Лодку занесло на правый борт и, казалось, она вытягивается прямо из воды, когда мы сблизились с ближайшим эсминцем для защиты его орудий.

Строй "Хейнкеля" был разбит благодаря мастерству и отваге наших собственных пилотов до того, как атака могла быть доведена до конца. Тем не менее, мы, казалось, были окружены струями воды. Один из них был так близко, что на нас упала сплошная вода, промочив нас всех до нитки. Грохот пулеметной очереди был слышен даже сквозь грохот орудий эсминцев. Акция длилась около четверти часа. Враг был, наконец, отброшен с потерей двух машин. Мы потеряли одного.

Вскоре после этого к нам присоединилось не менее двадцати пяти самолетов Берегового командования. Тогда до меня дошло, что власти внезапно отнеслись ко всему этому очень серьезно. Дважды, прежде чем мы достигли порта, были замечены вражеские самолеты, но атаки не было.

В Харвиче нас встретили сэр Джеффри Карр и маршал авиации сэр Джервис Мэйл. Фишер тоже был там, и именно он объяснил мне, почему власти наконец решили действовать.

Фишер сам настаивал на задержании и обыске Терлмера, но безуспешно. Сэр Джон Кейф видел премьер-министра. Но Терлмер был игрушкой крупных финансовых интересов, и ни один член кабинета не был готов принять меры на основании таких неубедительных доказательств. Но к вечеру воскресенья Фишер и его владелец вызвали в Уайтхолле достаточный переполох, чтобы по крайней мере два члена Кабинета министров провели индивидуальные расследования. МИ-5 предоставила интересный документ о специфических обстоятельствах смерти Ллевеллина, связанных с деятельностью Седела. Затем были проблемы на заводе Кэлбойда в Олдхэме. Местный житель Фишера сообщил, что тело, найденное на пляже Странглера, соответствует описанию пропавшего менеджера Calboyd works. Вклад Ярда поступил от Криш, который смог предоставить выписку, которую я оставил в своем банке. В довершение всего Макферсон рассказал о пленении Дэвида Шила на Терлмере .

Даже тогда не было предпринято никаких действий. Но Первый лорд решил присмотреть за Терлмер после того, как она рассталась со своим эскортом. Как только самолет сообщил, что судно с боеприпасами изменило курс и направляется в Германию, эсминцу сопровождения вместе с другим было приказано захватить Thirlmere путем абордажа.

‘Кейф в то время был с Первым лордом, ’ сказала Фишер, - и, по-видимому, ситуация была довольно напряженной. Мэйл был там с отчетом от искусственного интеллекта об относительной скорости секретных немецких дизелей. В сочетании с внезапным раскрытием отношения технического персонала в Calboyds этот отчет сильно напугал его. С этого момента он возлагал все свои надежды на двигатель, который должен был стоять на Терлмере . Кейф говорит, что он был почти не в своем уме, когда пришло сообщение, что два немецких эсминца сближаются с Thirlmere . Потом, конечно, пришло известие о твоем побеге. Фактическая формулировка сообщения была: “Торпедный катер, покинувший Терлмер, прекратил развивать огромную скорость на запад”. Затем был отдан приказ потопить Thirlmere . Остальное ты знаешь. Качество этого двигателя в значительной степени определялось тем, на что пошла Германия, чтобы его приобрести.’

Фишер был прямо там. Потребовалась инициатива Германии, чтобы довести изобретение австрийского еврея до сведения Министерства авиации. О важности этого изобретения лучше всего судить по результатам.

Хэммонд Иннес

Земля, которую Бог дал Каину

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Радиообращение.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

‘Ваше имя Иэн Фергюсон?’ Вопрос был задан мне из облака пыли, и я оторвался от теодолита, чтобы обнаружить, что один из "Лендроверов" компании подъехал ко мне сзади. Двигатель работал с перебоями, и водитель высунулся так, чтобы его покрасневшее от солнца лицо не касалось ветрового стекла. ‘Хорошо. Запрыгивай, приятель. Тебя ждут в офисе компании.’

‘О чем это?’

‘Я не знаю. Сказал, что это срочно, и послал меня за тобой. Вероятно, вы перепутали уровни, и взлетно-посадочная полоса наклонена.’ Он ухмыльнулся. Он всегда пытался добиться возвышения среди молодых инженеров. Я занес цифры в свой блокнот, крикнул держателю удочки, что я ненадолго, и забрался внутрь, а затем мы поехали по неровной земле, оставляя за собой струйку пыли.

Офис компании находился как раз там, где закончилась старая взлетно-посадочная полоса и началось наше новое строительство. Это была большая деревянная хижина с крышей из гофрированного железа, и, когда я вошел, там было как в духовке, потому что в тот сентябрь в Англии было очень жарко. ‘А, вот и ты, Фергюсон’. Мистер Мидоус, главный инженер, вышел меня встретить. ‘Боюсь, у меня для тебя плохие новости’. Рев взлетающего самолета потряс хижину, и сквозь него я услышал, как он сказал: ‘Телеграмма для тебя. Только что звонил по телефону.’ Он протянул мне лист бумаги.

Я взял ее с внезапным чувством дурного предчувствия. Я знал, что это, должно быть, мой отец. Послание было написано карандашом. Пожалуйста, немедленно возвращайся домой. Папе досталось очень плохо. Любовь. Мать.

‘Когда следующий поезд в Лондон — вы не знаете, сэр?’

Он взглянул на свои часы. ‘Примерно через полчаса. Ты мог бы просто сделать это. ’ Его голос звучал нерешительно. ‘Я узнал, что ты получил отпуск около трех месяцев назад из-за своего отца. Ты совершенно уверен, что это серьезно? Я имею в виду — ‘

‘Мне жаль, сэр. Мне придется уйти’. И затем, поскольку он продолжал молчать, я почувствовал, что должен объяснить. ‘Мой отец был тяжело ранен во время бомбежки во время войны. Он был радистом, и он получил снаряд в затылок. Его ноги парализованы, и он не может говорить. Мозг тоже был поврежден.’

‘Мне жаль. Я не знал.’ Светлые глаза мистера Мидоуза выглядели обиженными. ‘Конечно, ты должен уйти. Я прикажу одному из "Лендроверов" отвезти тебя вниз.’

Я только что сел на поезд и через три часа был в Лондоне. Всю дорогу наверх я думал о своем отце и жалел, что не могу вспомнить его таким, каким он был, когда я был ребенком. Но я не мог. Разбитая, невнятная развалина, среди которой я вырос, затмила все мои ранние воспоминания, и у меня осталось общее впечатление большого, дружелюбного человека. Мне было всего шесть, когда он вступил в Королевские ВВС и ушел на войну.

Когда я был дома, я иногда ходил и сидел с ним в той комнате наверху, где у него было радио. Но он жил в своем собственном мире, и хотя он общался, передавая мне записки, у меня всегда было впечатление, что я вторгаюсь. Соседи считали его немного чокнутым, и таким он и был в некотором смысле, сидя там день за днем в своем инвалидном кресле, общаясь с другими ‘любительскими’ радистами. Он связывался в основном с Канадой, и однажды, когда мне стало любопытно и я захотел узнать, почему, он разволновался; его раздробленная гортань издавала странные бессвязные звуки, а его большое, тяжелое лицо покраснело с усилием пытаясь донести что-то до меня. Я помню, что попросил его записать то, что он пытался мне сказать, но в записке, которую он передал мне, просто говорилось: "Слишком сложно". Это долгая история. Его взгляд переместился на полку, где он хранил свои книги о лабрадоре, и на его лице появилось странно разочарованное выражение. И после этого я всегда помнил, когда был там, наверху, о книгах и большой карте Лабрадора, которая висела на стене над передатчиком. Это была не печатная карта. Он нарисовал ее сам, находясь в больнице.

Я думал об этом, пока спешил по знакомой улице, задаваясь вопросом, была ли какая-то веская причина для его интереса к Лабрадору или это было как-то связано с его психическим состоянием. Снаряд раскроил ему череп, и врачи сказали, что мозг поврежден безвозвратно, хотя они проделали хорошую работу, подлатав его. Солнце уже село, и вся наша сторона улицы была погружена в тень, так что это было похоже на кирпичную стену. Однообразие всего этого опечалило меня, и я бессознательно замедлила шаг, вспомнив ту комнату и клавишу Морзе на столе, и как он настоял на том, чтобы на двери был нарисован позывной станции. Мать на самом деле не понимала его. У нее не было его образования, и она не могла понять его отчаянной потребности в этой радиорубке.

Думаю, я знал, что больше никогда не увижу его в той комнате. Ворота и дверь нашего дома были выкрашены в красный цвет, и это было все, что отличало его от соседей, и когда я приблизился, я увидел, что жалюзи наверху были опущены.

Моя мать подошла к двери и тихо поприветствовала меня. ‘Я рад, что ты пришел, Йен.’ Она не плакала. Она просто выглядела усталой, вот и все. ‘Ты видел жалюзи, не так ли? Я бы сказал вам в телеграмме, но я не был уверен. Я попросил миссис Райт из соседнего дома отправить это. Мне пришлось ждать доктора.’ Ее голос был безжизненным и лишенным эмоций. Она подошла к концу долгого пути.

У подножия лестницы она сказала: ‘Я полагаю, ты хотел бы увидеть его’. Она отвела меня прямо в затемненную комнату и оставила меня там. ‘Спускайся, когда будешь готов. Я сделаю тебе чайник чая. Ты, должно быть, устал после путешествия.’

Он лежал, вытянувшись на кровати, и морщины на его лице, которые были так глубоко запечатлены годами боли, казалось, чудесным образом разгладились. Он выглядел умиротворенным, и в некотором смысле я был рад за него. Я долго стоял там, думая о том, как он боролся за это — думаю, впервые ясно увидел его как храброго и доблестного человека. Гнев и горечь всколыхнулись во мне тогда из-за гнилой сделки, которую он получил от жизни, и несправедливого способа, которым другие проходят через войну безнаказанно. Я был немного сбит с толку и в конце концов опустился на колени возле его кровати и попытался помолиться. И я поцеловала холодный, гладкий лоб, на цыпочках вышла и спустилась по лестнице, чтобы присоединиться к моей матери в гостиной.

Она сидела перед чайным столиком, уставившись на него, но не видя его. Она выглядела старой и очень хрупкой. Это была тяжелая жизнь для нее. ‘Это почти облегчение, мама, не так ли?’

Тогда она посмотрела на меня. ‘Да, дорогой. Я ожидал этого с тех пор, как у него случился инсульт три месяца назад. Если бы он довольствовался тем, что просто лежал в постели ... Но он вставал каждый день и тащил себя в ту комнату. И он был бы там до бесконечности, особенно в последнее время. Последнюю неделю или около того, он, казалось, не мог оторваться от радиоприемника.’ Она всегда называла это беспроводным.

И затем, когда она налила мне чай, она рассказала мне, как это произошло. ‘Это было очень странно, и я бы и не подумал рассказать об этом доктору. Он бы никогда мне не поверил и захотел бы дать мне таблетки или что-то в этомроде. Даже сейчас я не уверен, что не вообразил это. Я сидела здесь и шила, когда внезапно услышала, как твой отец зовет меня. “Мама!” - позвал он. И потом кое-что еще. Я не мог сказать, что это было, потому что он был наверху, в той комнате, и дверь у него была закрыта, как обычно. Но я мог бы поклясться, что он позвал “Мама”, и когда я поднялся в беспроводную комнату, я обнаружил его стоящим. Он заставил себя подняться со стула, и его лицо было красным и покрытым пятнами от прилагаемых им усилий.’

"Ты имеешь в виду, что он стоял на ногах самостоятельно?’ Это было невероятно. Мой отец не вставал годами.

‘Да. Он облокотился на стол и протянул правую руку. Думаю, к стене. Для поддержки, ’ быстро добавила она. И затем она сказала: ‘Он повернул голову, увидел меня и попытался что-то сказать. И затем его лицо исказилось от боли. Он издал что-то вроде сдавленного крика, и все его тело внезапно обмякло, и он упал. Я не знаю, когда точно он умер. Я положил его на пол и устроил так удобно, как только мог.’ Она начала тихо плакать.

Я подошел к ней, и она прижалась ко мне, пока я делал все возможное, чтобы утешить ее, и все это время картина борьбы моего отца за то, чтобы встать, оставалась в моем сознании. ‘Что заставило его внезапно предпринять такое отчаянное усилие?’ Я спросил.

‘Ничего’. Она быстро взглянула на меня таким странным, покровительственным взглядом, что я задумался.

‘Но это должно было быть что-то. И обрести свой голос вот так — внезапно после всех этих лет.’

‘Я не могу быть уверен. Возможно, я это вообразил. Я думаю, что у меня должно быть.’

‘Но только что ты сказал, что уверен, что он взывал к тебе. Кроме того, ты ходил туда. Должно быть, он позвал. И чтобы найти его на ногах, должна была быть какая-то веская причина.’

‘О, я не знаю. Твой отец был таким. Он никогда бы не сдался. Доктор думает— ‘

‘Он был в наушниках, когда вы вошли?’

‘Да. Но… Куда ты направляешься, Йен?’ Я не ответил, потому что я уже был в дверях и бежал вверх по лестнице. Я думал о карте Лабрадора. Она нашла моего отца стоящим у стола, протягивающим руку к стене — и именно там висела карта. Или, возможно, он пытался добраться до книжной полки. Это было под картой, и на ней не было ничего, кроме книг о Лабрадоре. Он был очарован этой страной. Это было его навязчивой идеей.

Наверху лестницы я повернул налево, и там была дверь с надписью STATION G2STO по трафарету. Это было так знакомо, что, когда я толкнул ее, я не мог поверить, что не найду его сидящим там перед радио. Но кресло-каталка была пуста, придвинута к стене, а стол, за которым он всегда сидел, был неестественно опрятен, обычный мусор из записных книжек, журналов и газет был убран и аккуратно сложен поверх передатчика. Я быстро просмотрел их, но там не было никакого послания, ничего.

Я был так уверен, что найду послание или, по крайней мере, какое-то указание на то, что произошло, что на мгновение замер в растерянности, оглядывая маленькую берлогу, которая так долго была его миром. Все это было очень знакомо, и все же в этом была странность, потому что его больше не было рядом, чтобы придать этому смысл.

Изменилось только это. Все остальное осталось — школьные фотографии, кепки, фотографии военного времени и обломки самолетов с нацарапанными подписями экипажей самолетов, которые были его товарищами. А над дверью висела та же самая выцветшая фотография моей бабушки, Александры Фергюсон, с ее волевым лицом, неулыбчивым и пожелтевшим над туго застегнутым корсажем.

Я уставился на нее, задаваясь вопросом, знала ли бы она ответ. Я часто видел, как он поглядывал на картину — или на то, что висело под ней: ржавый пистолет, секстант, сломанное весло и рваный брезентовый футляр с побитой молью меховой шапкой, висящей поверх него? Александра Фергюсон была его матерью. Она вырастила его, и каким-то образом я всегда знал, что эти реликвии под фотографией принадлежат северу Канады, хотя я не мог припомнить, чтобы кто-нибудь когда-либо говорил мне об этом.

Я порылся в своей памяти, чтобы восстановить смутное впечатление о сером, унылом доме где-то на севере Шотландии и ужасающей старой женщине, которая пришла ко мне ночью. Фотография не напомнила мне о ней, потому что все, что я помнил, было бестелесное лицо, нависшее надо мной в мерцающем пламени ночника, холодное, ожесточенное, иссушенное лицо, а затем вошла моя мать, и они кричали друг на друга, пока я не завопил от страха. Мы уехали на следующее утро, и, как будто по общему согласию, ни моя мать, ни мой отец никогда больше не упоминали о ней при мне.

Я повернулся обратно к комнате, воспоминание о той сцене все еще было живым. А потом я посмотрел на радиоприемник и клавишу Морзе с карандашом, лежащим рядом с ним, и воспоминание поблекло. Это были вещи, которые теперь доминировали над всеми частями его жизни. Вместе они представляли все, что было ему оставлено, и каким-то образом я чувствовал, что, как его сын, я должен достаточно понимать его, чтобы вырвать у них то, что толкнуло его на такое сверхчеловеческое усилие.

Я думаю, что именно карандаш заставил меня понять, что чего-то не хватает. Там должен был быть журнал регистрации. Он всегда вел радиожурнал. Не настоящая, конечно; просто дешевая тетрадь, в которую он записывал все — частоты станций и время их выхода в эфир, обрывки прогнозов погоды, или переговоры кораблей, или что-нибудь еще из Канады, все вперемешку с маленькими рисунками и всем остальным, что приходило ему в голову.

Я нашел несколько таких тетрадей в ящике стола, но среди них не было текущей. Последняя запись в этих книгах была за 15 сентября, страница с каракулями, на которой было почти невозможно расшифровать что-либо связное вообще. Рисунки львов, казалось, преобладали, и в одном месте он написал: C2-C2-C2 ... где это, черт возьми? Мое внимание привлекла нацарапанная строчка песни — "ПОТЕРЯННАЯ И УШЕДШАЯ НАВСЕГДА" — и он обвел ее серией имен — Винокапау - Тишинакамау — Аттиконак — Винокапау - Тишинакамау — Аттиконак — повторяемых снова и снова в качестве своего рода украшения.

Перелистывая страницы этих старых судовых журналов, я обнаружил, что все они были такими — странная смесь мыслей и фантазий, которая заставила меня осознать, насколько одиноким он был там, в той комнате, и как отчаянно замкнулся в себе. Но то тут, то там я выделял даты и время, и постепенно вырисовывалась закономерность. Каждый день появлялась запись за 22.00 часов, несомненно, передаваемая одной и той же станцией, поскольку за записью почти всегда следовал позывной VO6AZ, а на одной странице он написал, что V06AZ прошел как обычно. Позже я обнаружил, что встречается имя Леддер — отчеты Леддера или снова Леддер, вместо позывного. Слово "экспедиция" встречается несколько раз.

Трудно передать впечатление, которое произвели эти перепутанные страницы. Это была такая необычная смесь фактов и бессмыслицы, того, что он услышал по радио, и того, что пришло ему в голову, все узорчатое и полустертое, с детскими линиями и закорючками, странными именами и маленькими рисунками в форме льва, повторяющимися страница за страницей. Психиатр, вероятно, сказал бы, что все это было симптомом повреждения головного мозга, и все же большинство людей рисуют каракули, когда они остаются наедине со своими мыслями, и через все это проходила нить этих отчетов из V06AZ.

Я повернулся к книжному шкафу позади меня, в котором размещалась его техническая библиотека, и достал книгу вызовов радиолюбителей. Здесь, как я знал, перечислены все мировые операторы ветчины в их разных странах, вместе с их позывными и адресами. Однажды он объяснил мне систему позывных. Префикс указывал местоположение. G, например, была приставкой для всех британских окороков. Я начал искать Канаду, но книга почти автоматически открылась на Лабрадоре, и я увидел, что VO6 был префиксом для этой области. Против позывного VO6AZ появились имена Саймон и Этель Леддер, c/o D.Средства массовой информации, Гус-Бей.

Осознание того, что он был в постоянном контакте с Лабрадором, снова привлекло меня к карте, висящей над передатчиком, названия, которые он написал на той последней странице, пронеслись у меня в голове — Винокапау — Тишинакамау — Аттиконак. Это было похоже на начало стихотворения Тернера, и, наклонившись вперед через стол, я увидел, что он сделал несколько карандашных пометок на карте. Я был уверен, что их там не было, когда я в последний раз был с ним в комнате. Линия была проведена от индейского поселения Семи островов на реке Св. Лоуренс, тянущийся на север в середину Лабрадора, и против него карандашом были выведены инициалы — Q.N.S. & L.R. Справа от него, примерно на полпути вверх, была обведена почти пустая область карты, и здесь он написал Озеро Льва с большим вопросительным знаком после него.

Я только что заметил Аттиконака Л., нарисованного чернилами на фоне большого, раскинувшегося озера, когда дверь позади меня открылась и раздался легкий вздох. Я обернулся и увидел, что моя мать стоит там с испуганным выражением на лице. ‘В чем дело?’ Я спросил.

Казалось, она расслабилась при звуке моего голоса. ‘Ты действительно дал мне поворот -1 задумалась на мгновение ... ‘ Она осеклась, и я внезапно поняла, что именно так стоял мой отец, облокотившись на стол и протянув руку к карте Лабрадора.

‘Это была карта, не так ли?’ Я был взволнован внезапной уверенностью в том, что именно карта подняла его на ноги.

Казалось, тень пробежала по ее лицу. Ее взгляд остановился на журналах, разбросанных по столу. ‘Что ты здесь делаешь, Йен?’

Но я вспомнил кое-что, что сказал мне канадский пилот на аэродроме — что-то о группе, заблудившейся на Лабрадоре, и самолетах канадских ВВС, разыскивающих их. Упоминания об экспедиции в судовых журналах, карта и одержимость моего отца Лабрадором, и этот внезапный испуганный взгляд на лице моей матери — все это собралось воедино в моем сознании. ‘Мама’, - сказал я. ‘Там было послание, не так ли?’

Затем она посмотрела на меня, и ее лицо стало пустым. ‘Я не знаю, что ты имеешь в виду, дорогой. Почему бы тебе не спуститься и не допить свой чай. Постарайся забыть об этом;’

Но я покачал головой. ‘Ты понимаешь, что я имею в виду", - сказал я, подошел к ней и взял ее за руки. Они были холодны как лед. ‘Что ты сделал с его судовым журналом?’

‘ Его судовой журнал?’ Она смотрела на меня, и я чувствовал, как она дрожит. ‘Разве они не все там?’

"Ты знаешь, что это не так. Нынешняя — она отсутствует. Что ты с ней сделал?’

‘Ничего, дорогой. Ты не понимаешь -1 был слишком занят. Это был ужасный день ... ужасный.’ Она начала тихо плакать.

‘Пожалуйста’, - сказал я. ‘Все судовые журналы там, кроме текущего. Она должна была быть на столе рядом с клавишей Морзе. Он всегда хранил ее там, а теперь ее нет.’

‘Возможно, он выбросил ее. Или, возможно, он забыл сохранить ее на время. Ты знаешь, каким был твой отец. Он был как ребенок.’ Но она не смотрела на меня, и я знал, что она что-то скрывает.

‘Что ты с ней сделала, мама?’ Я нежно потряс ее. ‘Он получил какое-то послание. Что-то связанное с Лабрадором.’

‘Лабрадор!’ Слово, казалось, сорвалось с ее губ. Ее глаза расширились, и она уставилась на меня. ‘И тебе тоже, Иэн. Пожалуйста, Боже. Не ты. Вся моя жизнь...’ Ее голос затих. ‘А теперь спускайся и выпей свой чай, вот хороший мальчик. Я больше не могу терпеть — не сегодня.’

Я помню усталость в ее голосе, нотку мольбы — и каким жестоким я был. ‘Ты никогда не понимала его, не так ли, мама?’ Я сказал это ей, и я поверил этому. ‘Если бы вы поняли его, вы бы знали, что только одно могло заставить его крикнуть, с трудом подняться на ноги и потянуться за картой. Это была карта, к которой он тянулся, не так ли?’ И я нежно потряс ее, пока она просто смотрела на меня с каким-то зачарованием. Тогда я рассказал ей о самолетах, которые искали геологическую партию, заблудившуюся на Лабрадоре. Кем бы ни был папа в течение этих последних нескольких лет, он все еще был первоклассным радистом. Если он получил от них какое-то послание...’ Я должен был заставить ее увидеть это по—моему - насколько это может быть важно. ‘От этого могут зависеть жизни тех людей", - сказал я.

Она медленно покачала головой. ‘Ты не знаешь’, - пробормотала она. ‘Ты не можешь знать’. И она добавила: ‘Все это было в его воображении’.

‘Значит, он все-таки получил сообщение?’

‘Он воображал разные вещи. Тебя так много не было … вы не знаете, что творилось у него в голове.’

‘Он не представлял себе этого", - сказал я. ‘Это заставило его внезапно обрести голос. Это заставило его подняться на ноги, и усилие убило его. ’ Я был намеренно жесток. Если мой отец покончил с собой, пытаясь спасти жизни других людей, то я не собирался допустить, чтобы его усилия пропали даром, какова бы ни была причина, по которой моя мать скрывала это. ‘Послушай, мне жаль, - сказал я, - но мне нужен этот журнал регистрации’. И когда она только уставилась на меня с каким-то немым страданием в глазах, я сказал: ‘Он записал в нем сообщение, не так ли? Не так ли, мама?’ Я был раздражен ее отношением. ‘Ради Бога! Где она! Пожалуйста, мама, ты должна показать мне это!’

На ее лице появилось выражение поражения, и она устало вздохнула. ‘Очень хорошо, Йен. Если ты должен получить ее...’ Затем она повернулась и медленно вышла из комнаты. ‘Я достану ее для тебя’.

Я пошел с ней, потому что у меня было инстинктивное чувство, что если я этого не сделаю, она может уничтожить ее. Я вообще не мог понять ее отношение. Я буквально чувствовал ее нежелание, когда следовал за ней вниз по лестнице.

Она спрятала его под скатертью в одном из ящиков буфета, и когда она передавала его мне, она сказала: ‘Ты ведь не сделаешь сейчас ничего глупого, правда?’

Но я не ответил ей. Я схватил тетрадь и уже сидел за столом, перелистывая страницы. Это было почти то же самое, что и другие, за исключением того, что записи были более фактическими, с меньшим количеством каракулей, и слово "поиск" несколько раз привлекало мое внимание.

И затем я уставился на последнюю запись на странице, свободной от всех других записей: CQ — CQ — CQ, — Любая 75-метровая телефонная станция — Любая 75-метровая телефонная станция — Войдите, кто-нибудь, пожалуйста — Войдите, кто—нибудь, пожалуйста - К.

Вот она была в натруженной руке моего отца, и отчаяние этого крика донеслось до меня через дрожащие слова, написанные карандашом в той потрепанной детской тетради. И внизу он написал BRIFFE — Должно быть. И дата, и время — 29 сентября 1355 года — голос очень слабый. Голос очень слабый! И ниже, со временем, указанным как 1405 — й - Снова зовет. CQ — CQ — CQ и т.д. Все еще нет ответа. Затем заключительная запись: Вызываю VO6AZ сейчас. Местоположение неизвестно, но в радиусе 30 миль C2 — ситуация отчаянная — ранен, огня нет — Бэрду очень плохо - Ларош пропал — CQ — CQ - CQ-Его почти не слышно — Ищите узкое озеро (уничтожено) - Повторяется ... узкое озеро со скалой в форме … Послание заканчивалось на этом неровной карандашной линией, как будто ее кончик соскользнул, когда он попытался встать.

Ранен и нет пожара! Я сидел там, уставившись на написанные карандашом слова, в моем сознании возникла яркая картина узкого пустынного озера и раненого мужчины, склонившегося над радиоприемником. Ситуация отчаянная. Я мог себе это представить. Ночи будут горькими, а днем их будут донимать миллионы мух. Я читал об этом в книгах моего отца. И не хватало жизненно важной части — того, что подняло моего отца на ноги.

‘Что ты собираешься делать?’ Голос моей матери звучал нервно, почти испуганно.

‘Сделать?’ Я не думал об этом. Я все еще задавался вопросом, что же так взбодрило моего отца. ‘Мама. Ты знаешь, почему папа так интересовался лабрадором?’

‘Нет’.

Отрицание было таким быстрым, таким решительным, что я поднял на нее глаза. Ее лицо было очень бледным, немного изможденным в сгущающихся сумерках. ‘Когда это началось?’ Я спросил.

‘О, давным-давно. Перед войной.’

‘Значит, это никак не связано с тем, что его застрелили?’ Я встал со стула, на котором сидел. ‘Конечно, ты должен знать причину этого? За все эти годы он, должно быть, сказал тебе, почему — ‘

Но она отвернулась. ‘Я собираюсь приготовить ужин", - сказала она, и я смотрел, как она выходит через дверь, озадаченный ее отношением.

Оставшись один, я снова начал думать о тех мужчинах, которые пропали на Лабрадоре. Брифф — это было имя, о котором Фэрроу говорил в баре аэропорта. Брифф был руководителем какой-то геологической экспедиции, и мне было интересно, что можно сделать в подобном случае. Предположим, что никто, кроме моего отца, не получил это сообщение? Но тогда они должны были услышать это в Канаде. Если бы папа подобрал ее на расстоянии более двух тысяч миль … Но, по словам папы, Гусиная Бухта не ответила. И если по какой-то странной случайности он был единственным радистом в мире, который принял это сообщение, тогда я был нитью, на которой висели жизни этих людей.

Это была ужасающая мысль, и я беспокоился об этом весь ужин — думаю, гораздо больше, чем о смерти моего отца, потому что я ничего не мог с этим поделать. Когда мы закончили трапезу, я сказал своей матери: ‘Думаю, я просто дойду до телефонной будки’.

‘Кому ты собираешься звонить?’

‘Я не знаю’. Кто сделал одно кольцо? Там был Канадский дом. Они действительно были теми людьми, о которых можно было рассказать, но сейчас они были бы закрыты. ‘Полиция, я полагаю’.

‘Ты должен что-нибудь с этим делать?’ Она стояла там, заламывая руки.

‘Ну, да", - сказал я. ‘Я думаю, кто-то должен знать’. И затем. поскольку я все еще не понимал ее отношения, я спросил ее, почему она пыталась скрыть послание от меня.

‘Я не знала, можешь ли ты..." Она заколебалась, а затем быстро сказала: "Я не хотела, чтобы над твоим отцом смеялись’.

Над чем смеялись? Действительно, мама! Предположим, что никто другой не принял эту передачу? Если бы эти люди умерли, тогда ты был бы ответственен.’

Ее лицо стало пустым. ‘Я не хотела, чтобы они смеялись над ним", - упрямо повторила она. ‘Ты знаешь, что за люди на такой улице, как эта’.

‘Это важнее, чем то, что думают люди’. Мой тон был нетерпеливым. И затем, поскольку я знал, что она была расстроена и устала, я поцеловал ее. ‘Нас это не будет беспокоить’, - заверил я ее. ‘Просто я чувствую, что должен сообщить об этом. Это был бы не первый раз, когда он принимал передачу, которую не принимал ни один другой оператор, ’ добавил я, вышел из дома и вернулся по улице к метро.

Я понятия не имел, к кому мне следует обратиться в Скотленд-Ярде, поэтому в конце концов набрал 999. Казалось странным делать экстренный вызов полиции, когда нас не ограбили или что-то в этом роде. И когда я достучался до них, я обнаружил, что было нелегко объяснить, в чем все это заключалось. Это означало рассказать им о моем отце и ‘любительской’ радиостанции, которой он управлял. Тот факт, что он только что умер из-за своего волнения по поводу послания, только сделал это еще более запутанным.

Однако, в конце концов, они сказали, что все прояснили и свяжутся с канадскими властями, и я покинул телефонную будку, чувствуя, что с моих плеч свалился груз. Теперь это была их ответственность. Мне больше не нужно беспокоиться об этом. И когда я вернулся в дом, я убрал журнал регистрации в свой чемодан и прошел на кухню, где моя мать спокойно готовила еду. Теперь, когда вопрос с посланием прояснился и власти были уведомлены, я начал смотреть на это с ее точки зрения. В конце концов, почему она должна беспокоиться о двух мужчинах в отдаленной части мира, когда мой отец лежал мертвым наверху?

В ту ночь у моей матери была маленькая спальня, а я спал на диване в гостиной. И утром я проснулся с осознанием того, что нужно многое сделать — организовать похороны, разобраться со всеми его делами и уведомить пенсионеров. Я раньше не осознавал, что смерть не заканчивается печалью.

После завтрака я отправил телеграмму мистеру Мидоузу, а затем отправился договариваться с владельцем похоронного бюро. Когда я вернулся, было почти одиннадцать, и миссис Райт из соседнего дома пила чай с моей матерью. Миссис Райт услышала, как подъехала машина, и подошла к окну, чтобы посмотреть. ‘Да ведь это полицейская машина’, - сказала она, а затем добавила: "Я действительно верю, что они едут сюда’.

Это был инспектор полиции и летный лейтенант Мазерс из канадских военно-воздушных сил. Они хотели посмотреть журнал регистрации, и когда я достал его из своего чемодана и передал инспектору, я обнаружил, что извиняюсь за написанное. ‘Боюсь, это не очень хорошо. Видите ли, мой отец был парализован и...‘

‘Да, мы все знаем об этом", - сказал инспектор. ‘Естественно, мы навели справки’. Он больше не смотрел на страницу, на которой было написано послание, а перелистывал журнал регистрации, лейтенант летной службы заглядывал ему через плечо. Тогда я начал чувствовать себя неуютно. Страницы были в таком беспорядке, и в руках инспектора журнал выглядел именно тем, чем он был, - детской тетрадью для упражнений. Я вспомнил слова моей матери — я не хотел, чтобы над твоим отцом смеялись.

Изучив каждую страницу, Инспектор вернулся к той, на которой было написано послание. ‘Я думаю, ты сказал, что твой отец умер сразу после написания этого?’

Я объяснил ему, что произошло — как моей матери показалось, что она слышала, как он звал ее, и, поднявшись наверх, обнаружила, что он каким-то образом с трудом поднялся на ноги. И когда я закончил, он сказал: ‘Но тебя не было здесь в то время?’

‘Нет. Моя работа недалеко от Бристоля. Меня здесь не было.’

‘Кто был здесь? Только твоя мать?’

‘Да’.

Он кивнул. ‘Что ж, боюсь, мне придется поговорить с ней. Но сначала мы хотели бы взглянуть на комнату, где у твоего отца было радио.’

Я взял их, и лейтенант авиации посмотрел на радио, пока Инспектор бродил вокруг, рассматривая книги и карту, висящие на стене. ‘Что ж, все в рабочем состоянии’, - сказал лейтенант авиации. Он включил приемник и надел наушники на голову, пока его пальцы играли с диском настройки. Но к тому времени инспектор нашел в ящике старые судовые журналы и просматривал их.

Наконец он повернулся ко мне. ‘Мне жаль, что приходится спрашивать вас об этом, мистер Фергюсон, но мы обращались к врачу, и я понимаю, что у вашего отца был инсульт около трех месяцев назад. Ты был тогда здесь, внизу?’

‘Да’, - сказал я. ‘Но только на несколько дней. Он очень быстро поправился.’

‘Ты был здесь с тех пор?’

‘Нет’, - сказал я ему. ‘В данный момент мы занимаемся строительством аэродрома. Это срочная работа, и у меня не было другого шанса — ‘

‘Я имею в виду вот что ... можете ли вы поручиться за психическое состояние вашего отца? Мог ли он вообразить это?’

‘Нет. Конечно, нет.’ Я внезапно почувствовал гнев. ‘Если вы предполагаете, что мой отец ...’ Тут я остановился, потому что понял, что, должно быть, вызвало этот вопрос. ‘Вы хотите сказать, что никто другой не перехватил эту передачу?’

‘Нет, насколько нам известно’. Он повернулся к лейтенанту авиации. ‘Однако, нет сомнений, что он следил за ходом этой экспедиции’, - сказал он. ‘В этих тетрадях есть десятки упоминаний о ней, но...’ Он поколебался, а затем слегка пожал плечами. ‘Что ж, взгляни сам’. Он передал книги канадцу. Возможно, меня не было там, когда офицер ВВС наклонился, чтобы осмотреть их, а Инспектор наблюдал за ним, ожидая его реакции.

Наконец, я больше не мог этого выносить. ‘Что не так с посланием?’ Я спросил.

‘Ничего, ничего — кроме...’ Инспектор колебался.

Лейтенант поднял глаза от журналов регистрации. ‘Мы не сомневаемся, что он поддерживал связь с Леддером, ты знаешь’. В его голосе прозвучала нотка сомнения, и, как будто осознавая это, он добавил: ‘Я сразу же связался с нашими людьми в Goose. Саймон Леддер и его жена оба являются зарегистрированными радиолюбителями, управляющими собственной радиостанцией под позывным VO6AZ. Они берут на себя внешнюю работу, и в данном случае они выступали в качестве базовой станции для горнодобывающей и разведочной компании McGovern, получая отчеты Briffe по R / T и передавая их в офисы компании в Монреале.’

‘Ну, тогда?’ Я не понимал, почему они все еще так сомневались в этом. Тот факт, что никто другой не принял передачу — ‘

‘Дело не в этом’, - быстро сказал он. И он посмотрел на инспектора, который сказал: ‘Мне жаль, мистер Фергюсон. Все это, должно быть, очень тяжело для тебя. ’ Его голос звучал извиняющимся тоном. ‘Но факт в том, что Брифф и человек с ним были объявлены мертвыми - почти неделю назад, вы сказали, Мазерс?’ Он посмотрел на канадца.

‘Это так, инспектор’. Лейтенант авиации кивнул. ‘ Двадцать пятого сентября, если быть точным.’ Он бросил журналы регистрации на стол. ‘Я не хочу показаться неблагодарным’, - сказал он, глядя на меня через стол. ‘Особенно, когда ты говоришь, что волнение твоего отца при получении послания было причиной его смерти. Но факт в том, что Берт Ларош, пилот разбившегося самолета, выбрался оттуда самостоятельно. Он добрался до одного из строительных лагерей железной дороги двадцать пятого и сообщил, что двое других были мертвы, когда он покидал их. Он был в пятидневном походе, так что они были мертвы к двадцатому сентября. Теперь вы пришли с информацией о том, что ваш отец вчера прослушал радиопередачу из Бриффа. Прошло целых девять дней после смерти Бриффа.’ Он покачал головой. ‘Это просто не имеет смысла’.

‘ Возможно, пилот допустил ошибку, ’ пробормотал я.

Он уставился на меня каким-то шокированным взглядом. ‘Я думаю, вы не понимаете канадский Север, мистер Фергюсон. Мужчины просто не совершают такого рода ошибок. Конечно, не такие опытные летчики, как Берт Ларош.’ И он добавил: "Он врезался на своем гидроплане "Бивер" в скалу, пытаясь приземлиться на озере во время снежной бури. Брифф и Бэрд были ранены. Он высадил их на берег, и самолет затонул. Это было четырнадцатого сентября. Бэйрд умер почти сразу, Брифф через несколько дней, а затем он начал уходить.’

‘Но послание", - воскликнул я. ‘ Как еще мой отец мог узнать ...

‘Все это было в выпусках новостей", - сказал Мазерс. Вся история — она повторялась снова и снова.’

‘Но, конечно, не об озере", - нетерпеливо сказал я. ‘Откуда моему отцу знать, что это было озеро со скалой в нем? И откуда он мог знать о том, что Брифф и Бэрд ранены, а пилот пропал?’

‘Говорю вам, Брифф и Бэрд к тому времени были мертвы’.

‘Ты предполагаешь, что он все это выдумал?’

Мазерс пожал плечами и потянулся за последним журналом регистрации, переворачивая страницы, пока не дошел до сообщения. Он долго смотрел на нее. ‘Это просто невозможно’, - пробормотал он. ‘Если твой отец принял передачу, почему этого не сделал кто-то другой?’

‘Ты проверил, не так ли?’

‘Сейчас мы проверяем. Но, поверьте мне, если бы кто-нибудь в Канаде подобрал это, они бы немедленно сообщили об этом. В газетах было полно информации об обыске, когда он шел.’

‘Я ничего не могу с этим поделать", - сказал я. ‘Может быть, никто другой не подобрал ее. Но это сделал мой отец. Сообщение есть в том судовом журнале, чтобы доказать это. ’ Он ничего не прокомментировал. Он снова просматривал старые судовые журналы. ‘Я помню, как однажды, ’ добавила я в отчаянии, - мой отец получил сообщение с яхты в Тиморском море, когда никто другой этого не сделал. И в другой раз, когда он установил контакт — ‘

‘Но это R / T. Как он вообще мог услышать голос из такого старого аппарата, как у Бриффа?’ Лейтенант авиации все еще листал страницы журналов, но теперь он внезапно закрыл их. ‘Я думаю, есть только одно объяснение’. Он сказал это инспектору, который согласно кивнул.

Я знал, что он имел в виду, и я был в ярости. Я сделал то, что считал правильным, и вот эти двое незнакомцев пытаются доказать, что мой отец сумасшедший. Я молил Бога, чтобы я никогда не сообщал об этом. Моя мать была права. Как я мог заставить их понять, что одинокий человек может нацарапать кучу ерунды в этих журналах регистрации и все же быть надежным, когда дело доходит до приема передачи? ‘Наверняка кто-то другой должен был уловить это послание", - беспомощно сказал я. И затем, поскольку они ничего не сказали, но стояли там с неловким видом, я позволил своим чувствам улетучиться вместе со мной. ‘Ты думаешь, мой отец все это выдумал, не так ли? Только потому, что у него была рана на голове, и он был парализован, и рисовал маленькие картинки в тех книгах, вы думаете, что на него нельзя положиться. Но ты ошибаешься. Мой отец был первоклассным радистом. Что бы ни говорили врачи или кто-либо еще, он никогда бы не допустил ошибки из-за такого послания.’

‘Возможно’, - сказал канадец. ‘Но мы в двух тысячах пятистах милях от Лабрадора, а Брифф был не на ключе, он был на голосовой передаче — другими словами, по радиотелефону’.

‘Это то, что подразумевает мой отец. Он говорит, что слышит голос Бриффа.’

‘Конечно. Но я уже проверил это, и все, что было у Бриффа, - это старый военный комплект сорок восьмого калибра. Это канадский эквивалент вашего восемнадцатого комплекта британской армии. Он был модифицирован для работы на семидесятипятиметровом телефонном диапазоне, но он все еще использовал его в сочетании с ручным генератором. Даже с линейной антенной вместо кнута, Гуз был бы почти на пределе своего радиуса действия — вот почему он докладывал Леддеру, а не напрямую в Монреаль.’

‘Я не знаю об этом", - сказал я. ‘Но я действительно знаю это. Видишь все эти книги там? Они о Лабрадоре. Мой отец был очарован этим местом. Он знал, на что это было бы похоже для тех людей, потерянных там. Он знал, что это послание было важным. Вот почему он внезапно обрел голос и воззвал. Это то, что заставило его подняться на ноги, когда он не стоял — ‘

‘Минутку’, - сказал лейтенант авиации. ‘Кажется, ты не понимаешь, что я пытался тебе сказать. Эти люди мертвы. Они были мертвы более девяти дней.’

‘Но это послание...’

Не было никакого послания.’ Он сказал это тихо, а затем добавил: ‘Послушайте, Фергюсон. Я сожалею о твоем отце. Но давайте будем практичными. У нас было четыре самолета, которые искали почти неделю. Затем вышел Ларош и сообщил о двух других погибших, и мы прекратили поиски. Теперь вы хотите, чтобы я посоветовал возобновить полномасштабные поиски, задействовав машины и летательные аппараты в многочасовом дежурстве над безлюдной страной Только потому, что ваш отец перед смертью записал сообщение в тетрадь — сообщение, которое, даже если бы оно было передано, он технически не мог перехватить.’

Я ничего не мог на это сказать. ‘Если это технически невозможно —‘

‘Он находился более чем в двух тысячах миль от нормального радиуса действия. Конечно, - добавил он, ‘ всегда есть шанс получить странный прием, даже на таком расстоянии, и на всякий случай я навел справки у всех операторов радиолюбителей в Канаде. Я также попросил у Леддера полный отчет. Я думаю, вы можете быть совершенно уверены, что если какая-либо передача была сделана двадцать девятого, то мы найдем того, кто ее принял.’

Инспектор кивнул. "Если ты не возражаешь, я пока оставлю эти тетради у себя’. Он взял их со стола. ‘Я бы хотел, чтобы их исследовали наши эксперты’.

‘Нет’, - сказал я. ‘Я не возражаю’. Казалось бесполезным говорить что-либо еще. И все же … Мой взгляд упал на карту Лабрадора. Он заставил себя подняться на ноги, чтобы взглянуть на нее. Почему? Что было у него на уме?

‘Я не думаю, что нам в конце концов необходимо беспокоить миссис Фергюсон", - говорил инспектор. Затем они спустились по лестнице, и я проводил их до выхода. ‘Я верну вам это примерно через день’. Инспектор указал на тетради в своей руке.

Я наблюдал за ними, когда они вышли к полицейской машине и уехали. Что он имел в виду, говоря, что хотел бы, чтобы их обследовали эксперты? Но, конечно, я знал, и я чувствовал, что каким-то образом подвел своего отца. И все же, если бы люди были мертвы… Я вернулся в гостиную, где столкнулся с укоризненным взглядом моей матери и нетерпеливыми расспросами миссис Райт.

Но были другие, более практичные вещи, о которых нужно было подумать, и с похоронами чувство скорби отодвинуло все остальное на задний план моего разума.

Только утром, когда я уезжал, чтобы вернуться в Бристоль, мне напомнили о странном послании, которое стало причиной смерти моего отца. Почтальон принес заказную посылку, адресованную мне, а внутри были регистрационные книги. Было также письмо, безличное и окончательное: я должен сообщить вам, что канадские власти не смогли получить никакого подтверждения сообщения, якобы полученного вашим отцом, мистером Джеймсом Фергюсоном, 29 сентября. Наши эксперты изучили прилагаемое, и с учетом их отчета и заявления единственного выжившего о том, что два оставшихся члена группы мертвы, канадские власти не считают, что возобновление поисков может послужить какой-либо полезной цели. Тем не менее, они хотят, чтобы я выразил их признательность и т.д., и т.д.

Так вот что это было. Эксперты — предположительно психиатры — просмотрели судовые журналы и решили, что мой отец сошел с ума. Я жестоко разорвал письмо на части, а затем, поскольку я не хотел, чтобы моя мать нашла фрагменты, я сунул их в свой чемодан вместе с журналами регистрации.

Она пришла на станцию, чтобы проводить меня. Со времени того визита полиции она ни разу не упомянула причину смерти моего отца. Как будто по молчаливому согласию мы избегали любых ссылок на послание. Но сейчас, когда поезд уже собирался отправляться, она схватила меня за руку. "Ты оставишь это дело с Лабрадором в покое, не так ли, Йен? Я бы не вынесла, если бы ты...’ Затем прозвучал свисток, и она поцеловала меня, прижимая к себе так крепко, как не делала с тех пор, как я был ребенком. Ее лицо было бледным и выглядело усталым, и она плакала.

Я сел, и поезд тронулся, мгновение она стояла и смотрела, маленькая одинокая фигурка в черном, а затем быстро повернулась и пошла прочь по платформе. Я часто задаюсь вопросом, знала ли она в своем сердце, что не увидит меня снова долгое время.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я забыл взять что-нибудь почитать и какое-то время просто сидел там, наблюдая за задними рядами домов, пока Лондон не начал редеть и за фабричными зданиями не показались зеленые поля. Я думал о своей матери, о нашем расставании и о том, как она снова упомянула Лабрадор. Она не упомянула о сообщении, которое получил мой отец. Она не беспокоилась о том, что жизни этих двух мужчин могут быть поставлены на карту. На уме у нее был сам Лабрадор, что показалось мне странным. И тогда я снова начал думать о своем отце, жалея, что не знал его лучше. Если бы я знал его лучше, я мог бы понять, что такого было в Лабрадоре, что так очаровало его.

И затем я достал судовые журналы и просмотрел их еще раз. Было нетрудно понять, почему власти и ‘эксперты’ решили проигнорировать послание. В книгах был такой беспорядок. И все же, через них проходила эта нить экспедиции на Лабрадор.

Мое инженерное образование научило меня разбивать каждую проблему на составляющие, и, прежде чем я понял, что делаю, я достал карандаш и бумагу и записывал все упоминания в судовых журналах, которые могли иметь отношение к экспедиции Бриффа. Распутанная из всех записей, рисунков и обрывков других посланий, нить стала прочнее и яснее. В ней рассказывалась определенная история, хотя для того, чтобы добраться до нее, было необходимо читать между строк, поскольку вскоре мне стало ясно, что мой отец редко записывал что-либо дословно; единственная строка комментария или краткое примечание, чтобы передать ему суть передачи, - это все, о чем он беспокоился. Это было неудивительно, поскольку формирование разборчивых символов всегда было для него трудом. Действительно, там было несколько записей, которые мне было совершенно невозможно расшифровать.

Во всем, что я нашел, я выделил семьдесят три упоминания. Двенадцать из них были непонятны, а семь я в конце концов отбросил как не имеющие отношения к предмету. Из оставшихся пятидесяти четырех я смог, с помощью небольшой догадки, составить своего рода картину того, что произошло. Брифф, предположительно, начал свое исследование где-то в конце июля, поскольку первое упоминание о местоположении произошло 10 августа. В записке просто говорилось A2 — где это? Три дня спустя появилась ссылка на район реки Минипи: а 15 августа мой отец отметил: Переехал в A3. Затем следовали B1, B2 и B3. Очевидно, это были кодовые названия для исследуемых районов, и поскольку Ал должен был быть первым, мой отец, должно быть, получал отчеты Леддера почти с самого начала. Не было никаких указаний на цель экспедиции Бриффа — занимался ли он разведкой золота, урана или просто неблагородного металла, такого как железная руда. Возможно, он просто проводил общее обследование, но это казалось маловероятным, поскольку он работал на горнодобывающую компанию и кодировал свои районы и отчеты. Тот факт, что код местоположения был опущен в более поздних отчетах, предполагал отрицательные результаты. Это произошло не только в случае с A2, но и в нескольких других случаях. Таким образом, A3 позже стал порогами Муни, а B2 - возле старого поста Х.Б. Против упоминания Муни Рэпидс мой отец написал — Винокапау! Правильное направление.

К 9 сентября экспедиция достигла района Cl. Позже это назвали Разочарованием, а еще позже стало очевидно, что это было название озера. Все эти обрывки информации, по-видимому, были почерпнуты из одного источника — VO6AZ. И всегда в одно и то же время — 2200 часов. Запись за 3 августа, похоже, была первым упоминанием об экспедиции. Там просто говорилось: Интересно — какой-то код. Запись на следующий день гласила. 2200. Снова VO6AZ. Отчет об обследовании? И он нацарапал карандашом: "РАБОТАЕТ В ГОРНО-РАЗВЕДОЧНОЙ КОМПАНИИ Макговерна В МОНРЕАЛЕ"?

И вверху следующей страницы, снова карандашом: СЛЕДИТЕ За 20-МЕТРОВОЙ ПОЛОСОЙ В 10 часов вечера Позже, в августе, была запись 2200 - VO6AZ. Снова кодируй! Почему он не может сообщить открыто?

И примечание на следующей странице: БРИФФ, БРИФФ, БРИФФ. КТО ТАКОЙ БРИФФ? 75-МЕТРОВЫЙ ТЕЛЕФОН. ЧИСТАЯ ЧАСТОТА 3,780 ккал. СМОТРИТЕ 2000. Но это было так фантастически нацарапано, что у меня возникли трудности с расшифровкой. Двумя страницами дальше я нашел имя, впервые упомянутое Ларошем. Он написал это заглавными буквами, сильно подчеркнув и поставив вопросительный знак в конце, и добавил примечание: ЗАПРОС ЛИДДЕРА.

Изолированные от всей этой бессмыслицы и каракулей, которые уродовали страницы его судовых журналов, записи моего отца подтверждали то, что я уже знал — что он принимал сообщения от Саймона Леддера из Гус-Бей в горнодобывающую компанию Макговерн в Монреале и что это были ежедневные отчеты в каком-то коде, передающие информацию, полученную от Бриффа в 2000 часов откуда-то с Лабрадора. Я нашел одну полустертую запись, которая, казалось, гласила: 3.780 — ничего, ничего, ничего — всегда ничего. Это наводило на мысль, что мой отец также регулярно следил за передающей частотой Бриффа. Но я мог точно выбирать только одну запись в день в 22:00, до 14 сентября. Это был день катастрофы, и с тех пор схема изменилась, записи стали более частыми, комментарии - более полными.

За два дня до этого Брифф, по-видимому, вызвал воздушный транспорт для переброски группы на С2, поскольку 13 сентября произошла запись: Самолет задерживается, W плохой. B. вызываю обычные два рейса, три в первой волне и Бэрд и он сам во второй. Если C2 К СЕВЕРУ От Cl, ОНИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ К V.

Переезд, по-видимому, состоялся 14 сентября, но первый полет оказался трудным, поскольку в 1945 часов он сделал эту запись: "Если повезет — Свяжитесь с VO6AZ". Гидросамолет "Бивер" не вернулся. Поперек этого были нацарапаны слова "БЕСПОКОИТЬ" и "ПОСТОЯННО СЛЕДИТЬ За 75-МЕТРОВОЙ ПОЛОСОЙ". А затем, час спустя, в 2045 году: туман рассеялся, но Бивер все еще отсутствует. Теперь VO6AZ, по-видимому, передавал в Монреаль каждый час без 15 минут час, поскольку следующая запись была сделана в 2145 году. Но против этого ничего не было написано, и само время было едва различимо среди массы маленьких рисунков, сделанных моим отцом. На самом деле, вся эта последняя страница судового журнала представляла собой неописуемый беспорядок, и мне потребовалось много времени, чтобы разобраться в этом. Следующая запись, однако, появилась всего полчаса спустя — 2275: Передовой отряд в безопасности C2. Бивер вернулся. Адский У. отчет. Б. собирается … Последняя часть была совершенно нечитабельной. Но комментарий, который последовал, был достаточно ясен: РАЗОЧАРОВАНИЕ В БЕДНОМ ХОЛДИНГЕ - ВОТ ПРИЧИНА? ЕДВА ЛИ ЧАС. ДУРАК! ЧТО ИМ ДВИЖЕТ?

После этого записи вернулись к 15 минутам до часа - 2245,2345,0045, вплоть до 0345. Все они были пустыми. В этих пустых записях была какая-то окончательность, и хотя за окнами поезда проносилась мягкая, теплая английская сельская местность, я видел только холод, туман и безысходную нищету Лабрадора, надвигающуюся ночь на маленький гидроплан и моего отца, который полночи не спал, ожидая, чтобы узнать, в безопасности они или нет.

Записи в судовом журнале были, конечно, сделаны по британскому летнему времени, которое на четыре с половиной часа опережает Гус-Бей. Отчет Бриффа о том, что самолет вернулся, должно быть, был сделан вскоре после 5 часов вечера, так что ссылка моего отца на "едва ли через час’, очевидно, относилась к тому факту, что Брифф вылетал, имея в запасе чуть больше часа до наступления темноты.

Поезд остановился в Суиндоне, и я сидел, уставившись на последнюю страницу журнала регистрации. Я не мог винить власти за то, что они считали его неуравновешенным. Мне потребовалось почти четверть часа, чтобы расшифровать эту страницу. Я мог видеть своего отца, сидящего в инвалидном кресле с наушниками, прикрепленными к голове, ожидающего новостей о безопасности Бриффа, которые никогда не придут, и проводящего долгие, медленные, тихие часы за рисованием. Он покрыл всю эту страницу и всю обложку тетради маленькими карандашными рисунками — львы и рыбы с лицами и каноэ, а также квадраты и круги, все, что приглянулось его блуждающей руке и мозгу. Именно здесь он написал — C2-C2-C2… Где, черт возьми, она находится? и нацарапал слова: "ПОТЕРЯНА И УШЛА НАВСЕГДА" и заключил их в рамку с именами — Винокапау — Тишинакамау — Аттиконак.

Когда поезд снова тронулся, я взял последний журнал регистрации, тот, который моя мать пыталась спрятать от меня. Возможно, в ту ночь он мало спал, поскольку первая запись была на 08:00. Леддеру не удалось установить контакт. И час спустя — никаких контактов. После этого были записи за каждый час, но ничего против них. И к полудню он улавливал странные обрывки комментариев к новостям и передач с других станций. Слово "ЗЕЛЕНЫЙ ЛЕС" встречалось однажды. Похоже, это было какое-то кодовое слово, вроде MAYDAY, потому что сразу после этого появилась записка: Заказан поиск с воздуха. Там была ссылка на плохую погоду, а затем, два дня спустя: Авиабаза спасения в Новой Шотландии.

Но эта книга, как и предыдущая, представляла собой массу каракулей на лицевой стороне обложки, внутри и по всей первой странице, свидетельствующих о долгих часах, которые он провел в одиночестве, склонившись над приемником. Если бы я не был так хорошо знаком с его почерком, я не думаю, что когда-либо смог бы его расшифровать.

Я перепроверил записи с теми, что сделал сам, и когда я переворачивал страницы, мне открылись люди, причастные к катастрофе. Там был Брифф, лидер группы, и человек по имени Бэрд, а затем третий человек, пилот. Леддер продолжает звонить Ларошу. Это было на второй странице, и два дня спустя он снова написал имя ЛАРОШ заглавными буквами, а внизу: "Нет, этого не может быть". Я, должно быть, сошел с ума. Нигде я не смог найти имен трех мужчин, которые отправились в зону С2 первым рейсом, хотя я нашел еще одно упоминание о них среди записей из выпусков новостей — Передовой отряд эвакуирован с С2, все трое в безопасности.

Были две другие записи, которые, как я думал, могли иметь какое-то отношение к катастрофе, одну из которых я смог расшифровать лишь частично. 23 сентября он написал 1705 — Установил контакт VO6AZ - Запрос геологов. И затем на две страницы дальше: 1719-VO6AZ. ТАК ЧТО ОНИ НЕ ЗАБЫЛИ О… Остальное было полностью стерто, хотя я мог прочесть инициалы моего отца, Дж.Ф.Ф., написанные по какой-то неизвестной причине в середине предложения.

Выдержки из выпусков новостей, касающиеся поисков, продолжались до 26 сентября. Но в тот день, против времени 1300 часов, он написал одно слово: Finis. А затем, позже, в тот же день: 1714 — Установил контакт с Леддером. Брифф и Бэрд оба мертвы. Л. в безопасности. И он добавил: Л–Л-Л-Л–Л-Л-НЕВОЗМОЖНО.

Читая все это, пока поезд прибывал в Бристоль, было ясно, что мой отец не только с большим интересом следил за историей всей экспедиции, но он даже установил прямой контакт с VO6AZ, чтобы прояснить некоторые моменты. И принимая во внимание, что он делал только очень краткие заметки для своего личного использования и не расшифровывал сообщения в деталях, мне казалось, что ничто не указывало на то, что с его психическим состоянием было что-то не так. Некоторые комментарии я не понял, и, конечно, они, если посмотреть на них среди записей и рисунков на перепутанных страницах, на которых они появились, произвели бы другое впечатление. Если бы, однако, так называемые эксперты потрудились выделить упоминания об экспедиции, как это сделал я, они бы увидели, насколько ясно он обо всем этом говорил.

Всю дорогу до аэропорта я думал об этом и о том, как моя мать видела, как он стоял на своих двух ногах и тянулся к карте Лабрадора. В этом послании должно что-то быть. Были ли эти люди мертвы или нет, я был убежден, что моему отцу это не померещилось. Он знал, что это важно. И теперь все его усилия были потрачены впустую, потому что у меня не хватило ума изолировать соответствующие проходы для полиции, как я сделал в поезде.

Было уже больше шести, когда я добрался до аэропорта — слишком поздно, чтобы явиться в офис компании. Мне было грустно и подавленно, и вместо того, чтобы отправиться на свою берлогу, я завернул в бар аэропорта. Вид Фэрроу, пьющего с группой пилотов чартерных рейсов, заставил меня подумать, что, возможно, я все еще мог бы сделать что-то, что убедило бы власти. Фэрроу был канадским пилотом, который рассказал мне о поисках пропавших геологов, и, совершая трансатлантические чартерные рейсы, я знал, что он иногда должен приземляться в Гус-Бей.

Я думал об этом, пока пил, и в конце концов я подошел к группе и спросил его, могу ли я перекинуться с ним парой слов. ‘Это насчет той исследовательской группы, которая пропала", - сказал я, когда он шел со мной по барной стойке.

Поиски были прекращены более недели назад. Брифф был мертв. Бэйрд тоже. Выбрался только пилот.’

‘Да, я знаю’. Я спросил его, что он будет пить.

‘Фруктовый сок. Я улетаю завтра.’ Я сделал заказ, а когда снова повернулся к нему, увидел, что он наблюдает за мной. У него были детские голубые глаза на круглом, дружелюбном лице. Но глаза были проницательными. ‘Что тебя гложет?’

‘Вы когда-нибудь приземлялись в Гус-Бей?’

‘Конечно. Каждый раз, когда мы летим на запад - если только погода не ухудшится.’

‘Вы знаете радиста по имени Саймон Леддер?’

‘ Леддер?’ Он покачал головой. ‘Где он контролирует работу?’

‘Я не знаю точно. Его адрес - care of D.O.T. Communications.’

‘Это гражданская радиостанция. D.O.T. расшифровывается как Департамент транспорта. Они на американской стороне.’

Принесли напитки, и я заплатил, сознавая, что он наблюдает за мной, потягивая фруктовый сок, ожидая, когда я расскажу ему, в чем дело. И теперь, когда он был здесь со мной наедине, я не совсем знал, как ему это объяснить. Я не хотел говорить ему больше, чем должен был. Я не хотел рисковать тем, что на меня посмотрят с недоверием, которое это неизбежно вызвало бы. ‘Ты говоришь, что завтра улетаешь. Ты приземлишься в Гусе?’

‘Да. Около двух тысяч ста часов по нашему времени.’

‘Не могли бы вы перемолвиться парой слов с Леддером для меня — возможно, позвонить ему?’

‘О чем?’

‘Ну...’ Это было так чертовски трудно. ‘Он оператор ветчины, - объяснил я, - и он трижды связывался с британской ветчиной — станция G2STO. Там тоже есть отчет. Не могли бы вы попросить его предоставить вам ее копию?’

‘О чем этот отчет?’

Я колебался. Но он должен был знать, конечно. ‘Это о Бриффе и его группе. Леддер был радиосвязью между исследовательской партией и горнодобывающей компанией, на которую они работали. Власти попросили у него отчет обо всех его радиосвязях с Бриффом, а также о контактах с G2STO.’

‘Откуда ты знаешь, что они попросили у него отчет?’ Его голос внезапно стал другим, из него ушла мягкость.

‘Кто-то сказал мне", - сказал я неопределенно. Но теперь ему было любопытно, и это заставляло меня нервничать. ‘Извините, что беспокою вас этим, но когда я увидел вас здесь, я подумал, что, возможно, если бы вы могли перекинуться парой слов с Леддером ...’

‘Ты мог бы написать ему", - сказал он. И затем, когда я ничего не сказал, он добавил: ‘Не лучше ли вам рассказать мне немного больше — почему вы так заинтересованы в этом отчете, например?’

Он все еще с любопытством наблюдал за мной, ожидая, что я объясню. И внезапно я понял, что это никуда не годится. Мне пришлось бы рассказать ему всю историю. ‘G2STO был моим отцом’, - сказал я. И я рассказал ему о телеграмме, которую я получил от своей матери, и о том, как я пришел домой и обнаружил, что мой отец мертв. Я рассказал все это в точности так, как это случилось со мной, но когда я дошел до того, что обнаружил послание от Бриффа, он сказал: ‘От Бриффа? Но Брифф был мертв за несколько дней до этого.’

‘Я знаю.’ Мой голос прозвучал неожиданно устало. ‘Так мне сказали в полиции’. А затем я достал записи, которые сделал в поезде, и передал их ему. ‘Но если Брифф был мертв, как ты это объяснишь?’

Он разгладил лист бумаги на стойке бара и медленно и внимательно прочитал его.

‘Это все ссылки из радиожурнала моего отца", - сказал я.

Он кивнул, хмурясь, пока читал.

Я наблюдал, как он перевернул лист. Теперь он дошел до последнего послания. ‘Звучит так, как будто он был сумасшедшим?’ Я сказал.

• Он ничего не сказал. Теперь он прочитал заметки, и я наблюдал, как он снова перевернул лист, уставившись на него, все еще хмурясь.

‘Так думают власти’, - добавил я. ‘Они не собираются возобновлять поиски. Сегодня утром я получил от них письмо.’

Он по-прежнему ничего не говорил, и я начал жалеть, что сказал ему. Сообщалось, что мужчины мертвы. Одно это убедило бы его, что мой отец все это выдумал. И затем его голубые глаза посмотрели прямо на меня. ‘И ты думаешь, что поиски следует возобновить — это все?" - спросил он.

Я кивнул.

Он уставился на меня на мгновение. ‘У вас есть судовые журналы или они все еще у полиции?’

‘Нет, они у меня’. Я сказала это неохотно, потому что не хотела, чтобы он их видел. Но вместо того, чтобы просить о них, он начал задавать мне много вопросов. И когда он вытянул из меня всю историю, он снова замолчал, склонившись над листом бумаги, уставившись на него. Я думал, что он перечитывает это снова, но, возможно, он просто обдумывал ситуацию, потому что он внезапно посмотрел на меня. ‘И то, что ты мне сказал, абсолютная правда?’ Он слегка наклонился вперед, наблюдая за моим лицом.

‘Да’, - сказал я.

‘И журналы регистрации выглядят безумно, если только все контакты не изолированы, как здесь?’ Он постучал по листу бумаги.

Я кивнул. ‘Я подумал, что если бы я мог узнать немного больше о трех прямых контактах моего отца с Леддером ... Какова была реакция Леддера на моего отца ...’

‘Меня поражает то, - пробормотал он, ‘ как твой отец мог перехватить эту передачу’. Он нахмурился, и его тон был озадаченным. ‘Насколько я помню, у Бриффа было всего сорок восемь комплектов. Я уверен, что где-то читал это. Да, и при этом управляемая ручным генератором. Это просто кажется невозможным.’

Он высказывал то же самое, что и лейтенант авиации. ‘Но наверняка, - сказал я, - должны были быть определенные условия, при которых он мог бы ее получить?’

‘Может быть. Я бы не знал об этом. Но старый комплект на сорок восемь - это передатчик очень ограниченного диапазона - я знаю это. ’ Он слегка пожал плечами. ‘И все же, я полагаю, это просто возможно. Тебе пришлось бы посоветоваться с кем-нибудь вроде этого парня Леддера, чтобы убедиться.’

Он снова взял лист бумаги и так долго смотрел на 37it, что я был уверен, что он не собирается мне помогать, а просто пытается придумать, как мне об этом сказать. Он был моей единственной надеждой установить эффективный контакт с Леддером. Если бы он не помог, тогда мне больше не к кому было бы пойти — и я чувствовал, что должен уладить это дело, так или иначе. Если бы мой отец выдумал это послание — ну, ладно, — но я должен был знать. Для собственного спокойствия я должен был быть абсолютно уверен, что эти двое мужчин действительно мертвы.

И тогда Фэрроу отложил лист бумаги и повернулся ко мне. ‘Знаешь, - сказал он, - я думаю, тебе следует съездить в Гуз и самому переговорить с Леддером’.

Я уставился на него, не в силах поверить, что правильно расслышал его. ‘Поехать в Гус-Бей? Ты имеешь в виду полететь туда — самому?’

Он слегка улыбнулся. ‘Ты не попадешь в Гусь другим способом’.

Это было такое невероятное предложение, что на мгновение я не мог придумать, что сказать. Он не мог быть серьезным. ‘Все, чего я хотел, - пробормотал я, - это чтобы ты поговорил с ним ... выяснил, что он думал о моем отце, считал ли он его вменяемым. Ты можешь взять эти заметки и — ‘

‘Смотри’, - сказал он. ‘Если ты убежден, что твой отец был в здравом уме, тогда эти заметки", — он постучал по листу бумаги, — "все сообщения, абсолютно все, включая это последнее послание, являются фактом. Они произошли. И если это то, во что вы верите, тогда вы должны отправиться туда сами. Помимо вопроса о том, жив Брифф или нет, ты в долгу перед своим отцом. Если я пойду к этому парню Леддеру, он просто ответит на мои вопросы, и на этом все закончится. С таким же успехом ты мог бы написать ему письмо за все хорошее, что это принесет."И затем он добавил: "Если ты действительно убежден, что твой отец действительно принял передачу из Бриффа, тогда тебе остается только одно — пойти туда и проверить самому. Это единственный способ заставить власти отнестись к этому серьезно.’

Я был потрясен тем, как он снова перекладывал ответственность на меня. ‘Но у меня просто нет денег’, - пробормотал я.

‘Я мог бы помочь тебе там’. Он все время внимательно наблюдал за мной. ‘Я вылетаю рейсом на запад завтра утром в ноль семьсот. Мы будем в Гусе около половины пятого пополудни — по их времени. Возможно, я смогу это исправить. У вас там было бы около двух часов, и я мог бы связаться по радио, чтобы сообщить им, чтобы Леддер встретил самолет. Ну?’

Он имел в виду это. Это была невероятная вещь. Он действительно имел это в виду. ‘Но как же моя работа?’ Мне вдруг стало страшно. ‘Я не могу просто уйти —‘

‘Ты бы вернулся в пятницу’.

‘Но...’ Все это было так ужасно неожиданно, и Канада была для меня как другой мир. Я никогда не выезжал из Англии, за исключением одного раза в Бельгии. ‘Но как насчет правил и — и не будет ли дополнительный вес …‘Я обнаружил, что отчаянно ищу какое-то оправдание.

Затем он спросил меня, есть ли у меня британский паспорт. У меня, конечно, была, потому что мне нужна была земля для моего отпуска в Брюгге и Генте в прошлом году, и она была у меня дома, вместе с остальными моими вещами. И когда он сказал мне, что мой вес никак не повлияет на запас прочности и что он был хорошим другом таможенников и иммиграционщиков как здесь, так и в Goose, все, что я мог придумать, чтобы сказать, было: ‘Я должен это обдумать’.

Тогда он схватил меня за руку, и его детские голубые глаза внезапно стали жесткими. ‘Либо ты веришь в то, что написал твой отец, либо нет. Что это?’

То, как он это сформулировал, было почти оскорбительным, и я горячо ответила: ‘Неужели ты не понимаешь — это послание стало причиной смерти моего отца’.

‘Хорошо", - коротко сказал он. ‘Тогда пришло время тебе осознать значение этого послания’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Он ослабил хватку на моей руке. ‘Послушай, мальчик, ’ мягко сказал он, ‘ если Брифф действительно передавал сообщение двадцать девятого сентября, то либо произошла какая-то ужасная ошибка, либо— Ну, альтернатива не выносит размышлений’. Его слова напомнили мне о шокированном выражении на лице лейтенанта авиации, когда я предположил, что пилот, возможно, допустил ошибку. ‘Теперь ты понимаешь, почему ты должен пойти и поговорить с Леддером сам? В этом послании говорится, — и он ткнул пальцем в лист бумаги, который положил на стойку бара, — что Ларош был неправ, когда сказал "Брифф" а другой парень был мертв. И я предупреждаю тебя, потребуется немало усилий, чтобы убедить в этом власти.’ Он мягко похлопал меня по руке, и голубые глаза больше не были жесткими, они смотрели на меня с сочувствием. ‘Что ж, теперь все зависит от тебя. Ты единственный человек, который будет действительно убежден в этом послании — если только они не обнаружат, что кто-то другой подхватил его. Если у тебя хватит смелости отстаивать свои убеждения...’ И затем он добавил: "Я просто подумал, что тебе лучше четко представлять, с чем ты столкнулся’.

Это было странно, но теперь, когда он сказал мне это так прямо, я больше не чувствовал себя не в своей тарелке. Я внезапно почувствовал уверенность в себе и в том, что я должен делать, и без всяких колебаний услышал, как я говорю: ‘Если ты можешь это исправить, я хотел бы пойти с тобой завтра’.

‘Хорошо, мальчик. Если это то, чего ты хочешь.’ Он колебался. ‘Ты действительно уверен в этом?’

Во внезапной вспышке разума я увидел своего отца таким, каким он был на прошлое Рождество, когда я был дома, сидящим там, в его комнате, в наушниках, и его длинные, тонкие пальцы со следами ожогов так чутко перебирают настройки. ‘Да’, - сказал я. ‘Я совершенно уверен в этом’.

Он медленно кивнул головой. ‘ Странное дело, ’ пробормотал он. На его лице появилось озадаченное выражение, и я задалась вопросом, собирается ли он отказаться от своего предложения теперь, когда я согласилась уйти — захотела уйти. Но все, что он сказал, было: ‘Встретимся в нашем грузовом офисе — это в конце квартала, рядом с ангаром номер Один — скажем, примерно без четверти шесть завтра утром. Возьмите с собой паспорт и дорожную сумку. Лучше собери какую-нибудь теплую одежду. Возможно, тебе холодно в фюзеляже. Понятно?’

Я кивнул. ‘Но как насчет другого конца?’ Я пробормотал. ‘Конечно, это не так просто, как переправить кого-то в другую страну?’ Это была автоматическая реакция. Теперь, когда я сказал, что пойду, трудности казались непреодолимыми.

Он засмеялся и похлопал меня по плечу. ‘Канада - это не Штаты, ты знаешь. Это все еще Доминион — ни отпечатков пальцев, ни визы. Мне просто придется очистить тебя от иммиграции и таможни, вот и все.’ Он мгновение смотрел на меня, как бы взвешивая, а затем сказал: ‘Не забудь о теплой одежде’. Затем он повернулся с быстрым кивком и медленно пошел обратно, чтобы присоединиться к своей группе на другом конце бара.

Я стоял там, сжимая в руке напиток, к которому я даже не начал, и чувство сильного одиночества охватывало меня.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я почти не спал той ночью и в половине шестого был в грузовом офисе чартерной компании. Фарроу, конечно, там не было, и я ходил взад и вперед в сером утреннем свете, чувствуя холод и пустоту внутри. Офис был заперт, взлетно-посадочная полоса пуста. Я закурил сигарету и задался вопросом, как делал всю ночь, не выставляю ли я себя дураком. Самолет взлетел с оглушительным ревом, и я смотрел, как он исчезает в низких облаках, думая, что чуть больше чем через час, если Фэрроу сдержит свое слово, я должен быть там, направляясь на запад, в Атлантику. Я слегка дрожал. Нервы!

Было почти шесть, когда Фэрроу подъехал на потрепанной спортивной машине. ‘Прыгай’, - крикнул он. ‘Нужно сделать тебе прививку. В остальном все улажено.’

Мы разбудили его друга-врача, и полчаса спустя я получил свой сертификат о вакцинации, прошел таможню и иммиграцию и вернулся в отдел грузовых перевозок. Я подписал ‘договор крови’, который освобождал Компанию от ответственности за мою смерть в случае крушения, а затем Фэрроу оставил меня там, и я болтался еще двадцать минут, ожидая взлета. Теперь пути назад не было. Я был настроен на полет, и из-за этого я больше не нервничал.

Незадолго до семи команда собралась, и я пошел с ними по летному полю к большому четырехмоторному самолету, припаркованному на перроне напротив офиса. Внутри это был тускло освещенный стальной каркас с грузом, сложенным по центру и прикрепленным к кольцевым болтам в полу. ‘Боюсь, не очень удобно, - сказал Фэрроу, ‘ но мы не обслуживаем пассажиров’. Он дружески сжал мое плечо. ‘Туалет на корме, если хочешь’. Дверь фюзеляжа захлопнулась, и он последовал за своей командой на носовую палубу. Тогда я был один.

Мы взлетели сразу после семи, и хотя я никогда раньше не летал, я мог почувствовать, что происходит — звук двигателей, запускаемых один за другим на испытаниях в конце взлетно-посадочной полосы, а затем сплошной рев всех четырех вместе и сопротивление винтов, когда мы начали движение, тускло освещенный фюзеляж раскачивался и вибрировал вокруг меня. Внезапно стало тише, и я понял, что мы оторвались от земли.

Восторг от взлета постепенно сменился монотонностью полета, по мере того как мы плавно ехали час за часом. Я немного подремал, и время от времени Фэрроу или кто-то из его команды выходил на корму. Вскоре после десяти штурман принес мне бутерброды и горячий кофе. Полтора часа спустя мы приземлились в Кефлавике в Исландии, и я с трудом выбрался наружу, моргая от холодного солнечного света.

Аэропорт представлял собой безликое пространство, здания современных утилитарных блоков без характера. Во всем этом месте был свежий, холодный, безжизненный воздух открытого космоса. Но в кафетерии в главном здании подавали яйца с беконом и горячий кофе, а гулкий зал был полон транзитных пассажиров, которые коротали время, отправляя открытки и покупая исландские сувениры на прилавках, пестрящих северными красками. Мы провели там больше часа в тепле, пока самолет заправляли топливом и быстро проверяли один из двигателей, который работал с перебоями. Они не нашли ничего плохого в двигателе, и к двенадцати тридцати я вернулся в глухой рев фюзеляжа, и мы взлетели на последнем круге.

Мы летели высоко, чтобы преодолеть штормовой пояс у побережья Гренландии, и было холодно. Я урывками дремал, монотонность нарушалась лишь случайной чашкой кофе, упаковкой ланча и краткими разговорами с командой, когда они приходили на корму. На моих часах было девять двадцать, когда бортинженер наконец разбудил меня. ‘Шкипер говорит, что если вы хотите взглянуть на Лабрадор с воздуха, вам лучше сразу подняться на нос. Мы приземлимся через пятнадцать минут.’

Я последовал за ним через дверь на летную палубу. К моему удивлению, был дневной свет, и, поскольку я мог видеть снаружи, долгие холодные часы, проведенные среди груза в фюзеляже, были внезапно забыты. Не то чтобы там было на что смотреть ... просто серое облако за лобовым стеклом и очерченная на нем голова Фэрроу. Радист схватил меня за руку, когда я проходил мимо, притягивая меня к себе. ‘Я радировал в Башню, чтобы Леддер встретил тебя", - прокричал он мне в ухо. ‘Хорошо?’

‘Спасибо’.

Фэрроу полуобернул голову и указал на место бортинженера рядом с собой. ‘Сейчас спускаюсь’. Он ткнул большим пальцем вниз. Двигатели уже были заглушены. ‘Мы выйдем из облака в восемь тысяч.’ Он постучал по циферблату высотомера, стрелка которого медленно опускалась. И он добавил: "У тебя будет достаточно времени, чтобы поговорить с Леддером. Еще одна проверка двигателя. Порт Аутер некоторое время назад был переполнен.’ Он кивнул в сторону кончика левого крыла, где оно мягко покачивалось в турбулентном облачном тумане. Подвесной двигатель был безжизненным, пропеллер медленно вращался. ‘Мы будем там ночью. Уберись как-нибудь завтра - я надеюсь.’

Я хотел спросить его, все ли у нас в порядке с посадкой, но никого, казалось, не беспокоило, что мы летели всего на трех двигателях, и я сел и ничего не сказал, уставившись вперед через ветровое стекло, ожидая момента, когда я впервые увижу Лабрадор. И поскольку смотреть было не на что, я поймал себя на том, что думаю о своем отце. Приводили ли его когда-нибудь летные обязанности на Лабрадор, или я сейчас делал то, чем он хотел заниматься всю свою жизнь? Я думал о книгах и карте, задаваясь вопросом, что же так очаровало его в этой стране; и затем внезапно пелена перед моими глазами рассеялась, и появился Лабрадор.

Мрачность этого была тем, что поразило меня — мрачность, потерянность и пустота этого. Под нами была огромная полоса воды, текущая через пустынную, плоскую пустошь, с бледными проблесками песка и чем-то вроде бесплодной, вырытой ледником поверхности. Но что привлекло мое внимание, так это земля впереди, где она поднималась навстречу небу. Там не было ни холмов, ни горных вершин. Она поднималась над прибрежной равниной одной черной линией, прямой, как линейка, совершенно невыразительной - отдаленное, суровое плато, которое само по себе создавало впечатление необъятности, нахождения на краю суши, простиравшейся до полюса.

Теперь там Гусь.’ - Фэрроу кричал мне в ухо и показывал пальцем. Но я этого не видел. Мои глаза были прикованы к черной линии этого плато, и я затаил дыхание, странно взволнованный, как будто каким-то старым вызовом.

‘Конечно, это красивая страна’, - крикнул мне Фарроу. ‘Ты можешь заблудиться там просто так.’ И он щелкнул пальцами. ‘Ничего, кроме озер, и каждое такое же, как следующее’. Он внезапно ухмыльнулся. ‘Земля, которую Бог дал Каину — так назвал это место Жак Карриер, когда впервые обнаружил его’.

Земля, которую Бог дал Каину! Эти слова смешались с моими мыслями и пробежали по моему разуму холодной дрожью. Как часто мне приходилось впоследствии вспоминать уместность этого описания!

Мы заходили на посадку, вода Гусиного залива поднималась нам навстречу, аэродром был хорошо виден. Бортинженер похлопал меня по плечу, и я выбрался из его кресла и вернулся в полумрак фюзеляжа. Несколько мгновений спустя мы приземлились.

Когда мы остановились с заглушенными двигателями, штурман прошел на корму и открыл грузовой люк. Дневной свет проникал в фюзеляж, принося с собой тепло и запах дождя, и через открытую дверь я посмотрел через мокрый асфальт на ряд зданий из гофрированного железа, выкрашенных в зеленый цвет. На площадке в ожидании стоял мужчина, один, высокий, с темными чертами лица, в чем-то вроде пластикового плаща.

Я собрал свои вещи, и тогда Фэрроу спустился через фюзеляж. ‘Я обеспечу тебя номером в отеле T.C.A.", - сказал он. ‘Ты можешь поесть там. Время, между прочим, это ...’ Он взглянул на свои часы. Пять двадцать два. Разница между Гусиной и Англией составляет четыре с половиной часа.’ И он добавил, что за нами приедет транспорт, как только я разберусь с обслуживающим персоналом и мы пройдем иммиграционный контроль.’ К тому времени он двинулся к двери, и я услышал голос, произнесший: ‘Капитан Фэрроу? Меня зовут Саймон Леддер. Мне сказали встретить ваш рейс."Это был медленный голос, озадаченный и немного обиженный.

И затем я был у двери, и Фэрроу сказал: ‘Ну, вот ты где. Вот парень, с которым ты хотел поговорить ’. И когда я выскочил на асфальт, он уже уходил, небрежно махнув рукой.

‘Где я тебя найду?’ Я звал его вслед. Я не хотел потерять его. Место выглядело таким огромным и пустынным.

‘Не волнуйся, я тебя не забуду’, - ответил он через плечо. Его команда ждала его, и когда он догнал их, они все пошли дальше вместе, сбившись в кучу. Я услышал довольно пронзительный смех бортинженера, а затем они исчезли в ангаре.

‘О чем ты хотел меня видеть?’ Голос Леддера был тусклым и невыразительным, и я обернулся, чтобы обнаружить, что он стоит рядом со мной, засунув руки в карманы, со скучающим выражением лица.

Я думал об этой встрече все монотонные часы полета, но теперь, когда я был с ним наедине, я обнаружил, что не нахожу слов. Упоминания о нем в судовых книгах моего отца придали ему в моем сознании важность, которую я не мог примирить с этим угрюмым человеком. ‘Ты помнишь фамилию Фергюсон?’ Я спросил. Джеймс Финлей Фергюсон. Сейчас он мертв, но — ‘

‘Экспедиция тысяча девятьсот. Ты это имеешь в виду?’ В глазах, которые смотрели на меня сквозь толстые линзы в роговой оправе, внезапно промелькнул интерес.

Интуиция должна была подсказать мне, что для меня преодолевается пропасть в прошлом, но мои мысли были заняты Бриффом и тем, что написал мой отец. ‘Нет, станция G2STO", - сказал я. ‘Это по поводу тех радиосвязей, которые у вас были с ним’. Но мгновенный проблеск интереса исчез из его глаз, и его лицо было пустым. ‘Ваш позывной VO6AZ, не так ли?’ Я спросил его.

Он кивнул, ожидая.

"G2STO связывался с вами три раза за последние несколько недель. Разве ты не помнишь?’

‘Конечно, хочу. Это было шесть раз, если быть точным.’ Его голос звучал устало. А затем он добавил: ‘Вы кто, Полиция или Военно-воздушные силы?’

Я не ответил на это. Я подумал, может быть, он заговорил бы с большей готовностью, если бы поверил, что у меня есть полномочия задавать ему вопросы. ‘Мы можем пойти куда-нибудь, где мы могли бы поговорить?’ Я сказал. Снова начался дождь, и самолет начал прогревать двигатели дальше по перрону. ‘ Есть один или два вопроса ...

‘Вопросы?’ Казалось, это тронуло его. ‘Последние несколько дней у меня не было ничего, кроме вопросов об этой проклятой ветчине. G2STO! Он мне надоел. Сумасшедший ублюдок утверждает, что принял передачу от Пола Бриффа. Ты ведь для этого пришел, не так ли?’ Его поведение было открыто враждебным. ‘Ну, я потратил целый день на составление отчета о нем. У здешнего начальника станции есть ее копия, если вы хотите ее увидеть. Мне нечего добавить. Совсем ничего.’

Я был слишком зол, чтобы что-то сказать. Проделать весь этот путь и обнаружить, что Леддер совершенно не сотрудничал… это было то, чего я боялся в тот момент, когда увидел его, угрюмо ожидающего там, на площадке.

‘Ну что, - сказал он, ‘ хочешь посмотреть отчет?’

Я кивнул, и мы пошли по асфальту.

‘Ты знаешь о Бриффе?’ Он смотрел на меня. Я думаю, он был озадачен моим молчанием. ‘Он не мог совершить ту передачу’.

‘Откуда ты знаешь?’ Я спросил.

‘Откуда я знаю? Да ведь этот человек был мертв. Как, черт возьми, человек, который был мертв неделю, может вдруг начать посылать?’

‘Ты не знаешь, что он мертв", - сказал я.

Тогда он остановился. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘Сообщили, что он мертв. Вот и все.’

‘Это все, ты говоришь’. Он с любопытством смотрел на меня. ‘К чему ты клонишь?’

‘Просто ты не можешь быть абсолютно уверен, что он не передавал", - сказал я ему. ‘Нет, если только вы не слушали его на его частоте в тот день’. Тогда я стоял лицом к лицу с ним. ‘Вы слушали его в два часа двадцать девятого?’

‘Время, которое мне было дано, было девять двадцать пять’.

‘Да, конечно’. Это было четыре с половиной часа разницы. ‘Здесь было бы девять двадцать пять. Но ты не слушал его тогда, не так ли?’

Он покачал головой. ‘Почему я должен? Поиски были отменены три дня назад, и у меня не было причин думать ...

‘Тогда ты не можешь быть абсолютно уверен’.

‘Говорю вам, Брифф был мертв’. Я задел его профессиональную гордость, и он сказал это сердито. ‘Если бы я думал, что был шанс на какую-либо передачу, я бы постоянно наблюдал. Но этого не было. Он был мертв с двадцатого.’

Возможно, он не так уж сильно отличался от моего отца, когда дело касалось радио. ‘У вас есть только слово пилота для этого", - сказал я.

Он уставился на меня, и на его лице появилось испуганное выражение. ‘Ты предполагаешь … Послушай, ради всего святого, с Ларошем все в порядке.’ Он посмотрел на меня с внезапным подозрением. ‘Вы не из полиции. Ты тоже не из ВВС. Кто ты?’

‘Меня зовут Иэн Фергюсон", - сказал я. ‘Сумасшедший ублюдок, о котором ты говорил, был моим отцом, и я случайно верю, что он действительно принял какую-то передачу’. Мои слова шокировали его, и я не дал ему времени прийти в себя, а быстро добавил: ‘Мой отец установил с вами несколько контактов’. Я вытащил лист бумаги с записями, которые я выделил. ‘Первый раз это было двадцать третьего сентября, а затем снова двадцать пятого числа прошлого месяца и снова двадцать шестого. Тогда он показался тебе сумасшедшим?’

‘ Нет, но это было до того, как ...

‘Он был совершенно рационален, не так ли?’

‘Он задавал несколько странных вопросов", - уклончиво ответил он.

Я колебался. Но сейчас был не тот момент, чтобы выяснять, что это были за вопросы. ‘Забудьте на мгновение, что Брифф был объявлен мертвым, ’ сказал я, ‘ и что мой отец когда-либо принимал это сообщение. Перенеситесь мысленно в тот первый раз, когда он связался с вами. Можете ли вы вспомнить, какой была ваша реакция?’

‘Говорю вам, он задавал несколько странных вопросов", - неловко ответил он. ‘В остальном, я полагаю, в этом ничего не было. Он был просто еще одним хамом.’

‘Смотри", - сказал я, пытаясь донести до него свою собственную срочность. ‘Мой отец был радистом, как и вы’. Несомненно, между этими людьми, чьим миром был эфир, существовало какое-то подобие масонства, какое-то чувство братства. "Я знаю, что он связывался с вами по электронной почте и что все, что вы получаете, это множество точек и тире, но что-то должно прийти, какое-то указание — ‘

‘Это не то же самое, что голос, ты знаешь. И он всегда связывался со мной по ключу — никогда голосом.’

‘Конечно, он это сделал", - сердито сказал я. ‘Как еще он мог связаться с тобой? Но даже в этом случае, ’ добавил я, ‘ что-то наверняка должно было проявиться — какой-то признак того, каким человеком он был, его настроение, что-то еще?

‘ Говорю вам, все было под контролем. Если бы у меня был QSO — голосовой контакт — тогда, возможно ...’ Он слегка пожал плечами. ‘По правде говоря, я не очень много думал о нем — не тогда’.

Дождь усилился, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы укрыться, и я снова спросил его, что он думал о моем отце. ‘Должно быть, у тебя сложилось какое-то впечатление’. И когда он не ответил, я нетерпеливо сказал: "Разве люди, с которыми вы общаетесь в эфире, ничего для вас не значат? Конечно, у вас должно было сложиться какое—то впечатление ... ‘

‘Он был просто еще одним хамоном, вот и все’. Он сказал это раздраженно. ‘Я беру любое количество окороков’.

Тогда я внезапно почувствовал, что устал от всего этого. Мой отец ничего не значил для этого угрюмого канадского оператора, совсем ничего. Казалось, не было никакого смысла в моей поездке в Гуз. В отчаянии я сказал: ‘По крайней мере, вы не считали его иррациональным или безответственным — в то время?’

‘Говорю вам, я ничего о нем не думал. Я был озадачен его вопросами. Это было все.’

Более двух тысяч миль, и я не продвинулся дальше. Тогда я спросил его об этих вопросах, и он сказал, что все это изложено в отчете, который он написал. ‘По крайней мере, все, что я мог вспомнить’. И он добавил: "Если вы хотите вернуться в дом, я мог бы показать вам отчет там. У меня сохранилась копия.’

Я колебался, потому что приглашение было сделано так неохотно, но затем он посмотрел на свои часы и сказал: ‘Сейчас уже половина шестого. Я предполагаю, что командир станции все равно уехал.’

‘Хорошо’. Я подумала, что, возможно, я получу от него больше у него дома, и, не говоря ни слова, он повернулся и повел меня обратно через площадку. Когда мы проходили мимо открытой двери ангара, появился Фарроу и окликнул меня. ‘Если ты сейчас зайдешь в офис, мы сможем завершить формальности’. И затем Леддеру: ‘Подвезу тебя вниз, если хочешь. Грузовик будет здесь с минуты на минуту.’

‘Хорошо, спасибо", - сказал Леддер. ‘Избавь меня от намокания. Это худшее в этой дыре, ’ добавил он, поворачиваясь ко мне с тенью улыбки. ‘Нам не разрешили иметь собственную машину. Вопрос газа, я полагаю. Залив замерзает на полгода, а затем приходится доставлять припасы самолетом.’

Мы вошли в офис, и пока проверяли мой паспорт и оформляли чемодан, Фэрроу спросил о Леддере. ‘Получил, что хотел?’ спросил он шепотом.

‘Нет’, - сказал я. ‘Пока нет’.

‘О, что ж, у тебя полно времени. Взлет состоится не раньше семи утра, и это при условии, что они будут работать над этим двигателем всю ночь.’

‘Ты здесь ночью, не так ли?’ Леддер сказал. И когда Фэрроу кивнул, он повернулся ко мне. ‘Тогда тебе лучше раздобыть немного еды и потом прийти ко мне домой. Дома D.O.T. находятся прямо напротив отеля.’

Грузовик уже прибыл. Мы въехали, и мгновение спустя мы уже тряслись по грунтовой дороге с видом на залив. Аэропорт остался позади, пустынный под дождем, и под нами я мельком увидел причал с пароходом, рядом и за ним несколько гидросамолетов, стоящих на якоре у берега, маленьких и неразличимых в меркнущем свете. Рядом с дорогой бульдозеры обнажили гравийную почву неровными полосами, поляны были усеяны вырванными с корнем деревьями, и тут и там из голой земли поднимался желтый лес нового строительства . Во всем этом месте чувствовалось что-то потерянное, сырое и уродливое, как приграничное поселение. Это была перчатка, брошенная в лицо природе, низкорослые ели окружали ее так, что я все время осознавал бесконечные пустоши, которые лежали за ней.

Отель представлял собой низкое, просторное здание, состоящее из ряда деревянных каркасных хижин, расположенных под углом в форме звезды. Вокруг песчаной поляны росли тонкие карликовые заросли. Дождь ослаб, и когда мы выбрались из грузовика, я снова смог увидеть холмы за заливом, темные, далекие и очень синие. Внезапно стало холоднее. Леддер указал мне на свой дом, едва видимый сквозь завесу деревьев. ‘Приходи, как только поужинаешь", - сказал он. А затем мы оставили его и вошли внутрь, где нас встретило горячее дыхание включенного на полную мощность парового отопления. В заведении был голый, казарменный воздух, но, на удивление, комнаты были опрятными и очень современными, еда хорошей.

Было почти семь тридцать, когда я закончил есть, и я вышел на пронизывающий ветер. Было темно, и звезды казались морозными. Тонкая бледная завеса северного сияния колыхалась по небу, и тишина была абсолютной. Сквозь деревья огни дома Леддера тепло отсвечивали оранжевыми занавесками.

Он подошел к двери, одетый в яркую рубашку с короткими рукавами и открытым воротом. С ним была маленькая девочка, а в комнате за его спиной сидели его жена и еще одна женщина, болтая под рев радио. Он представил меня, и я стоял там, чувствуя себя неловко, потому что хотел поговорить с ним наедине. В комнате было невыносимо жарко, она была заставлена совершенно новой мебелью с обивкой ярких цветов. ‘Не хотите ли немного кофе?’ Спросила миссис Леддер.

Я покачал головой. ‘Я только что поел немного’.

Она засмеялась. Она была молодой и веселой, с широкими чертами лица и светлыми волосами, довольно симпатичной, за исключением того, что была немного слишком коренастой. Но, возможно, это было потому, что она собиралась родить ребенка и была одета в халат. ‘Легко заметить, что вы не канадец, мистер Фергюсон. Ни один канадец никогда бы не отказался от чашки кофе, потому что он только что ее выпил, это точно. Саймон и мальчики пьют это все время. Ты уверен, что не передумаешь?’

Я покачал головой, и Леддер сказал: ‘Что ж, если ты не хочешь кофе, мы спустимся вниз, хорошо?" Там будет спокойнее.’ Он открыл дверь под лестницей и включил свет. ‘Вы должны извинить за беспорядок, но я просто устанавливаю кое-какое новое оборудование’.

Я последовал за ним вниз по ступенькам, которые вели в нечто вроде подвала, который, вероятно, предназначался для размещения только печи и бойлера с горячей водой. Но там также был стол, придвинутый вплотную к одной стене с массой радиоаппаратуры, сложенной вокруг него, как баррикада. На полу валялись игрушки, обрывки домашней утвари, остатки рождественской елки, детская коляска, а поверх всего валялись инструменты и внутренности старых радиоприемников. "Это то, где ты работаешь?’ Я спросил.

‘Конечно. Люди здесь всегда просят меня что-нибудь исправить.’

‘Я имею в виду — это оттуда, откуда вы отправляете?’

Он кивнул и подошел к столу. ‘Я же говорил тебе, что там был беспорядок’.

Я не знаю, чего я ожидал. Что-нибудь аккуратное, я полагаю. Казалось невероятным, что эта комната со свалкой в подвале могла быть VO6AZ и что в этой неразберихе он мог связаться с моим отцом по другую сторону Атлантики. ‘Это выглядит не так уж и много, насколько я знаю, не так безупречно, как станция D.O.T.’. Он сидел и рылся в каких-то бумагах в ящике стола. ‘Но я могу сказать вам вот что: здесь есть оборудование, которого нет у Goose Radio’. Он захлопнул ящик. "Вот тебе", - сказал он и протянул отпечатанный на машинке лист бумаги. Я забрал ее у него. Это было озаглавлено: РЕПОРТАЖ На БРИТАНСКОЙ ЛЮБИТЕЛЬСКОЙ РАДИОСТАНЦИИ G2STO. ‘Вы должны помнить, что когда я писал, что знал о смерти Бриффа", - сказал он, его улыбка была наполовину извиняющейся. ‘И я не знал имени твоего отца. Если бы я знал его имя, это могло бы иметь какой-то смысл.’

Сидя за своим столом, он казался другим человеком, более живым, более энергичным — я полагаю, потому что это был его мир, как и мир моего отца. Его рука автоматически потянулась к ключу, как это всегда делал мой отец. Это был другой ключ, американский паттерн с боковым управлением, известный как ключ-жучок. Но хотя ключ был другим, жест был тот же самый. ‘Насколько я был обеспокоен, G2STO был сумасшедшим, и это все, что от него требовалось’. Его голос был легким и естественным, из него ушла вся враждебность. ‘Мне жаль’, - добавил он. "Но, думаю, к тому времени я уже изрядно устал от всего этого дела. Я должен был проверить его имя в книге.’

Я уставился на отчет, задаваясь вопросом, почему название должно было иметь какое-то значение. У него были подробные сведения о шести контактах, и двое из трех, о которых я не знал, касались частоты отправки Бриффа. "Я вижу, мой отец впервые связался с вами одиннадцатого августа", - сказал я. ‘Он попросил время передачи Бриффа, и ты дал его ему. Частота отправки тоже.’

‘Конечно, я сделал. В этом не было ничего секретного.’

‘Какова была частота?’

‘Три семь восемь ноль’.

Я достал свой лист с заметками. 11 августа: Брифф. Брифф. Кто такой Брифф? ‘Это все?’ - Спросил я, показывая ему сделанную мной заметку.

Он наклонился вперед, глядя на нее. ‘Семидесятипятиметровый телефонный диапазон. Чистая частота три целых семь десятых восемь ноль-ноль. Да, это она.’

Это объясняло полустертую запись, которую я нашел. ‘Взгляни на это", - сказал я. ‘Я не смог прочитать дату, но это было где-то в конце августа’.

‘Три целых семь десятых восемь ноль—ноль - ничего, ничего, ничего, всегда ничего’. Он медленно прочитал это, а затем посмотрел на меня. ‘Ну?’

‘Это значит, что мой отец смотрел на частоте Бриффа’.

‘Конечно, это значит, что ему было любопытно. Но то же самое было и с несколькими другими окороками. Были два канадца, один в Бернт-Крик, а другой прямо на Баффиновом острове, которые регулярно слушали. Это ничего не значит. Им просто было интересно, вот и все.’

Тогда как насчет этого контакта 26 сентября? В тот день поиски были прекращены. Согласно вашему отчету, мой отец действительно связался с вами в тот вечер, чтобы проверить частоту Бриффа и спросить, есть ли какая-либо другая частота, которую он мог бы использовать в чрезвычайной ситуации. Разве это не делает очевидным, что он следил за Бриффом?’

У Пола Бриффа был только старый набор на сорок восемь. Она приводилась в действие ручным генератором, и британская ветчина находилась более чем в двух тысячах миль от нормального радиуса действия.’

‘За пределами нормального диапазона, да", - сказал я нетерпеливо. "Тем не менее, мой отец стоял на страже. Вы знали это, и все же здесь, в конце вашего отчета, вы излагаете свое мнение о том, что G2STO никак не могла перехватить передачу из Бриффа. И вы перечисляете свои причины — одна из них заключается в том, что, учитывая, что прием freak и передача действительно были сделаны, шансы против того, чтобы G2STO выбрал именно этот момент для прослушивания, слишком велики. Что именно вы имели в виду под этим?’

‘Только то, что я говорю", - резко ответил он. ‘Собери все эти моменты вместе — передача Бриффа, когда известно, что он мертв, странный прием и, наконец, отдаленный шанс, что твой отец должен быть начеку именно в этот момент. Это просто не имеет смысла.’

‘Почему нет? Я признаю, что шансы против этого, но это не невозможно.’

‘О, ради всего святого!’ - раздраженно воскликнул он. ‘Самолет разбился вечером четырнадцатого. Мы были на постоянном наблюдении до двадцать шестого, когда поиски были прекращены — не только мы, но и Военно-воздушные силы, правительственные станции и целая куча радиолюбителей. Мы ничего не подобрали. И через три дня после того, как мы перестали смотреть G2STO, сообщает contact. Предположим, Брифф действительно передал двадцать девятого, как он говорит. Чтобы быть уверенным в том, что он поймает эту передачу, ему пришлось бы слушать на частоте сети целых три дня, двадцать четыре часа из двадцати четырех.’ Он покачал головой. ‘Это просто неправдоподобно’.

‘Мой отец был парализован", - сказал я. ‘Ему больше нечего было делать’.

Он уставился на меня. ‘Мне жаль’, - сказал он бесцветным голосом. ‘Я думаю, они нам ничего о нем не рассказали’.

‘Тогда они не сказали вам, что он умер сразу после того, как принял передачу?’

‘Нет. Я думаю, это все объясняет — я имею в виду, почему ты здесь. Я задавался вопросом об этом.’

‘Эта передача убила его’.

Его глаза расширились, он с любопытством посмотрел на меня. ‘Что ты имеешь в виду?’

Тогда я рассказал ему о том, как мой отец звал меня и как он каким-то образом с трудом поднялся на ноги. Я рассказал ему всю историю, и когда я закончил, он сказал: ‘Я не знал обо всем этом’. Его мягкий, медленный голос был потрясен, его тон извиняющимся. ‘Они не сообщили никаких подробностей, даже его имени. Я думал об этом за ужином. Именно эти вопросы, которые он задавал, заставили меня подумать, что он сумасшедший. Если бы они назвали мне его имя, я мог бы понять, к чему он клонит. На самом деле эти вопросы казались такими чертовски неуместными.’ Он кивнул на отчет в моей руке. ‘Прочтиих. Они все там. Тогда вы поймете, что я имею в виду. Вы бы подумали, что он спятил, если бы они набросились на вас, так сказать, ни с того ни с сего — любой бы так сделал.’

Я мог понять его точку зрения, потому что во второй раз, когда мой отец связался с ним, он спросил его, упоминал ли Брифф когда-нибудь Озеро Льва. Это было 10 сентября, и когда Леддер сказал "Нет" и отказался сообщить ему точное местоположение зоны Cl, он запросил подробности отчетов или, по крайней мере, код, чтобы он мог сам следить за ходом экспедиции. Наконец: Он попросил меня расспросить Лароша об Озере Льва и сообщить о его реакции.

‘Почему он хотел, чтобы ты расспросил Лароша об озере?’ Я спросил. ‘Он сказал?’

‘Нет, он не сказал. Говорю вам, это чертовски странные вопросы, некоторые из них.’

15 сентября, на следующий день после исчезновения геологов, мой отец задал ему много вопросов о том, что произошло и почему Брифф так спешил добраться до С2. Спрашивал ли я Лароша об озере Льва и какова была его реакция? Где был C2? Мои отрицательные ответы, казалось, раздражали его. 23 сентября мой отец снова вышел на связь, запросив информацию о Лароше. Могу ли я узнать для него, помнят ли канадские геологи еще экспедицию 1900 года в район Аттиконака? И два дня спустя он спросил об этом снова. / сказал ему, что об этом все еще говорят, и добавил, что если ему нужны дополнительные подробности, он должен связаться с Департаментом шахт в Оттаве.

И затем был последний контакт, в котором Леддер подтвердил частоту отправки Бриффа.

Я сложил отчет и положил его на стол рядом с ним, сознавая, что он наблюдает за мной, ожидая, когда я объясню ему, что означали эти вопросы. Он ожидал, что я знаю, и тот факт, что я не знал, заставил меня почувствовать себя некомфортно, так что мое горло внезапно сжалось, а глаза увлажнились. Чтобы выиграть время, я спросил его о C2. ‘Это было в районе Аттиконака?’

Он кивнул. ‘Конечно. Передовой отряд разбил лагерь прямо на берегу реки.’ А затем он добавил: ‘Какой у него был интерес к реке Аттиконак, ты знаешь об этом? А это озеро Льва, о котором он спрашивал?’

Я покачал головой. ‘Я не знаю’. Это было признание в том, что я никогда не удосуживался сблизиться со своим отцом. ‘Моя мать может знать", - неловко пробормотала я.

Теперь он был озадачен. ‘Но эти вопросы имеют смысл для тебя, не так ли?’

Я не знал, что сказать. Все сводилось к тому, что Леддер был бы убежден в подлинности послания, только если бы я мог объяснить мотив, стоящий за вопросами моего отца, а я не знал мотива. Это принадлежало карте, книгам и реликвиям Канадского Севера, всему тайному миру, которым я никогда не делился. Это долгая история. Это было единственное упоминание, которое он когда-либо делал по этому поводу. Если бы только я тогда упорствовал. Проявив немного терпения, я мог бы выкопать это из него.

Леддер взял отчет и уставился на него. ‘Я мог бы дать себе пинка", - сказал он, внезапно бросая его среди разбросанных бумаг. ‘Мне бы только поискать его в книге. Но я одолжил свою копию кому-то в D.O.T. и я просто не потрудился пойти, найти его и вернуть ее.’ Он неправильно понял мое молчание. ‘Это никогда не приходило мне в голову", - добавил он, глядя на меня извиняющимся взглядом.

‘Что тебе никогда не приходило в голову?’ Я спросил. Здесь было что-то, чего я не понимал.

Что его имя было важным, ’ ответил он.

‘Важная? Что ты имеешь в виду?’

‘Ну, если бы я знал, что это был Джеймс Финли Фергюсон ...’ Он резко замолчал, озадаченно нахмурившись, уставившись на меня. ‘Он был родственником, не так ли?’

‘ Связана?’ Я не знал, к чему он клонит. ‘В родстве с кем?’

‘Ну, тому Фергюсону, которого убили в районе Аттиконак в 1900 году’.

Я уставился на него. Так вот оно что. Экспедиция 1900 года. ‘Был ли Фергюсон в той экспедиции?’ Я спросил.

‘Конечно, была. Джеймс Финлей Фергюсон.’ Он смотрел на меня так, как будто думал, что это я сейчас сошла с ума. ‘Ты хочешь сказать, что не знаешь об этом?’

Я покачала головой, мой разум был занят поиском в моем детстве вещей, которые я наполовину забыла — страхи моей матери, одержимость моего отца этой страной. Это было причиной всего этого тогда.

‘Но имя?’ Он сказал это почти сердито, как будто его лишили чего-то, что могло бы добавить интереса к монотонной жизни на этом отдаленном аванпосте. ‘И он задает все эти вопросы? Ты имеешь в виду, это просто совпадение, что имена были одинаковыми? Это только из-за этого интересовало твоего отца?’

‘Нет’, - сказал я. ‘Нет, дело было не в этом’. И я поспешно добавила: ‘Просто мой отец никогда не говорил об этом’. Я тоже чувствовала себя обманутой — обманутой, потому что он не поделился со мной прошлым, когда оно принадлежало мне и было моим правом.

‘Никогда не говорил об этом? Почему бы и нет?’ Леддер наклонился вперед. "Давайте разберемся с этим прямо. Они родственники или нет — твой отец и этот Фергюсон, который отправился на Лабрадор?’

‘Да, конечно, это они", - ответил я. ‘Они должны быть’. Другого объяснения не было. Жаль, что моя бабушка умерла, когда я был еще ребенком. Я хотел бы поговорить с ней сейчас.

‘Какие отношения?’ Леддер смотрел на меня снизу вверх. ‘Ты знаешь?’

‘Я думаю, его отец’. Должно быть, это был его отец, потому что у меня не было никаких двоюродных дядей.

‘Фактически, твой дед’.

Я кивнул. И это была бы бабушка Александра, которая дала бы ему имена Джеймса Финли. Я думал, это странно, что мой отец родился в 1900 году.

‘Но откуда ты знаешь, что это твой дедушка?’ Спросил Леддер. ‘Откуда ты знаешь, если ты даже не знал, что в начале века была экспедиция?’

Я рассказал ему о секстанте, весле и других реликвиях, висящих на стене, и о моей бабушке, и о доме в Шотландии, и о том, как она пришла ко мне ночью, когда я был еще достаточно взрослым, чтобы помнить. ‘Я думаю, она, должно быть, собиралась рассказать мне о той экспедиции’. Поговорив с ним об этом, все, казалось, встало на свои места — одержимость моего отца, все. И потом я спрашивал его об экспедиции. ‘Можете ли вы рассказать мне подробности?’ Я сказал. ‘Что случилось с Фергюсоном?’

‘Я не знаю’, - ответил он. ‘На самом деле, я не очень много знаю об этом — только то, что мне рассказал геолог компании. Их было двое, пришедших из залива Дэвиса. Двое белых мужчин, без индейцев. Один был старателем, другой - траппером, и это закончилось трагедией. Ловец только что спасся своей жизнью. Старатель — это был Фергюсон — он умер. Это все, что я знаю.’ Он повернулся к столу и взял свой журнал, быстро просматривая его. ‘Вот ты где. Вот ответ геолога: Экспедиция 1900 года хорошо известна, потому что один из двух человек, Джеймс Финлей Фергюсон, погиб.’

‘И он был старателем?’

‘Так сказал Тим Бэрд’.

‘Он искал золото?’ Я вспомнил, что моя мать однажды сказала, чтобы я не спрашивал о своем дедушке ... старом негодяе, как она его назвала, который плохо кончил и потратил свою жизнь на поиски золота.

‘Я не знаю, что он искал. Тим не сказал.’

Но это не имело значения. Я был совершенно уверен, что это золото, так же как я был совершенно уверен, что это было прошлое, которое так глубоко укусило моего отца в его одиночестве. Жаль только, что я так и не удосужился вытянуть из него эту историю.

‘Странно, что он никогда не говорил с тобой об этом", - сказал Леддер, и я понял, что он все еще сомневался во всем этом.

‘Я говорил вам, он не мог говорить’. И я добавил: "Прошло так много времени с тех пор, как он был ранен, что теперь я даже не могу вспомнить звук его голоса’.

‘Но он мог писать’.

‘Это было усилие", - сказал я.

‘И он не оставил никаких записей?’

‘Насколько я знаю, нет. По крайней мере, я не нашел ни одной, когда просматривал его вещи. Я полагаю, это было слишком сложно или что-то в этом роде. Во всяком случае, так он сказал. Что еще сказал тебе геолог?’

‘Только то, что я вам зачитал — больше ничего’. Он сидел там, рисуя карандашом на обложке своего журнала.

‘Что насчет этого человека Тима Бэрда? Он сказал вам что-нибудь еще — имя другого человека, или куда они пошли, или что они искали?’

‘Нет. Я думаю, он мало что знал об этом. Я рассказал тебе все, что знаю. ’ Он покачал головой, хмуро глядя на рисунок, который он прослеживал. ‘Черт возьми’ странно, что он ничего тебе об этом не говорит, и это его одержимость.’

‘Это было из-за моей матери", - сказал я. "Я думаю, она, должно быть, взяла с него обещание. Она не хотела, чтобы я вмешивался. Я думаю, она ненавидела Лабрадора, ’ добавила я, вспоминая сцену на платформе, когда поезд собирался отправляться. И вот я был на Лабрадоре.

Мои мысли вернулись к вопросам, которые задавал мой отец, и я снова взялся за отчет. Я думал о карте над передатчиком, на которой карандашом было написано название "Озеро Льва". ‘Ты спрашивал Лароша об озере Льва?’

‘Нет. У меня никогда не было шанса.’ И тогда Леддер перестал рисовать и посмотрел на меня. ‘Знаешь, не столько странность его вопросов заставила меня считать его сумасшедшим. Это была одержимость старой историей ...

‘Мой отец не был сумасшедшим", - резко сказала я. Я все еще задавался вопросом, почему его должна была так интересовать реакция Лароша.

‘Нет, я думаю, он не был.’ голос Лествицы был медленным, почти неохотным. ‘Если бы я знал, что его зовут Джеймс Финлей Фергюсон, в этом был бы какой-то смысл’. Он снова оправдывался. Но затем, после паузы, он сказал: ‘Но даже если так, если он не был сумасшедшим ...’ Он оставил предложение незаконченным, уставившись в стол и играя с клавишей Морзе. ‘Вел ли он журнал?’ наконец он спросил.

‘Да, конечно’, - сказал я. И я отдал ему лист с заметками, радуясь, что отделил их от настоящих книг. ‘Это все записи, касающиеся Бриффа, с того самого момента, как мой отец впервые принял ваши передачи, и до того последнего сообщения’. Я снова попытался объяснить ему, что ему было трудно писать и что мой отец обычно просто записывал записку, чтобы напомнить ему о сути каждой передачи, но он, казалось, не слушал. Он внимательно просматривал записи, посасывая карандаш и время от времени кивая головой, как будто вспоминая что-то.

Наконец он отбросил простыню и откинулся назад, прислонив свой стул к стене и уставившись в другой конец комнаты. ‘ Странно, ’ пробормотал он. ‘Они имеют смысл, а затем снова в местах, где они не имеют смысла’. И через мгновение он снова наклонился вперед. Возьмем это, к примеру.’ Он снова придвинул к себе лист и указал на запись за 18 сентября, которая гласила: ЛАРОШ. Нет, этого не может быть. Я, должно быть, сошел с ума. ‘Что он имеет в виду — ты понимаешь?’

Я покачал головой.

‘И это двадцать шестого, на следующий день после того, как Ларош добрался до Менихека — Л–Л-Л–Л-Л–Л-НЕВОЗМОЖНО’. Он посмотрел на меня, когда читал это вслух, но я ничего не мог ему сказать. ‘Он был очень одинок?" - спросил он.

‘Там была моя мать’. Я знал, к чему он клонит.

‘Но та комната, которую ты описал, и часы, которые он проводил там каждый день со своим радио. Он был там один?’ И когда я кивнул, он сказал: ‘У нас здесь есть такие люди. Пустота и одиночество — они становятся навязчивыми идеями. Мы называем это кустарником’. И затем он спросил меня, принес ли я с собой журналы регистрации.

Это была просьба, которой я боялся. Один взгляд на них, и он бы начал думать, что мой отец снова сошел с ума. Но если бы я попросил его помочь мне, у него было бы право увидеть их. ‘Они в моем чемодане’, - сказал я.

Он кивнул. ‘Могу я увидеть их, пожалуйста?’ Он снова перечитывал заметки, постукивая карандашом по бумаге, поджав губы, погруженный в свои мысли. Он, очевидно, почувствовал мои колебания, потому что спросил: ‘Тебе нужен факел?’ Он потянулся к высокой крышке стола и протянул мне одну. ‘Просто иди прямо. Этель не будет возражать.’ И затем он снова уставился на записи.

Две женщины все еще были там, в комнате наверху. Они замолчали, когда я вошла, и миссис Леддер спросила: ‘Вы уже готовы выпить кофе?’ Комната выглядела очень весело после голого, неопрятного подвала.

‘Я просто иду взять кое-что из отеля’, - объяснил я.

Она кивнула, улыбаясь мне, и я вышел в ночь. Звезды затуманились, и холод был таким суровым, какого я никогда раньше не испытывал.

Я достал из чемодана журналы регистрации, а когда вернулся в подвальную комнату, Леддер, склонившись над столом, что-то писал. У него было включено радио, и сквозь треск атмосферных помех голос говорил на иностранном языке. ‘Бразилия’, - сказал он, глядя на меня. ‘Никогда не испытывайте трудностей с получением Южной Америки’. Он выключил приемник, и я отдал ему судовые журналы, пытаясь сказать ему, что рисунки не имеют отношения к делу. Но он отмахнулся от моих объяснений, и я стоял и наблюдал, как он упорно листает страницы. "Он много был один, это точно", - пробормотал он, и мое сердце упало.

‘Он просто сделал это, чтобы скоротать время", - сказал я.

Он кивнул. ‘Конечно. Это ничего не значит.’ Он протянул руку к одному из отделений стола. ‘Посмотри на мой блокнот’. И он показал ее мне, всю покрытую каракулями. ‘Ты должен что-то сделать, пока ждешь передачи. Это как телефонный разговор.’ Он улыбнулся мне, и именно тогда он начал мне нравиться.

‘Что за человек этот Ларош?’ Это был вопрос, который не выходил у меня из головы с тех пор, как Фэрроу указал мне на последствия этой передачи.

‘Ларош?’ Казалось, ему пришлось вернуть свой разум назад. ‘О, я не знаю. Канадец французского происхождения, но порядочный парень. Высокий, волосы слегка седеют. Я видел его только один раз. Он держал Бобра на базе гидросамолета, и наши пути не пересекались. Я поддерживал связь с Тимом Бэрдом. Брат Билла Бэрда. Он был менеджером базы — заботился о магазинах и всех их потребностях.’ Он перевернул страницу, на которой было написано последнее послание, и медленно прочитал его, постукивая карандашом по зубам. "Ищите узкое озеро со скалой, по форме напоминающей…’ Он медленно прочитал это вслух и посмотрел на меня. ‘Камень, имеющий форму чего?’

Я ничего не сказал. Я хотел посмотреть, пойдет ли его разум по тому пути, по которому шел мой.

Он просматривал тот последний журнал регистрации. ‘Все эти рисунки львов. Интересно, знает ли Ларош что-нибудь об этом озере Льва. Могло ли это послание закончиться — скалой в форме льва? Вот рисунок, на котором изображен лев, сидящий в скале. И еще одна здесь.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты что-то говорил о карте Лабрадора над его столом. Было ли на ней отмечено озеро Льва?’

‘Да, он нарисовал ее карандашом", - сказал я и объяснил, как она была заключена в грубый круг, охватывающий территорию между Аттиконаком и Гамильтоном.

Он кивнул. ‘И C2 был в той области’. Он играл с ключом от жучка и внезапно хлопнул рукой по столу. ‘Ад! Нет ничего плохого в том, чтобы рассказать им. Куда направляется ваш самолет?’

‘Монреаль’. Теперь я ждал, затаив дыхание.

‘Хорошо. Офисы компании находятся там.’ Он колебался еще мгновение, хмурясь и качая головой. ‘Это безумие’, - пробормотал он. ‘Но ты никогда не знаешь наверняка. Здесь, на Севере, постоянно происходят достаточно безумные вещи.’ Он пододвинул бумагу, на которой писал, ближе к ключу, прочитал ее, а затем потянулся к передатчику. Контрольная лампочка загорелась красным, и послышался слабый гул, когда аппарат разогрелся. А затем он надел наушники и придвинул свой стул поближе к столу. Мгновение спустя его большой палец постучал по клавише, и я услышал жужжание его сигнала Морзе, когда он начал отправлять.

Я закурил сигарету. Я внезапно почувствовал себя измученным. Но в то же время я был расслаблен. В любом случае, я чего-то добился. Я убедил человека, который поначалу был настроен враждебно, принять меры. Но все это нужно было повторить в Монреале — история о том, как умер мой отец, объяснения. Все это будет рассказано снова, возможно, снова и снова. Я задавался вопросом, стоило ли это того, осознавая размеры страны там, в темноте за аэропортом — дикость и пустоту этого. Они оба наверняка были бы уже мертвы. Они, возможно, не смогли бы прожить целую неделю. Но это был шанс, и из-за моего отца и из-за чего-то в моей крови я знал, что должен продолжать в том же духе.

‘Ну, вот и все, я полагаю’. Леддер выключил передатчик и снял наушники. Вот что я им сказал. ’ Он протянул мне листок бумаги, на котором карандашом написал свое послание. ‘Теперь дело за компанией’. Он, казалось, почувствовал облегчение.

Возможность того, что G2STO перехватил передачу Briffe, не следует игнорировать, я прочитал. Срочно советую вам встретиться с сыном Фергюсона … Я посмотрел на него через стол. ‘Я не знаю, как тебя отблагодарить", - сказал я.

Казалось, он внезапно смутился. ‘Я делаю только то, что считаю правильным", - пробормотал он. ‘Есть еще один шанс, и я думаю, они должны им воспользоваться’.

‘Власти так не думают. Они думают, что мой отец был сумасшедшим.’ И тогда я рассказал ему о заключении эксперта. Теперь мне нечего терять, послание отправлено.

Но он только улыбнулся. ‘Может быть, я смогу понять его лучше, чем они. Странный народ эти радисты, ’ добавил он, и улыбка осветила его глаза.

‘И это технически возможно?’ Я спросил. ‘Он мог получить это сообщение?’

‘Конечно, он мог’. И он добавил: ‘Конечно, это был бы странный прием. Но если сообщение было передано, то он, безусловно, мог его перехватить. Смотри’. И он нарисовал для меня небольшую диаграмму, показывающую, что, каким бы слабым ни был сигнал, волны все равно будут отражаться от ионосферы к земле и обратно в ионосферу. ‘Они путешествовали бы таким образом по всей земле, и если бы ваша антенна случайно была установлена в одной из точек отдачи, тогда было бы возможно принять передачу, даже если бы она находилась на расстоянии шести тысяч миль. Это просто одна из тех вещей.’

‘ И передатчик был с Бриффом в самолете, когда он разбился?’

‘Да. Но самолет затонул, и они ничего не спасли. Ларош вышел оттуда ни с чем, кроме одежды, в которой он встал. Во всяком случае, это то, что я слышал.’

Возможно, но маловероятно! И всегда казалось, что глухая стена Лароша блокирует любое доверие к посланию моего отца. ‘Ты увидишь, я попросил их встретить тебя в аэропорту Дорвал и дал им номер твоего рейса’, - сказал он. ‘Я также попросил их подтвердить через D.O.T. Communications. Я не ожидаю, что мы получим ответ сегодня вечером, но он должен прийти довольно рано утром.’

Я кивнул. Он не мог бы сделать большего. И в этот момент его жена позвонила вниз по лестнице, чтобы сказать, что миссис Карнак ушла и приготовила для нас свежий кофе.

Затем мы поднялись наверх, и за кофе в ярком тепле их гостиной он впервые подробно рассказал мне об исчезновении Бриффа. Он рассказал это, конечно, с точки зрения человека, чей контакт с внешним миром осуществлялся исключительно по радио. Как и мой отец, он был ограничен обрывками информации, почерпнутой из эфира, новостными передачами и сообщениями с самолетов, вылетающих на поиски. Но он был гораздо ближе к ней. Он даже встречался с людьми, причастными к катастрофе — дважды с Бриффом, один раз с Ларошем, и он много знал о Билле Бэрде из разговоров с его братом Тимом, управляющим базой Компании.

12 сентября Брифф вызвал воздушную переброску из района Cl, которым было озеро Разочарование, до C2, расположенного на берегах реки Аттиконак. Эта просьба была высказана в ходе его обычного ежедневного отчета. Он завершил исследование в Разочаровании. ‘Удачное название - вот как он это описал’. Леддер улыбнулся. И затем он продолжил объяснять, что исследовательская группа состояла из пяти человек, и процедура перехода в следующий район всегда была одинаковой — трое из пяти человек, Сагон, Хэтч и Бланчард, отправлялись вперед в качестве передовой группы, чтобы разбить новый лагерь, вместе с таким количеством припасов, какое сможет вместить гидроплан, и одним каноэ; Брифф и Бэрд поднимались вторым рейсом с передатчиком, другим каноэ и остальными припасами.

Это была процедура, принятая 14 сентября, и Леддер теперь более или менее дополнял заметки моего отца для меня. На самом деле подъем по воздуху был назначен на 13 сентября, но погода была плохой, и Ларош решил подождать. Однако на следующий день стало лучше, и он отправился в путь ранним утром. Леддер действительно видел, как гидроплан "Литл Бивер" широкой стрелой пронесся над спокойными водами залива, наблюдал, как он взлетел, сделал круг и исчез в дымке за Хэппи-Вэлли, направляясь на запад. В тот день у него не было дежурства, и примерно через час он настроился на 75-метровую полосу. Но Брифф появился только в 1133 году. Ларош прибыл, но густой туман окутал лагерь и препятствовал вылету на C2. Задержка передачи была вызвана конденсацией на клеммах ручного генератора.

Он немедленно сообщил о задержке рейса в Монреаль. По-видимому, для него или его жены было обычной процедурой следить по радио и регулярно сообщать в Монреаль всякий раз, когда совершался рейс снабжения или группа перебрасывалась по воздуху на новое место. Он снова доложил в 12.30, когда Брифф пришел с новостями о том, что туман рассеялся и Бивер улетел с передовой группой.

После этого он ничего не слышал от Бриффа до 15:00, когда руководитель исследовательской партии сообщил, что Бобр не вернулся и снова опустился туман. Это был отчет Леддера об этой информации в Монреаль, который получил мой отец. ‘Тогда я начал беспокоиться", - сказал Леддер. ‘Мы начали получать сообщения о штормовом поясе, надвигающемся с Атлантики, и все выглядело не так уж хорошо. Я попросил Бриффа отчитываться каждый час.’

В 16.00 Брифф снова прошел. Туман рассеялся, но Бобр все еще не вернулся. А затем, в 17.00, Брифф сообщил, что самолет благополучно вернулся. Ларош приземлился на озере примерно в десяти милях от С2 как раз перед тем, как опустился туман, и снова взлетел, как только он рассеялся. Передовой отряд был теперь на С2, и единственной заботой Бриффа было доставить туда себя, Бэйрда и остальное оборудование до наступления темноты. ‘Я сказал ему, ’ сказал Леддер, - что не думаю, что это хорошая идея из-за погоды. Затем он попросил меня о встрече. прогноз.’ Он переворачивал страницы своего журнала, который он принес с собой. ‘Вот ты где’. Он передал ее мне. Погода быстро ухудшается. Потолок 1000, видимость 500, сильный дождь. Ожидайте, что аэродром здесь скоро закроется. Ближайшие рейсы уже предупреждены, и трансатлантический рейс, направляющийся на запад, приземлился в Кефлавике. Дождь превратится в снег над плато Лабрадор. Ветер сегодня ночью восточный, плюс 20 узлов. Завтра скорость достигает 40 узлов; временами идет дождь, мокрый снег или сугробы на возвышенностях, видимость на местности нулевая.

‘И он решил идти дальше?’ Я спросил.

‘Да, было либо это, либо оставаться в Разочаровании, а у озера была плохая удерживающая площадка, так что это означало возможную потерю гидроплана. В конце концов, он решил рискнуть и совершить побег.’

Я вспомнил комментарий моего отца. Он назвал Бриффа дураком и добавил: "Что им движет?" Было ли что-то, кроме беспокойства о гидроплане? ‘Последнее слово, конечно, за пилотом?’

‘Думаю, да", - сказал Леддер. ‘Но, судя по всему, Ларош не боится рисковать’.

‘Он мог бы вернуться сюда на базу’.

Он пожал плечами. ‘Встречный ветер в двадцать узлов и риск того, что у него не хватит бензина и он не сможет найти Гуся. Возможно, он думал, что переход на С2 - меньшее из двух зол.’ И затем он продолжил рассказывать мне, как Брифф не смог прийти, как было условлено, в 22:00 и как он и его жена несли вахту всю ту ночь. ‘Но он так и не прошел через это", - сказал Леддер.

А утром условия были настолько плохими, что ничто не могло попасть в "Гуз", не говоря уже о том, чтобы провести поиск над плато Лабрадор. Так продолжалось два дня, а затем один из гидросамолетов с базы вылетел на С2 и вернулся с подтверждением того, что Брифф и его группа пропали. Тогда поиски продолжались, и R.C.A.F. выделили четыре "Ланкастера" с воздушной спасательной станции Новой Шотландии, а компания "Айрон Руд пипл" вылетела на поиски из Менихека.

Он рассказывал мне подробности поисков, когда его жена напомнила ему, что они обещали быть в офицерской столовой в девять. ‘Возможно, мистер Фергюсон хотел бы поехать с нами", - предположила она. Но у меня не было канадских денег, и, в любом случае, мне нужно было время для себя, чтобы обдумать то, что он мне сказал. Я извинился, сказав, что хочу лечь пораньше, допил свой кофе и встал.

‘Я передам вам ответ компании, как только он поступит", - сказал Леддер, провожая меня до двери. ‘Если я могу еще что-нибудь сделать, дай мне знать’.

Я поблагодарил его и спустился по деревянным ступенькам в ночь. ‘Удачи!" - крикнул он мне вслед, а затем дверь закрылась, и я остался один в темноте. Звезды уже исчезли, и шел снег. Было так тихо, что я почти слышал, как падают снежинки, и без фонарика мне потребовалось некоторое время, чтобы найти дорогу обратно в отель.

На самом деле я не ложился спать почти до полуночи, потому что сидел в тепле своей комнаты, делая заметки и думая о том, что я должен сказать представителям Компании. Полагаю, я устал. В любом случае, я проснулся утром без четверти семь и в панике вскочил с кровати, убежденный, что опоздал на свой рейс. Я поспешил одеться и пошел в комнату Фэрроу. К моему облегчению, он все еще был там, лежал на своей кровати в рубашке и брюках. ‘Я боялся, что упустил тебя", - сказал я, когда он открыл глаза, сонно глядя на меня.

‘Расслабься’, - пробормотал он. ‘Я не полечу без тебя’. И он добавил: ‘Взлет не раньше половины десятого или позже. Не было смысла будить тебя. ’ Затем он повернулся на другой бок и снова заснул.

Грузовик заехал за нами в девять, и мы болтались на летном поле почти до половины одиннадцатого, пока ремонтная бригада, проработавшая большую часть ночи, заканчивала чинить двигатель. Снег сошел, воздух был прохладным и свежим, холмы по ту сторону залива четко вырисовывались под холодным серым небом, затянутым полосами облаков. В то утро в Гусе было что-то стальное, в воздухе витала угроза зимы. Местность вокруг была сплошь серой и черной, кустарниковый ельник не отличался никаким цветом. Суровость этого была почти пугающей.

И от Леддера не было никаких вестей. Я рассказал Фэрроу, как отреагировал Леддер, когда я показал ему судовые журналы моего отца, и он позвонил в службу связи для меня. Но Леддера там не было, и для меня не было никакого сообщения.

Мы вылетели в десять двадцать, а я все еще ничего не слышал. Я стоял на аллее летной палубы, наблюдая, как "Гусь" удаляется от нас под левым крылом, когда мы совершали вираж, набирая высоту. Впереди нас была безлюдная еловая пустошь с извивающейся через нее рекой Гамильтон. Тогда мы были в облаке, и когда мы вышли над ним, солнца все еще не было, а слой облаков под нами был плоским, как серая снежная мантия.

Позже, наблюдая с места бортинженера, я увидел разрывы в слое облаков, и я мог видеть землю внизу, которая казалась странно близкой, хотя я знал, что этого не могло быть, потому что мы летели на высоте 6600 футов. Вся она была изрезана, как песок во время отлива, но гребни были темными и выглядели мрачно, с участками обнаженных скал, сглаженных поступью ледников ледникового периода, а все между ними было водой, плоской, как сталь, и покрытой белым инеем по краям.

Мы летели все дальше и дальше, а местность внизу никогда не менялась. Это была самая мрачная земля, которую я когда-либо видел. Земля, которую Бог дал Каину! Казалось, что это никогда не закончится, но будет продолжаться вечно, и через некоторое время бортинженер похлопал меня по плечу, и я вернулся в фюзеляж и сел на грузовой пол, чувствуя холод и подавленность.

Я был там около часа, когда радист пришел на корму, чтобы сказать, что Фэрроу хочет со мной поговорить. ‘Мы только что получили сообщение от Гуся’.

Вернувшись в переулок на летной палубе, Фэрроу вручил мне записку. На ней было написано: Presd. McGovern Mng & Ex сейчас на железорудном терминале. Желает задать вопрос Фергюсону как можно скорее. Можете ли вы высадить ему Семь островов? ‘Хорошо, что ты хочешь, чтобы я сделал?’ Фэрроу крикнул мне.

‘Семь островов? Но это всего лишь индийская рыбацкая деревня, ’ сказал я.

‘Ты так думаешь?’ Он засмеялся. ‘Тогда, я полагаю, тебя ждет шок. Это настоящий город. Канадская железорудная компания строит железную дорогу к северу оттуда, чтобы добраться до руды в центре Лабрадора. Стоит посмотреть, поскольку ты инженер. О самом большом проекте на этом континенте прямо сейчас.’

Итак, линия, которую мой отец провел карандашом на своей карте, была железной дорогой. ‘Но сможешь ли ты приземлиться там?’ - Спросил я с сомнением.

‘Конечно. У них хорошая взлетно-посадочная полоса. И они нуждаются в этом. Они снабжают свои передовые лагеря исключительно воздушным транспортом, доставляя все необходимое — даже цемент для плотины в Менихеке и бульдозеры для рудных месторождений на Ноб-Лейк.’ Он оглянулся на меня через плечо. ‘Но я не смогу ждать тебя там. Ты понимаешь это? С этого момента ты будешь предоставлен сам себе’.Ť Я не знал, что сказать. Самолет внезапно стал для меня безмерно дорогим, знакомым, дружелюбным оазисом в необъятной Канаде, который начал разворачиваться передо мной. Отказаться от нее было бы все равно что бросить корабль посреди Атлантики. ‘Лучше решайся’, - крикнул Фэрроу. ‘Мы должны изменить курс прямо сейчас, если хотим высадить вас на Семи островах’. Он с любопытством наблюдал за мной. Я полагаю, он понял мою дилемму, потому что добавил: "Это то, чего ты хотел, не так ли? Ты взбудоражил их, и ты не можешь подняться выше президента Компании.’

За это ничего не было. Я понял это, как только прочитал послание. ‘Хорошо’, - сказал я. И затем, поскольку это прозвучало неблагодарно, я добавил: "Ты уверен, что для тебя нормально там приземляться?’

‘Кто должен знать?’ Он ухмыльнулся и указал вперед через боковые окна, туда, где на горизонте виднелось бледное мерцание, похожее на облако или туман. ‘Теперь там Святой Лаврентий. Еще час, и мы будем совсем рядом с Семью островами. Понятно?’

Я кивнул.

Он передал инструкции штурману и радисту, а затем посмотрел на меня с усмешкой и добавил: ‘Кто знает -1, может быть, даже упомянут в депешах, если этих бедняг вытащат живыми’.

Настроение оптимизма охватило меня тогда, и, возвращаясь в фюзеляж, я думал, что какое-то божественное провидение, должно быть, направляет меня.

Настроение все еще было со мной более часа спустя, когда мы начали спускаться. Я почувствовал остановку, когда закрылки опустились, а затем двигатели снова заглушили, и мгновение спустя мы коснулись земли. Мы некоторое время выруливали, сильно подпрыгивая на неровностях, а затем остановились, тихо тикали двигатели.

Фэрроу сам спустился по фюзеляжу и открыл для меня двери. ‘Удачи", - сказал он. ‘И смотри, чтобы они заботились о тебе. Мы будем в Монреале до завтрашнего полудня, если ты захочешь, чтобы тебя подвезли обратно.’

‘Конечно, я хочу вернуться с тобой’, - крикнул я. Я был потрясен мыслью, что он может вернуться в Англию без меня.

Он хлопнул меня по плечу, и я выпрыгнул в поток воздуха от медленно вращающихся опор.

‘Я буду там", - крикнул я ему.

Дверь захлопнулась, и я поспешила отойти, чтобы постоять немного поодаль, наблюдая, сжимая в руке свой чемодан. Фэрроу вернулся к управлению. Он помахал мне через лобовое стекло. Двигатели взревели, подняв огромный вихрь пыли, а затем машина, которая перенесла меня через Атлантику, с грохотом покатилась по запекшейся грязи аэродрома к концу взлетно-посадочной полосы.

Я наблюдал за ее взлетом — наблюдал за ней, пока она не превратилась в точку в небе. Я ненавидел видеть, как Фэрроу уходит. Теперь я был один, и здесь не было никого, кого я знал. Я постоял там мгновение, ожидая и переворачивая мелочь в кармане. У меня было несколько фунтов в кошельке, но это было все. Никто не вышел мне навстречу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лабрадорская железная дорога.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда я больше не мог видеть самолет, я медленно пошел к линии быстровозводимых хижин, которые были зданиями аэропорта. Теперь я чувствовал себя покинутым, почти потерянным, потому что на Семи островах не было ничего, что давало бы мне ощущение легкости.

Разбитая бульдозерами дорога, пыль, кленовый лист в последних лучах осени и отдаленный проблеск нового строительства и нагроможденных складов и оборудования; в этом была варварская новизна, чуждое качество, как в пункте снабжения на поле боя. Там были открытые ангарообразные ангары, заваленные ящиками и мешками с продуктами питания, частями механизмов, шинами, а вилочный погрузчик доставлял все это в потрепанную Дакоту, где стояла группа мужчин и курила. Они были дикими, разношерстными людьми в странных головных уборах и рубашках ярких расцветок, а их снаряжение, сложенное вокруг них, включало постельные принадлежности и толстые стеганые куртки.

От этого места исходил запах дикой природы, и в почтовом отделении они ничего не знали обо мне. Никто не встретил меня, даже послания не было, и когда я спросил офис McGovern Mining &; Exploration Company, они никогда не слышали об этом. ‘Вы геолог?’ - спросил диспетчер.

‘Нет’. Я не хотел начинать здесь свои объяснения.

‘Ну, тогда в чем твоя работа?’

‘Я инженер’, - сказал я. ‘Но это не имеет никакого отношения —‘

‘Тогда тебе лучше отчитаться перед Q.N.S. & L.’. Он подошел к двери и крикнул водителю грузовика, который как раз отъезжал. ‘Он уничтожит тебя. Хорошо? ’ он вернулся за свой стол, проверяя список отправлений, и поскольку, казалось, больше ничего не оставалось делать, я вышел к грузовику и сел внутрь. Офис знал бы, куда мне следует пойти, или, по крайней мере, я мог бы позвонить. ‘Что означает Q.N.S. & L.?’ - Спросил я водителя, когда мы, покачиваясь, выехали из-за колючей проволоки на грунтовую дорогу. Я думал о карандашной линии, которую мой отец провел на своей карте.

‘Северное побережье Квебека и железная дорога Лабрадор’. Он посмотрел на меня, его избитое, покрасневшее от солнца лицо смягчила улыбка. ‘Ты из Старой Страны?’ На нем была шерстяная рубашка с алым рисунком, из-под расстегнутого воротника виднелись волосы на груди, серые от дорожной пыли. Он спросил об Англии. Он был там с канадской армией. А потом мы пересекли рельсы, и он заговорил о железной дороге. ‘Я работал на тотализаторе, когда мы начинали два года назад. Боже, это было действительно тяжело. Теперь здесь американцы, и у них есть все оборудование, необходимое для создания класса. Ты идешь вверх по линии?’

Я покачал головой. Я смотрел на горизонт впереди, пораженный грибообразным ростом зданий. И все, что было слева от нас, представляло собой акры нагроможденного железнодорожного оборудования — огромные штабеля рельсов и шпал, складские помещения размером с ангары, а между ними виднелись солидные, мощные очертания больших дизель-электрических локомотивов, их лакокрасочный завод-новый.

‘Думаю, я был бы не прочь снова вернуться на линию", - сказал он. ‘Езжай, езжай, езжай; но приятно видеть, как что-то обретает форму, и быть частью этого. ‘Тебе следует отправиться туда, просто чтобы рассказать им на Старой Родине, как мы построили железную дорогу у черта на куличках’. И он продолжил: "Ну и дела, ты должен увидеть это сейчас, когда началась жара. Осталось не больше месяца до большого замерзания, и Напор стали продвигается вперед почти на две мили в день.’ Он покачал своей большой круглой головой. ‘Ты должен это увидеть’. Он нажал ногой на педаль тормоза, и грузовик резко остановился. ‘Ладно, парень. Вот офис.’ Он мотнул головой в сторону группы деревянных зданий и увидел доску с надписью Q.N.S. & L. R. на ней.

Диспетчер аэропорта, должно быть, позвонил им, потому что человек в офисе принял меня за недавно прибывшего инженера. И когда я сказал ему, что только что заехал повидаться с президентом компании McGovern Mining &; Exploration, он сказал: ‘Черт возьми! Я думал, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.’

‘Не могли бы вы направить меня к офисам компании", - предложил я.

Он почесал в затылке. ‘Здесь нет компании с таким названием. Есть только мы, Железорудная компания и строительный комбинат.’ Он откинулся на спинку стула, глядя на меня. ‘Как зовут этого парня?’

‘Я не знаю’, - сказал я. ‘Мне только что сказали встретиться с ним здесь, на Семи островах’.

‘Сегодня утром за завтраком был парень по имени Макговерн. Прибыл прошлой ночью из Монреаля — крупный мужчина с голосом, похожим на терку для мускатных орехов. Это он?’

‘Не могли бы вы позвонить кому-нибудь и выяснить для меня?’ Я спросил. ‘Самолет специально высадил меня здесь. Где-то должно быть послание для меня.’

Он вздохнул и потянулся к телефону. ‘Может быть, Железорудная компания что-нибудь узнает о тебе. Они занимаются всей добычей полезных ископаемых и разведкой. Мы здесь просто железная дорога.’ Он дозвонился до кого-то и сказал ему мое имя и с кем я пришел повидаться, и, послушав немного, он положил трубку. ‘Ну, Макговерн, конечно, твой человек. Но он сейчас занят. Конференция.’ Его стул снова откинулся назад, и он смотрел на меня с новым интересом. ‘Это был Билл Лэндс, которым я занимался. Он следит за Бернт-Криком и всеми геологическими партиями. Он сейчас подойдет. Кстати, я Стаффен. Алекс Стаффен.’ Он протянул мне свою руку. ‘Я менеджер по персоналу. Билл говорил что-то о вашем пребывании здесь в связи с той исследовательской партией, которая потерпела крушение?’

Я кивнул.

‘Плохие дела’. Он покачал головой, втягивая воздух сквозь зубы. ‘Брифф был хорошим парнем. Ты когда-нибудь встречался с ним?’

‘Нет’, - сказал я.

‘Франко-канадец, но отличный парень. Возвращение к путешественникам.’ Он уставился на свой стол. ‘Это тяжело для его дочери’. Он внезапно посмотрел на меня. ‘Ты думаешь, есть надежда?’ - спросил он. И когда я не ответил, он сказал: ‘Ходят разговоры о передаче, которую перехватили в Англии’. Его глаза были прикованы к моим. ‘Ты что-нибудь знаешь об этом?’

‘Вот почему я здесь’, - сказал я.

Я полагаю, он почувствовал, что я не хочу говорить об этом, потому что он просто кивнул и отвернулся к окну, из которого открывался унылый вид на хижины из песка и щебня. ‘Ну, я думаю, Пол повезло, что одна из них вышла живой’.

Он предположительно имел в виду пилота, и я спросил его, знает ли он, где сейчас Ларош.

‘Ну, конечно, здесь’. Он казался удивленным.

"Ты хочешь сказать, что он здесь, на Семи островах?’

‘Конечно. Он и Пол Брифф ...’ Телефон на его столе зазвонил, и он поднял трубку. ‘Гарри Уэст? О, ради всего святого! ’ воскликнул он. ‘Газовый автомобиль, вы говорите? Ад!’ Он сделал пометку в своем блокноте. ‘Хорошо, я попрошу Кена Берка сменить меня в Два-два-четыре. Нет, я позабочусь о том, чтобы его доставили самолетом. - Он швырнул трубку на рычаг. ‘Проклятому’ дураку раздавила ногу газовая машина. Можно подумать, что после шести месяцев службы он должен знать, как обращаться со спидером.’

Дверь распахнулась, и вошел крупный энергичный мужчина. У него было загорелое лицо, а его сапоги до икр были покрыты коркой грязи. ‘А вот и Билл’. Моя рука была сжата в твердый кулак, когда Стаффен представлял нас. ‘Я рассказывал ему, что Брифф был настоящим путешественником’.

‘Конечно, была. Знал Север, как горожане знают свой задний двор.’ Билл Лэндс смотрел на меня, кроткие голубые глаза на запыленном лице подводили итог. ‘Хорошо’, - резко сказал он. ‘Давайте пройдем в мой кабинет, хорошо? Мистер Макговерн, я полагаю, уже должен заканчивать.’ Он небрежно кивнул Стаффену, и когда мы выходили за дверь, он сказал: ‘Кстати, я послал за Бертом Ларошем’.

‘Для Лароша — почему?’

Он бросил на меня ровный, жесткий взгляд. ‘Если человека собираются назвать лжецом, лучше бы это было сделано ему в лицо’. Он оставил все как есть и повел меня по бетонной дорожке к другой хижине. ‘Вы когда-нибудь встречали Макговерна?’ Он бросил мне вопрос через плечо.

‘Нет’, - сказал я. ‘Я из Англии’.

Он засмеялся. ‘Ты не обязан говорить мне это’. У двери хижины он остановился и повернулся ко мне. ‘Я думаю, может быть, мне лучше предупредить тебя. Мак крутой. Провел большую часть своей жизни на Северо-Западных территориях. Он считает это самой ужасной вещью, которую он когда-либо совершал.’ Он прошел впереди меня в свой кабинет и жестом пригласил меня сесть за стол напротив него. ‘Я тоже, если уж на то пошло. Куришь?’ Он бросил пачку американских сигарет мне на колени. "Берт пролетел со мной тысячи миль. Мы были вовлечены в это дело с самого начала, еще в сорок седьмом, когда они решили создать постоянную разведывательную базу в Бернт-Крик и по-настоящему взяться за разработку железной руды.’ Он взял у меня пачку и закурил себе сигарету. ‘Берт - отличный парень’.

Я ничего не сказал. Я пришел посмотреть на Макговерна.

‘И еще есть Поул’, - добавил он. ‘Это дочь Бриффа. Как ты думаешь, что она почувствует, когда узнает, почему ты здесь?’ Он откинулся назад, глядя на меня полузакрытыми глазами из-за дыма сигареты, застрявшей в уголке его рта, и я чувствовал, что он сдерживает себя. ‘ Алекс рассказал тебе о Берте и Поул?’

Он не стал дожидаться моего ответа. ‘Они планировали пожениться этой осенью.’ Он уставился на меня, и я знал, что он ненавидит меня и желает мне смерти. Но то ли ради его друга, то ли из-за девушки, я не знал. И затем он сказал: "Пол работает прямо здесь, в этом офисе — с тех пор, как ее отец устроился на эту работу к Макговерну и они переехали из Бернт-Крик’. Он вынул сигарету изо рта и наклонился вперед. ‘Что произойдет, когда она услышит об этом? Ее отец был для нее всем миром. Она выросла на Севере, занимаясь с ним кемпингом, треккингом и греблей на каноэ по бушу, как мальчишка. Он был ее героем. И теперь он мертв. Зачем питать ложные надежды?’

‘Но предположим, что он не мертв?’

‘Берт был там. Он говорит, что он мертв.’ Он тыкал в меня сигаретой. ‘Оставь все как есть, почему ты не можешь?’

Он был против меня. И я знал тогда, что все они будут против меня. Я был аутсайдером, и они бы сомкнули свои ряды … ‘В любом случае, я просто в это не верю", - говорил он, откидываясь назад и гася сигарету. ‘Если Берт говорит, что они мертвы, значит, они мертвы, и это все, что в этом есть. Это не его вина, что он был единственным, кто выбрался. Иногда такое случается.’ И он добавил: ‘Он один из лучших лесных летчиков на Севере. Я помню один раз, еще в сорок девятом: мы вылетали из форта Чимо, и погода резко ухудшилась...’

Его прервал хлопок двери в коридоре снаружи и резкий голос, сказавший: ‘Я согласен. Нет смысла цепляться за эти уступки.’

‘Теперь это Мак’. Лэндс поднялся со стула и направился к двери. ‘Мы здесь, Мак’.

‘Отлично, Билл. Я сейчас буду с тобой’. А затем голос добавил: ‘Что ж, вот оно. Извини, что не получилось.’

Билл Лэндс отвернулся от двери и подошел к тому месту, где я сидел. ‘Я читал отчеты", - сказал он. ‘Я знаю, что они говорят о твоем отце’. Его рука сжала мое плечо. ‘Но он мертв, и никто не может причинить ему вреда. Эти другие, они живы.’ Он пристально посмотрел на меня, а затем добавил: "Не распинай Поль только для того, чтобы попытаться доказать свою точку зрения’.

Это было сказано очень тихо, но с таким мрачным выражением лица, что у меня перехватило дыхание, когда я уставилась на него. И затем из-за двери снова донесся резкий голос Макговерна: ‘Но не ожидайте от нас слишком многого в отношении северных концессий. До заморозков остался всего месяц - может быть, меньше.’ И другой голос сказал: ‘Хорошо. Делай все, что в твоих силах, Мак. Но мы должны знать, за что мы цепляемся и от чего отказываемся’. Хлопнула входная дверь, и в комнате появился Макговерн.

Он был широким, коренастым мужчиной с твердой челюстью и плотно сжатыми губами, а избитое лицо было изборождено тысячью морщин. Глаза, ясные, как серая каменная галька, оглядели меня. ‘Ты тоже любитель ветчины?’ Голос действовал мне на нервы, тон был враждебным. Или это было мое воображение?

‘Нет’, - сказал я. Я поднялся на ноги, но он не подошел, чтобы поприветствовать меня. Вместо этого он подошел к письменному столу, водрузил на него пухлый портфель и сел в кресло Билла Лэндса. Портфель, казалось, подходил мужчине не больше, чем его городской костюм. В нем было что—то необузданное - впечатление, которое усиливалось гривой белых волос, откинутых назад с его низкого широкого лба. Это было так, как будто кусочек дикой северной природы поселился в офисе, и я думаю, что я испугался его еще до того, как он начал задавать мне вопросы.

Билл Лэндс слегка кашлянул. ‘ Что ж, я оставляю вас двоих, чтобы ...

‘Нет, нет. Ты останешься здесь, Билл. Я бы хотел, чтобы вы послушали, что этот молодой человек хочет нам сказать. Берт уже прибыл?’

‘Нет, но он должен быть здесь с минуты на минуту’.

‘Ну, пододвинь стул. Итак.’ Макговерн пристально посмотрел на меня. ‘Я так понимаю, у вас есть для нас какая-то новая информация ... Что-то, что доказывает, что Брифф все еще жив?’ Он сформулировал это как вопрос, его косматые брови приподнялись, а суровые глаза впились в меня. ‘Ну?’

‘Не совсем новая информация, сэр", - сказал я.

‘Тогда из-за чего этот парень Леддер так разозлился? Вы видели его в Гусе, и он передал сообщение по радио в наш офис. Вы бы не прошли весь этот путь без чего-то нового для нас, чтобы продолжать. Что ты ему сказал?’

У меня пересохло во рту. Макговерн был типом, которого я никогда раньше не встречал, и его властная личность, казалось, давила на меня и сокрушала. "В этом не было ничего нового", - пробормотал я. ‘Просто я убедил его, что мой отец действительно принял передачу’.

‘Здесь этого не сказано’. Он потянул за ремни своего портфеля и вытащил бланк сообщения. Вот как читается его послание.’ Он водрузил на свой тупой нос очки в стальной оправе. Не следует игнорировать возможность того, что G2STO перехватил передачу Briffe. Срочно советую вам повидаться с сыном Фергюсона. Почему? ’ спросил он. ‘Что ты ему сказал?’ Он смотрел на меня поверх своих очков. ‘Что заставило Леддера посоветовать нам поговорить с вами?’

‘Это было не совсем то, что я ему сказал", - сказал я. ‘Это была скорее предыстория, которую я рассказал ему о том, как мой отец воспринял послание Бриффа. Видите ли, мой отец умер, фактически в результате получения—‘

‘Да, мы знаем все о смерти твоего отца", - перебил он. "Что я хочу знать, так это то, что вы сказали Леддеру, что заставило его передать это сообщение по радио?’

‘Я просто рассказал ему всю подноготную’. Я был в растерянности, как прорваться и объяснить моего отца этому человеку. ‘Дело не столько в фактах, - сказал я, - сколько в истории, стоящей за приемом. Если бы вы знали моего отца — ‘

‘Значит, ничего нового?’

Что я мог сказать? Он наблюдал за мной, и мне показалось, что он бросает мне вызов создать что-то новое. И все это время его глаза оставались широко открытыми, не моргая. Это привело меня в замешательство, и в конце концов я ничего не сказал. Тогда он, казалось, расслабился и отвел взгляд, опустив взгляд на бумаги, которые он разложил на столе. ‘Я полагаю, вас зовут Иэн Фергюсон?’

‘Да’. Мой голос показался мне незнакомым.

‘Ну, теперь, Фергюсон, я думаю, что должен сказать вам, прежде чем мы пойдем дальше, что сообщение об этой передаче, которую, как предполагалось, получил ваш отец, было немедленно и самым серьезным образом рассмотрено не только мной, но и руководством ВВС и другими. Если бы мы могли найти хоть одного радиста в любой точке мира, который мог бы подтвердить это, поиски были бы возобновлены. Но мы не смогли, и когда мы получили полицейские отчеты со всеми обстоятельствами ...’ Он слегка пожал плечами, полностью отвергая моего отца.

Тогда я обрел свой голос. ‘Если тебя интересуют факты и ничего больше", - сказал я сердито, - "тогда, возможно, ты оценишь значение того, что я узнал в Goose. Вы говорите, что не смогли получить подтверждение передачи Бриффа. Конечно, ты не мог. Все остальные операторы перестали его слушать. Каждый оператор, то есть, кроме моего отца. Если бы вы читали отчет Леддера, вы бы знали, что мой отец снова связался с ним двадцать шестого, в день, когда поиски были прекращены, чтобы спросить, есть ли какая-нибудь другая частота, которую Брифф мог бы использовать в чрезвычайной ситуации. Леддер сказал ему "Нет" и повторил частоту передачи Бриффа. Конечно, это достаточное доказательство того, что мой отец постоянно наблюдал?’

‘Я понимаю. И ты думаешь, я поверю, что твой отец круглосуточно следил за передачей, которую он никак не мог ожидать получить, и от человека, который все равно был мертв?’ Он смотрел на меня так, как будто хотел сказать: "Если ты скажешь мне "да", тогда "Я буду знать, что твой отец был сумасшедшим. ‘Ну, а он был?’

‘У него была частота передачи Бриффа", - сказал я. ‘Ему больше нечем было заняться, и он был одержим — ‘

‘Был ли приемник настроен на эту частоту, когда вы вернулись домой вечером того дня, когда он умер?’

Я должен был проверить это, но я этого не сделал. ‘Я не знаю’. Я чувствовал себя злым и беспомощным. А затем в коридоре снаружи послышались шаги, и Билл Лэндс направился к двери. ‘Теперь вот Берт’.

‘Скажи ему, чтобы подождал", - сказал Макговерн. И затем он снова посмотрел на меня. ‘Так ты веришь, что твой отец действительно принял передачу от Бриффа? И вы проделали весь этот путь, чтобы убедить нас — без единой новой информации. Верно?’

‘ Но я только что сказал тебе ...

‘Ты мне ничего не сказал. Ничего такого, чего бы я уже не знал.’ Он вытащил скрепленную пачку бумаг из своего портфеля и, вырвав две страницы, передал остальные мне. ‘Теперь я хочу, чтобы вы прочитали эти отчеты до конца. Прочтите их внимательно, а затем, если есть что-то, что вы можете к ним добавить, или какой-то новый свет, который вы можете пролить на ситуацию, я буду рад узнать об этом. ’ Он поднялся на ноги. ‘Но, ’ добавил он, - я думаю, ты должен это понять. Человек, ожидающий снаружи, - Берт Ларош, пилот разбившегося гидроплана, и он говорит, что Брифф мертв.’

‘Меня не интересует, что говорит Ларош’. Мой голос звучал немного дико. ‘Все, что я знаю, это то, что мой отец — ‘

‘Ты называешь Берта Лароша лжецом. Ты делаешь больше, чем это. Ты обвиняешь его — ‘

‘Мне все равно’, - закричал я. ‘Меня не волнует Ларош’.

‘Нет’, - сказал он. ‘Почему ты должен быть? Ты никогда не встречал этого парня и не понимаешь его мир.’ Он холодно смотрел на меня.

‘Меня беспокоит Брифф", - пробормотал я.

‘Да?’ В его тоне слышалось презрение. ‘Ты никогда не встречал ни его, ни другого парня — Бэйрда. Они ничего не значат для тебя, любой из них. Все, о чем ты беспокоишься, - это твой отец, и ради него ты готов доставить много неприятностей и облить грязью своих обвинений порядочного человека.’ Он обошел стол и встал надо мной, и теперь его рука протянулась и сжала мое плечо, подавляя мой протест. ‘Вы читали эти отчеты. Прочитайте их внимательно. И просто помните, что после этого вы встретитесь с Ларошем, и все, что вы должны сказать, будет сказано в его присутствии.’Он смотрел на меня сверху вниз каменными немигающими глазами. ‘Просто помни также, что в его рассказе говорится, что твой отец не мог принять передачу из Бриффа двадцать девятого. Понятно?’ Он кивнул Биллу Лэндсу, и они вдвоем вышли.

Его приветствие Ларошу снаружи, в коридоре, было более мягким, а затем дверь закрылась, и я остался один. Голоса стихли, и стены офиса сомкнулись вокруг меня, незнакомые и враждебные, изолируя меня. Прошло всего два дня с тех пор, как я столкнулся с Фэрроу в баре аэропорта? Казалось, это было так давно, а Англия была так далеко. Я начал жалеть, что вообще приехал в Канаду.

Автоматически я начал просматривать бумаги. Там было все — краткое изложение записей, сделанных моим отцом в его судовых журналах, мое заявление в полицию, описание комнаты и его радиоаппаратуры, техническая информация о возможности радиорелейного приема на этом расстоянии, отчет Леддера, все. И затем я перешел к отчету психиатров: нередко физическое расстройство приводит к психической неуравновешенности, и в этих условиях нездоровый интерес к какому-либо бедствию или человеческой драме может привести к тому, что у субъекта возникнут заблуждения, приписывающие ему активную, даже заметную роль в событиях, которые заполняют его разум. Это происходит особенно там, где субъект слишком одинок. В некоторых необычных случаях такая психическая неуравновешенность может привести к чрезвычайным физическим усилиям, и в рассматриваемом случае …

Я бросил пачку бумаг на стол. Как они могли быть такими глупыми? Но потом я понял, что это была не столько их вина, сколько моя собственная. Если бы я мог рассказать им о той предыдущей экспедиции, они могли бы понять одержимость моего отца этой страной. Все те вопросы, которые озадачивали Леддера. … На самом деле я не мог их винить. Они ничего не значили для меня, пока Леддер не рассказал мне, что случилось с моим дедушкой. Даже сейчас я не понимал всех ссылок.

Я достал список записей, которые я сделал из его судовых журналов, и снова просмотрел их, и имя Ларош бросилось мне в глаза. Почему мой отец так интересовался Ларошем? Почему была важна его реакция? Я взял пачку бумаг, которые дал мне Макговерн, и снова просмотрел ее. Там был список всех радиостанций — служебных, гражданских и любительских, — с которыми связывались, и три солидные страницы отчетов пилотов, участвовавших в поиске. Но там не было того, чего я хотел, и я предположил, что страницы, которые Макговерн отклеил, прежде чем отдать все это мне, были теми, которые содержали заявление Лароша.

Тогда я откинулся на спинку стула, размышляя, каким был бы Ларош и поможет ли его история мне решить, что я должен делать сейчас. Макговерн не собирался ничего делать — в этом я был уверен. Но если бы Ларош смог убедить дочь Бриффа в том, что ее отец мертв … Я не знал, что и думать. Возможно, Лэндс был прав. Может быть, мне стоит просто оставить все как есть и пойти домой.

Дверь позади меня открылась, и вошел Макговерн.

‘Ну?" - сказал он, закрывая за собой дверь. ‘Ты прочитал это от начала до конца?’

‘Да’, - сказал я. ‘Но я не нашел заявления Лароша’.

‘Нет. Он сам расскажет вам, что произошло.’ Он пришел и встал надо мной. ‘Но прежде чем я вызову его, я хочу знать, есть ли какой-либо существенный факт, который был опущен в этих отчетах. Если она есть, то давайте возьмем ее прямо сейчас, пока мы одни.’

Я посмотрела на него, и жесткие серые глаза наблюдали за мной с кожистого лица. Его враждебность была очевидна, и я осознавал ограниченность своего происхождения. Я не был воспитан, чтобы иметь дело с подобными людьми. ‘Это зависит от того, что вы называете материальными фактами", - неуверенно сказал я. ‘Этот отчет психиатров — он основан на предположении, что мой отец был просто зрителем, что он вообще не был вовлечен. У них не было всех фактов.’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Они не знали его происхождения, и без этого вопросы, которые он задавал Леддеру, и многие записи, которые он делал, вряд ли могли иметь для них смысл’.

‘Продолжай’, - сказал он.

Я колебался, не зная, как это выразить, когда я знал так мало. ‘Ты знал, что в тысяча девятьсот году была экспедиция в район Аттиконака?’ Я спросил.

‘Да’. И мне показалось, что его тон внезапно стал настороженным.

‘Что ж, похоже, что руководителем той экспедиции был мой дед’.

‘Твой дед?’ Он пристально смотрел на меня, и было очевидно, что это откровение что-то значило для него, стало шоком.

‘Теперь, возможно, ты поймешь, почему моего отца так интересовало все, что связано с Лабрадором", - сказал я. ‘Это объясняет все те вопросы, которые он задавал Леддеру — вопросы, которые психиатры не могли понять. И поскольку они не могли их понять, они подумали, что он сумасшедший.’

‘Значит, Джеймс Финли Фергюсон был твоим дедушкой, да?’ Он медленно кивнул головой. ‘Я подумал, может быть, дело в этом. Как только мне назвали имя твоего отца, я догадался, что мы вернемся к той экспедиции. Берт тоже. Боже мой! ’ сказал он. ‘Это третье поколение. И это никогда не было чем-то большим, чем сплетни. Ничего не было доказано. Даже эта женщина ничего не смогла доказать. И теперь вы приходите сюда с кучей диких обвинений, которые не основаны ни на чем более существенном, чем это.’ Он уставился на меня каменным взглядом, вены на его лице напряглись от гнева. "Почему, черт возьми, ты не сказал властям, что твой отец жил в мире прошлого — или ты не осмелился?" Ты думал, это сделает его еще более сумасшедшим?’

‘Он не был сумасшедшим", - я почти кричал на него. Я не понял и половины из того, что он говорил. ‘Что касается сообщения властям — я никогда не слышал об экспедиции моего деда до прошлой ночи’.

‘Никогда не слышал об этом?’ Он уставился на меня с явным недоверием.

Тогда я рассказал ему, как впервые услышал об этом от Леддера и как он получил лишь самую краткую информацию о ней по радио от одного из геологов.

‘Боже милостивый!’ - сказал он. ‘Значит, ты не знаешь подробностей. Ты не знаешь, кто был с твоим дедом в той экспедиции — ‘

‘Нет’, - сказал я. ‘Я пришел сюда не из-за этого. Я пришел, потому что мой отец был первоклассным радистом, и я убежден ...’

‘Хорошо’, - сказал он. ‘Я признаю, что это придает ей другой оттенок. Но только в той мере, в какой это касается твоих мотивов прихода, ’ быстро добавил он. ‘Это не значит, что Брифф жив. Возможно, ты ничего не знал об экспедиции Фергюсона, но твой отец знал.’

‘Какое это имеет к этому отношение?’ Я потребовал.

‘Все", - сказал он. ‘По-моему, все. Его мотив очевиден.’ И он мрачно добавил: "Есть больше способов быть неуравновешенным, чем один’.

Я не понимал, к чему он клонит, и я сказал ему об этом.

‘Хорошо’, - сказал он. "Забудь об этом. Ты не вовлечен, и я принимаю это. Но я не могу принять остальное — что твой отец действительно принял передачу.’ И когда я начал протестовать, он заставил меня замолчать нетерпеливым движением руки. ‘Подождите, пока не услышите, что скажет Берт Ларош’.

Затем он оставил меня и вышел, закрыв за собой дверь. Сквозь непрочную деревянную перегородку я услышал шепот их голосов. Что он им говорил? Он инструктировал Лароша, что сказать? Но я не мог в это поверить. Это было что—то другое - связанное с той экспедицией. Если бы я только знал все факты! Я повернулась на стуле, глядя на дверь, задаваясь вопросом, каким был бы Ларош. Если мой отец был прав, то этот человек совершил ужасную, невероятную ошибку.

Дверь снова открылась, и вошел Макговерн. ‘Входите, вы оба’, - сказал он, подошел к столу и сел.

Последовали земли, а затем третий мужчина, высокий и худощавый, с такой бесцветностью, какой я никогда раньше не видел. Солнечный луч бросил пыльный столб через офис, и он вошел прямо в него, его лицо было темным и угловатым, почти скрытным, с высокими скулами и глазами, пронизанными маленькими морщинками в уголках, так что казалось, что они постоянно прищуриваются, вглядываясь в какой-то далекий горизонт. Огромная рана тянулась от макушки его головы вниз через лоб и заканчивалась над правым глазом. Теперь она была приоткрыта, черный налет засохшей крови, и волосы , которые были сбриты по обе стороны от нее, снова начали расти, как черный мех на фоне белой кожи головы. Бровь также была сбрита, и это придавало его чертам странно искривленный вид.

Макговерн сказал ему пододвинуть стул, и когда он сел, он бросил быстрый взгляд на меня. Его глаза были карими и глубоко запавшими в потемневших от напряжения глазницах. Было очевидно, что он долгое время находился в напряжении, и под темной кожей виднелась бледность, свидетельствующая об истощении. И затем он улыбнулся мне, доставая трубку из кармана и расслабляясь. У него были очень белые зубы, и улыбка каким—то образом изменила баланс его лица, так что оно внезапно приобрело мальчишеский, почти жизнерадостный вид; такой же взгляд я видел на лицах Фэрроу и его друзей - беспечный и все же сосредоточенный. Тогда он казался моложе, хотя его темные волосы начинали седеть на висках.

Лэндс закрыл дверь, придвинул стул и сел. Макговерн наклонился вперед через стол. ‘Итак, давай покончим с этим", - сказал он мне. ‘Я так понимаю, ты все еще думаешь, что твой отец мог получить какое-то послание от Бриффа?’

Я кивнул, мои мысли сосредоточились на Лароше. Я пытался быть честным с самим собой, увидеть его таким, каким он был на самом деле — опытным лесным летчиком. Казалось невозможным, что он мог совершить ошибку, не из-за такого, и не тогда, когда он был помолвлен с дочерью Бриффа.

Макговерн что-то говорил и внезапно ударил кулаком по столу перед собой. ‘Не сиди просто так, чувак", - крикнул он мне. ‘Расскажи нам, почему ты все еще убежден.’ И затем, более спокойным тоном, он добавил: "Вы, кажется, не понимаете, что мы знали Пола Бриффа. Он был моим другом, и Билла тоже. Берт собирался стать его зятем. У всех нас есть все основания в мире желать, чтобы он был жив.’ Он откинулся на спинку стула с легким вздохом. ‘Но мы не думаем, что это так’. И он продолжил: ‘Когда я получил первое сообщение об этой предполагаемой передаче, я на мгновение подумал, что Берт совершил ошибку. Иногда в буше трудно быть уверенным...’ На этом он все оставил. ‘Но затем мы получили полный отчет, и когда стало ясно, что никто другой не перехватил передачу, я понял, что нет смысла призывать к возобновлению поисков. Теперь вы приходите сюда и, прочитав эти отчеты, говорите, что все еще убеждены, что ваш отец действительно принял передачу. Почему?’

Я уставился на него, сидящего на корточках, как скала, за столом. Как я мог объяснить ему, что я чувствовал к своему отцу? Чувство беспомощности вернулось ко мне, сильнее, чем когда-либо. ‘Я хотел бы услышать, что скажет Ларош", - упрямо сказал я.

‘Конечно. Но сначала ты расскажи нам, почему ты так чертовски уверен.’

‘Потому что я знаю, каким человеком был мой отец", - ответил я.

‘Ты читал отчет психиатров?’

‘Ты ожидаешь, что я соглашусь с этим?’ Я уставилась на него, гнев разгорался во мне. ‘Он не был неуравновешенным. И он не страдал от заблуждений.’

‘Ты жил с ним в одном доме?’

‘Нет’.

‘Тогда как ты можешь быть уверен в его психическом состоянии?’

‘Потому что я его сын’. Позиция Макговерна была похожа на кирпичную стену. Я чувствовал, как бьюсь об нее. ‘Сын должен знать, сумасшедший его отец или нет. И папа не был зол. Он знал, что это было озеро Льва, и он знал, что это был Брифф. Почему еще ты думаешь— ‘

‘Что это ты сказал?’ Ларош задал мне этот вопрос, и в комнате внезапно воцарилась тишина. Он пристально смотрел на меня, а затем перевел взгляд на Макговерна, который быстро сказал: ‘Мы пока оставим вопрос о твоем отце’. Он наклонился вперед, удерживая мое внимание своими глазами. ‘Прямо сейчас я хочу, чтобы вы услышали, что произошло на самом деле.

Когда вы услышите это, я думаю, вы согласитесь с нами, что не может быть места для сомнений.’ Он повернулся к Ларошу. ‘Давай, Берт. Расскажи ему, что произошло.’

Ларош колебался, взглянув на меня и проведя языком по линии своих губ. ‘Хорошо’, - сказал он. ‘Я думаю, это к лучшему. Тогда он сможет разобраться с этим сам.’ Он перевел взгляд, уставившись вниз на свои руки. Я подумал — он нервничает. Но потом он начал говорить, и я не был уверен. У него был легкий акцент, и, хотя временами он колебался, это было главным образом потому, что он искал нужное слово. Его голос был ровным и без эмоций; он проходил через все это много раз раньше.

Они вылетели примерно в шесть тридцать вечера 14 сентября. Они бросили часть припасов, одну палатку и одно каноэ и покинули их, испытывая разочарование, в адской спешке, потому что шторм уже надвигался на них, и воды озера поднимал ветер со скоростью двадцать узлов. Зона С2 находилась примерно в получасе полета от них, но прежде чем они преодолели половину расстояния, облачность опустилась очень низко, шел мокрый снег и была плохая видимость.

‘Я должен был приземлиться, пока у меня был шанс", - сказал Ларош. Он не смотрел на меня. Он ни на кого не смотрел. Он просто сидел там, рассказывая о том, что произошло, тем ровным, немного чужим голосом.

Его заставляли спускаться до тех пор, пока поплавки не задели верхушки джекпина, и он не превратился в озеро, перепрыгивающее с одного водного пространства на другое. ‘На этом уровне все происходит очень быстро. И озера принимают другую форму. Это были только маленькие из них, которые я мог видеть в целом. Остальное было просто клочками воды, размытыми из-за мокрого снега и плохого освещения.’ Он подумал, что, возможно, недооценил силу ветра. Когда он шел с передовой группой, туман и вынужденная посадка не позволили ему запомнить местность. В любом случае, это не помогло бы с наступлением сумерек и плохой видимостью. Он летел курсом компаса, и когда он пролетел расчетное расстояние по времени, он начал поиск, летая расширяющимися кругами, все еще удерживаясь на уровне верхушек деревьев. Он летел так почти пятнадцать минут, свет все время угасал, и никаких признаков реки Аттиконак или какой-либо особенности, которая могла бы указать ему направление.

А потом выпал снег. Это произошло внезапно в виде ослепительного шквала, который смыл все. ‘У меня не было выбора’, - сказал он. ‘Я пересекал озеро, сделал крутой поворот и опустил нос’. Он порвал поплавки, когда врезался в деревья у кромки воды, и сильно ударился о поверхность озера, дважды подпрыгнул, а затем врезался в скалу, которая внезапно возникла перед ним. Он ударил по ней правым крылом, так что самолет развернуло, он врезался в нее бортом и расколол фюзеляж. Удар отбросил его головой вперед к лобовому стеклу , и он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, самолет был hah0 внутри, наполовину высунут из воды, а над ним возвышалась скала. Ошеломленный, он заполз обратно в фюзеляж и обнаружил Бэйрда без сознания, придавленного куском металла, который повредил его правую руку и раскроил всю половину лица. ‘Пол тоже был ранен’. Глаза Лароша были полузакрыты, когда он говорил, и я не мог сомневаться, что именно так все и произошло. В его голосе и деталях звучала убежденность.

Он сделал для них все, что мог, но это было немного, потому что на скале не было дров, чтобы развести огонь. Он был там два дня, пока не утих шторм, а затем он срубил один из поплавков, починил его и переправил двух раненых мужчин на берег. Он развел костер и соорудил укрытие из веток, а также захватил кое-какие припасы с самолета. Два дня спустя разразилась еще одна буря. Ветер был северо-западный, и на следующее утро самолет исчез. Это тоже погасило огонь, а он не смог зажечь еще одну, потому что все спички промокли, и он потерял свою зажигалку, которая была единственной, которая у них была. Бэрд умер той ночью; Брифф - следующей ночью. После этого он отправился в поход на запад. ‘Я знал, что, пока я продолжаю двигаться на запад, рано или поздно я должен прибыть к железнодорожной ветке ...’ Он продолжал идти в течение пяти дней и ночей почти без еды, и во второй половине дня двадцать пятого он достиг 273-й мили, где строительная бригада с самосвальным краном работала над уклоном. "Я думаю, это все", - сказал он, впервые взглянув на меня. ‘Мне повезло, что я выбрался оттуда живым’.

‘Ну, вот и все", - сказал Макговерн, и окончательность его тона ясно дала понять, что он считает, что я должен быть удовлетворен.

‘То путешествие, которое ты совершил к самолету", - сказал я. ‘Ты принес радио на берег?’

‘Нет’, - сказал он. ‘Она упала вместе с самолетом’.

‘ И вы уверены, что Брифф был мертв, когда вы оставили его?

Ларош посмотрел на меня, его глаза расширились на загорелом лице. И затем он быстро взглянул на Макговерна. Это было так, как если бы он обратился к нему за помощью. Но именно Лэндс сказал: ‘Он только что сказал тебе об этом, не так ли?’ Его тон был сердитым. ‘Чего ты еще хочешь?’

И затем Макговерн сказал: "Я полагаю, вы хотели бы увидеть тела?’ Он свирепо смотрел на меня.

‘Ты похоронил их?’ Я спросил Лароша. Я подумал, что если я буду копать достаточно усердно …

‘Ради Бога!’ Земли сказали.

‘Нет’, - ответил мне Ларош. ‘Я не хоронил их. Наверное, у меня не хватило сил.’ Его голос был ровным. И затем он быстро добавил: ‘Я пытался найти их впоследствии. Я дважды летал с пилотом из Менихека. Но там тысячи озер — буквально тысячи.’ Его голос затих.

‘Тысячи, да", - сказал я. ‘Но только одно озеро Льва’. И снова я почувствовал напряжение в комнате. Это был не только Ларош, который смотрел на меня с потрясенным выражением на лице. Это тоже был Макговерн. ‘Какое, к черту, значение имеет название озера, если он не смог найти его снова?’ - сердито сказал он.

Но я смотрел на Лароша. ‘Ты знал, что это озеро Льва, не так ли?’ Я был так уверен, что это важно, что настаивал на этом. ‘Тот камень посередине —‘

‘Шел снег’, - пробормотал он.

‘Когда ты разбился. Но позже … Разве ты не видел камень позже? Она была в форме льва, не так ли?’

‘Я не знаю’, - сказал он. ‘Я не заметил’.

‘Но вы читали эти отчеты? Ты знаешь, какое послание получил мой отец?’

Он кивнул.

Эта передача Бриффа — она была с озера Льва.’

‘Ты этого не знаешь’, - вмешался Макговерн.

‘Тогда почему он сказал — Искать узкое озеро со скалой в форме ...?’ Я потребовал. ‘Не хватает только этих двух слов — лев’.

‘Ты просто предполагаешь", - сказал Макговерн. ‘И, в любом случае, твой отец просто выдумывал на основе того, что он знал об экспедиции Фергюсона’.

‘Ты действительно в это веришь?’ Я плакал. ‘Это были последние слова, которые он написал перед смертью’.

‘Это не делает их правдой. Он не мог знать, что умрет.’

Я уставился на него, потрясенный. ‘Говорю вам, он с трудом поднялся на ноги, чтобы взглянуть на эту карту. Озеро Льва было отмечено на той карте; его судовые журналы тоже — они были испещрены рисунками львов ...’

‘Хорошо", - тяжело сказал Макговерн. ‘Предположим, Брифф действительно послал, и это были точные слова, которые он передал. Ты знаешь, где находится это озеро?’

‘Это в районе Аттиконака’, - ответил я. "К востоку от реки’.

‘Ад! Мы это уже знаем. Мы знаем с точностью до тридцати миль или около того, где разбился Берт, но мы все еще не нашли озеро. Но, конечно, если вы знаете точное местоположение этого озера, о котором вы продолжаете говорить… Но твой отец не указал на нее точно, не так ли?’

‘Нет’, - я все еще смотрел на Лароша. Он был занят тем, что набивал трубку, склонив голову.

‘Тогда это нам не очень помогает’. Была ли нотка облегчения в голосе Макговерна? Я быстро взглянула на него, но серые, каменные глаза ничего мне не сказали. ‘Как говорит Берт, там тысячи озер’.

‘Но только одна со скалой в форме льва", - упрямо сказал я.

И затем Ларош тихо сказал: "Ты не знаешь, на что это было похоже там’. Это было так, как будто он следовал какому-то своему собственному ходу мыслей. ‘Шел снег, а позже был туман. И нужно было так много сделать...’ Его голос снова затих, как будто он не хотел думать об этом.

‘Это ни к чему нас не приведет’. Голос Макговерна внезапно стал бодрым и деловым. ‘Озеро Льва упоминается в книге Дюмейна и в газетных сообщениях о — выжившем’. Он быстро взглянул на Лароша. И затем он снова посмотрел на меня. ‘Твой отец прочитал бы название, которое они дали этому озеру — их последнему лагерю. Это было место, где умер твой дед, и, насколько я понимаю, это только доказывает, что твой отец жил в прошлом.’

Я уставился на него, не веря. ‘Ты даже не попытаешься понять?’ Я сказал. ‘Мой отец был радистом. Эфир был всем его миром. Он никогда бы не изобрел передачу, которая не состоялась — никогда.’ И я продолжил объяснять, чего ему, должно быть, стоило усилие заставить себя подняться на ноги. Но, даже когда я рассказывал это ему, я знал, что это никуда не годится. Жесткие черты его лица не смягчились, в глазах не было сочувствия.

Он выслушал меня, и когда я закончил, он взглянул на свои часы. ‘Мне жаль’, - сказал он. ‘Но все это на самом деле нам не помогает. Если бы вы смогли рассказать нам что—то новое - дать нам что-то позитивное для работы ...’ Он поднялся на ноги. ‘Я должен идти сейчас’. Он обошел стол и встал надо мной. ‘Не думай, что я не ценю то, что ты проделал долгий путь, чтобы рассказать нам об этом. Я верю. Но вы должны понимать, что это ваша личная точка зрения — очень личная.’

‘Значит, ты ничего не собираешься делать?’ Я спросил.

‘Что я могу сделать? Потребовать возобновления поисков? Сначала мне пришлось бы убедить власти.’ Он покачал головой.

Тогда я вскочил на ноги. ‘Но прежде ты искал вслепую", - сказал я ему. ‘Теперь у тебя было бы на что опереться. Если бы вы искали это озеро ...’ Я повернулся к Ларошу. ‘Ради Бога, попытайся заставить его увидеть это", - закричал я. И когда он не ответил, но продолжал смотреть на свою трубку, я дико выпалил: "Разве ты не хочешь, чтобы их нашли?’ И при этом его голова резко поднялась, и он уставился на меня с каким-то ужасом.

‘Берт прилетал дважды, ’ тихо напомнил мне Макговерн, - Дважды, когда он должен был быть в больнице. И он не смог найти озеро.’ Он сделал паузу, а затем добавил: ‘Я понимаю ваше разочарование. Это естественно после такого долгого пути. И я могу сказать, что я тоже разочарован. Мы все такие. Когда я получил сообщение Леддера, я надеялся ...’ Он отвернулся, слегка пожав плечами, что было жестом окончательности. ‘Я так понимаю, ваш самолет отправился в Монреаль. Это верно?’ он спросил меня.

Я кивнула, внезапно почувствовав, что у меня пропало желание сражаться с ними дальше.

‘Мне сказали, что сегодня вечером вылетает рейс в Монреаль", - сказал он Лэндсу. ‘Как ты думаешь, Билл, ты мог бы устроить ему поездку по ней?’

‘Конечно’.

Макговерн снова взглянул на часы, а затем повернулся к Ларошу. ‘У тебя с собой машина? Тогда, возможно, ты отвезешь меня в город. Я и так опаздываю. ’ Он взял свой портфель. ‘Я благодарен тебе, Фергюсон— действительно очень благодарен. Если я могу что-нибудь для тебя сделать, дай мне знать. ’ И с этими словами он вышел из комнаты. Ларош заколебался, быстро взглянув на меня, как будто собирался что-то сказать. И затем он поспешил за Макговерном.

Дверь за ним захлопнулась, а я стоял там, чувствуя себя оцепеневшим и измученным. Я должен был остановить его, сделать последнее усилие. Но что было хорошего? Даже если он все это время знал название озера, это не означало, что он сможет найти его снова. И мир привык к мысли, что люди мертвы. Вот с чем я столкнулся — с этим и с упрямством людей вроде Макговерна, которые ничего не могли понять, пока это не было представлено им как неопровержимый факт. ‘Будь они прокляты! Черт бы их побрал в ад!’

Чья-то рука схватила меня за руку. Я забыл, что Билл Лэндс все еще там. ‘Чего ты ожидал?’ сказал он добрым голосом. ‘Мы не бросаем людей так просто здесь, на Севере’.

Я развернулся к нему. ‘Но разве ты не видишь...’ И тогда я остановился, потому что понял, что он прошел через все это и все еще верил, что Брифф мертв. Он не был вовлечен. Он был за ее пределами, и если я не убедил его, какая у меня была надежда убедить кого-либо еще?

‘Я просто пойду и проверю этот рейс в Монреаль, а потом, я думаю, ты захочешь чего-нибудь поесть’.

Его не было около десяти минут, а когда он вернулся, он сказал мне, что все улажено. ‘Рейс вылетает примерно через двадцать-тридцать часов’. Он вывел меня в косые лучи вечернего света, по плоскому гравию, похожему на илистое русло реки, и вдалеке невыразимо заунывно гудел локомотив. ‘Поезд снабжения, идущий по линии в Хед оф Стил", - сказал он. ‘Завтра я сам отправляюсь наверх’. В его голосе звучало удовольствие, и он улыбнулся мне. У него было тепло, у этого крупного американца с глазами, прищуренными от заходящего солнца.

Мы вошли в хижину, похожую на ту, которую мы только что покинули, и нас приветствовал гул голосов, звон посуды и запах еды. Это было вкусно, этот запах еды, потому что я был голоден, и я сел с Лэндсом за стол, полный незнакомцев, которые не обращали на меня внимания и сосредоточенно ели. Все разговоры были сосредоточены вокруг линии, и она несла с собой дыхание железнодорожной инженерии. В одном месте они взрывали камни, в другом - наступали на маскег, а бригада железнодорожников во главе со Сталью продвигалась вперед со скоростью полторы мили в день. Десятки строительных лагерей, тысячи людей, даже воздушный лифт для их снабжения — целый мир сам по себе, думающий, мечтающий, едящий, спящий только на этой железной дороге. Я чувствовал, что меня мысленно затягивает в это, так что было трудно, пока я сидел там и ел с ними, не чувствовать себя частью этого.

И затем кто-то спросил меня, собираюсь ли я подняться по служебной лестнице. Когда я сказала ему "Нет", что возвращаюсь в Англию, он уставился на меня так, как будто я была каким-то существом с другой планеты. ‘Ну, что ж — и у нас здесь такой хороший климат’. Они смеялись, и их смех сделал меня менее чужим.

Лэндс подождал, пока я закончу есть, а затем мы вышли на улицу, и все западное небо осветилось заходящим солнцем.

‘Я думаю, ты увидишь кое-что, прежде чем уедешь сегодня вечером", - сказал он. Северное сияние должно быть действительно хорошим.’ Он взглянул на свои часы. ‘Для твоего рейса еще рано, но мне нужно съездить в город. Не возражаешь, если я высажу тебя на взлетно-посадочной полосе прямо сейчас, не так ли?’

Я покачал головой, и он ушел, чтобы переодеться и забрать свою машину. Я должен был забрать свой чемодан и встретиться с ним в офисе Q.N.S. & L. Я двинулся по плоской гравийной площадке, чувствуя себя заметным и одиноким. Казалось, из меня высосали всю целеустремленность. Оглянувшись, я увидел, что Лэндс остановился поболтать с женщиной у самой дальней хижины. Я видел, как они смотрели на меня, и быстро направился к офису, сознавая, что другие уже должны знать, что привело меня сюда. Стаффен сказал бы им, и это знание сделало чувство неудачи подавляющим. Если бы только я мог убедить Земли. Мне нравился Билл Лэндс.

Я добрался до офиса и нашел свой чемодан, вышел и стоял, глядя на небо на западе, которое вспыхнуло яростным огненно-красным цветом. И теперь, когда я уезжал, я снова почувствовал странное притяжение этой страны.

Позади меня послышались шаги, быстрые и настойчивые по гравию, и голос, который был мягким и немного чужим, произнес: ‘Вы мистер Фергюсон?’

Я обернулся и обнаружил, что это была женщина, которая разговаривала с Лэндсом. Или, скорее, это была не женщина, а девочка с черными волосами, коротко подстриженными, как у мальчика, и смуглым лицом с полными губами, на котором не было и следа косметики. Я помню, даже при первом взгляде на нее она произвела на меня глубокое впечатление. Я думаю, это была ее жизненная сила и своего рода дикость, или, возможно, просто ее глаза уловили и отразили странный, дикий свет в небе. Что бы это ни было, я сразу узнал о ней таким образом, который был каким-то личным. ‘Да’, - сказал я. ‘Я Иэн Фергюсон’.

Она ничего не сказала, просто уставилась на меня, ее ноздри трепетали, а глаза остекленели от отраженного блеска. Ее запястья были очень тонкими, а руки сжимали край кожаной куртки так, что казалось, она сдерживает себя.

И затем она сказала: ‘Я Пол Брифф’.

Думаю, я знал это с первого момента, чувство эмоций, скопившихся внутри нее, было таким сильным. ‘ Прости, ’ неловко пробормотала я. Я не знал, что еще сказать.

‘Билл сказал мне, что твой отец умер, и именно поэтому ты пришел’. Она говорила напряженным, контролируемым голоском, который дрожал на грани истерики. ‘Я могу это понять. Поверь мне, я могу это понять.’ А затем, внезапно потеряв контроль над собой, она закричала: ‘Но это ему не поможет. Это не может принести никакой пользы.’ Слова вырвались в спешке. ‘Пожалуйста. Возвращайся в Англию. Оставь нас в покое.’

‘Я пришел из-за твоего отца’, - сказал я.

Я думал, это успокоит ее, но она, казалось, не слышала. ‘Ты пришел сюда и причиняешь людям боль, и тебе все равно. Пожалуйста, пожалуйста, оставьте нас в покое.’

‘ Но твой отец— ‘ начал я.

‘Мой отец мертв", - плакала она. ‘Он мертв — мертв; ты слышишь?’ Ее голос был диким, безудержным, глаза широко раскрытыми и испуганными.

‘Но предположим, что мой отец был прав", - мягко сказал я. ‘Предположим, что передача —‘

‘Твой отец! Боже мой! Тебя не волнует, что мы чувствуем. Ты боишься признать, что твой отец безумен, поэтому ты приходишь сюда, чтобы создавать проблемы.’ Ее маленькие кулачки были сжаты, а тугие груди вздымались под кожей ее индийской куртки. И затем, пока я в ужасе смотрела на нее, она, затаив дыхание, протянула руку и сказала: ‘Нет. Это было неправильно с моей стороны. ’ Она пристально смотрела на меня. ‘Но это так ужасно’, - выдохнула она. ‘Это так ужасно’. Затем она отвернулась, ее лицо было обращено к закату. "Я не так сильно переживаю за себя - отец мертв. С этим ничего не поделаешь. Но Альберт, — она произнесла его имя на французский манер, — это сводит его с ума. Я только что разговаривал с ним. Ты говоришь ужасные вещи.’ Это последнее было сказано голосом, едва ли громче шепота.

‘Но предположим, что он совершил ошибку?’ Я сказал.

Затем она повернулась ко мне, ее глаза сверкали. ‘Кажется, ты не понимаешь’, - воскликнула она. ‘Он был с моим отцом, когда тот умер, и именно из-за него они прекращают поиски. И теперь вы приходите сюда и пытаетесь рассказать нам, что мой отец передавал по радио, не когда они потерпели крушение, а целых две недели спустя. Вот что ужасно.’ Теперь она плакала — дико плакала в ужасном потоке чувств. ‘Это неправда. Это не может быть правдой.’

Что я мог сказать? Что ты сказал, когда то, во что ты верил, разорвало другого человека пополам? И поскольку я не знал, я стоял молча, напуганный видом страсти, которая была мне совершенно чужда.

‘Ты ничего не говоришь. Почему?’ Она сделала быстрое движение и схватила меня за руку. Скажи мне правду сейчас. Пожалуйста. Правда.’

Правда! Что было правдой? Действительно ли я знал это? Это действительно было то, что было написано на карандашной странице того бортового журнала? ‘ Прости, ’ пробормотал я. ‘Я не знаю правды’. И я добавил: ‘Хотел бы я этого. Все, что я знаю, это то, что написал мой отец. Он верил, что твой отец жив и что он ведет передачу из места, называемого Озеро Льва.’

Тогда у нее перехватило дыхание. ‘Озеро Льва!’ Она смотрела на меня, и теперь в ее глазах был разум, а также страсть. ‘Ты говоришь Озеро Льва. Откуда ты знаешь?’

‘Передача’, - сказал я. ‘Это подразумевалось в передаче, которую принял мой отец’.

‘Там говорилось только об узком озере со скалой внутри’. Ее голос слегка дрожал. ‘Это было все. Я читал это сам. Альберт показал ее мне.’

‘Он показывал тебе также отчеты Леддера?’

Она покачала головой.

‘Там упоминалось озеро Льва’. Я избавил ее от контекста и продолжил рассказывать ей о карте в комнате моего отца и судовых журналах, и о том, как мой отец был одержим Лабрадором из-за экспедиции Фергюсона. И все время, пока я говорил, она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, почти в шоке. ‘Итак, вы видите, ’ закончил я, - я чувствовал, что должен прийти’.

Она ничего не говорила мгновение, и ее лицо стало совершенно белым. ‘Озеро Льва’. Она пробормотала это имя про себя, как будто это было чем-то, о чем она мечтала. ‘Мой отец говорил об этом — часто ... у лагерных костров. Он знал эту историю, и всегда он думал, что однажды найдет ее, всегда он искал. Всю свою жизнь я слышу это имя из его уст.’ Она отвернулась от меня, глядя на закат. ‘Дай мне сил!" - выдохнула она. Боже, помоги мне! Ее руки были сжаты вместе, когда она говорила это, как будто она стояла на коленях перед алтарем. Она медленно посмотрела на меня. ‘Ты честен. По крайней мере, ты честен. И я благодарю Бога за это. ’ Ее глаза задержались на мне на долгое мгновение, а затем она прошептала: ‘Я должна подумать. Я должен молиться Богу.’ И она повернулась и медленно пошла прочь, и в ней было что-то такое несчастное, настолько соответствующее моему собственному настроению одиночества, что я направился за ней.

Но я остановился, потому что с внезапным ощущением, которое я едва понимал, я понял, что не могу сделать ничего хорошего. Это было то, что она должна была открыть для себя сама. Это был ужасный выбор, поскольку он затронул корни ее отношений с Ларошем, и я чувствовал ее дилемму так, как если бы она была моей собственной. И каким-то странным образом это укрепило мою решимость. Это было так, как будто этот другой человек, которого я никогда до сих пор не встречал, обратился ко мне за помощью. Тогда я понял, что не могу сдаться, что я должен идти дальше, пока не найду правду.

Это было странно, но прошлое и настоящее, казалось, внезапно неразрывно смешались, а озеро Льва стало фокусной точкой, и я повернул лицо на север, чувствуя холод слабого ветра, который дул с плато Лабрадор.

Таким было мое настроение, когда Билл Лэндс подъехал в своем забрызганном грязью универсале и сказал мне запрыгивать. ‘Я не пойду", - сказал я.

Он уставился на меня, все еще перегнувшись через пассажирское сиденье, положив руку на дверцу, которую он распахнул для меня. ‘Что ты имеешь в виду, говоря, что ты не пойдешь?’

‘Я остаюсь здесь", - сказал я ему. ‘Я останусь здесь, пока не узнаю правду’.

Правда? Ты узнал правду. Ты получил это от Берта Лароша сегодня днем.’ Он хмуро смотрел на меня. "Пол нашла тебя?" Ты говорил с ней?’

‘Да’.

‘Что ты ей сказал?’ Его голос дрожал от гнева, а кулаки были сжаты, когда он соскользнул с пассажирского сиденья на гравий рядом со мной. ‘Ты пытался сказать ей, что ее отец все еще жив, где-то там?’ Он стоял надо мной, его глаза сузились и жестко смотрели мне в лицо. ‘Ты сказал ей это?’ Я думал, что он собирается ударить меня.

‘Нет’, - сказал я.

‘Что ты сказал ей тогда?’

‘Она спросила правду, и я сказал, что не знаю, в чем заключается правда’.

‘ И это успокоило ее разум, я полагаю? Какого черта Берту понадобилось рассказывать ей о тебе, я не знаю. ’ Он схватил мой чемодан, вырвал его у меня и швырнул в заднюю часть фургона. ‘Хорошо. Поехали. Ты причинил достаточно вреда для одного дня.’ Его голос все еще дрожал от гнева. ‘Продолжай. Залезай.’

‘Но я не пойду", - повторила я с детским упрямством в голосе.

‘Ты уходишь, сынок, хочешь ты этого или нет’. Затем он схватил меня за руку и буквально швырнул меня на сиденье и захлопнул дверь.

Не было смысла спорить с ним — он был крупным мужчиной, мощно сложенным. Но когда он сел за руль и мы уехали, я сказал: ‘Вы можете отвезти меня на взлетно-посадочную полосу, но вы не можете заставить меня сесть в самолет’.

Он посмотрел на меня, нахмурившись. ‘Я тебя не понимаю’, - сказал он. ‘Какого черта ты не хочешь принять заявление Берта и оставить все как есть?’ И когда я ничего не сказал, он спросил: ‘Сколько у тебя денег — канадских денег?’

‘Никаких’, - сказал я.

Он кивнул. ‘Именно так я и думал’. Он улыбался. ‘Как, черт возьми, ты собираешься здесь оставаться? Это процветающий город. Жить здесь стоит денег.’

"В Стаффене не хватает инженеров", - тихо сказал я. ‘А я инженер’.

Мы выехали на грунтовую дорогу, и он направился на восток, сильно нажимая ногой на акселератор. ‘Алекс не даст тебе работу, и никто другой тоже не даст, когда они узнают, что ты здесь только для того, чтобы создавать проблемы’.

‘Я здесь не для того, чтобы создавать проблемы", - сказал я. ‘Я просто хочу узнать правду. И если ты беспокоишься о девушке, ’ добавил я, - то не думаешь ли ты, что она тоже имеет право на правду? Она знает, что я здесь, и она знает почему. Она знает об этой передаче, и если она никогда не узнает правду об этом, она будет задаваться этим вопросом всю свою жизнь.’ Он ничего не сказал, и я продолжил: ‘Вы говорите, что ее отец был для нее героем. Что ж, она знает, что есть один человек, который не верит, что он мертв, и если все оставить как есть, она будет беспокоиться об этом до самой смерти.’

Мы подъехали к взлетно-посадочной полосе, и он свернул через проволоку и остановился у офиса отправки. ‘Тем больше причин, почему я должен забрать тебя отсюда сегодня вечером’. Он распахнул дверь. ‘Ты уйдешь сегодня вечером, и она поймет, что в этом ничего не было. Понятно?’ Он сидел там, глядя на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу. ‘Ну, не так уж важно, согласны вы со мной или нет. Ты улетаешь отсюда на этом самолете сегодня вечером, и это конец всему. И не пытайся придумать ничего умного, ’ добавил он угрожающе. "Если я найду тебя все еще здесь сегодня вечером, когда вернусь из города, черт возьми, я наполовину убью тебя. И не думай, что я не это имею в виду. Я верю. ’ Затем он вышел и направился в отделение отправки.

Небо было темнеющим всплеском красок, ярко-красным у горизонта, но становящимся пурпурным по мере того, как ночь опускалась на него с востока. Черным силуэтом выделялась старая "Дакота", вилочный погрузчик доставлял к ней припасы, а небольшая группа мужчин стояла в ожидании. Они были разного типа, мужчины, ожидающие, чтобы их подняли в воздух по очереди. Я хотел бы пойти с ними. Я чувствовал необходимость действовать. Но, может быть, я мог бы что-нибудь сделать в Монреале, обратиться к властям, что-нибудь.

Дверь рядом со мной резко распахнулась. ‘Хорошо", - сказал Лэндс. ‘Все улажено. Вон там твой самолет.’ Он кивнул в сторону небольшого двухмоторного самолета, припаркованного позади нас. Взлет через двадцать-тридцать часов. Если вы сейчас зайдете в офис, я передам вас отправителю.’

Я вышел, внезапно почувствовав усталость — радуясь тому, что ухожу, что выбираюсь с Семи островов.

‘Не могли бы вы одолжить мне немного денег?’ Спросила я, когда он передавал мне мой чемодан.

‘Конечно. Сколько ты хочешь?’

‘Ровно столько, чтобы мне хватило до завтрашнего полудня", - сказал я. ‘Это когда мой самолет вылетает из Монреаля’.

Он кивнул. ‘Двадцать баксов дашь?’ Он вытащил бумажник из заднего кармана и протянул мне четыре пятерки.

‘Я вышлю тебе эквивалент в фунтах стерлингов, как только вернусь домой", - сказал я.

‘ Забудь об этом. - Он похлопал меня по руке. Честно говоря, я бы заплатил столько и даже больше, чтобы вытащить тебя отсюда. Наверное, я сентиментальный парень. Мне просто не нравится видеть, как жизни двух людей разрушаются ради чего-то, с чем никто ничего не может поделать.’ Он взял мой чемодан и повел меня в отделение отправки. Отправителем был тот же человек, который дежурил, когда я прибыл. Эд, это мистер Фергюсон. Родом из Англии. Присмотри за ним для меня, хорошо? И проследи, чтобы он не пропустил свой вечер.’

‘Конечно. Я присмотрю за ним, мистер Лэндс.’

‘Вот его летный билет.’ Лэндс протянул листок бумаги. И затем он повернулся ко мне. ‘Я должен идти сейчас. Эд проводит вас на ваш самолет.’ Он протянул свою руку. ‘Рад, что в конце концов ты увидел все по-моему’. Он колебался, как будто не был уверен, должен ли он оставить меня там одну. Но потом он сказал: ‘Ну, это надолго. Удачного полета.’ И он вышел, забрался в свой универсал и уехал через проволоку.

‘У вас есть около часа, чтобы подождать", - сказал отправитель, записывая мое имя на листе рассылки. Затем он прикрепил мой пропуск к шипу вместе с кучей других бумаг. Полет длится двадцать-тридцать часов. Я позвоню, когда они будут готовы принять тебя.’

‘Спасибо", - сказал я и вышел в ангар, который примыкал к офису. Она была полна запасов, а снаружи было темно. Последнее красное пятно исчезло с неба, и дуговые фонари были включены, заливая перрон, а Дакота все еще была там, ожидая. На нее вручную загружали последний груз, вилочный погрузчик простаивал у двери ангара. Стартерный двигатель был вкатан в положение под левым двигателем, и среди ожидающих людей произошел внезапный всплеск, когда они столпились у открытой двери фюзеляжа.

Возможно, эта идея все время была в глубине моего сознания. В любом случае, я обнаружил, что иду по перрону, чтобы смешаться со строителями, которые ждали посадки в самолет. Я вообще об этом не думал. Просто этот самолет поднимался по прямой, и я был привлечен к нему каким-то очарованием. ‘Тебе будет холодно в этой машине, не так ли?’ - сказал мужчина рядом со мной. У него было темное, сморщенное лицо, наполовину скрытое большой меховой шапкой с ушами. ‘Ты в первый раз нарушаешь очередь?’

Я кивнул.

‘ Я так и думал. - И он сплюнул струйку табачного сока на землю. ‘Куда ты направляешься?’

Я колебался, но он смотрел на меня, ожидая ответа. ‘Два-два-четыре", - сказал я, вспомнив, что туда отправляли сменного инженера.

Маленький человечек кивнул. ‘Если бы там наверху шел снег, я бы не удивился.’ Он сказал это с усмешкой, как будто ему понравилась мысль, что мне должно быть холодно.

Я отошел от него, прокладывая себе путь среди остальных мужчин. ‘Ты летишь этим рейсом?’ Мужчина в кепке с длинным козырьком, стоявший в дверце фюзеляжа, смотрел на меня сверху вниз.

‘Да", - сказал я, и только после того, как я это сказал, я понял, что посвятил себя чему-то, в чем я ни в коем случае не был уверен, что смогу разобраться.

‘Ну, просто подожди, пока я не назову твое имя’. Он повернулся к остальным. ‘Ладно, ребята. Давайте начнем.’ И он начал называть их имена одно за другим и отмечать их в списке в своей руке, когда они поднимались на борт.

Я не рассчитывал, что у них есть список пассажиров, как у обычной авиакомпании. Толпа быстро редела, и я задумался, как мне объяснить, что я пытался сесть на самолет, идущий вверх по линии, когда у меня был забронирован билет на рейс в Монреаль? Если только я не смогу блефом проложить себе путь к ней! Я думал о Стаффене и его потребности в инженерах.

‘Как тебя зовут?’ Последний человек поднялся в самолет, и человек со списком уставился на меня сверху вниз.

‘Фергюсон", - сказал я, и я мог слышать дрожь в моем голосе.

Он провел пальцем по списку. ‘Твоего имени здесь нет. В чем твоя работа?’

‘Инженер’.

‘Этот самолет летит на Один-три-четыре’. Он спрыгнул на землю рядом со мной. ‘Ты там работаешь?’

‘Нет’, - сказал я. ‘Я поднимаюсь до Два-два-четыре’. И я быстро добавил, что тамошний инженер попал в аварию, и я заменяю его.’

‘Да, это верно’. Он кивнул. ‘Запад. Они сбили его этим вечером.’ Он смотрел на меня, и я мог видеть, что он пытается принять решение. ‘У тебя был летный билет?’

‘Да’, - сказал я. ‘Она у отправителя. Мистер Лэндс подвез меня и попросил убедиться, что я не опоздаю на этот самолет.’

‘Эд ничего не говорил мне об этом. ’ Он заколебался, снова взглянув на список. ‘Хорошо, давайте пойдем в офис и разберемся с этим. Держи ее!’ - крикнул он человеку со стартером.

‘В чем проблема, Майк?" - спросил пилот, который теперь стоял у входа в фюзеляж.

‘Не пройдет и минуты. Оставь свою сумку здесь, - сказал он мне. ‘Мы должны поторопиться’.

Мы бежали всю дорогу до офиса отправки. Теперь пути назад не было. Я просто должен был заставить отправителя поверить мне. Я помню, как подъехала машина, как только мы добрались до офиса, но у меня были другие причины для беспокойства, и в офисе я молча стоял, пока мой спутник объяснял ситуацию диспетчеру.

‘Ты забронирован на Beechcraft", - сказал он мне. ‘Двадцать-тридцать часов до Монреаля’.

‘Должно быть, здесь какая-то ошибка", - сказал я.

‘Никакой ошибки, мистер’. Теперь он раздобыл мой летный билет. ‘Вот ты где. Посмотрите сами. Монреаль. Вот что там говорится.’

Я повторил то, что говорил раньше, что я направлялся в Два-два-четыре, и добавил: "Ты был здесь, когда я прибыл сегодня днем. Я пришел, чтобы устроиться на работу, и я ее получил.’

Он кивнул. ‘Это верно. Я помню. Прибыл на том грузовом судне и не знал, кого ты хотел увидеть.’ Он почесал в затылке.

‘Может быть, я получил неправильный пропуск или он был неправильно оформлен", - предположил я. ‘Мистера Лэндса попросили подвезти меня специально, чтобы я не опоздал на этот самолет’. Я вытащил свой паспорт из кармана. ‘Послушай, если ты не веришь, что я инженер ...’ Я открыл ее и указал на то, где она давала Занятие.

Он уставился на слово "Инженер". ‘Ну, я не знаю’, - сказал он. ‘По чьему указанию был выписан пропуск?’

"Земля мистера Стаффена’.

‘Ну, я не смогу дозвониться до мистера Стаффена в это время ночи. Они собираются в шесть.’

‘Есть ли для меня место на этом рейсе до Один-три-четыре?’

‘Да, там есть место, все в порядке’.

‘Тогда ты не можешь просто изменить пропуск на рейс? Смотри!’ Я сказал. ‘Я не сяду на самолет до Монреаля. Это несомненно. Почему я должен хотеть уезжать, когда я только что прибыл?’

Он засмеялся. "В тебе что-то есть".

‘И как раз тогда, когда я получил работу, за которой пришел. Кроме того, мистер Стаффен сказал, чтобы я немедленно отправился туда. Ему не хватает инженеров.’

‘Конечно. Им приходится постоянно перемещать их.’ Он посмотрел на меня, и я увидел, что он принимает решение, и больше ничего не сказал. ‘Хорошо’, - сказал он. ‘Я считаю, что это ошибка, как ты и сказал. В конце концов, я думаю, ты достаточно взрослый, чтобы знать, куда ты должен идти.’ И он усмехнулся про себя, когда провел линию через Монреаль на перевале, написал через Один-три-четыре и изменил листок отправки. ‘Хорошо’, - сказал он. ‘Теперь ты в списке. Повезло, что ты узнал вовремя, иначе ты бы вернулся в Старую Страну прежде, чем понял, где находишься. И он снова добродушно рассмеялся, так что я понадеялся, что у него не будет слишком больших неприятностей из-за изменения пропуска.

Но у меня не было времени подумать об этом, потому что меня торопили обратно к самолету. Мотор левого борта завелся, когда мы бежали по перрону, и меня втащили на борт сквозь холодную струю воздуха от вращающегося винта. Мне подбросили мой чемодан, и, когда я схватил его, я увидел, как мужчина вышел из отделения отправки и остановился там в нерешительности, глядя на самолет. Фары грузовика, въезжающего в ворота, осветили его своим светом, и я узнал Лароша. Мотор правого борта с ревом ожил, и на этот звук он начал выбегать на взлетно-посадочную полосу. "Берегите себя! Чья-то рука толкнула меня назад, и дверь с грохотом захлопнулась, и после этого я не мог видеть ничего, кроме тускло освещенной внутренней части фюзеляжа с грузом, наваленным посередине, и строителей, сидящих в две шеренги по обе стороны от него.

Еще было время остановить самолет. Если бы Ларош связался с отправителем и сказал ему, что я действительно направляюсь в Монреаль… Двигатели внезапно взревели в унисон, и самолет начал движение, совершая широкий разворот к концу взлетно-посадочной полосы. И затем мы стали двигаться быстрее, фюзеляж подпрыгивал и трясся, когда колеса катились по неровной земле.

Я втиснулся между двумя мужчинами на линии сидений напротив двери и сел, обхватив руками колени, ожидая. Никто не разговаривал. Шум двигателей делал это невозможным, и было то чувство напряжения, которое, кажется, всегда предшествует взлету.

Самолет развернулся в конце взлетно-посадочной полосы. Осталось всего несколько секунд. Я крепко сжал колени, когда запустили сначала один двигатель, а затем другой; и затем внезапно оба двигателя взревели, а фюзеляж задрожал и задребезжал. Тормоза были отпущены. Самолет начал двигаться. И через мгновение мы были в воздухе, и нервы и мышцы моего тела медленно расслабились.

Только тогда у меня было время осознать, что я натворил. Я был на пути в Лабрадор.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы поднимались, казалось, долго, и становилось все холоднее. Я надел пальто, но это почти ничего не изменило. Самолет был пережитком войны, трос для прыжков с парашютом все еще тянулся по центру фюзеляжа, и резкий порыв воздуха задувал внутрь через помятые края плохо пригнанной двери. Тусклое освещение придавало лицам людей, расположившихся по бокам фюзеляжа, призрачный, бестелесный вид. Это были типы, которых я никогда раньше не видел, лица, которые казались символом мира, в который я летел, — старые и обветренные, а некоторые были молодыми и распутными, смесь расовых характеристик, которая включала китайцев и африканцев.

Шум двигателя снизился до устойчивого рева, когда самолет выровнялся. Холод был сильный. ‘Сейчас мы отправимся вверх по реке Мойзи", - сказал мужчина рядом со мной. Он был маленьким приземистым человеком с широкими плоскими чертами лица индейца. ‘Бывал здесь раньше?’ Я покачал головой. ‘Я работаю на линии уже две зимы — по всему ущелью Мойзи и до высоты суши’. В том, как он это сказал, была гордость.

‘Сколько времени пройдет, прежде чем мы доберемся до Один-три-четыре?’ Я спросил его.

‘Я думаю, через час’. И он добавил: ‘Однажды я доберусь туда на каноэ, вверх по Мойзи и через Ашуанипи. Шесть недель. Итак, один час.’ Он кивнул и погрузился в молчание, а я сидел там, чувствуя себя немного напуганным, когда мы с ревом мчались сквозь ночь к Лабрадору.

У меня было некоторое представление об этой стране. Я читал об этом в книгах моего отца. Я знал, что она практически не исследована, пустое место на карте, которое всего четыре тысячи лет назад было покрыто ледниками последнего ледникового периода. И я не получил утешения от мужчин вокруг меня. Все они были частью организации, вне которой я был. И их суровые, плохо освещенные черты, их одежда, все в них только подчеркивало мрачность страны, в которую меня доставляли.

Я был неподготовлен, неопытен, и все же я думаю, что больше всего меня беспокоило то, что Ларош мог сообщить по радио заранее и что меня должны были остановить в час три четыре и отправить вниз следующим самолетом.

Но постепенно сильный холод заглушил все мысли, и когда холодная боль в моем теле настолько заглушила мой разум, что мне стало все равно, звук двигателей стих, и мгновение спустя мы коснулись земли.

Мы выбрались в другой мир — мир, где земля была твердой от мороза, а несколько лачуг стояли на залитом звездным светом фоне сосен. Вдали слева одинокая кучка огней освещала вереницу тяжелых фургонов. Там тоже был звук механизмов. Но звук казался слабым и несущественным на фоне подавляющего одиночества, а над головой северное сияние задрапировывало небо странным и призрачным занавесом, занавесом, который колебался и постоянно менял свою форму с очарованием, которое было за пределами объяснения.

Я постоял мгновение, глядя на нее, очарованный ее красотой и в то же время испытывающий благоговейный трепет. И повсюду вокруг себя я ощущал железную суровость Севера, ощущение дикой, необузданной страны, еще не тронутой человеком.

Окоченевшие от холода, мы всем скопом перебрались в деревянные каркасные хижины, которые были зданиями взлетно-посадочной полосы, набились в диспетчерскую, где тепло от дизельного обогревателя было как в печи. Были названы имена, диспетчер отдавал инструкции резким, быстрым голосом, который переключался с английского на французский и обратно, как будто это был один и тот же язык. Мужчины начали выходить к ожидающему грузовику. ‘Фергюсон’.

Звук моего имени стал для меня шоком, и я неуверенно двинулся вперед.

"Вы Фергюсон, не так ли?" Сообщение для тебя’. Отправитель протянул его мне. ‘Поступило по радио полчаса назад’.

Моей первой мыслью было, что это будет из Земель, что я не продвинусь дальше этого лагеря. И затем я увидел имя Ларош в конце этого. У нас срочный разговор. Еду ночным поездом снабжения. E.T.A. 0800. Не уходи, пока я не увижу тебя. Ларош.

Глядя на это сообщение, единственной мыслью в моей голове было то, что он не остановил меня. Почему? Ему было бы легко убедить отправителя с базы, чтобы они задержали меня здесь. Вместо этого он шел за мной, желая поговорить со мной. Я принудил его к этому? Означало ли это ...? И затем я услышал голос, в котором безошибочно можно было узнать ланкаширца: ‘Фергюсон зарегистрировался на этот рейс, Сид?’

‘Он прямо здесь’, - ответил диспетчер, и я поднял глаза, чтобы увидеть невысокого, довольно усталого на вид человека, стоящего в дверях внутреннего офиса. На нем была рубашка цвета хаки с закатанными рукавами, на голове у него был зеленый козырек для глаз, а за его плечом я мельком увидел радиоаппаратуру. ‘Значит, ты правильно понял послание?’

‘Да’, - сказал я. ‘Да, я получил сообщение, спасибо’.

‘Ты друг Лароша?’ Я не совсем знал, как на это ответить, но, к счастью, он не стал дожидаться ответа, а добавил: ‘Вы англичанин, не так ли?’

Я кивнул, и он подошел ко мне, протягивая руку. Это делает нас двоих, ’ сказал он. ‘Меня зовут Боб Перкинс. Я из Уигана. Ланкашир, ты знаешь.’

‘Да, я догадался об этом’.

‘Да’, - сказал он. ‘Не очень боюсь, что ты перепутаешь меня с кануком’. В его усталых голубых глазах был дружелюбный огонек. ‘Два года я был в этой чертовой стране. Эмигрировал в пятьдесят первом и приехал прямо сюда в качестве радиопередатчика. Они все еще думают, что я говорю немного странно, как.’ И затем он добавил, Это сообщение — оно от того пилота, который разбился, не так ли?’

Я кивнул.

‘Да, я думал, что их не может быть двое с таким именем.’ Он нерешительно посмотрел на меня. ‘Не хотите ли чашечку чая?’ он спросил, и, удивленный тем, что здесь, у черта на куличках, все так по-английски, я сказал "Да". Когда он привел меня в радиорубку, он сказал: ‘Я здесь всего неделю. Пять дней, если быть точным.

До этого я вставал в два девяносто. Я помню, когда они подобрали этого Лароша. Там был настоящий ажиотаж.’ Он подошел к чайнику, тихо дымящемуся на дизельном обогревателе. ‘Газеты — все. Едва ли было время разобраться с воздушным движением.’

‘Кто нашел его, ты знаешь?’ Я спросил. Если бы я мог узнать что-нибудь еще до того, как встретил Лароша …

‘О, какая-то строительная бригада. По общему мнению, он вывалился из кустов прямо на подъемный кран. Парень, который вывел его, был Рэй Дарси, инженер в два шестьдесят третьем. Передал нам по радио, чтобы самолет был наготове, а затем отвез его на двадцать с лишним миль по олд-Тоут-роуд ровно за час. Или это то, что он сказал. Это было бы нелегко на том пути. Хотите молока с сахаром? Проблема в том, что с таким человеком, как Рэй Дарси, никогда не знаешь наверняка.’ Он протянул мне помятую оловянную кружку. "У него надлежащий характер и все такое. Приехал на Лабрадор на месяц порыбачить и остался на два года. Ты рыбак?’

‘Нет’, - сказал я.

‘Прекрасная рыбалка здесь для тех, кому это нравится. Что касается меня, у меня нет такого терпения, как. Ты должен набраться терпения. Не то чтобы у Рэя Дарси было много. Он настоящий художник — рисует картины. Но он настоящий рыбак, когда дело доходит до историй. Он, должно быть, набирал в среднем двадцать миль в час, и на большой дороге. Да, и вы должны увидеть его джип. Настоящий беспорядок — склеенный вместе с грязью, которая на нем, вот что я говорю ...’

И так это продолжалось. Я сидел там, пил чай и слушал, как он говорит, наслаждаясь теплом его дружелюбия и знанием того, что он англичанин. Один этот факт много значил для меня. Это придало мне уверенности и прогнало чувство одиночества.

Боб Перкинс был первым другом, которого я завел по пути на Лабрадор. И хотя он мало что мог рассказать мне о Лароше — он видел его всего один раз, когда его несли на носилках к ожидающему самолету, — он назвал мне имя человека, который мог.

Я тоже почерпнул у него много полезной информации. Лагерь 224 был большим местом, высокоорганизованным, с большим инженерным персоналом, ежедневно отправлявшим отчеты на базу "Семь островов" с помощью телетайпа. Очевидно, что здесь нет места для меня. Они бы сразу поняли, что я не имею права быть в очереди. Примерно в двадцати милях за 224-м находился Стальной Изголовье. И после этого не было ничего, кроме недавно построенного участка, постепенно превращающегося в отдельные строительные блоки, разрезающие девственную местность бульдозером и грейферным краном. Ни железной дороги, ни телефонной связи — ничего, кроме старой тотализаторской дороги и взлетно-посадочных полос, соединяющих лагеря с базой. Лагерь 263 он описал как быстро растущий, но все еще просто поляну в джекпиновом лесу, примитивный и довольно мрачный. Единственный приличный лагерь между Два-два-четыре и постоянным лагерем у плотины Менихек - Два девяносто, - сказал он. ‘Это прямо на берегу озера с большой взлетно-посадочной полосой на холме. В основном персонал C.M.M.K. — это строительный комбинат, который создает класс. Они даже разместили там вертолет для использования суперинтендантом класса.’

‘Вертолет!’ Но даже если бы я смог убедить пилота взять меня на борт, я не знал, где находится Озеро Льва. Ларош сказал, что там были тысячи озер, и, вспоминая, на что была похожа страна, прилетевшая из Гуся, я вполне мог в это поверить. Знал ли мой отец, где находится озеро? И если бы мой отец знал, знала бы моя мать?

Перкинс объяснял, что они использовали вертолет, чтобы попытаться вывезти тела Бриффа и Бэрда. ‘У него было две попытки это сделать. Но в этом не было ничего хорошего. Он не мог найти то место.’

‘Кто не смог — Ларош?’ Я спросил.

‘Да, это верно. Как я уже сказал, он вернулся всего через два дня после того, как его улетели. Выглядел он тоже в полном беспорядке — огромная рана на голове и лицо белое как мел. Они не должны были позволять ему приезжать, но он сказал, что должен попытаться найти это место, и Лен Холт, он пилот, дважды доставлял его сюда. Однако это не принесло никакой пользы. Он не смог ее найти. Я видел его, когда он вернулся во второй раз. Им пришлось вытаскивать его, беднягу, он был так измотан.’

‘Человек по имени Макговерн поднялся вместе с ним?’ Я спросил.

Но он покачал головой. ‘Нет, Ларош был предоставлен сам себе’.

Тогда я спросил его о лагере 263. Но он не мог сказать мне ничего больше, чем он уже сказал мне. Он никогда там не был. Он только что услышал, как люди говорили об этом. ‘Говорят, там довольно сурово. И еда плохая. Это новый лагерь. Все новые строительные лагеря - это грубо.’ И он посмотрел на меня с любопытством и сказал: ‘Ты ведь не собираешься туда, не так ли?’

К тому времени я принял решение. Я не ждал Лароша. Я хотел сначала увидеть Дарси. ‘Да’, - сказал я. ‘Я должен добраться туда как можно скорее’. И я спросил его, есть ли какой-нибудь способ попасть на север той ночью. ‘Это срочно", - добавил я.

"А как насчет Лароша?’ Он смотрел на меня с любопытством. ‘Он говорит ждать его’.

‘Скажи ему, что я свяжусь с ним в два шестьдесят три.’

‘ Но...

‘Ларош не работает в Компании", - быстро сказал я. ‘Мне сказали добраться туда как можно быстрее, и я придерживаюсь своих инструкций. Уэст был ранен, и произошла смена инженеров.’

Он кивнул. ‘Это верно. Ему раздавило ногу бензиновой машиной.’ На мгновение я подумал, что он собирается продолжить эту тему. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Что ж, ты лучше всех знаешь свое дело.’

‘Есть ли рейс отсюда сегодня вечером?’ Я спросил его.

Он покачал головой. ‘Полеты на север здесь больше не прекращаются. Этот лагерь уже довольно хорошо закончен. Еще месяц, и она вообще закроется, я бы не удивился.’ И затем он добавил: ‘Ваш лучший выбор - поезд с припасами. Ты бы тогда повидался со своим другом Ларошем и все еще был бы в "Главе стали" завтра до наступления темноты.’

Итак, я застрял здесь. ‘Ты уверен, что больше ничего нет?’ И затем, поскольку я боялся, что он может подумать, что я пытаюсь избежать встречи с Ларошем, я сказал: ‘Я должен быть завтра в два шестьдесят три’.

Он покачал головой. ‘Нет, там ничего нет...’ Тогда он остановился. ‘Подожди немного. У меня есть идея, что поезд с балластом задержался сегодня вечером.’ Он вышел в диспетчерскую, и я услышал, как он разговаривает с диспетчером, а затем раздался телефонный звонок. Через некоторое время он вернулся и сказал: "Все в порядке, если ты хочешь взять ее. Обычно к этому времени ее уже отправили, но прошлой ночью балласт замерз по пути на линию, так что судно вернулось поздно, и они все еще загружаются.’

‘Когда она уйдет?’ Я спросил.

‘Не раньше двух. Им еще предстоит загрузить довольно много повозок. Во всяком случае, так мне сказал бригадир.’

Я спросил его, как далеко это займет меня, и он сказал мне, что они проводят балластировку прямо за Head of Steel. ‘И это нигде не останавливается, как поезд снабжения’, - добавил он. ‘Ты будешь там в течение четырех часов’. Он налил себе еще кружку чая. ‘Ну, мне сказать Сиду, что ты возьмешь ее?’ И он добавил. ‘Это будет не так уж удобно, имейте в виду’.

‘Это не имеет значения", - сказал я. Все, чего я хотел, это увидеть Дарси, прежде чем Ларош догонит меня.

Он кивнул и снова вышел, осторожно неся свою кружку. В радиорубке было очень жарко, и я начал чувствовать сонливость. ‘Хорошо", - сказал он, когда вернулся. ‘Ты поедешь в служебном вагончике с Онри Гаспаром. Он кондуктор поезда. Он позаботится о тебе. ’ Он взглянул на часы. ‘У тебя есть четыре часа до отправления поезда. Тебе лучше немного полежать на сене. Ты выглядишь измотанным.’

Я кивнул. Теперь, когда все было улажено, я чувствовал себя очень усталым. ‘Я летал всю прошлую ночь", - объяснил я. И тогда я вспомнил, что Фэрроу ждал меня утром в аэропорту Дорвал. Также нужно было уведомить мистера Мидоуза - и мою мать. Я должен сказать ей, где я был. ‘Мне придется написать несколько писем", - сказал я. И я объяснил, что люди дома даже не знали, что я был в Канаде.

‘Почему бы тогда не телеграфировать им?’ Он подошел к радио и вырвал листок из блокнота для сообщений. ‘Вот ты где. Запишите на ней свое сообщение, и я немедленно передам его по радио на базу.’

Это было так просто, и я вспомнил, каким маленьким казался мир в той маленькой подвальной комнате дома Саймона Леддера. Я колебался. ‘Я полагаю, вы не могли бы связаться для меня с радиолюбителем в Goose?’

Он выглядел сомневающимся. ‘Я мог бы попробовать", - сказал он. ‘Зависит от того, следит он за этим или нет. Какой у него позывной?’

‘ВО6АЗ", - сказал я ему. И я задал частоту.

Я воскликнул: "ВО6АЗ!" - Он с любопытством смотрел на меня. ‘Это хам, который был связным для группы Бриффа’.

Я кивнула, боясь, что он начнет задавать много вопросов. ‘Ты попытаешься достать его для меня?’

Он ничего не сказал на мгновение. Казалось, он обдумывал это. ‘Хорошо’, - сказал он наконец. ‘Это может занять немного времени. И я, возможно, вообще не смогу его заполучить. Вы хотите поговорить с ним лично или достаточно сообщения?’

‘Послание’, - сказал я. ‘Это все’.

"Какая у него работа в Goose?" Он из Военно-воздушных сил?’

‘Нет’, - сказал я. ‘Он из D.O.T. Communications’.

‘Гусиное радио. Ну, предположим, я пошлю ее им? Я всегда могу получить Goose Radio.’

Это было бы прекрасно, ’ сказал я.

‘Да, хорошо, ты напиши сообщение, и я дам тебе знать, смог ли я отправить его, когда закончу дежурство’. Он вытащил карандаш из-за уха и протянул его мне.

Я сидел там мгновение, не зная, что сказать, сознавая, что он стоит надо мной, с любопытством наблюдая за мной. Дважды я начинал писать, а затем зачеркивал это. Мой мозг был вялым из-за недостатка сна, и я не был уверен, как много я осмелился сказать. Наконец, я написал: Компания отказывается воспринимать всерьез. Отправляюсь на север, на Лабрадор, чтобы попытаться найти озеро Льва. Пожалуйста, сообщите Фэрроу. Попросите его по возвращении в Бристоль уведомить Мидоуза, инженера по строительству взлетно-посадочной полосы, также мою мать, миссис Фергюсон, 119, Лэнсдаун-Гроув-роуд, Лондон, Нью-Йорк. Не мог бы он послать ей телеграмму и спросить, говорил ли ей когда-нибудь мой отец точное местоположение озера Льва. Ответить к/о Перкинс, радист. Лагерь 134, Q.N.S. & L., Семь островов. Спасибо за всю вашу помощь. Иэн Фергюсон. Я прочитал это до конца и передал ему. ‘Надеюсь, ты не возражаешь, что я использую тебя как почтовый ящик?’ Я сказал.

‘Все в порядке.’ Он встал, дочитывая это до конца, а затем посмотрел на меня, и я понял, что у него были вопросы, которые он хотел задать. Но в конце концов он сунул послание в карман. ‘Что ж, если ты собираешься сегодня ночью хоть немного поспать, тебе лучше спуститься в лагерь", - сказал он. ‘Снаружи есть грузовик, который отвезет тебя вниз. Ты можешь занять свободную кровать в моей комнате.’

Я поблагодарил его. ‘Я был бы признателен, - добавил я, - если бы вы сочли это сообщение конфиденциальным’.

‘Да", - медленно сказал он. ‘Я не буду говорить.’ Он бросил на меня косой взгляд. ‘Но если бы ты не был англичанином и ты мне не нравился, я мог бы вести себя по-другому’. И я знал, что он догадался, почему я был здесь. Он ничего не мог поделать с тем, что Ларош радировал мне, чтобы я подождал его. ‘Давай’, - сказал он. ‘Я попрошу водителя отвезти тебя в наш барак. И я дам вам знать, как мне повезло с этим сообщением, когда я вернусь с дежурства в полночь.’

Затем он отвел меня к грузовику и сказал водителю, куда меня отвезти. ‘Позвони ему в час тридцать", - сказал он. ‘Он едет на поезде с балластом на север’.

Северное сияние теперь исчезло. Ночь была черной, и только одна звезда висела низко над джекпинами. Пронизывающий ветер нес по земле легкую снежную пыль. ‘Если я не разбужу тебя, когда войду, ты будешь знать, что твое сообщение дошло правильно’, - крикнул мне Боб Перкинс. ‘И я скажу Ларошу, когда он вернется, что он найдет тебя в два шестьдесят три. Понятно?’ Он ухмыльнулся мне, когда грузовик рванулся вперед.

Мы обогнули здания взлетно-посадочной полосы и выехали на грунтовую дорогу, где колеи выделялись в свете фар, как борозды. Так продолжалось всю дорогу до лагеря, колеи были твердыми, как бетон, а затем мы остановились перед тусклой громадой деревянной хижины. ‘Ладно, парень. Это — твоя ночлежка.’ Водитель был итальянцем. ‘Ты хочешь, чтобы я называл тебя "альфа-прошлый год", да?"

‘Половина второго’, - сказал я. ‘Не забывай, ладно? Поезд отправляется в два.’

‘Хорошо. Я не забываю.’

Он завел двигатель, и грузовик покатил прочь по колеям, качающийся луч его фар на мгновение осветил небольшую группу хижин, которая была лагерем 134. Где-то в темноте равномерно пульсировал электрический генератор. Других звуков не было. Мерцало несколько огней. В этом месте было такое одиночество и запустение, что это было почти пугающе.

Я зашел в барак и включил свет. Голая лампочка освещала небольшой коридор с душем и уборной в конце. Голые доски пола были покрыты черным ледниковым песком, который шершавил под ногами. В углу ревела дизельная плита, выделяя сильный жар. Там было три комнаты, в двух из них двери были широко открыты, так что я мог видеть, что кровати были заняты. Я открыл дверь, ближайшую к душевой. Там было прохладнее, и обе кровати были пусты. На столе между ними стояла фотография в кожаной рамке моего друга из Ланкашира и девушки, держащейся за руки. Там была куча книг в мягких обложках, в основном вестернов, и наполовину законченная модель парусного корабля с квадратной оснасткой. В одном углу был припаркован спальный мешок, а в шкафу было полно одежды для холодной погоды.

На одной из кроватей лежали два холщовых мешка с надписью "Костер". Я положил это на пол рядом со своим чемоданом, выключил свет и лег, не потрудившись снять ничего, кроме куртки и брюк. Простыней не было, а одеяла были грубыми и тяжелыми от песка. Их затхлый запах долго стоял в моих ноздрях, потому что сон приходил нелегко. Мне нужно было слишком о многом подумать. И когда я все-таки задремал, казалось, прошло всего мгновение, прежде чем кто-то, тряся меня за плечо, привел меня в сознание. Пришло ли время?’ Спросил я, вспомнив поезд с балластом. Горел свет, и когда я открыла глаза, я увидела пустую кровать напротив и будильник, висящий на стене. Еще не было полуночи. И тогда я поднял глаза на человека, который разбудил меня, увидел наполовину зажившую рану, проступающую сквозь выбритые волосы на голове, и резко выпрямился в кровати. ‘Ты!’ Внезапно я полностью проснулся, наполненный беспричинной паникой. ‘Как ты сюда попал?’

‘Я прилетел самолетом’. Ларош отпустил мое плечо и стоял там, глядя на меня сверху вниз. ‘Я боялся, что буду скучать по тебе, если! ждал поезда с припасами.’ Он расстегнул свою парку и сел в ногах кровати, теребя шелковый шарф вокруг шеи. ‘Здесь жарко", - сказал он.

Дизельный обогреватель в коридоре работал на полную мощность, а заколоченное окно не давало вентиляции. Я чувствовал липкий пот на своем лице и лежал в горячей, неудобной луже вокруг шеи. Атмосфера была удушающей. Но это не было причиной, по которой мое сердце бешено колотилось.

‘Извините, что разбудил вас. Думаю, ты, должно быть, очень устал.’

Я ничего не сказал. Я не мог доверить себе говорить. Правда была в том, что я боялся этого человека. Я не могу толком объяснить это, даже сейчас. Я не думаю, что дело было в шраме, хотя он выделялся мертвенно-бледным уродством в белом свете голой электрической лампочки; и это, конечно, не имело ничего общего с чертами его лица или выражением его глаз. В нем не было ничего, кроме неожиданности его прибытия, что заставляло бы меня бояться его. Но это была моя инстинктивная реакция, и я могу только думать, что в момент пробуждения мне передалось что-то из его психического состояния.

Он снял свой шелковый шарф и вытирал им лицо, и мне стало интересно, что он собирается делать теперь, когда догнал меня. Я наблюдал, как он снял свою парку, а затем • он сидел там в толстой шерстяной рубашке bush, застегнутой на запястье, уставившись в никуда. Он выглядел отчаянно уставшим, высокие скулы проглядывали сквозь желтоватую, туго натянутую кожу и глубокие тени под глазами.

‘Ты сказал Лэндсу, что я здесь?’ Я спросил его, и мой голос прозвучал сухо и хрипло.

‘Нет’. Он полез в карман своей парки, достал пачку сигарет и предложил ее мне. Это был автоматический жест, и когда я покачал головой, он сунул сигарету в рот и сел там, уставившись в пол, как будто слишком устал, чтобы ее зажечь. ‘Сначала я хотел поговорить с тобой", - сказал он. А затем, спустя некоторое время, он полез в карман брюк за спичкой и чиркнул ногтем большого пальца по головке. Вспышка пламени, когда он прикуривал сигарету, на мгновение смягчила контуры его лица и показала мне глаза, погруженные в какой-то потайной карман мысли. Его руки слегка дрожали, и он втянул дым в легкие, как будто его нервы требовали этого. И затем, внезапно, он сказал: ‘Почему ты прыгнул с того самолета и прилетел сюда? Ты не поверил тому, что я тебе сказал?’ Он все еще смотрел в пол.

Я ничего не сказал, и в комнате повисла тишина, так что металлическое тиканье будильника звучало неестественно громко, и я мог слышать шумное дыхание из соседней комнаты. Тишина внешнего мира, казалось, проникала сквозь непрочные деревянные стены, и все это время я задавалась вопросом, почему он не сказал Лэндсу, почему ему нужно было сначала увидеть меня.

‘Почему ты мне не поверил?’ - резко спросил он, как будто тишина действовала ему на нервы. ‘Ты не верил, не так ли?’

‘Вопрос не в том, поверил я тебе или нет’, - сказал я.

Он кивнул. ‘Нет, я думаю, что нет’. Его руки вцепились в шелковый шарф, как будто он хотел разорвать его в клочья. И затем он пробормотал что-то, что звучало как ‘Судьба’, и покачал головой. ‘Я все еще не могу поверить, что это правда", - выдохнул он. ‘Сын того старика, сидящий там у своего радио, слушающий репортажи, ожидающий, когда это произойдет’.

‘Ты имеешь в виду моего отца?’

Но он, казалось, не слышал. ‘Это похоже на кошмар’, - прошептал он. И затем он повернул голову, глядя прямо на меня, и сказал: "Я полагаю, ты думаешь, что я убил их или что-то в этом роде?’ Он издал короткий, резкий смешок.

Это было сказано не в шутку, а с внезапной жестокостью, и резкость этого смеха потрясла меня так же сильно, как и слова.

‘Потому что меня зовут Ларош, да?" - добавил он, и в его голосе прозвучала горечь. ‘О, тебе не нужно выглядеть таким испуганным", - сказал он. ‘Я понял, о чем думал твой отец, как только прочитал отчет Леддера’. Он уронил шарф, потянулся вперед и схватил меня за запястье, говоря очень серьезно. "Ты должен поверить в это. Я не несу ответственности за их смерть. Это правда. Это не имеет ко мне никакого отношения’. И он повторил это. ‘Я не несу ответственности’.

"Мне никогда не приходило в голову, что ты был.’ Я уставился на него, потрясенный тем, что он счел необходимым сделать такое заявление.

‘Нет?’ Он уставился на меня, его глаза изучали мое лицо. ‘Тогда почему ты здесь? Почему, когда тебе никто не верит, ты говоришь Пол, что я лжец и что ее отец все еще жив. Боже мой!

И затем сказать, что вы работаете на Стаффена, и встать в очередь, когда вас отправят в Монреаль… Ты думаешь, я не знаю, что было посажено в твоем разуме? Это невероятно! ’ выдохнул он, потянулся к столу между кроватями и злобно затушил сигарету в жестянке из-под табака, которая служила пепельницей.

Он взял свой шелковый шарф и снова вытер лицо. Я думаю, что он вспотел от усталости не меньше, чем от жары в комнате. ‘Было бы лучше, если бы ты сказал Маку правду сегодня днем", - устало сказал он. ‘Тогда мы могли бы разобраться с этим там, в том офисе, только втроем. Если бы ты сказал ему, почему ты здесь ...’

‘Но я действительно сказал ему", - сказал я. Конечно, он не мог сидеть там в том кабинете и не слышать ни слова из того, что я говорил? ‘Я пришел, потому что мой отец получил сообщение от Бриффа, и я — ‘

‘Причина не в этом’. Он сказал это нетерпеливо, отметая мое объяснение сердитым движением руки.

‘Но это причина", - настаивал я.

‘О, ради Бога!" - воскликнул он. ‘Я не дурак. Ты не мог так сильно беспокоиться о человеке, которого никогда раньше не встречал. Сколько тебе лет? ’ резко спросил он.

‘Двадцать три", - говорю я ему.

‘И держу пари, ты никогда в жизни не выезжал за пределы Англии’.

‘Да, у меня есть", - сказал я. ‘Однажды. Отпуск в Бельгии.’

‘Отпуск в Бельгии!’ Он повторил это так, что я почувствовал себя ничтожеством, вспомнив, что он, должно быть, пролетел тысячи миль над не нанесенной на карту территорией. ‘И ты ожидаешь, что я поверю, что ты сел в трансатлантический рейс и проделал весь этот путь до Канады, где ты не знаешь ни души, только из-за человека, которого ты никогда не встречал, даже не слышал о нем, пока твой отец не рассказал тебе о нем. Вы сообщили об этом властям. Ты бы оставил все как есть, если бы тобой не двигало что-то более личное.’

‘Но если они все еще живы — ‘

Они мертвы.’ Он сказал это резко.

‘Тогда как мой отец мог перехватить эту передачу?’

Но его, казалось, не интересовал тот факт, что Брифф установил контакт с внешним миром. ‘Почему ты солгал ему?" - требовательно спросил он.

‘ Солгать ему?’

‘Да, Макговерну’.

‘Но я не лгал ему", - воскликнул я. ‘Я сказал ему правду. Мой отец умер, потому что — ‘

‘Ты солгал ему’, - он почти кричал на меня. ‘Ты сказал ему, что не знаешь имени человека, который сопровождал твоего дедушку.’

‘Что ж, это правда’, - сказал я. ‘Я никогда не слышал об экспедиции Фергюсона, пока не поговорил с Леддером в Гуссе’.

‘Ты никогда не слышал об этом!’ Он уставился на меня так, как будто я сказал, что земля плоская. ‘Но это абсурд. Вы признали, что ваш отец был одержим Лабрадором. Ты не мог бы вырасти, не зная причины этой одержимости. И потом, когда вы услышали об этой передаче — вы, должно быть, знали причину, по которой он это изобрел, иначе вы бы никогда не проделали весь этот путь ...’

‘Он ее не изобретал", - горячо заявила я.

‘Ну, тогда я это вообразил’.

‘Он тоже этого не воображал’. Внезапно я задрожал от гнева. Неужели он не мог понять, что это было реально, настолько реально, что привело к смерти моего отца? ‘Он принял передачу и записал ее в свой журнал. И эта передача была от Бриффа. Меня не волнует, что ты или кто—либо другой говорит ... ‘

‘ Он не мог этого сделать. ’ Его голос внезапно зазвучал выше. ‘Радио было в самолете, когда он затонул. Я говорил тебе это раньше. Он никак не мог передать.’ Это было почти так, как если бы он пытался убедить самого себя, и я уставился на него, внезапно почувствовав, что мое тело покрылось холодным потом. Он не сказал, потому что Брифф был мертв. Он просто сказал, что радио было в самолете, когда он затонул. ‘А как насчет Бриффа?’ Я сказал.

Но он только повторил то, что он уже сказал. ‘Он не мог передать это сообщение’. На этот раз это было сказано тихо, самому себе. Он был так взволнован, что даже не понял значения моего вопроса. И затем его мысли резко переключились обратно на экспедицию Фергюсона. Казалось, его беспокоило, что я не знал об этом. ‘Я в это не верю’, - пробормотал он. ‘Ты не мог вырасти, не зная о своем дедушке и о том, что с ним случилось’.

‘Ну, я сделал", - сказал я. Это казалось таким неважным. ‘В любом случае, какая разница? Все, о чем я беспокоюсь — ‘

‘Какая это имеет значение?’ Он смотрел на меня, и на его лбу снова выступил пот. ‘ Это значит... ’ Он покачал головой. ‘Это невозможно’, - пробормотал он. ‘Это слишком большое совпадение’. А потом он посмотрел на меня и сказал: ‘Почему они тебе не сказали?’ Казалось, он не мог оставить эту тему в покое.

И по какой-то причине в тот момент мне показалось важным убедить его. ‘Я думаю, это была моя мать", - сказал я. И я рассказал ему, как она пыталась утаить от меня последний журнал регистрации. ‘Она боялась Лабрадора. Я думаю, она не хотела, чтобы я вмешивался, и заставила моего отца пообещать — ‘

‘Но эта женщина’, - нетерпеливо сказал он. ‘Там был дневник ...’ Он сдержал себя. ‘Когда умерла твоя бабушка?’

‘Мне было десять, я думаю’.

‘Тогда ты был достаточно взрослым...’ Он уставился на меня. "Разве она никогда не говорила с тобой о твоем дедушке?" Она должна была. Женщина, такая решительная, такая полная ненависти … Ну, не так ли?’

‘Однажды, когда я был совсем маленьким", - сказал я. ‘Она пришла в мою комнату и поговорила со мной. Но я был напуган, и моя мать нашла ее там, и после этого мы больше никогда ее не навещали.’

Это, казалось, окончательно убедило его, потому что он тихо сказал: "Итак, ты пришел сюда, ничего не зная об Экспедиции’. В его голосе была нотка усталости.

‘Да’, - сказал я. Впервые я услышал об этом от Леддера.’ И я добавил: ‘Почему это так важно для тебя?’

Но его мысли переключились на что-то другое. "И все же вы знаете, что это было озеро Льва. Как? Откуда ты можешь знать, если только... ’ Тут он замолчал и провел рукой по глазам. ‘Запись в журнале, конечно - карта, отчет Леддера. Ты гадал. Просто догадываюсь.’ Его голос понизился до шепота; он внезапно стал казаться меньше, его плечи сгорбились. ‘Боже мой!" - выдохнул он. ‘Так это правда’. Он снова медленно вытер лицо, и его руки дрожали.

‘Что правда?’ Я спросил.

‘О передаче’. Должно быть, он ответил, не подумав, потому что быстро добавил: "Что это причина, по которой ты здесь. Я должен был убедиться, ’ пробормотал он. И затем он быстро поднялся на ноги. ‘Я должен немного поспать", - сказал он. Снова это движение рукой по глазам. ‘У меня болит голова’. Казалось, он внезапно захотел сбежать из комнаты. Но к тому времени мой разум сосредоточился на значении того, что он сказал. ‘Тогда это было озеро Льва", - сказал я. ‘Ты сказал мне, что не заметил ...’

Внезапный дикий взгляд в его глазах заставил меня замолчать. Он стоял в ногах кровати, глядя на меня сверху вниз. ‘Какая тебе разница, было это озеро Льва или нет?’ - спросил он дрожащим голосом. ‘Ты говоришь, что ничего не знаешь о том, что происходило там раньше. Так какая разница?’

‘Никаких", - быстро ответила я, и по моей коже внезапно пробежал холодок. И затем я добавил, потому что должен был: ‘За исключением того, что если бы вы знали, откуда Брифф передавал ...’

‘Он не передавал’, - он почти кричал на меня. ‘Никто не передавался из того места’.

‘Тогда как моему отцу удалось забрать —‘

‘Говорю вам, никакой передачи не было", - воскликнул он. Его лицо было совершенно белым. ‘Твой отец вообразил это. Он был безумен — одержим Лабрадором — все это слишком долго держалось внутри него. Это было то, что он видел в своем разуме — не более того.’ Он тяжело дышал, настолько взвинченный, что слова лились из него потоком. ‘Должно быть, это так. Это должно быть", - повторил он, как будто повторение могло стать реальностью. ‘Бриффу нечем было передать. И этот кусочек о Бэйрде… Билл Бэрд был мертв. Я уверен, что он был мертв.’

‘А Брифф?’ Сказал я шепотом. ‘Брифф был мертв?’ Его глаза медленно сфокусировались на мне, и я увидела, как они расширились, когда он осознал, что говорил. Он открыл рот, но не произнес ни слова, и именно тогда я точно понял, что он оставил Бриффа в живых. Он не мог заставить себя повторить ложь, которую так бойко произнес в офисе Лэндса, и я сидел там, уставившись на него, не в силах скрыть чувство отвращения, которое внезапно охватило меня.

‘Почему ты так на меня смотришь?’ - внезапно воскликнул он. И тогда он взял себя в руки. Этот проклятый шрам, конечно. Из-за этого я выгляжу странно.’ Он неловко рассмеялся и потянулся за своей паркой.

Он уходил, а я сидел там, не смея спросить, почему он не сообщил о моем присутствии по линии или почему он был так обеспокоен экспедицией Фергюсона. Я просто хотел избавиться от него.

‘Я должен немного поспать’. Он натянул парку и что-то бормотал себе под нос. ‘Мне нужен сон’. Он слепо повернулся к двери. Но затем он остановился, как будто его дернула назад какая-то внезапная мысль. ‘Что ты собираешься теперь делать?’ - спросил он, снова поворачиваясь ко мне лицом. ‘Ты должен вернуться домой. Никто тебе не верит.’

Я сидел тихо и ничего не говорил, надеясь, что он уйдет. Но он вернулся к изножью кровати. ‘Ты продолжаешь. Это все? В кусты? Чтобы попытаться найти их?’ Он как будто читал мои мысли, и я задавался вопросом, действительно ли это то, что я собирался сделать, потому что я не осмеливался думать дальше Дарси и лагеря 263. ‘Ты никогда туда не попадешь", - сказал он. ‘Никогда’. Он судорожно сглотнул. "Ты не знаешь, на что это похоже. Там ничего нет. Совсем ничего. Сосна, мускатный орех, олений мох и вода — озеро за озером. Ты сумасшедший, если думаешь об этом. Ты умрешь. Ты не знаешь, на что это похоже.’

Я услышал, как открылась дверь хижины и раздались шаги по голым доскам. И тут появился Боб Перкинс, остановившийся в дверях при виде Лароша. ‘Извините’, - сказал он, неуверенно глядя на нас двоих. ‘Думал, ты будешь спать’. Он поколебался, а затем сказал: ‘Если вы двое хотите поговорить ...’

‘Нет", - быстро сказал я. ‘Нет, мы закончили’. Я испытал огромное облегчение, увидев его.

Ларош колебался, глядя на Перкинса. ‘Я должен подумать...’ - пробормотал он. И затем он повернулся ко мне. Поезд с припасами прибудет не раньше восьми завтрашнего дня. Я проверил. И нет никаких планов. Я увижу тебя снова утром… когда я немного посплю.’ Он возился с шарфом, который завязывал вокруг шеи. ‘Тогда я поговорю с тобой снова’. И он протиснулся мимо Перкинса, ступая медленно, как человек в оцепенении, так что его шаги волочились по доскам, а затем внешняя дверь закрылась, и он ушел.

Тогда я почувствовал, как у меня на лице выступил пот, и понял, что дрожу. Это был Ларош, не так ли?’ Спросил Перкинс.

Я кивнула, внезапно почувствовав слабость.

Я так и думал. ’ Он смотрел на меня с любопытством. ‘Он сел на рейс, идущий на север, и убедил пилота посадить его здесь’. Я думал, он собирается расспросить меня, но в конце концов он подошел к своей кровати и начал раздеваться. ‘Кстати, - сказал он, ‘ я передал ваше сообщение Гусу’.

Спасибо.’

‘Я не смог получить Леддера. Но они отдадут ее ему.’

‘Извините, что доставил неприятности’.

‘О, все в порядке’. Он колебался, не желая оставлять все как есть. Но когда я ничего не сказала, он выключил свет и лег в постель. ‘У тебя есть еще полтора часа, прежде чем Луиджи позвонит тебе’. А затем он добавил. ‘Ты же не хочешь, чтобы Ларош знал, куда ты отправился, не так ли?’

‘Нет’, - сказал я.

‘Хорошо, я не скажу ему. И я также не расскажу ему о послании.’

Спасибо тебе’. И я добавил: ‘Ты был хорошим другом’.

‘Да, ну, мне нравится помогать кому-либо из Старой Родины. Спокойной ночи и запретного путешествия, как говорят французы.’

Мгновение спустя он мирно похрапывал. Но я не мог уснуть, потому что мои мысли были слишком заняты визитом Лароша. Его поведение было таким странным, и в нем чувствовалась напряженность; было что-то, чего я не понимал, какая-то тайна, запертая внутри него. То, как он сказал: "Я полагаю, вы думаете, что я убил их." И этот интерес к экспедиции Фергюсона — он был почти патологическим. Или его поведение, все было результатом его травмы? Все, что я знал, это то, что он оставил Бриффа в живых и что я должен был найти кого—нибудь, кто поверил бы мне - или же найти это озеро Льва самому.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем приехал грузовик. Но, наконец, я услышал, как она подъехала снаружи, а затем в коридоре зажегся свет, и водитель просунул голову в дверь. ‘Если вам нужен поезд с балластом, мистер, вам лучше поторопиться’.

Перкинс не пошевелился. Он лежал на спине с открытым ртом и храпел. Я натянул свою одежду и вышел к грузовику со своим чемоданом. Ночь была ужасно холодной — ни звезд, ни проблеска света в спящем лагере. Мы поехали по той же дороге с ее железными колеями, подпрыгивая и кренясь, мимо зданий взлетно-посадочной полосы к балластной яме, где поезд стоял, черный в свете фар, на вершине насыпи.

Водитель высадил меня прямо под кабиной. Это был старомодный фургон охраны с железной трубой, торчащей из крыши, и когда грузовик отъезжал, надо мной вспыхнул факел. ‘Кто это?’ - раздался голос из ночи. И когда я объяснил, он закричал: ‘Анри! Пассажир для тебя.’

Рядом с балластными вагонами замерцала масляная лампа, и голос ответил: "Бон, бан’. Он был там и ждал меня, когда я добрался до трассы. ‘Bonjour, M’sieur.’ Лампа осветила мое лицо. ‘Ах, но, конечно. Вы говорите по-английски, нет? Я Анри Гаспар.’ Когда он пожимал мне руку, его лицо осветила лампа, которую он держал. Это было печальное морщинистое лицо с небольшими навощенными усиками. Невероятно, но на нем была старая шляпа-таблетка C.P.R. в комплекте с золотой тесьмой. Впечатление от этого пустынного места было странно старосветским, как будто он сошел с гравюры, иллюстрирующей одежду солдата Великой армии. ‘Ты как раз вовремя, друг мой. Мы сейчас уходим.’ Он привел меня к вагончику и махнул рукой, приглашая войти. ‘Мой друг’, - сказал он. ‘Entrez, M’sieur.’

Затем он оставил меня, и я запрыгнул в фургон. Внутри было безупречно чисто и на удивление уютно. Там была каюта с нижними и верхними койками по обе стороны, а за ней что-то вроде салона с кожаными сиденьями и столом, а в самом конце - дровяная печь размером с кухонную плиту.

Панели из красного дерева и масляная лампа, свисающая с крыши, дополняли атмосферу эпохи Эдуарда.

Я сел, внезапно почувствовав усталость. Лежа в той темной комнате в бараке, думая о Лароше, я боялся, что никогда не пройду этот следующий этап, и теперь я был здесь.

Долгое время ничего не происходило, а затем внезапно раздались крики и свисток. Я вышел на платформу сзади. Вдоль линии замигали факелы, и черную тишину ночи внезапно нарушил заунывный гудок локомотива. Сцепления столкнулись в нарастающем крещендо звука, кульминацией которого стал привод вагончика в движение. Генри вскочил на платформу рядом со мной. ‘Прошу прощения, немаршоны’.

Я остался там, наблюдая, как единственное освещенное окно, обозначавшее здания взлетно-посадочной полосы, скользит мимо. После этого не было ничего, ни проблеска света, ни признака лагеря. Сосновый лес сомкнулся вокруг нас, и был слышен только стук колес по стыкам рельсов, холод и черная ночь. Я вернулся в тепло вагончика, где масляная лампа танцевала на крюке, а Генри стоял у плиты и варил кофе.

Я выпил с ним чашку кофе и выкурил сигарету, а затем извинился и отправился спать на одну из верхних коек. На этот раз я заснул сразу и лежал как бревно, лишь смутно осознавая остановки, звуки движения и голоса. И спустя долгое время послышались крики и лязг сцеплений, и я проснулся, чувствуя холод, тесноту и пот от сна в одежде. И когда я повернулся лицом к грязному окну, я обнаружил, что смотрю в холодный серый мир рождественских елок, покрытых белым снегом, и я с трудом мог в это поверить.

Я медленно спустился с койки и вышел в заднюю часть вагончика. Люди шли рядом с поездом, открывая двойные двери в полу вагонов, так что они высыпали балласт по обе стороны пути, когда поезд медленно катился вперед. Рельсы тянулись позади нас двумя черными нитями, которые в конце концов были поглощены белизной джекпина, и когда я спрыгнул на землю, чтобы посмотреть вперед, это было то же самое… в этом холодном, суровом мире нигде не было ничего, кроме поезда, черного и одинокого нарушителя.

Я забрался обратно в вагончик, потому что был одет не для такого холода. Больше там никого не было, и я сидел на нижней койке, дрожа и глядя в окно. Доска с нарисованным на ней номером 235 проскользнула мимо, и вскоре после этого поезд, проехав несколько пунктов, остановился. Затем мы повернули назад, переключившись на другой трек, и, наконец, остановились. ‘Le fin du voyage? Генри окликнул меня с задней платформы. ‘Приди. Я отдаю тебя моему другу Джорджу.’

Я последовал за ним из вагончика, чтобы обнаружить, что мы находимся на участке двойного пути. Прямо за нами была припаркована вереница старых карет, из железных труб которых поднимался дым. ‘Двухъярусный поезд", - сказал Генри, когда мы тащились по мягкому снегу глубиной уже более дюйма. ‘Ты получишь брекфст здесь’. Он посмотрел вниз на мои ботинки. ‘Пас бан’, - сказал он и покачал головой. ‘Ты покупаешь одежду в странном магазине, друг мой, или ты умрешь, а?’ И он улыбнулся мне. ‘C’est le mauvais temps. Снег, в этом году он выпал слишком рано.’

Мы забрались в четвертый вагон. По всей длине стоял голый стол на козлах с деревянными скамейками по обе стороны, а с дальнего конца доносился запах кофе и шипение жарящегося мяса. После холода снаружи было жарко, как в духовке. ‘Джордж!’ Появился крупный мужчина в грязном белом фартуке. Меня представили, а затем Генри пожал мне руку и ушел. ‘ Завтрак через четверть часа, ’ сказал Джордж и исчез в кухне.

Немного позже начали собираться люди, разношерстная, полуодетая толпа, которая заполнила скамейки и сидела там, все еще с красными от сна глазами и не разговаривая. Мальчик навалил на стол еды — стейки, бекон и яйца, огромные горки хлеба, кофейники с чаем и жестяные миски, полные кукурузных хлопьев. Это был гигантский завтрак, съеденный на скорую руку, единственный разговор, в котором выкрикивались требования передать то или это. А потом они ушли так же быстро, как и появились, как нашествие саранчи, оставив после себя стол, заваленный объедками, и мусорное ведро в конце, наполовину заполненное, с их тарелками, сложенными стопкой, и ножами и вилками в ванне с горячей водой.

Что я сделал сейчас? Я сидел там, допивая свой кофе, пока мальчик убирал мусор со стола. Снаружи снег был гуще, чем когда-либо, большие мокрые хлопья мягко кружились. Раздался гудок дизеля, а затем мимо окон с лязгом проехал пустой балластный поезд. И когда она закончилась, не осталось ничего, кроме пустой дороги, а за ней - унылый вид низкорослой сосны, неохотно растущей на плоской, болотистой почве, и все белое от снега. Я не ожидал, что зима наступит так рано.

А потом пришел Джордж, и я спросил его, как мне попасть в Head of Steel. ‘Как ты думаешь, отсюда кто-нибудь собирается подняться?’ Я спросил его.

Он покачал головой. Здешние парни - банда балласта. Они поднимают рельсы и упаковывают балласт, который вы только что привезли. Они не пойдут в Head of Steel. Но я предполагаю, что днем кто-нибудь приедет на бензиновой машине.’ И он добавил: ‘Тебе нужна какая-нибудь одежда? Холодно ездить на этих маленьких спидерах”.

‘Могу я получить немного здесь?’ Я спросил. ‘Мне пришлось уехать в спешке ...’

Он кивнул. ‘Думаю, я смогу тебя пристроить. Парни всегда оставляют вещи позади. Но они будут отверженными разумом.’

Он вышел и через несколько минут вернулся с отвратительного вида свертком. ‘Рассортируй это и возьми все, что тебе понравится’. Он вывалил их на стол. ‘Там есть парка, совсем неплохая, и пара ботинок выглядит вполне прилично’. Он кивнул и оставил меня.

Парка представляла собой водонепроницаемую куртку с подкладкой, черную от жира и грязи, с оторванным капюшоном. Там была старая меховая шапка-ушанка, пара перчаток с протертыми пальцами и непромокаемые брюки, жесткие от жира. Брюки были узкими, а парка слишком большой, но была пара ботинок, которые были разумно подогнаны. Я пошел на кухню и попытался выкупить их у него на двадцать долларов, которые дал мне Лэндс, но он сказал, что они все равно ничего не стоят; и после этого я вернулся в закусочную и сел там, уставившись в окно, наблюдая за трассой.

Но дорога оставалась пустой. Ничего не вышло. И теперь, когда я был экипирован, чтобы противостоять погоде, снег прекратился и выглянуло солнце.

Я все еще был там, когда банда балласта вернулась на обед. На полпути к большому стейку мне показалось, что я услышал гудок локомотива. Это был слабый, далекий звук, едва слышный за шумом пятидесяти мужчин, возвращающих энергию обратно в свои тела, но я вскочил на ноги и подошел к двери, выглядывая вдоль линии сквозного пути.

Сначала я подумал, что, должно быть, ошибся. К северу и югу трасса была пуста, черные линии уходили в небытие Лабрадора. Затем это раздалось снова, печальный звук, донесенный ветром, и далеко вниз по тропе на юг мои глаза сфокусировались на маленьком пятнышке, которое, казалось, не двигалось, но все же неуклонно увеличивалось.

Я спрыгнул и встал рядом с трассой, наблюдая, как она растет, пока не смог разглядеть желтую окраску дизеля на тускло-белом фоне тающего снега. Он перевел точки в двойную колею, и когда он с грохотом обрушился на меня, я почувствовал, как его вес врезается в землю у меня под ногами.

Рельсовый путь передо мной подпрыгнул от вибрации, а затем на меня обрушился поток воздуха, прижимая меня спиной к вагону-ресторану. Пахло горячим маслом, мелькали огромные ведущие колеса, а за всем этим грохотал длинный ряд стальных транспортеров, их специально сконструированные тележки отбивали быструю дробь. За ней следовали повозки, набитые спящими, а за ними две кареты и, наконец, вагончик.

Я забрался обратно в закусочную и снова сел за стол. "Это был поезд с припасами?’ Я спросил мужчину рядом со мной.

Он кивнул с набитым ртом, а я доела стейк, гадая, был ли Ларош в одном из экипажей.

Мужчины начали возвращаться к работе, и я пошел с ними. Их транспорт, припаркованный в хвосте поезда с бараками, состоял из маленьких железнодорожных вагонов, сцепленных в составы по три человека. С их вертикальным расположением колес они выглядели как подвижной состав старомодной горной железной дороги. ‘Ты направляешься к Стальной голове?’ Я спросил бригадира. Но он покачал головой. У него был маленький открытый спидер с лобовым стеклом из плексигласа, и я стоял и смотрел, как он включил передачу, выжал вперед сцепление с ременной передачей и покатил по трассе вслед за своей бандой. Он остановился недалеко от очков, чтобы перевести их обратно в положение сквозной трассы, а затем помчался дальше по трассе, суетливый стук двигателя быстро уменьшался.

Краткая интерлюдия солнца закончилась. Мир был холодным и серым, и я вернулся в тепло закусочной, жалея теперь, что не приехал на поезде снабжения. Столы были убраны, скамейки отодвинуты к бортам кареты. Было почти половина второго. Фэрроу сейчас направлялся бы домой. Но было трудно поверить в Англию здесь, в этой дикой стране. Я сел у одного из окон, глядя через пустую главную трассу на сплошную стену джекпайна за ней. Я бы начал ходить. Десять миль ... скажем, четыре часа. Я был бы во главе "Стали" на закате. Тогда никто не увидел бы меня, и я смог бы проскользнуть мимо обоза с припасами и направиться на север.

Время шло медленно, и никто не подходил к очереди. И затем, когда было почти три и я собирался уходить, под окном послышались голоса, а мгновение спустя дверь в конце с грохотом отодвинулась, и вошли двое мужчин, крича, чтобы позвали Джорджа, и требуя кофе и пончиков. ‘Мистер Лэндс уже побывал здесь?" - спросил старший из двух.

‘Извините, мистер Стил, я не увижу его две недели или больше’, - ответил Джордж. Стил вошел в закусочную, снимая свои подбитые мехом перчатки и бросая их на стол. Он был полностью одет в оливково-зеленую форму и лыжную шапочку с козырьком, а его худое морщинистое лицо выглядело осунувшимся от холода. ‘Ты здесь по поводу этого эскера, который был обнаружен?’ спросил он, глядя прямо на меня.

‘Нет’, - сказал я. Я не знал, что такое эскер, и все, чего я хотел, это убраться оттуда до того, как появятся Земли. Я взял свои перчатки и меховую шапку.

Но его спутник стоял между мной и дверью, крупный, широкоплечий юноша в меховой шапке и охотничьей куртке с алой подкладкой. "В чем твоя работа?" - требовательно спросил он. У него был ирландский акцент.

‘Инженер", - ответил я, не задумываясь. И тогда я проверил, потому что знал, что совершил ошибку. Эти люди сами были инженерами.

‘Тогда вы, вероятно, можете рассказать нам что-нибудь об этом", - сказал Стил. ‘Все, что мы слышали, это разговоры о прокладке отводной линии и создании новой балластной ямы’.

‘Я здесь новенькая", - быстро сказала я. ‘Я ничего об этом не знаю’.

Он кивнул, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘Думал, я не видел тебя раньше. Ты прямо с низов, не так ли?’

‘Да’. Я не совсем знал, что делать. Я чувствовал, что если я уйду сейчас, он заподозрит неладное. И тут вошел Джордж с кофе и тарелкой пончиков, полной горки. ‘Ты тоже любишь кофе?" - спросил он меня, и я увидел, что на подносе было три кружки.

‘Ты остаешься здесь или идешь дальше по линии?’ - Спросил меня Стил, его рот уже был набит пончиком.

‘Продолжаю", - сказал я, отхлебывая кофе, хотя он был обжигающе горячим. Я должен был как-то выбраться отсюда, прежде чем появятся Земли.

‘Вероятно, мы сможем подбросить вас до Стальной головы. Куда ты направляешься?’

Я колебался. Но, похоже, это не имело значения. ‘Два-шесть-три", - сказал я.

‘Сумасшедший Дарси, да?’ Его спутник громко захохотал. ‘Иисус Христос! Значит, они еще не раскололи его, старого дьявола.’

‘ Пэдди имеет в виду, ’ сказал Стил, макая пончик, ‘ что Рэй - один из старожилов этой железной дороги.’

‘Я имею в виду, что он старый мошенник, и вы будете делать за него всю работу, пока он присваивает себе все заслуги - если вы трудолюбивый, трезвый, богобоязненный инженер, что мы все и видим, это дикая местность, а не Эдемский сад, в котором течет молоко человеческой доброты, исходящее от моей родной земли’.

‘Здесь, наверху, спиртное запрещено", - сказал Стил. Вот что он имеет в виду. Это тема для разговоров, которая становится немного скучной после того, как ты пробудешь здесь некоторое время.’ Он смотрел на меня с любопытством. ‘Ваша фамилия, должно быть, не Фергюсон, не так ли?’

Я кивнула, мое тело внезапно напряглось, задаваясь вопросом, что за этим последует.

Но все, что он сказал, было: ‘Кто-то спрашивал о тебе, как раз когда мы покидали Head of Steel’.

‘Ларош?’ Вопрос, казалось, вытянули из меня.

‘Это тот парень, да. Пилот того самолета, который разбился. Ты знаешь его?’

Я кивнул, думая, что теперь он был между мной и Два-шесть-три.

"Плохи дела, эта авария", - сказал Стил. ‘Он когда-нибудь говорил с тобой об этом?’

Но все, о чем я мог думать, это тот факт, что Ларош был в поезде снабжения. ‘Чего он хотел?’ Я спросил. ‘Он сказал тебе, чего он хотел?’

‘Нет. Просто спросил, видели ли мы тебя. Но это казалось срочным.’ И затем он вернулся к теме катастрофы. ‘Я думаю, для него это, должно быть, был адский шок, оба его пассажира погибли, а потом вот так выбирались в одиночку. Заставляет вас понять, на что похожа эта страна, как только вы выходите из класса. ’ И он добавил: "Я слышал, что он был помолвлен с дочерью Бриффа. Это правда?’

С трассы снаружи донесся звук спидера, и ирландец вскочил на ноги и подошел к окну. ‘Теперь вот Билл’.

Ларош во главе Steel и теперь приземляется. Я внезапно почувствовал себя в ловушке. Спидер остановился возле закусочной, двигатель тихонько тарахтел, приглушенный толстым стеклом окон. По железной решетке в конце вагона застучали сапоги, а затем дверь захлопнулась. У меня едва хватило времени отвернуться к окну, прежде чем появился Билл Лэндс.

‘Тогда ты получил мое сообщение, А1". Его голос раздался прямо у меня за спиной, когда он спускался с кареты. ‘И ты привел с собой Пэдди. Это великолепно.’

Теперь он был внизу, у плиты, и я быстро взглянула на него. Он выглядел еще крупнее в своей парке, а меховая шапка делала его лицо более жестким, как у северянина. ‘Хочешь кофе, Билл?’ Стил стоял, чтобы освободить для него место.

‘Конечно", - сказал Лэндс, протягивая руки к горячему кожуху печи. ‘И несколько пончиков. Знаешь, почему я попросил тебя и Пэдди встретиться со мной здесь?’

‘Был какой-то разговор об эскере —‘

‘Вот и все. Уильямс нашел это.’ Его голос был приглушен пончиком, который он поглощал. ‘Подумал, что это могло бы решить нашу проблему. Этот балласт, поднимающийся с Один-три-четыре, начинает замерзать. Но если бы мы могли открыть балластную яму здесь, прямо за Стальной головой ...’ Он внезапно остановился и сказал: ‘Ад! Мой спидер все еще на трассе. Эй, ты!’

Я знал, что он повернулся и уставился мне в спину. Я не мог игнорировать его и в то же время не осмеливался повернуться к нему лицом. ‘Ты можешь водить спидер?" - требовательно спросил он.

Это была возможность, о которой я мечтал, предлог выбраться, не вызывая у них подозрений. Но я колебался, потому что дверь казалась далекой, и я боялся, что мой голос может выдать меня.

‘Я спросил тебя, умеешь ли ты водить спидер’. Его голос был нетерпеливым.

‘Конечно’, - сказал я и направился к двери.

Может быть, это был мой голос или, может быть, я двигался слишком быстро. Я слышал, как он сказал: ‘Кто этот парень?’ Но он не стал дожидаться ответа. Он уже спускался по карете вслед за мной. ‘Минуточку!’

Я почти добрался до двери, где стоял мой чемодан, и, возможно, бросился бы к ней, но у меня не было времени подумать, что может значить для меня использование спидера. Я просто почувствовал, что пытаться убежать от него безнадежно, и поэтому я повернулся и посмотрел ему в лицо.

Он почти догнал меня, но когда я обернулся и он увидел мое лицо, он резко остановился. ‘Фергюсон!’ В его глазах было выражение полного изумления, как будто он не мог в это поверить. ‘Какого черта...’ И затем его большие руки сжались, а мышцы челюсти напряглись.

Осознание того, что он собирался ударить меня, заставило мой мозг ухватиться за единственное, что могло его остановить. "Брифф жив", - сказал я.

Тогда он проверил. ‘Живой?’

‘По крайней мере, он был таким, когда Ларош оставил его. Теперь я уверен в этом.’

‘И почему ты так чертовски уверен?’ Его голос был опасно спокоен.

‘Ларош", - сказал я. ‘Прошлой ночью он пришел в мою комнату и фактически признался — ‘

‘Какая комната? Где?’

‘На один-три-четыре’.

‘Один-три-четыре. Это ложь. Берт на Семи островах.’

‘Нет’, - сказал я. ‘Прямо сейчас он возглавляет Steel. Спроси их. ’ И я кивнул на двух инженеров.

Это, казалось, потрясло его, потому что он сказал: "Он последовал за тобой, не так ли?’

‘Да’, - сказал я. ‘Он напуган и —‘

‘Я бы тоже испугался. Я был бы чертовски напуган, если бы знал какого-нибудь сумасшедшего дурака — ‘

‘Это не я сумасшедший’, - воскликнул я.

Он уставился на меня. ‘Что ты хочешь этим сказать?’ Его голос внезапно снова затих.

‘Это Ларош’, - быстро сказал я. ‘По какой-то причине он не может выбросить из головы экспедицию Фергюсона. Он разбился на озере Льва, и там произошло что-то, что движет им...’ Он сделал шаг вперед, и мой голос затих.

‘Продолжай’, - зловеще сказал он. ‘Ты думаешь, там что-то произошло? Как вы думаете, что произошло?’

‘Я не знаю’, - пробормотал я. ‘Но это угнетает его разум’.

‘Что есть?"

‘Я не знаю’, - повторил я. Это то, что я должен выяснить. Но он спросил меня, думаю ли я, что он убил их, а затем он сказал, что уверен, что Бэрд мертв. Он не сказал...‘

‘Ты проклятый маленький лжец!’ Он внезапно вышел из себя. "Сначала ты говоришь, что он оставил Бриффа в живых. Теперь вы пытаетесь предположить, что он убил Бэрда. Боже мой! ’ воскликнул он, и я попятилась от него в открытый дверной проем. Тогда я был на стальной платформе, а подо мной была трасса, на которой стоял спидер, его двигатель тикал. ‘Ты переступаешь черту, - говорил он, - и пытаешься заставить людей поверить множеству диких, лживых обвинений. Ну, дальше ты не пойдешь. Черт возьми! ’ добавил он. ‘Если бы ты не был просто ребенком — ‘

Это было, когда я захлопнул дверь у него перед носом и спрыгнул на трассу прямо к спидеру. Я отпустил тормоз и включил передачу, заводя двигатель так, как, я видел, это делал бригадир бригады, и я как раз затягивал ремень привода, когда он ударился о землю рядом со мной. Он протянул руку и схватился за поручень как раз в тот момент, когда я завел спидер. Он упустил ее, и я услышал, как он выругался, а затем его ноги затопали за мной. Но к тому времени я набирал скорость, и после этого я не мог слышать ничего, кроме звука двигателя и стука колес по стыкам рельсов.

Я был далек от него. Это было то, что ветер пел в моих ушах. Подальше от него, и у меня был транспорт. Я оглянулся через плечо, когда выбегал из вагона с бараками. Он стоял посреди дорожки, что-то крича и размахивая руками. Я не знал, что он пытался предупредить меня, и я помахал в ответ из чистой бравады, а затем широко открыл дроссельную заслонку, низко пригнулся и поехал на спидере, как на мотоцикле.

Переключатель на двухколейный переход лязгнул под колесами, а дальше не было ничего, кроме сдвоенных рельсов, уходящих передо мной к длинному повороту, где спидер взбрыкивал и раскачивался. Когда я снова оглянулся, двухпутный поезд с бараками исчез. Я ехал один, и ни позади, ни впереди не было ничего, кроме дорожки, по обе стороны которой теснились забрызганные снегом джекпины.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первые милю или две меня несло вперед на волне возбуждения — ощущение скорости, иллюзия силы. Я чувствовал, что ничто не сможет помешать мне добраться до озера Льва и найти Бриффа все еще живым, и я гнал спидер на полной скорости, фланцы колес визжали на поворотах, а девственная местность проносилась мимо с обеих сторон.

Но настроение не продлилось долго. Мои пальцы в перчатках окоченели от холода, ступни превратились в омертвевшие комочки в холодной оболочке ботинок, а ветер в лицо был пронизывающим. Я попал в неудачный участок, где трасса недавно подверглась балластировке, а сталь была наполовину засыпана гравием, и мне пришлось сбросить газ. Тогда я осознал страну, трудности, с которыми столкнулся; Лэндс позвонил бы главе Steel, и вся организация была бы против меня.

Я, должно быть, миновал десятки телеграфных столбов, лежащих рядом с трассой, прежде чем до меня дошло, что линейщики еще не добрались до этого участка трассы. Лэндс не мог им позвонить. Ему пришлось бы взять другой спидер и отправиться за мной. Я снова широко открыл дроссельную заслонку, и в этот момент раздался выстрел из винтовки, и я пригнул голову. Но когда я оглянулся через плечо, дорога позади меня была пуста.

Тогда я подумал, может быть, это был камень, выброшенный с дороги. Но винтовка снова выстрелила, на этот раз безошибочно, и внезапно я услышал дикие человеческие крики на фоне шума двигателя. Они пришли издалека, слева от меня, где озеро мерцало, как олово, сквозь завесу деревьев. Там было каноэ, и на носу стоял индеец с винтовкой на плече, а близко к берегу голова и рога торчали в сторону отмели. В подлеске раздался треск, и карибу выбрался из укрытия в сотне ярдов впереди меня. Оно помедлило мгновение, цепляясь за сталь рельсов, а затем быстрым испуганным прыжком перебежало их и исчезло в кустах на другой стороне.

Я больше не видел индейцев, потому что дорога делала длинный поворот. Здесь рядом с трассой были колья для выравнивания, а на участке за ней я нашел инженеров, которые их там установили. Они стояли небольшой группой вокруг своего спидера, который был снят с трассы, и когда я с грохотом проезжал мимо них, один из них крикнул что-то вроде ‘Внимание?

Это был канадец французского происхождения в круглой меховой шапке, как у русского, и прежде чем я сообразил, что это был предупреждающий крик, я оказался за следующим поворотом. Это снова был балласт, и спидер сильно дернуло, когда полетел гравий, и сквозь грохот камней донеслось потерянное уханье совы. И затем я был за поворотом, вдали от гравия, и впереди что-то было на линии. Я нажал на тормоз, когда странное уханье совы прозвучало снова, громче и четче, внезапно безошибочно.

Прежде чем спидер резко остановился, я увидел желтую краску локомотива, почувствовал, как рельсы дрожат подо мной. Не было никакой надежды вовремя убрать спидер с трассы, по крайней мере, в одиночку. Я сделал единственное, что мог, и переключил рычаг переключения передач на задний ход, широко открыв дроссельную заслонку, и помчался обратно по трассе, за поворот, туда, где ждала небольшая кучка инженеров.

В тот момент, когда я остановился, они столпились вокруг, подъемные брусья были вытащены, а затем они оттащили ее, как раз когда поезд с грохотом показался из-за поворота. Снова завыл гудок, громкий, как звук трубы, между ограждающими стенами джекпина, а затем тяжелый локомотив оказался прямо над нами, скользя со скоростью пешехода, с запахом горячего машинного масла и медленным биением поршня. Водитель высунулся и крикнул вниз: ‘Хочешь покончить с собой, просто прыгай в маскег. Не придирайся ко мне. ’ Он сплюнул в слякоть у моих ног и вернулся к управлению. Ритм усилился с ревом, как на электростанции, и дизель снова набрал ход, лязгая длинной вереницей пустых рельсовых платформ. А за равнинами стояли две деревянные кареты с мужчинами, равнодушно смотревшими на нас из окон.

Тогда я снова увидел Лароша. Он был во второй карете, и на мгновение наши глаза встретились. Я видел, как он вскочил на ноги, а затем карета проехала мимо. Вагончик последовал за ним, и когда он прогрохотал мимо Лароша, он выскочил из дверного проема кареты. На мгновение мне показалось, что он собирается прыгнуть. Но поезд был легким, быстро набирая скорость. Он завис там на мгновение, а затем передумал и снова исчез в карете.

Я наблюдал за поездом, пока он удалялся по рельсам, и единственной мыслью в моей голове тогда было то, что путь в лагерь 263 для меня свободен. Теперь Ларош был позади меня, и земли тоже, и пока я буду опережать их, никто не узнает меня в "Главе стали". Я обратился к инженерам и попросил их вернуть мой спидер на трассу.

Канадец-француз в меховой шапке с любопытством смотрел на меня. ‘Почему ты не проверяешь, когда заходишь в этот раздел?’ он спросил.

‘Я спешил", - сказал я, мой голос немного дрожал, потому что я чувствовал себя сильно потрясенным.

"Ты мог бы покончить с собой’.

‘Я спешил", - повторил я. ‘Я все еще такой’.

‘Конечно. Как и все остальные. Но мистер Лэндс не поблагодарит вас, если вы разобьете его спидер.’

Я думал, он собирается спросить меня, почему я тогда на ней катался, но, посмотрев на меня мгновение, он повернулся к своим людям и сказал им вернуть спидер на трассу. ‘Вот в чем проблема с этим снаряжением’, - проворчал он. ‘Слишком большая спешка’.

Тремя милями дальше меня остановила бригада грузчиков. Их вагоны с бензином были брошены рядом с рельсами, чтобы пропустить поезд снабжения, но машины для подъема пути и подбивки балласта уже вернулись к работе на рельсах, и не оставалось ничего другого, как бросить мой спидер и продолжить путь пешком. Они сказали мне, что Стальная голова находилась в двух милях вверх по линии.

Здесь все было нового сорта, длинная насыпь, которая проходила через болото мускатного ореха. Трос провис на мелких волнах, где маскег засасывал гравийную насыпь, и шпалы были покрыты свежим балластом. Идти было тяжело, а ветер переметнулся на северный, так что он проникал сквозь позаимствованную одежду и охлаждал пот на моем теле. По ту сторону болота, где черная полоса кустарника соединялась со стально-серым небом, я мельком увидел холмы, которые были длинными и голыми, как будто промерзшими до костей льдом.

Казалось, прошло много времени, пока я тащился по этому пустынному участку болота, но, наконец, я добрался до мелкого гравийного бортика, окружавшего его, и за поворотом наткнулся на бригаду мужчин, работавших дрелями и гаечными ключами с механическим приводом, скрепляя рельсы болтами и вбивая шипы. Отсоединенные шасси и колеса разобранных железнодорожных транспортеров лежали рядом с рельсами, а впереди было еще больше людей и машин, а за ними поезд для укладки стали. Теперь повсюду вокруг меня чувствовалось движение, драйв, напор и усилие, так что Лабрадор внезапно показался переполненным и полным жизни. Колея, проложенная по голому гравию без балласта, как игрушечные рельсы в песочнице, была какой-то новизной, которая показывала, что вчера ее там не было, и, идя рядом с ней, среди всех этих групп людей, я чувствовал себя заметным.

Но они не обратили на меня никакого внимания, хотя, когда я проходил мимо них, мой взгляд застенчиво остановился на стали или машинах, которыми они управляли, я чувствовал, что каждый из них должен знать, что я не имел права находиться там. Мне было интересно, кто был главным в Head of Steel и что Ларош сказал ему.

Было лучше, когда я добрался до самого поезда. Там не работали никакие банды, только вагоны, полные шпал, пластин и болтов, которые люди выбрасывали рядом с рельсами каждый раз, когда поезд двигался вперед. Поезд шел по крутому спуску, и мне пришлось идти рядом с ним, так что, когда я добрался до спального отсека, я почувствовал, что люди, бездельничающие в открытых дверях вагонов, смотрят на меня сверху вниз. Но меня никто не остановил, и я прошел мимо паровоза и железнодорожных транспортеров, пока, наконец, не увидел кран-укладчик стали, качающийся с отрезком рельса. Раздался свисток, и журавль качнулся назад, его клешня опустела.

Поезд просигналил, а затем продвинулся вперед на несколько ярдов. Был проложен еще один отрезок пути.

Было что-то настолько завораживающее в ритмичном движении этого поезда в неизвестность, что на мгновение я забыл обо всем остальном и забрался на половину склона разреза, чтобы посмотреть на это. Каждый раз, прежде чем поезд останавливался, кран уже раскачивался, еще один кусок стали балансировал в его когтистой хватке. Мужчина стоял, подавая сигналы руками машинисту крана и выкрикивая инструкции бригаде укладчиков стали, и когда рельс опустился на уклон, они ухватились за него, воткнули его на место на шпалах и закрепили там сбалансированным взмахом кувалд.

Это была "Голова из стали", и я стоял и смотрел с каким-то благоговением. И затем я увидел впереди голый склон, обнаженный, за исключением нескольких шпал, уложенных через равные промежутки, и мой взгляд поднялся к черной линии джекпина. Желтая полоса снесенного бульдозером участка врезалась в нее и внезапно была поглощена.

Я не знаю, чего я ожидал от Head of Steel. Очевидно, что дальше этой точки не могло быть железной дороги. Но я проехал более ста миль по трассе, все время чувствуя близость к стали, так что в каком-то смысле она казалась мне неотъемлемой частью Лабрадора. И теперь, внезапно, это закончилось.

До этого момента я не думаю, что я сталкивался с реальностью того, что я намеревался сделать. Озеро Льва находилось где-то к северо-востоку — в пятидесяти, самое большее в ста милях. Но, глядя на тонкую линию подъема и безжизненную пустоту страны впереди, это могло бы быть на другом континенте, настолько отдаленным это казалось. Даже добраться до Дарси в лагере 263 внезапно показалось путешествием в неизвестность.

‘Эй, ты!’ Мужчина стоял, глядя на меня снизу вверх, рядом с журавлем-осликом, его алая рубашка из бушлата казалась ярким пятном в сгущающихся сумерках. ‘Да, ты. Какого черта, по-твоему, ты там делаешь — смотришь родео или что-то в этом роде?’

Его голос и то, как он стоял там, предполагали власть, и я быстро спустилась вниз, сознавая, что он наблюдает за мной. ‘Если ты не работаешь, просто держись подальше от укладки стали’, - крикнул он. ‘Сколько раз я должен повторять вам, ребята?’

Он все еще наблюдал за мной, когда я достиг путей, и я повернулся к нему спиной и поспешил вниз по поезду. Может быть, это было воображение, но я чувствовал, что возбудил его любопытство и что он придет за мной и будет допрашивать меня, если я не уберусь оттуда.

Возможно, он бы так и сделал, но в этот момент поезд просигналил — на этот раз по-другому, долго и призывно. Раздался свисток. Голос рядом со мной позвал ‘Чау’. И затем бригада укладчиков стали спускалась по разрезу, двигаясь вяло, как люди, чьи мышцы внезапно расслабились. Меня охватило движение, и я поплыл по течению мимо железнодорожных транспортеров и локомотива к вагонам для ночлега. С задней части поезда подходили другие банды, все они направлялись к закусочной. Я дождался своей очереди и взобрался наверх, с облегчением почувствовав, что я больше не один, а один из толпы. Кроме того, я был голоден. Если бы я собирался подняться выше Стальной Головы, то было бы лучше отправиться после наступления темноты, когда меня никто не увидит, и с полным желудком.

В закусочной горел свет, было тепло и пахло едой. Никто не заговорил со мной, когда я проталкивался к свободному месту за столом на козлах, и я не заговаривал с ними, а просто тянулся за тем, что хотел. Там был суп, бифштекс с жареным яйцом, картофелем и капустой, консервированные фрукты и сливки, гора еды, которую нужно было разгребать лопатой и запивать чаем и кофе. И когда я закончил, я выпросил сигарету у маленького итальянца рядом со мной и сел за свою кружку кофе, куря и прислушиваясь к внезапному оживлению разговора. Теперь я чувствовал себя усталым и расслабленным, и мне хотелось спать, а не снова выходить на холод.

В конце закусочной внезапно смолк звук, и сквозь дымовую завесу я увидел мужчину в рубашке "Алый буш", стоящего в дверном проеме. Босс банды укладчиков стали был с ним, и они смотрели вдоль стола.

‘Кто это?’ Я спросил итальянца.

‘Парень в красной рубашке?’ он спросил. ‘Ты не-а-знаешь?’ Он казался озадаченным. ‘Это Дэйв Шелтон. Он главный в Head of Steel.’

Я снова бросил быстрый взгляд на дверной проем. Двое мужчин все еще стояли там, и Шелтон смотрел прямо на меня. Он повернулся и задал вопрос другому мужчине, и я увидел, как бригадир банды покачал головой.

‘Ты хочешь держаться от него подальше", - говорил итальянец. ‘Он все время ездит. На прошлой неделе он сломал человеку челюсть, потому что тот сказал ему, что тот слишком сильно гоняет мужчин.’

Шелтон снова взглянул в мою сторону, а затем они вдвоем стали проталкиваться к выходу из закусочной, и я понял, что оказался в ловушке, потому что я ничего не мог сделать, мне некуда было пойти, и я сидел, уставившись в свою кружку, и ждал.

‘Ты здесь работаешь?’ Голос раздался прямо у меня за спиной, и когда я не ответила, чья-то рука схватила меня за плечо и развернула к себе. ‘Я говорю с тобой’. Он стоял прямо надо мной, широкоплечий и узкобедрый, с какой-то пронзительной жестокостью, которую я раньше встречал только однажды, у ирландского землекопа. ‘Ты тот парень, которого я видел глазеющим на банду укладчиков стали, не так ли?’

Мужчины вокруг меня перестали разговаривать, так что я оказался в центре маленького оазиса тишины.

‘Ну, ты работаешь здесь или нет?’

‘Нет’, - сказал я.

Тогда что ты делаешь в этой закусочной?’

‘Ужинаю", - сказал я, и по столу пробежала волна смеха. Линия его рта напряглась, потому что это был не самый полезный ответ, который я мог бы дать, и в попытке успокоить его, я быстро добавил: ‘Я инженер. Было время ужина, когда я пришел сюда, и я просто последовал за остальными — ‘

‘Где твоя визитка?" - потребовал он.

‘Моя карточка?’

‘Ваша карточка работы инженером на линии. У тебя ее нет, не так ли?’ Теперь он улыбался, внезапно уверенный в себе. ‘Как тебя зовут?’ И когда я не ответил, он сказал: ‘Это Фергюсон, не так ли?’

Я кивнула, зная, что бесполезно пытаться отрицать это.

‘Я так и думал’. И он добавил: ‘Во что, по-твоему, ты играешь, притворяясь инженером? Алекс Стаффен чертовски зол из-за этого.’

‘Я инженер’, - сказал я.

‘Хорошо, ты инженер. Но не на этой железной дороге.’ Его рука снова легла на мое плечо, и он поднял меня на ноги. ‘Давай. Давай начнем, парень. У меня есть инструкции отправить тебя обратно на базу так быстро, как только смогу.’ Он кивнул головой, чтобы я следовала за ним, и направился к двери.

Я ничего не мог сделать, кроме как последовать за ним по закусочной, чувствуя себя преступником, когда бригадир банды следует за мной по пятам. Оказавшись снаружи, вдали от всех мужчин, я, вероятно, смог бы заставить его выслушать мои объяснения. Но я не видел, к чему это приведет. Стаффен привел механизм организации в движение, чтобы вернуть меня на базу, и если я не смогу заставить этого человека, Шелтона, понять срочность вопроса, он будет придерживаться своих инструкций. Ему пришлось бы.

На полпути к закусочной он резко остановился. ‘Твой спидер все еще на трассе, Джо?’ - спросил он одного из мужчин.

Он был крупным парнем со сломанным носом, который выглядел так, как будто был боксером-тяжеловесом. ‘Извините, мистер Шелтон", - сказал он. ‘ Я расчистил ее как раз перед тем, как ...

‘Хорошо, немедленно верни ее на трек. Ты переводишь этого парня в Два двадцать четыре.’

‘Хорошо, мистер Шелтон’. Мужчина вскочил на ноги, не потрудившись допить свой кофе.

‘Ему придется подождать, пока мы не выгрузим пустые стальные вагоны", - сказал бригадир. "Поезд даст задний ход, чтобы расчистить проход в любую минуту’.

‘Что ж, посмотри, сможешь ли ты вывести свой спидер на трассу и припарковать его до того, как они стартуют. В противном случае вы не сможете начать в течение часа или больше.’

‘Хорошо, мистер Шелтон’. Мужчина направился к двери и протолкался сквозь группу, собравшуюся у мусорного бака. Шелтон остановился, чтобы перекинуться парой слов с одним или двумя другими мужчинами, сидевшими за столом, и к тому времени, как он дошел до двери, мужчины непрерывным потоком покидали закусочную.

‘Могу я поговорить с тобой наедине?’ Я спросил. ‘Это важно’.

Он проталкивался сквозь людей, но потом остановился. ‘О чем это?’

‘У меня была причина приехать сюда", - сказал я. ‘Если бы я мог объяснить тебе ...’

‘Ты объяснишь Алексу Стаффену. У меня есть другие причины для беспокойства.’

‘Это вопрос жизни и смерти", - сказал я настойчиво.

‘Как и эта железная дорога. Я выпускаю сталь, и приближается зима. ’ Он протиснулся через дверной проем. ‘ Такие люди, как ты, - бросил он через плечо, ‘ чертовски надоедливы.’

У меня не было другого шанса заставить его выслушать меня. Теперь мы были на платформе, и когда мы достигли двери на рельсы, нас окликнул голос: ‘Это ты, Дэйв?’ Земля разреза была желтой в свете огней поезда, и под нами двигались люди, темные фигуры, в которых то тут, то там виднелся огонек сигареты. ‘Они хотят, чтобы ты выступил по радио", - добавил голос. ‘Это срочно’.

‘Ад!’ Шелтон сказал. ‘Кто это?’

‘Они не сказали. Но сейчас Два-два-четыре, и они просят цифру за проложенный сегодня путь и отработанный график смен ...’

‘Хорошо, я приду’.

‘Звучит так, будто там главный менеджер", - сказал бригадир. ‘Он должен был родиться сегодня в два-два-четыре, не так ли, Дейв?’

Это верно. И один из директоров тоже. Я думаю, они собираются снова включить отопление.’ И он добавил: ‘Христос Всемогущий! Мы уже прокладываем более полутора миль в день. Чего еще они ожидают?’

‘Я думаю, две мили звучали бы лучше в их ушах", - сухо пробормотал бригадир.

Две мили! Да, это была бы приятная музыка. Но мужчины не могут так быстро ее освоить.’

‘Ты мог бы попробовать выплатить им премию’.

‘Это не я. Это Компания. Тем не менее, из-за заморозков ... ’ Шелтон заколебался. ‘Да, ну, может быть, это идея.’ Он повернулся ко мне. ‘Ты жди здесь, в закусочной. И тебе лучше подождать с ним, Пэт, ’ сказал он бригадиру. И он выпрыгнул и исчез на дороге.

Мужчины потоком выходили из закусочной, и мы с бригадиром отступили, чтобы дать им пройти. Я задавался вопросом, стоит ли пытаться объяснить ему, что Брифф жив, но один взгляд на его деревянные черты лица сказал мне, что из этого не выйдет ничего хорошего. В любом случае, у него не было полномочий помогать мне.

На самом деле, в тот момент я думаю, что потерял желание делать что-то еще. Теперь, когда инструкции обо мне были отправлены с базы, казалось, в этом не было никакого смысла. Вероятно, вся организация была предупреждена, и в этом случае я ничего не мог поделать. И все же я хотел бы поговорить с Дарси. Перкинс сказал, что знает о Лабрадоре больше, чем кто-либо другой на линии, и были вещи, которые я хотел знать, вещи, которые, возможно, он мог бы мне рассказать.

‘Возвращайся в закусочную", - сказал бригадир. ‘Там будет теплее’. Поток людей поредел, и он подтолкнул меня вперед. Я проверил, чтобы двое мужчин вышли, и когда они подошли к выходной двери, голос с дорожки позвал: ‘Возьми это, хорошо?’ Один из них наклонился, схватил чемодан и бросил его на платформу почти у моих ног.

Я не знаю, что заставило меня наклониться и посмотреть на нее — возможно, что-то в ее форме, или, возможно, подсознательно я узнал голос. Во всяком случае, я отдал, а потом просто стоял там, тупо уставившись на это. Это был мой собственный чемодан, тот самый, который я оставил в вагоне-бараке в десяти милях отсюда, когда прыгнул в спидер Лэндса.

И затем я услышал голос Лэндса, снаружи, на трассе. ‘Хорошо, но мы не можем этого сделать, пока не увидим Дейва. В любом случае, я хочу передать радиосообщение на номер Двести шестьдесят три. Я предполагаю ... ’ Остальное потонуло в продолжительном гудке локомотива. И когда это внезапно прекратилось, я услышал, как кто-то сказал: ‘Зачем впутывать в это Дарси?’ И Лэндс нетерпеливо ответил: ‘Потому что они все там строители. У них есть цель на этом уровне. Рэй - единственный парень с машиной, у которого есть время, больше я ничего не слышал, и я предположил, что он отвернулся . Выглянув, я увидел, как его обтянутое войлоком тело удаляется вверх по поезду. С ним кто-то был, но я не мог разглядеть, кто это был, потому что он был в тени, близко под соседним автобусом.

‘Что ты задумал?’ Рука бригадира сжала мою руку.

‘Ничего’, - сказал я. Я задавался вопросом, был ли это Ларош, которого я видел там в тени.

‘Что ж, заходи в закусочную’.

Я колебался. ‘Это были земли’, - сказал я.

‘Земли Билла?’ Он отпустил мою руку. ‘Ну, а что, если бы это было так? Ты знаешь его?’

Я кивнул. Я думал, что мне нечего терять. Если бы я сейчас отправился в Лэндс по собственной воле, возможно, он бы меня послушал. Я мог бы даже убедить его, что есть шанс, что Брифф все еще жив. По крайней мере, тогда ответственность была бы на нем. Я бы сделал все, что мог. И если бы Ларош был там, то, возможно, Лэндс сам увидел бы, что этот человек наполовину выжил из ума. ‘Я хотел бы поговорить с Лэндсом", - сказал я.

Бригадир посмотрел на меня, озадаченно нахмурившись. Он не ожидал этого, и он сказал: "Он знает, что ты здесь, наверху?’

‘Да’, - сказал я. И я добавил: ‘Я приехал на его спидере’.

Казалось, это произвело на него впечатление. ‘Что ж, тебе придется подождать, пока Дэйв Шелтон не вернется. Спроси его’. И он добавил: ‘Вы газетчик?’

‘Нет’. И поскольку я чувствовал, что ему не повредит, если он узнает, почему я здесь, я сказал: ‘Я встал в очередь из-за того самолета, который разбился. Ты помнишь?’

Он кивнул. ‘Конечно, я помню’.

Теперь я пробудил его любопытство, и я сказал: ‘Ну, Брифф все еще жив’.

‘Все еще жив?’ Он уставился на меня. ‘Каким, черт возьми, он мог быть? Они искали неделю, а затем пилот вернулся с известием, что двое других погибли. Я слышал все об этом от Дарси, когда он был здесь несколько дней назад, и он сказал, что парню повезло, что он остался в живых.’

‘Что ж, Брифф тоже может быть жив’, - сказал я.

‘Брифф? Ты с ума сошел?’

Я увидел выражение абсолютного неверия в его глазах и понял, что это никуда не годится. Все они были убеждены, что Брифф мертв — этот человек, Лэндс, все они. Шелтон был бы таким же. И Дарси. Что насчет Дарси? Он был с Ларошем в течение часа — вплоть до двух девяноста. Подумала бы Дарси, что я тоже сумасшедшая? ‘Я хотел бы поговорить с Лэндсом", - повторил я, но без особой надежды.

И затем локомотив снова просигналил, два коротких гудка. ‘Тебе придется подождать", - сказал бригадир. ‘Сейчас мы собираемся отойти подальше от разреза’.

Раздался лязг буферов, и карета дернулась в движении, желтые борта среза проскользнули мимо открытой двери. Тогда до меня в мгновение ока дошло, что это был мой шанс. Если бы я собирался связаться с Дарси, я должен был бы сделать попытку сейчас. Но я колебался, задаваясь вопросом, стоило ли это того. И затем я посмотрел вниз на свой чемодан, лежащий прямо у моих ног. Я думаю, что это чемодан решил меня. Если только Лэндс или Ларош не забрали их, там находились судовые журналы моего отца. По крайней мере, у меня было бы это, чтобы показать Дарси, и я внезапно почувствовал, что мне суждено идти дальше, что именно поэтому чемодан был там. Это было знамение.

Наверное, это звучит абсурдно, но именно так я к этому относился.

Грохот колес по стыкам рельсов ускорялся, края среза проносились все быстрее, и я потянулся за чемоданом. ‘Что ты делаешь с этим?’ Голос бригадира был подозрительным.

‘Так получилось, что это мой чемодан", - сказал я. Я увидел удивление на его лице, а затем я подпрыгнул. Это был прыжок стоя, но я вложил в него всю пружинистость мышц ног, и он перенес меня на ту сторону разреза, где земля была мягче. Я ударил по ней, расслабив тело, опустив плечо, как меня учили в армии во время национальной службы, и хотя это выбило дыхание из моего тела, и я дважды перевернулся, я не пострадал.

Когда я с трудом поднялся на ноги, я увидел бригадира, высунувшегося из двери кареты и кричащего на меня. Но он не прыгнул. Он оставил ее слишком поздно. Локомотив с ревом проехал мимо меня, и в свете из кабины я нашел свой чемодан. Затем последовали железнодорожные перевозчики, наконец, кран-ослик, и после этого путь был свободен, и внезапно стало темно.

Мгновение я стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь. Но все, что я мог слышать, был грохот поезда, когда он выезжал из разреза. Никакие голоса не доносились до меня из ночи, ни огонька сигареты не было видно в темноте впереди. Вся эта бурлящая толпа людей, казалось, была унесена прочь, оставив черную, пустую пустоту, через которую дул холодный ветер. Но, по крайней мере, это означало, что я мог придерживаться тропы, и я последовал по ней на север, перейдя на бег, как только мои глаза привыкли к темноте.

Позади меня звук поезда затих и затих, и когда я оглянулся через плечо, он был неподвижен на пути, тусклый отблеск света, который поблескивал на рельсах. Замелькали факелы, и мне показалось, что я услышал крики. Но это было, по крайней мере, в полумиле отсюда, и я знал, что от них подальше.

Несколько минут спустя я добрался до конца стила. Тогда это была просто пустая местность, без дороги, по которой я мог бы ориентироваться, и я перестал бежать. Позади меня огни поезда исчезли, скрытые изгибом разреза, и с их исчезновением черная пустота Лабрадора сомкнулась вокруг меня. Единственным звуком теперь был сухой шелест ветра в кронах деревьев.

Ночь была пасмурной, но это не имело значения — не тогда. Впереди меня раскатился склон, ровный, как дорога, и видимый лишь как бледное пятно в окружающей темноте. Но это длилось недолго. Так продолжалось милю, может быть, две, а затем поверхность стала более неровной. Там были рытвины и мягкие участки, а немного позже я налетел на кучу свежевыпавшего гравия.

После этого дела шли плохо. Несколько раз я сбивался с пути на вывороченные бульдозером корни деревьев, сваленных на его краю. И однажды земля ушла у меня из-под ног, и я пролетел дюжину футов или больше, чтобы натолкнуться на наполовину зарытую лопату подъемного крана.

После этого я был более осторожен, двигался медленнее. А затем я перешел к другому участку завершенного класса, и примерно на милю идти снова стало легче. Но это длилось недолго.

От Хед-оф-Стил до лагеря 263 было не намного больше двадцати миль, но, чтобы понять, на что поход был похож, особенно ночью в тех условиях, мне, возможно, следует объяснить общий метод строительства, используемый подрядчиками. Это был не непрерывный натиск на Лабрадор, как в случае с прокладкой стальных труб, а серия отдельных операций, распространившихся на север и юг и в конечном итоге объединившихся.

На начальных этапах проекта была построена экспериментальная дорога, известная как Дорога тотализаторов, на всем пути от базы на Семи островах до месторождений железной руды в окрестностях озера Ноб, почти в 400 милях к северу. Эта дорога, которая была немногим больше колеи, проложенной бульдозером в кустарнике, следовала общей линии предполагаемого уклона, и хотя во многих местах она проходила параллельно ей, ее направление было далеко от прямого, поскольку она следовала линии наименьшего сопротивления, предлагаемой страной. Именно по этой дороге продвигалась тяжелая техника — автокраны-манипуляторы, грейферные краны, бульдозеры, перекати-поле, скреперы, грузовики-"мулы’ и бензовозы.

В то же время, когда строилась дорога для тотализаторов, инженеры, прилетевшие на гидроплане и действовавшие из небольших палаточных лагерей, обследовали и разметили линию железной дороги. Затем были построены взлетно-посадочные полосы, построенные со стратегическими интервалами, и из этих координационных пунктов были созданы строительные лагеря, снабжаемые в основном воздушным транспортом, и банды людей были направлены для строительства уровня, секция за секцией.

В то время, когда я начинал на север из Head of Steel, общий план состоял в том, чтобы довести производство стали до плотины Менихек на 329-й миле, прежде чем зима фактически остановит работы. Эта плотина была неглубокой, построенной почти полностью из припасов, поднятых по воздуху, там, где воды девяностомильного озера Ашуанипи впадали в великую реку Гамильтон. Все, что сейчас было нужно, - это генераторы, чтобы она заработала, и вся мощь организации подрядчиков, подкрепленная несколькими сотнями единиц тяжелого оборудования, была сосредоточена на этом участке уклона.

Эффект, насколько я был обеспокоен, был ошеломляющим. Участок с законченным уклоном, гладкий, как дорога, внезапно заканчивался кучами гравия или уходил в трясину незавершенной насыпи. Наполовину обработанные участки были забиты камнями после дневных взрывных работ, и вся линия уклона была усеяна тяжелыми машинами, которые в темноте представляли собой смертельную ловушку.

Где-то около полуночи ветер стих, и все стало неестественно тихо — в тишине, в которой было что-то враждебное. И затем пошел снег, мягко падающий крупными хлопьями, которые были влажными и липкими. Темнота вокруг меня медленно сменилась призрачно-белой, и снова законченный участок склона закончился, и я спотыкался о кучи песка, держась скорее инстинктивно, чем зрительно, открытой полосы, которая была прорыта бульдозером через джекпайн.

Вскоре после этого земля резко ушла у меня из-под ног, и я соскользнул вниз, в грязь оврага, где гофрированные металлические листы наполовину законченного трубопровода торчали, как побелевшие кости огромного кита. Здесь был маскег, и я знал, что пытаться пересечь ее в темноте безнадежно. Усталый и замерзший, я ненадолго остановился, а затем вернулся по своим следам к отверстию, которое я видел в белой стене джекпайна, и когда я нашел его, я отказался от подъема, смутно сознавая, что нахожусь на каком-то пути.

Но трасса была немногим лучше, чем уклон. Земля стала мягкой под моими ногами, когда я спустился в ту же самую неглубокую впадину, которая потребовала прокладки трубопровода при строительстве грейд. Пятна воды казались темными на фоне снега, и, пробираясь через них, я слышал мягкий хруст тонкого, как бумага, слоя льда, который уже образовался на поверхности. А потом это была грязь, густая, тяжелая и черная, с глубокими колеями в тех местах, где проезжали бульдозеры.

Но земля под грязью была сильно промерзшей, и когда я прошел через худшее, а колеи все еще продолжались, я понял, что нашел участок старой дороги для тотализаторов. Постепенно поверхность затвердела, когда почва снова поднялась, колеи исчезли, местность стала более открытой, деревья низкорослыми. Тогда мне было трудно придерживаться тропы, и дважды в течение нескольких минут я обнаруживал, что продираюсь сквозь густой кустарник, а снег, стряхнутый с ветвей деревьев, промокал меня до нитки. К тому времени я очень устал, мои чувства притупились. Ручка моего чемодана была похожа на холодный край куска стали, врезающийся в мои окоченевшие пальцы, а ботинки, которые были мне слишком велики, покрылись волдырями, которые горели от боли при обморожении.

Когда я снова потерял след, я сдался, сделал постель из сосновых веток и лег ждать рассвета. Я бы продолжил тогда, сказал я себе, когда отдохну и смогу видеть. По моему телу струился холодный пот, но мне было все равно из-за облегчения, которое я испытывал, просто лежа там, не прилагая никаких усилий.

Мягко падал снег, но холодно больше не казалось, и тишина была подавляющей. Во всем мире не было слышно ни звука, так что мне показалось, что я слышу падающие хлопья.

Я не собирался спать, но как только я расслабился, я полагаю, что ничто не мешало мне бодрствовать. Снег шептал, и я лежал, дрейфуя в белом, темном мире, пока сознание не начало ускользать от моего онемевшего мозга.

Может быть, я услышал машину, и это то, что разбудило меня. Или, возможно, это был свет фар. Внезапно я открыл глаза и обнаружил, что смотрю на джекпайн, освещенный прожекторами, как рождественская елка, и голос произнес: "Полагаю, вы, должно быть, Фергюсон’.

Тогда я сел, все еще ошеломленный холодом и сном, не совсем уверенный, где я нахожусь. Но потом я увидел дорогу и деревья, все покрытые снегом, и мужчину, стоящего надо мной, черного на фоне огней. Он был невысоким и широкоплечим, с телом гнома, раздутым из-за набивки его парки, и моей первой мыслью было, что это не Лэндс и не Ларош. Это был человек, которого я никогда раньше не видел. Его лицо было квадратным и грубоватым, цвета красного дерева, и снег белел на кустистых бровях, когда он наклонился вперед, глядя на меня сверху вниз через очки без оправы.

‘Ты провел меня в прекрасном танце", - прорычал он, наклонился и поднял меня на ноги. ‘Я объехал весь склон вплоть до Стальной головы в поисках тебя. Возвращался дорогой, на всякий случай.’

Я пробормотал свою благодарность. Мои конечности так окоченели от холода, что я едва мог стоять. Онемение приглушило боль в моих покрытых волдырями ногах. ‘Пошли", - сказал он, хватая мой чемодан. ‘В джипе есть обогреватель. Это будет адски больно, но ты скоро оттаешь.’

Это был джип-универсал, потрепанная развалина автомобиля с оторванным брызговиком и всем кузовом, облепленным грязью и снегом. Он помог мне забраться внутрь, и мгновение спустя мы уже тряслись и скользили между деревьями, окаймлявшими дорожку, а обогреватель ревел горячей струей, которая причиняла боль моим замерзшим конечностям. В отраженном свете фар его лицо казалось квадратным и обветренным. Он был немолод, и кепка цвета хаки с козырьком была странно украшена стаей безвкусных мух. ‘Ты искал меня, не так ли?’ Я спросил. И когда он кивнул, я понял, что Лэндс, должно быть, связался с ним. ‘Тогда ты мистер Дарси’, - сказал я.

‘Рэй Дарси", - проворчал он, не отрывая глаз от дороги. Он ехал быстро, машина скользила на поворотах, которые мчались к нам в ослепительно белом свете. ‘Билл рассчитывал, что я найду тебя около двухсот пятидесяти миль’.

‘Ты видел его тогда?’ Я спросил.

‘Конечно, я сделал’.

‘А Ларош? Он был там?’

‘Ларош?’ Он быстро взглянул на меня. ‘Нет, я не видел Лароша’.

‘Но он был там, наверху, не так ли? Он был во главе Steel?’

‘Так они сказали мне’. И он добавил: ‘Ты просто расслабься сейчас и немного поспи. Думаю, ты почти готов к олл-ину.’

Но это был человек, ради встречи с которым я брела всю ночь. Обстоятельства свели нас вместе, и я не собирался упускать эту возможность, как бы я ни устал. ‘Лэндс сказал тебе, почему я здесь?’ Я спросил его. ‘Он рассказал тебе о передаче, которую принял мой отец?’

‘Да. Он сказал мне.’

‘И я полагаю, он сказал тебе, что я был сумасшедшим, думая, что Брифф может быть все еще жив’.

‘Нет. Он не совсем так сказал.’

‘Тогда что он сказал?’ Я спросил.

Снова этот быстрый косой взгляд. ‘Во-первых, он сказал, что ты внук Джеймса Финли Фергюсона’. Он протащил машину по грязи на длинном S-образном повороте. ‘И это, на мой взгляд, - добавил он, - примерно так же странно, как идея о том, что Брифф мог передать сообщение’.

‘Что в этом такого странного?’ Я спросил. Почему это всегда возвращалось к экспедиции Фергюсона? ‘Это просто совпадение’. Тепло обогревателя навевало на меня сонливость.

‘Чертовски странное совпадение’. Он сказал это почти свирепо.

‘Это объясняет интерес моего отца к партии Бриффа’.

‘Конечно. Но это не объясняет тебя.’

Я не знал, что он имел в виду под этим, и я был слишком сонным, чтобы спросить. Я едва мог держать глаза открытыми. Мои мысли вернулись к экспедиции Фергюсона. Если бы я только мог узнать, что произошло. ‘Перкинс сказал, что ты знаешь о Лабрадоре больше, чем кто-либо другой на линии’. Мой голос звучал глухо и невнятно. "Вот почему я пришел на север ... Чтобы найти тебя и спросить ...’

‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Мы поговорим позже’.

Мои глаза были закрыты, волны усталости захлестывали меня. Но потом нас занесло, и я резко пришел в сознание, когда он вытаскивал машину из этого. ‘Ты ведь знаешь, что произошло, не так ли?’ Сказал я хрипло. ‘Я должен знать, что случилось с моим дедом’.

‘Я прочитал это, если ты это имеешь в виду.’ Он повернул голову и посмотрел на меня. ‘Ты хочешь сказать, что действительно не знаешь историю той экспедиции?’

‘Нет’, - ответил я. ‘Вот почему я хотел связаться с вами — это и тот факт, что вы вытащили Лароша’.

Он уставился на меня. ‘Черт возьми!’ - сказал он. ‘Если это не самое странное во всем этом деле.’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ты не знаешь’. Он все еще смотрел на меня, и мы врезались в край дороги, так что занесенные снегом ветки хлестнули по треснувшему ветровому стеклу. Он вывел машину обратно на трассу и сказал: ‘Теперь ты просто расслабься. Уйма времени, чтобы поговорить позже.’

‘Но что же все-таки произошло?’ Я спросил.

‘Я сказал, расслабься. Мы поговорим об этом позже.’ И затем он добавил: ‘Я должен подумать’. Это было сказано самому себе, не мне. И когда я попытался расспросить его дальше, он сердито повернулся ко мне и сказал: ‘Ты сейчас не в том состоянии, чтобы говорить. И я тоже не спал всю ночь, гоняясь за тобой, и я устал. Теперь иди спать.’

‘ Но...

‘Иди спать’, - он почти кричал на меня. ‘Черт возьми! Как, по-твоему, я буду ездить с тобой и все время задавать вопросы?’ И затем более мягким голосом: ‘Послушай моего совета и спи, пока можешь. Я расскажу, когда буду готов — не раньше. Понятно?’

Я кивнула, не уверенная, что он имел в виду. Я все равно слишком устал, чтобы спорить. Я прошла долгий путь и нашла человека, который, как я думала, мог мне помочь. Мои глаза закрылись сами по себе, и сознание ускользнуло от меня. Тогда я плыл по течению в море колей, раскачиваясь под ровный рев двигателя. И когда я снова открыл глаза, занимался рассвет, и мы бежали вниз, в лагерь с хижинами.

‘ Двести шестьдесят три, ’ сказала Дарси, видя, что я проснулась.

В холодном утреннем свете это место выглядело сырым и заброшенным, деревянные здания казались мрачными и черными на фоне снега. Это был новый лагерь, построенный на склоне выше уклона, место, только недавно расчищенное бульдозером от кустарника. Огромные кучи распиленных бревен стояли возле каждой хижины, а по всему краю лагеря тянулись срубленные ветки и вырванные с корнем деревья.

Мы пробежали по неровной земле и остановились возле хижины, которая стояла немного в стороне. ‘Обычно я лучше организован, чем здесь", - сказал Дарси, сгребая охапку бревен и открывая дверь. ‘Но я здесь всего несколько недель’. Он подошел к железной печи в задней части дома и подбросил в нее поленьев.

У него была только часть хижины, маленькая голая комната с двумя железными кроватями, несколькими полками, забитыми книгами, несколькими шкафчиками и трехслойным буфетом. Это напомнило мне армейскую хижину, а грязь на полу показала, какой будет земля снаружи, когда растает снег. Большой холодильник, сверкающий новизной, стоял неуместно у одной стены. В тусклом свете, просачивающемся сквозь грязные окна, комната выглядела тусклой и безрадостной, но в ней было тепло, и языки пламени, вырывавшиеся из-под плиты, когда он открыл дверцу для золы, играли на голых деревянных стенах, создавая иллюзию уюта. Там было также несколько картин; картины маслом с изображением Лабрадора — пейзаж на реке, все черно-серое, этюд с джекпинами на снегу, и одна из фотографий небольшой группы мужчин вокруг лагерного костра, которая выглядела такой одинокой и заброшенной, что напомнила мне Брифф. ‘ Твоя?’ Я спросил. Он повернулся и увидел, что я смотрю на изображение лагерного костра. ‘Да. Все это моя собственная работа’. И он добавил: ‘Просто мазня’. Но я знал, что он не это имел в виду, потому что он смотрел на фотографию с самокритичной напряженностью. Он серьезно отнесся к этому и медленно сказал: "Думаю, это лучшее, что я когда-либо делал. Нравится?’

‘Я мало что знаю об этом", - неловко пробормотала я. ‘Она выглядит холодной и потерянной —‘

‘Так задумано’. Он сказал это почти резко. И затем он с лязгом закрыл крышку печи. ‘Хорошо, теперь снимай мокрую одежду и отправляйся в постель. Ты можешь занять эту кровать.’ Он кивнул на ту, которая не была выдумана. ‘Извини, я не могу угостить тебя выпивкой, но спиртное запрещено в продаже. Здесь слишком много алкоголиков. В любом случае, с тобой все будет в порядке. Все, что тебе нужно, это тепло и сон.’

От моей одежды поднимался пар. Я сел на кровать. Я внезапно почувствовал себя очень уставшим — слишком уставшим, чтобы раздеться или сделать что-нибудь, кроме как просто сидеть там. ‘Я должен поговорить с тобой", - сказал я, и мой голос прозвучал невнятно.

‘Позже’, - ответил он.

‘Нет, сейчас", - сказал я с усилием. ‘Ларош будет здесь позже. Земли тоже. Если я не поговорю с тобой сейчас, будет слишком поздно.’

‘Я говорил тебе раньше, и теперь я говорю тебе снова — я поговорю с тобой, когда буду готов, и не раньше. Понятно?’ И он резко отвернулся от меня и пошел в угол за печью. ‘Тебе не нужно беспокоиться о Лароше или о ком-либо еще", - сказал он через плечо. ‘Еще не несколько часов.

Здесь нет взлетно-посадочной полосы; им придется приехать на джипе, и они не тронутся в путь до окончания завтрака.’ Он вернулся с парой длинных резиновых сапог. ‘Ты просто снимаешь свою одежду и ложишься. Ты смертельно устал.’ Он потянулся через меня к полке над кроватью и снял зеленую жестяную коробку. ‘Иди, поспи немного, я вернусь примерно через час’.

Он двигался к двери, и я вскочил на ноги. ‘Куда ты идешь?’ Я плакал.

‘Рыбалка’. Он повернулся и с любопытством уставился на меня.

Казалось невозможным, что он мог отправиться на рыбалку, не после того, как не спал всю ночь. Я не знаю почему, но я проделал такой долгий путь, чтобы увидеть его, я почему-то считал само собой разумеющимся, что он на моей стороне, и теперь я внезапно не был уверен. Где-то в лагере было радио. Он мог поговорить с Лэндсом во главе "Стил", возможно, со Стаффеном на базе. ‘Какие инструкции они дали тебе относительно меня?’ Я спросил его.

Он потянулся к вешалке на стене и достал удочку, упакованную в зеленый брезентовый чехол, а затем вернулся через комнату ко мне. ‘Смотри сюда, молодой человек", - сказал он. ‘Если я говорю, что иду на рыбалку, я иду на рыбалку. Понимаешь?’ Его голос дрожал, а глаза смотрели на меня из-за очков без оправы. ‘Никогда не пытайся сомневаться в моем слове. Мне это не нравится.’

‘ Прости, ’ пробормотал я. ‘Просто я подумал...’

‘Ты думал, я собираюсь отчитываться перед Лэндсом, не так ли?’ Он все еще свирепо смотрел на меня. ‘Ну, я не такой’, - сказал он. "Я иду на рыбалку. Понятно?’

Я кивнул и опустился на кровать. ‘Это казалось таким странным’, - пробормотала я.

‘Странно?’ Его тон все еще был воинственным. "Что странного в том, чтобы отправиться на рыбалку?’

‘Я не знаю", - пробормотала я, пытаясь придумать что-нибудь, что успокоило бы его. ‘Я должен был подумать, что тебе тоже нужно немного поспать’.

‘Я не ребенок’, - отрезал он. ‘Мне не нужно много спать. И рыбалка помогает мне думать ’, - добавил он. Тогда он улыбнулся, и порыв гнева, который потряс его, казалось, внезапно улетучился. ‘Ты ведь не рыбак, не так ли?’

Я покачал головой.

‘Тогда ты бы не знал. Это как живопись — это помогает. Вам нужны подобные вещи здесь, наверху.’ Он уставился на меня на мгновение. ‘Есть много вещей, которых ты еще не знаешь", - мягко сказал он. ‘О том, как устроена жизнь в Забытой богом стране вроде Лабрадора. Я здесь два года.’ Он покачал головой, как будто над какой-то собственной глупостью. ‘Я приехал сюда на месяц порыбачить, вроде как поправиться, и с тех пор я не был снаружи — даже на Семи островах. Это долгий срок.’ Он отвернулся. ‘Христос! Это долгий срок.’ Он смотрел в окно, на лагерь и местность за ним. ‘Это что-то делает с тобой’. А затем, через мгновение, он снова посмотрел на меня, улыбаясь. ‘Например, заставляющая тебя быстро обижаться, когда молодой глупец сомневается в твоих словах’. И он резко добавил: ‘Теперь тебе нужно немного поспать. И не беспокойся о том, что я задумал. Я просто спускаюсь по склону до реки, и, если повезет, вернусь с уананишем, может быть, с озерной форелью. Понятно?’

Я кивнул. ‘Я просто хотел, чтобы ты услышал, что я должен был сказать, прежде чем ты что-нибудь сделаешь’.

‘Конечно. Я понимаю. Но у нас еще много времени.’ Он подошел к двери и распахнул ее. ‘Я вернусь через пару часов или около того. ’ А затем он ушел, дверь за ним закрылась. Но, хотя его больше не было там, что-то от его личности все еще оставалось в пустой комнате.

Я долго сидел там, размышляя о нем. Но постепенно усталость одолела меня, и я разделся и забрался в кровать. Одеяла были грубыми и теплыми на моей коже. Меня не волновало, что они были затхлыми и пахли грязью. Тогда мне было на все наплевать. Я был удовлетворен тем, что нашел кого—то, кто относился к Лабрадору так же, как мой отец, и хотя он был странным, и я немного боялся его, я знал, что он поможет мне - и я закрыл глаза и заснул с картиной в голове крепкого маленького человека, стоящего по колено в холодной реке и ловящего рыбу длинными, отработанными забросами.

Я проснулся и обнаружил, что он стоит надо мной, а в окно светит солнце. ‘Ты любишь лосося?’ он сказал.

Я сел. ‘Лосось?’

‘Конечно. Я принес тебе немного лосося. Лосось, не имеющий выхода к морю. Горцы называют их уананиш.’ Он придвинул стул и поставил на него большое блюдо, а также нож, вилку и ломоть хлеба. ‘Поймал двоих. У нас с мальчиками была одна. Ты получил большую часть другой. Строго против лагерных правил. Никакой рыбы для приготовления. Дайте вам ленточных червей, если они не приготовлены должным образом. У вас когда-нибудь был ленточный червь?’

‘Нет’.

‘Тебе повезло. Ты питаешься, как лошадь, но это питание червя, а не тебя, поэтому ты просто продолжаешь худеть.’ Он рылся в столе в углу и достал лист миллиметровой бумаги. В другой половине хижины за перегородкой слышались голоса и скрип сапог. ‘Люси!’ - закричал он. ‘Вы, мальчики, уже готовы?’

Да, вон. Все в порядке, Рэй.’

‘Я должен помочь ребятам начать повышать уровень в новой части класса", - сказал он, поворачиваясь ко мне. ‘Я буду примерно через час. После этого мы отправимся на север до эстакады. Может быть, я немного порыбачу, пока ты рассказываешь мне свою историю.’ Глаза сверкнули на меня из-за очков. Тогда посмотрим. Может быть, мы пойдем и перекинемся парой слов с Маккензи.’

И с этими словами он повернулся и вышел. Дверь закрылась, и через мгновение я начал есть свой первый уананиш. Она была плотной и розовой, и ее было много. И пока я ел, я снова думал о Дарси — о его живописи и его увлечении рыбалкой. Сумасшедший Дарси, как назвал его молодой инженер. Два года без перерыва - это, безусловно, долгий срок, достаточный, чтобы свести человека с ума. Я вспомнил кое-что, что сказал Лэндс, и мне стало интересно, был ли Дарси тем, кого они называли ‘опушенным’.

Я съел всю эту рыбу, и когда я доел ее, энергия вернулась в мое тело, так что я больше не чувствовал усталости. Рядом с кроватью Дарси стоял таз, а на плите на плите дымилась миска с водой. Я неуклюже встал и умылся, стоя голым над раковиной. Разбитый или нет, этот человек был ближе к стране, чем кто-либо другой, кого я встречал. Я побрился, а затем сел на кровать, проколол волдыри на пятках и заклеил их клейкой лентой, которую нашел в аптечке на полке над кроватью. Там тоже были книги и фотография молодого канадского солдата в потертой кожаной рамке.

Моя одежда высохла от тепла печи, и я надел ее. А затем я вернулся к полке и книгам, задаваясь вопросом, расскажут ли они мне что-нибудь об этом человеке. Они были в основном техническими, но там был "Совершенный рыболов" Изаака Уолтона, том Шекспира в кожаном переплете, собрание стихотворений Роберта Сервиса, несколько книг Джека Лондона, а затем четыре книги, которые привели меня прямо в маленькую комнату, где у моего отца было радио. Они были Лабрадором, У. Кэбот, два тома "Очерков географии, жизни и обычаев Ньюфаундленда-Лабрадора" В. Таннер и небольшая тонкая книжка под названием "Лабрадор — в поисках истины" Анри Дюмена.

Книгу Таннера я знал. Я часто рассматривал картинки в этих двух томах, когда был ребенком. И книга Кэбота тоже — она была на полках моего отца. Но книга Анри Дюмена была для меня новой, и я взял ее и открыл, небрежно перелистывая страницы. Это был отчет о путешествии на Лабрадор, написанный не очень хорошо. Я взглянул на форзац. Она была опубликована фирмой в Торонто в 1905 году, и, подумав, что, возможно, в ней есть отсылка к экспедиции моего деда, я начал внимательно просматривать страницы с самого начала.

Я почти сразу нашел ссылку на нее, внизу пятой страницы. Он написал: "Таким образом, 15 июня 1902 года корабль доставил меня в залив Дэвиса и тамошний пост в Гудзоновом заливе. Наконец-то я был в начальной точке экспедиции Фергюсона…

Я уставился на предложение, едва способный поверить своим глазам. Здесь, в этой хижине в лагере 263,1, я наткнулся на книгу, которая могла бы мне помочь. Теперь мои глаза пожирали напечатанные слова, и несколькими строками дальше я прочел: "Стоя там, глядя на The Post, такую чистую и опрятную в холодном солнечном свете, красные гонтовые крыши зданий, блестящие от только что прошедшего дождя, и дощатые стены, поблескивающие свежей белой краской, я думал о Пьере. Именно в это место бедняга вернулся - один. Я тоже думал, о моей жене Жаклин и обо всех надеждах, которые она возлагала на мое нынешнее путешествие. Она была у постели своего брата, когда он умер, и слушала последние странные бормотания разума, обезумевшего от трагедии случившегося и всех перенесенных ужасных лишений. Тогда я повернулся спиной к Столбу и посмотрел через воду на холмы Лабрадора. Именно тогда я впервые ощутил влияние этой пустынной страны, и я стоял там с внезапным благоговением перед ней, потому что где-то за черной линией этого обрыва лежала правда. Если бы я смог найти ее, тогда, возможно, я смог бы очистить его имя от мерзких обвинений, которые так омрачили его последние часы и так сильно повлияли на его душевное состояние.

Затем я быстро перелистал страницы, ища какое-нибудь изложение обвинений, какой-нибудь намек на то, что, как предполагалось, произошло с моим дедушкой. Но Анри Дюмен, казалось, считал само собой разумеющимся, что читатель должен знать это, поскольку я не смог найти никаких дальнейших ссылок на это. Страница за страницей была занята довольно унылым описанием его борьбы по Старой индейской тропе к Наскопи. С ним были двое прибрежных полукровок, и было ясно, что ни он, ни они не имели большого представления о кустарном промысле. Преследуемые несчастьями, которые были в значительной степени их собственными, они достигли озера Кэбот 19 июля. Затем они отправились на юг через озеро Мичикамау и, наконец, повернули на запад, к Ашуанипи.

Здесь мы нашли лагерь индейцев Монтанье, ожидавших прихода карибу, и удача была на нашей стороне, потому что два года назад на этом самом месте мимо них прошел одинокий белый человек, направлявшийся к большому озеру Мичикамау. У него было каноэ, но его припасы, должно быть, подходили к концу, потому что он избегал их, а они по какой-то причине боялись приближаться к нему, так что они мало что могли рассказать мне о нем, за исключением того, что его одежда была рваной, а ноги перевязаны полосками холста, и он разговаривал сам с собой, как будто общался с каким-то невидимым духом. Они показали мне место, где он разбил лагерь у реки. Там было несколько костей карибу, а рядом с тем местом, где он развел костер, лежала небольшая кучка патронов, промасленная обертка частично распалась.

Тогда у меня не было сомнений, что это было одно из мест, где мой шурин разбил лагерь на обратном пути, и патроны, так опрометчиво выброшенные за борт, доказывали, что его положение и без того было отчаянным. Очевидно, мы все еще были на некотором расстоянии от места, где смерть настигла мистера Фергюсона, и я спросил индейцев, знают ли они об озере, которое я искал. Я описал это им так, как Пьер так часто описывал это в своем бреду. Но они этого не знали, и, конечно, название, которое Пьер дал озеру, ничего не значило для них, и поэтому мы оставили их, отдав им две упаковки чая и небольшой пакет муки, это было все, что мы могли выделить из наших запасов. И после этого мы отправились на юг, следуя за ашуанипи, и все время в поисках…

Дверь позади меня распахнулась, и я обернулся, чтобы найти Дарси, стоящую там. ‘Все готово?’ он спросил нетерпеливо, как будто я заставил его ждать. И затем он увидел книгу в моей руке. ‘О, так ты нашел это’. Он вошел и закрыл дверь. ‘Я задавался вопросом, сделаешь ли ты это’. Он взял ее у меня из рук, лениво перелистывая страницы. ‘Скучная штука’, - сказал он. ‘Но интересно, когда знаешь страну’.

‘Или когда ты узнаешь, что произошло", - сказал я.

Фергюсону?’ Он быстро взглянул на меня. ‘Этого никто не знает’.

‘Когда ты узнаешь, что должно было произойти тогда", - поправил я себя. ‘На пятой странице ...’ Я взял книгу из его рук и указал на строку, относящуюся к ‘гнусным обвинениям’. ‘В чем были обвинения?’ Я спросил его. ‘Они были созданы против выжившего, не так ли? Это был шурин Дюмейна. Так там сказано. Кто обвинил его и в чем они его обвинили?’

‘Золотая искра!’ - воскликнул он, уставившись на меня. ‘Это самая отвратительная вещь, которую я когда-либо слышал. Вы проделали весь этот путь, прямо сюда, в этот лагерь, где вы находитесь не более чем в пятидесяти милях или около того от того места, где умер ваш дедушка, и вы говорите, что не знаете этой истории.’

‘Ну, а я нет", - сказал я. ‘Я пришел сюда из-за Бриффа’.

‘Из-за Бриффа или потому, что Ларош разбил свой самолет в том же районе?’

‘Из-за Бриффа’, - сказал я. Я наблюдал за его лицом, задаваясь вопросом, догадался ли он тоже, где разбился самолет. Я снова взглянул на книгу. Я прошел через нее только около двух третей. ‘Добрался ли Дюмейн до озера Льва?’ Я спросил.

‘Ах, так ты знаешь об озере Льва, не так ли?’

‘Да, но я не знаю, что там произошло’.

‘Ну, все так, как я тебе говорил", - сказал он. ‘Никто не знает наверняка. Дюмейн никогда не забирался дальше Ашуанипи.’ Он протянул руку и снова забрал у меня книгу. ‘Какие-то индейцы показали ему лагерь одинокого белого человека на берегу реки, и после этого он нашел еще двоих. Но это было все. ’ Его седая голова склонилась над книгой, его короткие, потрескавшиеся от ветра пальцы перелистывали предыдущие страницы. ‘Бедняга потратил больше месяца на поиски этого озера’, - пробормотал он. "И все это время он должен был убираться ко всем чертям из страны.’Казалось, он пытался что-то проверить в первых нескольких главах книги. Наконец он сказал: ‘Большой ледостав настиг их задолго до того, как они достигли залива Дэвиса. Если бы не полукровки, он бы никогда не выбрался оттуда живым.’ Он захлопнул книгу и вернул ее на полку рядом с фотографией. ‘Ирония этого заключалась в том, - добавил он, с любопытством глядя на меня, - что в тот год в залив Дэвиса приехала женщина и прошлась по половине Лабрадора так, как будто это было не хуже, чем ее собственные шотландские вересковые пустоши. С ней были три траппера, которые знали местность, и она прошла ту же область, что и Дюмейн, и она отправилась через Гамильтон и Северо-Западный речной пост в такой же форме, как и в начале пути.’

Но я не собирался уходить в сторону. “Этот человек, который сопровождал моего дедушку", - сказал я. Дюмейн говорит о нем, как о сумасшедшем. Разум, помешанный на трагедии того, что произошло, говорит он. Что привело его в бешенство?’ Я спросил.

Он быстро пожал плечами и отвернулся к плите.

‘Не можете ли вы дать мне некоторое представление о том, что произошло?’ Я упорствовал. И когда он не ответил, я добавил: ‘По крайней мере, ты должен знать, в чем его обвиняли. В чем его обвиняли?’

Он наклонился, уставившись на раскаленную печь, но затем повернулся ко мне и сказал: ‘Его обвинили в убийстве твоего дедушки’. И он быстро добавил: ‘Ничего не было доказано. Никто не знает, что произошло. Это было просто дикое обвинение, выдвинутое из...‘

‘Кто это сделал?’ Я спросил.

Он поколебался, а затем сказал: "Женщина, о которой я говорил — молодая жена Фергюсона, Александра’. Он смотрел на меня, озадаченно нахмурившись. ‘Ты должен знать хотя бы эту ее часть. Черт возьми, парень, она была твоей собственной бабушкой.’ И затем, когда он понял, что это было ново для меня, он покачал головой и повернулся обратно к плите. ‘Газеты заполучили ее и напечатали несколько довольно диких вещей. Не то чтобы в ней было что-то новое. Было много разговоров, когда бедняга вышел один, бредя о золоте и озере с фигуркой льва в скале. Судя по всему, тогда он был наполовину не в себе .’

‘Так это было золото, за которым охотился мой дед, не так ли?’ Я вспоминал, что говорила о нем моя мать.

‘Конечно. Вы же не думаете, что такой опытный старатель, как Фергюсон, отправился на Лабрадор ради блага своей души, не так ли?’ Тогда он замолчал, но через некоторое время сказал: "Она, должно быть, была замечательной женщиной, твоя бабушка. Ты что, совсем ее не знал?’

Я объяснила, как мы перестали ходить в дом в Шотландии после того, как моя мать застала ее разговаривающей со мной в моей комнате той ночью, и он кивнул. ‘Возможно, твоя мать была права. И все же, несмотря на это, ты здесь. Странно, не так ли?’ А потом он вернулся к моей бабушке. ‘Это было бы замечательно даже сегодня, вы бы, конечно, не поняли — пока нет. Все, что вы видели на Лабрадоре, - это строящаяся железная дорога. Но когда ты уходишь от лагерей и низкого уровня, тогда страна становится другой — землей, с которой приходится считаться.’

‘На самом деле, земля, которую Бог дал Каину’. Я сказал это, не подумав, повторяя слова Фэрроу.

Он посмотрел на меня, немного удивленный. ‘Да, это верно. Земля, которую Бог дал Каину.’ И то, как он это сказал, придало значение словам, которые охладили меня.

‘Добралась ли моя бабушка до озера Льва?’ Я спросил тогда.

‘Бог знает’, - сказал он. ‘Но если она и сделала это, она чертовски молчала об этом, потому что в газетных сообщениях об этом нет упоминания. Но она проследила их маршрут в обратном направлении и продвинулась дальше, чем Дюмейн, или, иначе, она добралась туда первой, потому что она вышла с ржавым пистолетом, секстантом и старым футляром для карт, всеми вещами, которые принадлежали ее мужу. У нее были эти фотографии, но она никогда не публиковала свой дневник, хотя и призналась, что вела его. Я думаю, она бы опубликовала это правильно, если бы нашла последний лагерь своего мужа. Ты знаешь, дневник все еще существует?" - спросил он меня.

‘Я не знаю’, - ответил я. ‘Я видел пистолет, секстант и футляр для карт. Мой отец повесил их на стену в своей комнате. Там также была часть весла и старая меховая шапка. Но я никогда не знал, что существует дневник.’

‘Очень плохо’, - пробормотал он. ‘Было бы интересно узнать, на чем основаны ее обвинения. Она провела три месяца здесь, в дикой природе, и все это время следовала маршрутом, которым следовал ее муж. Я думаю, что эти три одиноких месяца дали железу достаточно времени, чтобы проникнуть в ее душу.’ Он подошел к плите и прижал руки к железному кожуху, согревая их. ‘Странно то, - сказал он, ‘ что Дюмейн ни разу не упоминает ее в этой книге. И все же две группы отправились из залива Дэвиса с интервалом в несколько дней друг от друга, и они проходили по одной и той же местности. Интересно, встречались ли они когда-нибудь?’ он пробормотал. ‘Даже если Дюмейн никогда не встречался с ней лицом к лицу, он, должно быть, наткнулся на следы ее отряда. И все же он никогда не упоминает ее. Во всей книге нет ни одного упоминания о миссис Фергюсон.’

‘Это неудивительно, - сказал я, - учитывая, что она обвинила брата его жены в убийстве’.

‘Ну, может быть, и нет. Но она не сказала об этом так прямо, вы понимаете. И были все эти разговоры...’ Он снова уставился на плиту. ‘Это странная вещь’, - пробормотал он, наполовину про себя. ‘Те двое мужчин — я бы подумал, что это спасет, если все будет наоборот’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Я не знаю. Вопрос характера, я полагаю. Я много думал об этом с тех пор, как побывал в акко. Возьмите Фергюсона.’ Он смотрел на плиту. ‘Прибыл ребенком на корабле иммигрантов и отправился на запад, поступил подмастерьем на один из постов в Гудзоновом заливе. Несколько лет спустя он был на Карибу. Я думаю, что именно туда его привел золотой жук, потому что он прошел через Карибу, а затем добрался до Доусон-Сити во время Клондайкской лихорадки середины девяностых.’ Он покачал головой. ‘Должно быть, он был действительно крутым’.

‘А другой мужчина?’ Я спросил.

‘Пьер?’ - быстро сказал он. ‘Пьер был другим — человеком пустыни, охотником. Вот что делает это таким странным.’

Он больше ничего не сказал, и тогда я спросил его, откуда он все это знает. ‘Это все есть в книге Дюмейна, не так ли?’

‘Нет, конечно, нет. Дюмейн был кладовщиком в маленьком городке в Онтарио. Он не понимал дикой природы, поэтому никогда не удосуживался оценить природу личностей этих двух мужчин. Его книга - скучный перечень повседневных невзгод мужчины, чья жена уговорила его отправиться в путешествие, которое было за пределами его возможностей.’

‘Тогда откуда ты знаешь о моем дедушке?’ Я спросил.

Он посмотрел на меня. В основном газетные вырезки. Я попросил кое-кого просмотреть их и напечатать все для меня. Как вы можете себе представить, в монреальских газетах было много об этом. Я бы показал их вам, только они у меня в багажнике, а он все еще стоит двести девяносто.’

‘Но что тебя так заинтересовало?’ Я спросил его.

‘Заинтересовался?’ Он посмотрел на меня с удивлением. ‘Как, черт возьми, я мог не заинтересоваться?’ Его морщинистое лицо внезапно озарилось улыбкой. ‘Кажется, ты не понимаешь. Я здесь не потому, что мне нравится инженерное дело. Мне даже не нужны деньги. Мне пятьдесят шесть, и я заработал достаточно денег, чтобы прокормиться до конца своей жизни.’ Он повернулся и потянулся за своими перчатками. ‘Нет’, - добавил он. ‘Я здесь, потому что меня укусил лабрадор’. Он тихо рассмеялся про себя, натягивая перчатки. ‘Да, я думаю, я единственный мужчина на всем протяжении линии, который здесь, потому что ему это нравится."Он снова разговаривал сам с собой, и у меня внезапно возникло ощущение, что он часто разговаривал сам с собой. Но затем он посмотрел на меня. ‘Знаешь что-нибудь вообще о Лабрадоре?" - спросил он меня.

‘У моего отца было много книг", - сказал я. ‘Я читал некоторые из них’.

Он кивнул. Тогда вы будете знать, что вся эта девственная местность, не нанесенная на карту и не посещаемая белыми людьми, пока компания Холлингера не заинтересовалась залежами железной руды в Бернт-Крик. Ад!" - добавил он. ‘Всего четыре тысячи лет назад последний ледниковый период начал отступать. Тогда это были сплошные ледники. И пока гидросамолеты не вошли во всеобщее пользование для разведки, лишь горстка белых людей проникла в глубь страны. Несколько грубых карт рек, а все остальное пустым, несколько книг вроде Дюмейна о путешествиях на каноэ и пешком — вот и все, что кто-либо знал о Лабрадоре. Только в 1947 году правительство начало аэрофотосъемку. И вы спрашиваете меня, почему меня интересует история экспедиции Фергюсона. Как, черт возьми, я мог не интересоваться, не испытывать тех чувств, которые я испытываю к этой стране?’ И затем он добавил, почти сердито: ‘Ты не понимаешь. Я думаю, ты никогда этого не сделаешь. Никто из тех, кого я когда-либо встречал здесь, не чувствует того, что чувствую я — ее одинокую, жестокую, замкнутую красоту. Как море или горы, ее пустота - это вызов, который уменьшает человека до размеров. Понимаете, что я имею в виду?’ Он воинственно уставился на меня, как будто призывая меня посмеяться над ним. ‘Самолет и железная дорога, они не касаются страны, и никогда не коснутся, я думаю. Здесь дико - так же дико и одиноко, как в любом другом месте на земле. Ты веришь в Бога?’

Внезапность вопроса поразила меня.

‘Ну, а ты?’

‘Я не много думал об этом", - пробормотал я.

‘Нет. Люди не понимают, пока внезапно не обнаружат, насколько велика Природа. Ты ждешь, пока не окажешься там, в тишине деревьев, и лютый холод выморозит из тебя все внутренности. Ты будешь думать о Нем тогда, когда все будет в порядке, когда не останется ничего, кроме пустоты и одиночества и великой тишины, которая остается тишиной в твоей душе, даже когда ветер дует, чтобы победить ад.’ Он немного смущенно рассмеялся. ‘Хорошо’, - резко сказал он. ‘Пойдем’. Он подошел к двери и распахнул ее. Маккензи разбил лагерь у эстакады. Если мы собираемся поговорить с ним, нам лучше двигаться.’ Его голос внезапно стал нетерпеливым.

Я последовал за ним из хижины и забрался в джип. “Кто такой Маккензи?’ Спросил я, когда мы отъезжали.

‘Маккензи, он индеец - монтанье. Один из лучших из них.’ Он повернул машину на кэмп-роуд. ‘Он действует как проводник для геологов", - добавил он. ‘Но прямо сейчас он на охоте. Он может быть готов помочь вам, а может и нет.’

‘Помоги мне — как?’ Я спросил.

‘Маккензи никогда не видел льва", - сказал он. ‘Слово ничего не значит для него. Но он видел то озеро.’ Его глаза внезапно остановились на моих, змеино-голубые, которые заставили меня напрячься. ‘Я так понимаю, - сказал он, - ты проделал весь этот путь не для того, чтобы сидеть сложа руки в строительном лагере или ждать, пока тебя не отправят обратно на базу?’ И затем его взгляд снова вернулся к дороге. ‘В любом случае, это то, что я решил, пока был на рыбалке этим утром — что я возьму тебя посмотреть на Маккензи. Я передал ему весточку от одного из индейцев, которые околачиваются здесь, чтобы он подождал нас в своем лагере.’

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Чего именно я ожидал от Дарси, я не знаю, но для меня стало шоком обнаружить, что он считает само собой разумеющимся, что я хочу довести свою цель до логического завершения. И когда мы тряслись по твердым, как железо, колеям, выезжая из лагеря на Тотализаторскую дорогу, я начал обдумывать проблемы, которые это вызвало, потому что я не мог просто уйти в кусты с этим индейцем. Мне понадобились бы запасы, оборудование, вещи, которые мог предоставить только строительный лагерь. Я начал объяснять это Дарси, но все, что он сказал, было: "Мы обсудим это, когда увидим Маккензи. Возможно, он не захочет оставлять охоту. Приближается зима, и охота важна.’

Мы направлялись на север, и через некоторое время он сказал: "Я полагаю, вы понимаете, что вызвали почти панику на Базе. У них никогда раньше никто не нарушал линию, и один из директоров находится в инспекционной поездке. Всю ночь туда-сюда летали сообщения о тебе. Если бы я не был чем-то вроде мятежника в этой организации, ’ добавил он с быстрой усмешкой, ‘ я бы не имел с тобой ничего общего.

Я ничего не сказал, и он продолжил: ‘Но поскольку я сам в это ввязался, думаю, пришло время мне узнать все факты. Билл изложил мне их суть, но теперь я хотел бы услышать от вас всю историю.’

Я снова поймал себя на том, что объясняю о смерти моего отца и том последнем радиосообщении. Но на этот раз все было по-другому. На этот раз я объяснял это кому-то, кто мог понять, что чувствовал мой отец. Он слушал, не говоря ни слова, все время ведя машину с яростной концентрацией, сильно нажимая ногой на акселератор. Начинало таять, снег большими комьями падал с ветвей джекпина, и дорога превратилась в слякоть, так что джип дико скользил на поворотах, разбрызгивая грязь черными полосами из-под • колес.

Я все еще говорил, когда деревья поредели, и мы вышли на берег реки, и там была эстакада, похожее на балку сооружение, построенное из огромных сосновых бревен, пересекающее серые каменные равнины реки под стук забивной машины. Он остановился у небольшой группы хижин, которые теснились под возвышающейся сетью эстакад, и заглушил двигатель, сидя и слушая меня, его руки в перчатках все еще сжимали руль.

И когда я закончил, он ничего не сказал и не задавал никаких вопросов, а просто сидел там, совершенно безмолвный, глядя на другой берег реки. Наконец он кивнул головой, как будто принял решение о чем-то. ‘Хорошо", - сказал он, открывая боковую дверь и выходя. ‘Пойдем выпьем кофе’. И он повел меня к самой дальней хижине, где из железной трубы вилась струйка дыма. ‘Последний раз, когда я был здесь, - сказал он, ‘ это когда я вывел Лароша’. Он пинком открыл деревянную дверь и вошел. ‘Войди и закрой дверь. Здешний повар-бык - обидчивый ублюдок, но он готовит чертовски вкусный черничный пирог.’ Это громким, подтрунивающим голосом.

В хижине было тепло, скамейки и стол были выскоблены добела, и по-домашнему пахло выпечкой. Из кухни вышел угрюмого вида мужчина с большим животом. ‘Видел, как ты подъехал", - хрипло прошептал он, ставя две кружки дымящегося черного кофе на стол. ‘Угощайтесь сами’. Он пододвинул к нам молочные банки и сахарницу.

‘Где пирог, Сид?’ Спросила Дарси.

‘Ты тоже хочешь пирога?’

‘Конечно, мы хотим пирога’.

Повар вытер руки о бедра в фартуке - жест, который каким-то образом выражал удовольствие. И когда он вернулся в кухню, Дарси сказал: ‘Сид - настоящий персонаж. Пробыл на Лабрадоре почти столько же, сколько и я, — и по той же причине.’

‘Что это?’ Я спросил.

Но он покачал головой, его глаза улыбались мне поверх своей кружки, когда он шумно отхлебнул кофе. А потом я спросил его о Лароше. ‘Вы говорите, что останавливались здесь по пути в Двести девяностый?’

‘Да, это верно. Я подумал, что ему не помешало бы немного горячего кофе. И я тоже хотела одеяла. Его одежда промокла.’ Повар вернулся с черничным пирогом, и Дарси сказал: ‘Помнишь, Сид, когда я заканчивал здесь в последний раз?’

‘Конечно’. Глаза повара внезапно ожили. С вами был тот пилот, и он сидел прямо там, где вы сидите сейчас, с этим выражением в глазах и все время что-то бормоча себе под нос. А потом он ушел спать, вот так просто.’

‘Он был в плохом состоянии’.

‘Конечно, была. Больше похожа на труп, чем на что-либо другое.’

‘Это тепло заставило его уснуть", - сказала Дарси. ‘Ему не было тепло с тех пор, как он разбился’.

‘Да, я думаю, так оно и было. Но я рассчитывал, что к тому времени, как вы доставите его к самолету, у вас на руках будет труп.’ Повар колебался. ‘С тех пор я тебя не видел’.

‘Нет, я был занят’. Дарси мгновение смотрела на повара, а затем спросила: ‘Что у тебя на уме, Сид?’

‘Ничего. Я тут подумал, вот и все. ’ И он посмотрел на Дарси, озадаченно нахмурившись. ‘Это были его глаза. Вспомни, как они продолжали метаться по всему месту, ни на чем не сосредотачиваясь, как будто он был напуган до смерти. И время от времени он что-то бормотал. Как ты думаешь, он был обманут?’ И когда Дарси ничего не сказал, повар добавил: ‘Я только один раз видел, как избили человека. Это было в первые дни, в час тридцать четыре.’

‘Марио?’ Сказала Дарси.

‘Да, Марио — тот итальянский повар. Он повел глазами так же, как это делал Ларош, и у него был такой же испуганный вид, как будто он ожидал, что его убьют на его койке. Странный парень, Марио.’ Он покачал головой. ‘Всегда бормочет себе под нос. Помнишь? Ты был там. Дарси кивнула. ‘И затем той ночью выбежал голым в кусты; и все те безумные вещи, которые он написал на снегу — например, “Я хочу умереть” и “Не следуй за мной. Оставь меня в покое”. Как будто его преследовали.’

‘Ну, он был.’ Дарси разрезала черничный пирог и передала толстый кусок мне. ‘Эти немцы’, - добавил он с набитым ртом. ‘Они устроили ад с бедным ублюдком. И повар тоже хороший.’

‘Конечно, он был. А потом они нашли другого макаронника для Кука и попытались устроить ему ад. Помнишь, как он их устроил?’ Повар внезапно рассмеялся. ‘Итак, вы делаете из меня дурака", - сказал он им. Ты хочешь повеселиться за мой счет. Как тебе сегодняшний суп, а? Все в порядке? Ну, я мочусь в этот суп, и каждый раз, когда ты делаешь из меня дурака, я мочусь в суп. Это то, что он им сказал, не так ли? И никогда больше не выглядывайте из них’. Его смех затих, и он внезапно замолчал. И затем он вернулся к теме Лароша. "Можно подумать, когда парень оставил двух человек мертвыми в кустах, он захотел бы рассказать кому-нибудь об этом, как только его подобрали. Но он не стал бы говорить об этом, не так ли?’

‘Он был довольно тяжело ранен", - сказала Дарси.

‘Конечно, он был. Но даже в этом случае — можно подумать, он хотел бы выбросить это из головы, не так ли? Я знаю, что хотел бы. Я бы ужасно беспокоился об этом все время, пока я путешествовал.’ Он кивнул головой, как бы подчеркивая этот момент. ‘Но ты должен был попытаться выкопать это из него. Что случилось, вы спросили его. Что насчет Бриффа и другого парня? Но все, что он сказал, было мертво. Вот так просто. Мертвы — они оба. И когда вы спросили его, как это произошло, он просто покачал головой, его глаза заметались по комнате. Не сказал бы больше ни слова.’

Итак, Ларош уже тогда не был нормальным. ‘Ты думаешь, он был обманут, не так ли?’ Я спросил. ‘Или это было из-за его увечья?’

В глазах-бусинках повара внезапно появилось подозрение. ‘Ты новичок, не так ли?’ Я думаю, он забыл, что я был там. ‘Инженер?’ он спросил Дарси.

Но вместо того, чтобы сказать "Да" и оставить все как есть, Дарси сказал: "Фергюсон здесь, потому что он верит, что Брифф, возможно, все еще жив’.

‘Это так?’ Повар посмотрел на меня с новым интересом. ‘Ты думаешь, может быть, Ларош ошибся, сказав, что они оба мертвы?’

И затем, к моему удивлению, Дарси начал объяснять мужчине обстоятельства, которые вывели меня из Англии.

‘Не лучше ли нам поторопиться?’ Я прервал его. Я был раздражен. Мне и в голову не приходило, что он повторит то, что я ему сказал.

"К чему такая спешка?’ он сказал. ‘Никто не будет искать тебя здесь’. И повар, почувствовав напряжение между нами, спросил: ‘Хочешь еще немного каффи?’

‘Конечно, мы выпьем еще кофе”, - сказала Дарси. И когда человек ушел, он повернулся ко мне. ‘Если ты думаешь, что сможешь сохранить причину, по которой ты здесь, в секрете, ты чертовски ошибаешься. В любом случае, какой в этом смысл?’

‘Но он будет сплетничать", - сказал я.

‘Конечно, он будет сплетничать. Повара такие же, как цирюльники. И здесь есть кустарниковый телеграф, работающий на склоне холма быстрее, чем вы можете добраться из одного лагеря в другой. Это будет продолжаться по всей линии отсюда до Менихека и дальше, и вплоть до. База, пока не останется ни одной души, которая не знала бы, что ты проделал весь этот путь из Старой Страны, потому что ты веришь, что Брифф жив. Вот почему я привел тебя сюда.’ А затем он встал и наклонил свою круглую голову вперед, его глаза уставились на меня из-за очков. ‘Чего ты боишься? Это правда, которую ты мне сказал, не так ли?’

‘Конечно, это правда’.

‘Ну, тогда, что ты теряешь? Чем больше людей знают твою историю, тем больше у тебя шансов что-то сделать. Понятно?’

На этот раз повар вернулся с кофейником. ‘Угощайтесь сами’, - сказал он. И затем он спросил: ‘Что теперь происходит? Они возобновляют поиски?’

‘Нет’, - сказал я. “Они ничего не сделают.’

‘Но предположим, что ты прав, и они живы… Их оставят умирать, не так ли?’

Дарси смотрел на меня, и я знала, о чем он думал. Я прошел весь этот путь… ‘Нет", - услышал я свой голос. ‘Нет, я пойду туда сам, если необходимо’. Но даже когда я это говорил, я думал, что это была напрасная надежда. Так много времени прошло с тех пор, как Брифф сделал ту передачу.

И затем я увидел, как Дарси кивнул головой, как будто это было то, что он ожидал от меня услышать. Он допил остаток своего кофе и сказал: ‘Нам пора идти, Сид’. Он поставил свою кружку на стол. ‘Маккензи все еще разбивали лагерь в том же месте?’

‘Да, в том же месте — за эстакадой’.

‘Что ж, спасибо за кофе’. Дарси схватила меня за руку, и когда мы направились к двери, повар сказал: ‘Желаю вам удачи, мистер Фергюсон’.

Мне было приятно, что кто-то пожелал мне удачи. Но потом мы оказались снаружи, и я снова осознал безжизненную пустоту страны, раскинувшейся вдоль серо-стальной реки. Я подумал, что тогда мне, вероятно, понадобится немного удачи. ‘Вы были первым человеком, который допросил Лароша, не так ли?’ Я спросил Дарси.

Мы дошли до эстакады, и он остановился у подножия деревянной лестницы. ‘Ну?’

‘Если вы сочли его поведение странным, почему вы не сообщили об этом в то время?’

‘ Человек имеет право на определенную странность в поведении, когда он прошел через столько, сколько пришлось Ларошу, ’ медленно произнес он. ‘Он был кожа да кости, когда мы сняли с него одежду и снова отнесли его к машине. Человеческий скелет, похожий на что-то из камеры смертников, и покрытый язвами. Там тоже была та рана на голове. Откуда мне было знать, что его мозг не поврежден?’

‘Хорошо’, - сказал я. ‘Но у тебя и повара, у вас обоих была одинаковая реакция, не так ли?’

Казалось, он обдумал это. ‘Я дам тебе вот это’, - сказал он наконец. ‘Я зашел туда этим утром, чтобы выяснить, была ли реакция Сида такой же, как моя. Излишне говорить, что мы не говорили об этом в то время — мы были слишком заняты, пытаясь предотвратить смерть Лароша у нас на руках ’. И он начал подниматься по лестнице.

Когда я присоединился к нему на вершине, он добавил: ‘Знаешь, не нужно быть наполовину сумасшедшим, чтобы быть обманутым. Я опустошен. И есть много других парней, которых врачи назвали бы опустошенными.

Это просто означает, что вы так долго были изолированы от внешнего мира, что не хотите, чтобы вас это беспокоило. Ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое наедине со свободой твоего собственного маленького мирка, а остальное пусть идет ко дну. Думаю, это настоящая причина, по которой я ничего не предпринял с Ларошем. Вот почему я отправился на рыбалку этим утром, чтобы разобраться в своих мыслях. Ты был внешним миром, ворвавшимся в мое комфортное одиночество, и я не могу сказать, что был рад тебя видеть. ’ Он криво улыбнулся мне, а затем направился к выходу по деревянному верху эстакады. "Ты инженер’, - сказал он, внезапно меняя тему. ‘Это должно тебя заинтересовать’. Он указал движением руки на конструкцию, похожую на балку. ‘Внизу, в Скалистых горах, Канадский тихий океан заполняет свои эстакады. Древесины хватает примерно на двадцать лет, и теперь их восстановление обходится слишком дорого. Но это все еще самый быстрый способ проложить железную дорогу по девственной территории.’

Мы достигли другого конца эстакады, и он остановился, оглядываясь назад. Длинный изгиб леса, черный и изможденный, возвышался над рекой. ‘Так далеко на север это может продолжаться годами’, - сказал он. ‘Древесина в этой стране не гниет. Там нет термитов и грибков. Странно, не так ли? В Бернт-Крик они строят дома из необработанной, неокрашенной фанеры."Когда он стоял там, его приземистое, плотно одетое тело выделялось на фоне яркого света лабрадорского неба, он смотрел на эстакаду с признательностью человека, который понимает техническое достижение, которое она представляла, и в то же время его глаза упивались красотой в этой обстановке — и в ней была странная, высокомерная, созданная человеком красота. Он был странной смесью, наполовину инженером, наполовину художником, и я не был уверен, что в нем также не было нотки мистики.

‘Может быть, я когда-нибудь попробую нарисовать это", - пробормотал он. И затем внезапно он оторвался от сцены. ‘Ладно, пойдем найдем Маккензи’. И он спрыгнул на гравийную насыпь, которая должна была доставить сталь на эстакаду, и когда мы спускались к краю реки, шум воды поднялся нам навстречу, заглушая стук забивной машины.

Я догнал его на сером галечном берегу, где волны, поднятые течением, разбивались с небольшими шлепками, и я спросил Эйма, как давно он знал, что индеец нашел озеро. Мне пришлось кричать, чтобы меня услышали сквозь шум воды.

‘Пара недель, это все’, - ответил он. ‘Это было сразу после выхода Лароша. Я говорил об этом с Маккензи, рассказывая Мм историю старой экспедиции, и когда я упомянул Озеро Льва, он спросил, что такое лев. Он, конечно, никогда ее не видел, поэтому я нарисовал ему голову льва. Он сразу узнал ее и сказал, что знает озеро. Он назвал ее озером Скалы со странным лицом.’ Дарси остановился и пристально смотрел на реку, так что я подумал, что он обдумывает рыбалку на этом участке. Но потом он сказал: "Я боялся заходить туда сам. Следующей весной с другом-геологом. У меня должен быть небольшой отпуск. Подумал, может быть, я найду золото Фергюсона и разбогатею.’ Он коротко рассмеялся и пошел дальше по галечному берегу, в густой кустарник, обрамлявший реку.

Здесь не было тропы, и дорога была неровной, подлесок перемежался участками тростника. А потом кустарник перешел в небольшую полянку, и там была потрепанная непогодой палатка и каноэ, и два мальчика-индейца рубили дрова. Затем я остановился, осознав интенсивное осознание. Это был логический итог моего путешествия, и я знал, что пути назад нет. Какая это глупость! Вероятная тщетность этого! Я внезапно ужаснулся. Это было так, как будто Лабрадор ждал меня.

И тогда я вспомнил, что сказала Дарси. Он назвал это вызовом. Возможно, я тоже так к этому относился, потому что знал, что должен продолжать, даже если это убьет меня. В тот момент я заново открыл для себя очарование проигранным делом, которое было чем-то глубоко похороненным, частью моего шотландского наследия, и смутно осознал, что во мне были инстинкты и мужество, которые пронесли мою расу через бесчисленные поколения в отдаленные уголки земного шара. Я почувствовал, что больше не одинок, и медленно вышел на поляну к палатке, где Дарси уже разговаривала с Маккензи.

‘Он думает, что мог бы отлично провести тебя к озеру", - сказал Дарси, когда я подошел. ‘Но он не хочет уходить сейчас. Как я и сказал — он охотится, и ему нужно мясо на зиму. Кроме того, это плохое время года для путешествий.’

‘Да, плохое время’. Индеец кивнул. ‘Очень плохо’. Он был маленьким, квадратным человеком, одетым в куртку из оленьей шкуры и синие джинсы, его ноги были обуты в мокасины. Его лицо было широким, плоским и обветренным, и все же странно гладким, как будто его не касались ветры. И поскольку он был безбородым, ему могло быть сколько угодно лет.

‘Сколько дней, по-твоему?’ Дарси спросила его.

Мужчина пожал плечами. ‘Очень плохая земля. Вода и мускатный орех. Лучше тебе дождаться заморозков, ’ добавил он, глядя на меня. Его глаза, не более чем щелочки в лишенной ресниц плоти, были темными и отстраненными, с налетом монгола в них.

"Ларошу потребовалось пять дней, чтобы выйти в свет", - сказала Дарси.

Снова пожатие плечами. ‘Тогда, может быть, дней пять’. Его лицо было бесстрастным, а манеры упрямыми. ‘Неподходящее время для ухода’.

‘Конечно, он прав", - сказала Дарси, поворачиваясь ко мне. ‘В любой момент вы можете ожидать заморозки. Сейчас неподходящее время.’

‘Да, не то время’. Индеец кивнул. ‘Ты ждешь зимы, да?’ Затем вы идете на снегоступах и вся вода замерзает. Значит, два-три дня.’

Я должен был быть благодарен за шанс отказаться от этого, но вместо этого я сказал: "Предположим, мы уедем завтра? Это займет всего пять дней.’ И я повернулся к Дарси. ‘Если мой отец прав, то там есть радио. Мы могли бы вызвать самолет по радио. Конечно, заморозки не наступят через пять дней?’

"Я не могу ответить на этот вопрос", - сказал он. Маккензи тоже не может. Может быть рано, может быть поздно.’

‘Мне придется рискнуть", - сказал я.

Он пристально посмотрел на меня на мгновение, а затем кивнул. ‘Хорошо’, - сказал он. ‘Предоставь это мне. Его беспокоит охота. Зима здесь длинная. Ты прогуляйся, а я посмотрю, что я могу сделать.’

Немного неохотно я побрел вдоль берега. Выглянуло солнце, небо покрылось холодными полосами облаков, гонимых ветром, и река побежала быстро, разбиваясь о отмели. Время от времени выпрыгивала рыба, и внизу, у одинокой палатки, я мог видеть Дарси и индейца, стоящих на темном ледниковом иле, где лежало каноэ. Они стояли близко друг к другу, и иногда руки Дарси двигались в жесте настойчивости или объяснения.

И затем, наконец, он отвернулся и подошел ко мне. ‘Ну?’ Я спросил. ‘Возьмет ли он меня?’

‘Я не знаю", - ответил он, и его манера была странно озабоченной. ‘Может быть, он так и сделает. Но ему это не нравится.’

‘Конечно, погода не может измениться так внезапно, как все это?’ Было довольно тепло стоять там, на солнечной поляне.

‘Я не думаю, что его беспокоит погода", - задумчиво сказал он.

‘Тогда что это?’ Мне не терпелось уладить это дело.

‘Это место ему не нравится. Вот к чему это свелось в конце концов. Плохое место, он назвал это и продолжал говорить о духах.’

‘Духи!’ Я уставился на него. ‘Какого рода духи?’

Он пожал плечами. ‘Он не сказал’.

Но было очевидно, что это было. Он рассказал ему о моем дедушке. ‘Если бы ты не рассказал ему об экспедиции Фергюсона ...’ Я сказал.

‘Тогда я бы не знал, что он нашел озеро’. Он поколебался, а затем добавил: "Но все, что я сказал ему, это то, что давным-давно в этом районе потерпела неудачу другая экспедиция. Я сказал ему, что лидер умер, и я описал озеро. Но это было все.’

‘Ты не сказал ему, что мой дедушка, как предполагалось, был убит там?’

‘Нет’.

Было странно, что он должен был так отреагировать. ‘Когда он нашел озеро?’ Я спросил. ‘Это было недавно?’

‘Нет. По его словам, это было во время охоты две зимы назад.’

Тогда я пожалел, что не знаю больше о монтанье. ‘Они суеверные?’

‘Кто — индейцы?’ Он покачал головой. ‘Не особенно. И я, конечно, не подумал бы, что Маккензи суеверный. Я не могу этого понять, ’ добавил он, и его голос звучал озадаченно. ‘Может быть, это был просто предлог. Они такие — им не нравится давать прямой отказ. Ну что ж.’ Он пожал плечами. ‘Думаю, мне нужно поработать’. И он пошел обратно вдоль берега реки. ‘Ты должен прийти и увидеть его завтра. Он поговорит со своей женой и сыновьями и тогда сообщит вам о своем решении.’

‘Слишком поздно", - сказал я. Теперь, когда мы отправились в обратный путь, я вспомнил, что были даны инструкции отправить меня на базу.

Но он оглянулся на меня и сказал: ‘Знаешь, компания не владеет Лабрадором. Здесь есть только уступки. И как только ты выйдешь за пределы этого класса ...’ В его глазах был намек на улыбку. ‘Я хочу сказать, что никто не сможет остановить тебя — если ты действительно решил уйти’.

Мы вернулись к машине, и всю обратную дорогу по Тотализаторской дороге Дарси говорил, делясь со мной своим опытом, всем, что он узнал о бушкрафте за те два года, что он провел на Лабрадоре. Сейчас я не могу вспомнить и четверти из того, что он мне рассказал; как разжечь костер из оленьего мха, когда все промокло, как жить за счет земли — что можно есть, рыбу, которую можно поймать, — и как местность была сформирована толчками ледников, так что я никогда не заблужусь, даже без компаса и солнца, скрытого свинцовыми небесами. Я сомневаюсь, принял ли я это полностью в то время, потому что даже тогда я не совсем убедил себя, что это реально и что на следующий день я могу оказаться там, в дикой местности, в компании одного индейца.

Он высадил меня там, где дорога к лагерю отходила от Тотализаторской дороги. ‘Я вернусь примерно через час’, - сказал он. ‘Тогда мы посмотрим на Кита и решим, что делать. Кто-то должен пойти с тобой’. Затем он уехал, чтобы взглянуть на свою исследовательскую группу, а я направился к лагерю, задаваясь вопросом, смогу ли я в конце концов убедить его пойти со мной.

Бульдозер, взбирающийся по грязному склону из лагеря, остановился, поравнявшись со мной, и лицо цвета красного дерева под бесформенной шляпой наклонилось. ‘Этот Рэй Дарси только что высадил тебя?’ И когда я кивнул, он сказал: "Тогда, наверное, ты Фергюсон’. Большой дизель пульсировал на фоне неподвижных деревьев. ‘Кто-то спрашивает о тебе в лагере… Жду тебя в хижине Рэя.’ Шестерни сломались, и чудовищный механизм рванулся вперед, оставляя в грязи две глубокие колеи.

Это могли быть только земли — Ларош, вероятно, тоже. Я стоял и смотрел, как вода просачивается в колеи, оставленные бульдозером, задаваясь вопросом, что мне делать. Но рано или поздно мне пришлось бы встретиться с ними лицом к лицу, и в конце концов я медленно направился к лагерю, желая, чтобы Дарси все еще была со мной. Я не был полностью уверен, что Лэндс не смог бы остановить меня, если бы захотел. Возможно, Компании и не принадлежал Лабрадор, но прямо сейчас он принадлежал им.

Я на мгновение заколебалась у двери хижины Дарси, вспоминая, какими были Земли, когда я видела его в последний раз. Но теперь у него было время привыкнуть к мысли о том, что я нахожусь здесь, и с внезапным желанием поскорее покончить с этим, я поднял щеколду и толкнул дверь, открывая ее.

Моей первой мыслью было, что комната пуста. Там никого не было, кто ждал бы меня, и когда я вошла внутрь, все было точно так же, как я оставила — плита ревела, в тазу для мытья посуды все еще стояла грязная вода, рядом стояла моя пустая тарелка, а дверца шкафа была приоткрыта, там висела одежда Дарси.

И затем я увидел рюкзак, тяжелые ботинки и фигуру, лежащую в кровати Дарси, одеяла натянуты на плечи, а лицо повернуто к стене так, что видны только черные волосы. Я был настолько убежден, что это Ларош, что был на грани того, чтобы снова ускользнуть. Но в этот момент спящий зашевелился и перевернулся. Глаза неуверенно моргнули на меня из-под темных ресниц.

Это был не Ларош. Это была дочь Бриффа. И когда она увидела, что я стою там, она сбросила одеяла и спустила ноги с кровати. ‘Я подумал, что, возможно, ты ушел на весь день, поэтому я пошел спать’. Она провела рукой по своим коротко остриженным волосам жестом, который напомнил мне Лароша.

Я был слишком удивлен, чтобы что-то сказать на данный момент, но просто стоял там, уставившись на нее. Она была одета в выцветшие зеленые вельветовые брюки и толстую рубашку в красную клетку, а ее лицо все еще было раскрасневшимся со сна.

‘Как ты сюда попал?’ Спросила я, внезапно обретя дар речи.

‘Самолетом — прошлой ночью", - ответила она. ‘Я остановился в два девяносто, а оттуда меня подвез грузовик, направляющийся на юг’.

‘На юг?’ На мгновение я забыл, что на севере были другие лагеря, целая цепочка изолированных аванпостов, соединенных нитью воздушного лифта.

‘Я здесь сразу после того, как ты уйдешь с Рэем", - добавила она.

Ее ноги были обуты в толстые шерстяные носки. Носки и тяжелые ботинки под кроватью имели целенаправленный вид. Мой взгляд переместился на рюкзак. Это был такой рюкзак, который человек взял бы с собой на недельный поход по горам. Рядом с ней лежала удочка и пояс из сыромятной кожи с охотничьим ножом и топором, а поверх всего этого были наброшены толстый свитер с водолазным вырезом и кожаная куртка, похожая на ту, в которой я видел ее на Семи островах, но более старая. ‘Что заставило тебя прийти сюда?’ - Спросил я, мои мысли все еще были о той куче снаряжения.

‘ Что еще мне делать? ’ ее тон был нетерпеливым. ‘Вы ожидаете, что я останусь на Семи островах, когда вы отправитесь на север вверх по линии?’

‘Значит, ты пришел сюда, чтобы увидеть меня?’

‘Но, конечно’.

И она пришла прямо сюда. ‘Как ты узнал, где меня найти?’

Она смотрела на меня, и в ее карих глазах была твердость, которую я никогда раньше не ассоциировал с этим цветом. ‘Если ты не веришь истории Альберта, ’ сказала она, ‘ тогда ты должен приехать сюда. Это ближайший лагерь к тому месту, где он вышел из буша. Также Рэй Дарси - это человек, который привел его к самолету. ’ Ее глаза не отрывались от моего лица. Они уставились на меня широко раскрытыми немигающими глазами, и у меня возникло внезапное неприятное ощущение, что она может читать мои мысли. Но меня нервировали не только ее глаза. В ней было что-то особенное, спокойное и напряженное, как будто вся она была сжата внутри своего тела подобно пружине. Она была наполовину индианкой. Я не знаю, как я узнал это, но я узнал, и это напугало меня, потому что я ничего не знал о них.

Она поднялась на ноги одним быстрым, почти кошачьим движением. “Ты все еще думаешь, что мой отец жив, не так ли?’ В ее голосе была особая ровность, так что я знал, что она приняла факт моей веры. И все же, то, как она это сказала, было обвинением, как будто я был виновен в ужасной ереси.

Тогда я понял, что она ненавидела меня. Она ненавидела меня за выбор, к которому я ее принуждал, и я не мог ее винить. Она разрывалась между любовью к Ларошу и любовью к своему отцу, и именно мое присутствие привело к конфликту этих двух привязанностей. Я знал, что это должно было сделать с ней с той самой встречи с ней на Семи островах. Но мне никогда не приходило в голову, что она последует за мной по линии.

‘Ты не отвечаешь’, - сказала она, нахмурившись.

‘Как я могу?" - сказал я. ‘Я не знаю’. Я не мог быть уверен, что он все еще жив.

Она сразу поняла, что я имею в виду. ‘Конечно, нет. Но он был жив, когда — когда Альберт оставил его. Ты уверен в этом, не так ли? Вот почему ты отправился на север, вместо того, чтобы вернуться в Англию.’

Наполовину индианка или нет, ее разум был достаточно логичен. Она все обдумала и пришла к неизбежному выводу. Чего ей это стоило, я не осмеливался думать, но напряжение читалось на ее маленьком, напряженном лице. Я ничего не сказал, просто кивнул головой. ‘А теперь?" - спросила она. ‘Что ты собираешься делать теперь?’

Я колебался. Но если бы я собирался что-то еще с этим сделать, она имела бы право знать. ‘Есть шанс, что мы сможем найти озеро, где они потерпели крушение", - сказал я.

‘Озеро Льва?’

‘Да, я надеюсь начать завтра’.

‘Ты!’ Ее голос внезапно стал недоверчивым. ‘Но ты, возможно, не сможешь войти туда один. Кроме того, Альберт дважды прилетал на вертолете, и каждый раз ему не удавалось ее найти.’

Тогда я понял, что она не рассматривала возможность того, что он мог не захотеть ее найти, а если и рассматривала, то ее разум отверг это. ‘Я не пойду туда один", - сказал я. И я рассказал ей об индейце и о том, как он узнал озеро по рисунку Дарси со львом. ‘Но я пока не знаю, уйдет ли он. Он беспокоится об охоте, и он боится этого места. Он собирается обсудить это со своей семьей и даст мне знать завтра.’

‘Как зовут индейца?" - спросила она. ‘Я знаю некоторых из них, которые охотятся здесь’. И когда я сказал ей, она с готовностью ухватилась за это. ‘Маккензи! Какой Маккензи? Их так много — целое племя.’

‘Я не знаю’, - ответил я. ‘Но Дарси сказал, что он был проводником геологов’.

‘Тогда я знаю его’, - воскликнула она. ‘Я надеялся, что, возможно, это та же самая. Он был проводником моего отца три года назад. ’ Она села на кровать и потянулась за ботинками. ‘Где он расположился лагерем?’ спросила она, поспешно надевая их.

Я рассказал ей. ‘Но он ничего не знает’, - сказал я. ‘Два года назад он нашел озеро. И даже если он согласится быть моим проводником, ’ добавил я, - нет уверенности, что он сможет найти ее снова.’

‘Если он был там однажды, ’ твердо сказала она, ‘ то он сможет найти ее снова’. И затем она уставилась на меня, нахмурившись. "Ты действительно планировал пойти с ним наедине?" - спросила она.

‘Да’, - сказал я. И поскольку она выглядела такой недоверчивой, я добавил: ‘Это плохая страна, я знаю. Но в худшем случае это займет всего пять дней, и там будет радио — ‘

‘Как ты можешь быть таким глупым?’ - сердито воскликнула она. ‘Я говорю вам раньше, что это невозможно. Как вы думаете, вы можете войти в Лабрадор, как будто вы прогуливаетесь по сельской дороге в Англии? Темп горцев убьет тебя. И нам необходимо действовать быстро’, - добавила она.

Она сказала ‘мы’, и тогда я понял, что означала эта груда снаряжения. Она намеревалась присоединиться к нам, и мое сердце упало. Было достаточно плохо держать ее здесь, в этом лагере, но мысль о том, что она отправится с нами на озеро Льва, ужаснула меня, потому что, если, когда мы доберемся туда, мои опасения подтвердятся, то о том, как это повлияет на нее, не стоит и думать.

Я полагаю, она неправильно поняла мою реакцию, потому что она вскочила с кровати и, с быстрой сменой настроения, подошла и положила руку мне на плечо. ‘Мне жаль’, - сказала она. ‘Это было не очень любезно с моей стороны, и, возможно, я многим тебе обязан. Я все еще наполовину сплю, я думаю. Прошлой ночью я совсем не спал. Но то, что я сказала, правда", - добавила она. ‘Я вырос в этой стране. Я знаю, на что это похоже.’

‘Ну, в любом случае, он, вероятно, не согласится уехать", - сказал я. И я понял, что это было то, на что я начинал надеяться.

‘Он уйдет, если я попрошу его", - сказала она. ‘Но мне придется поторопиться’. Она опустилась на колени и начала зашнуровывать ботинки.

Затем я наблюдал за ней, когда она натягивала верхнюю одежду, двигаясь быстро с чувством срочности. ‘Теперь ты собираешься увидеть Эйма, не так ли?’ Я спросил. И когда она кивнула, я сказал: ‘Я пойду с тобой’.

‘Нет. Будет лучше, если я пойду один. Поскольку я женщина, ему будет стыдно, и он сделает то, о чем я прошу.’

‘Что ж, тебе лучше дождаться Дарси", - сказал я ей. ‘По крайней мере, он довезет тебя до эстакады’.

Но она покачала головой. ‘Рэю нужно делать свою работу. К тому времени, когда он вернется, может быть слишком поздно.’ Она выглядела как мальчик, когда стояла передо мной во всей своей одежде, за исключением того, что ее лицо было слишком маленьким, а большие карие глаза горели лихорадочной интенсивностью. ‘Видишь ли, ’ объяснила она, ‘ Маккензи не понравится говорить "Нет" белому человеку. Если ему не понравится это место и он решит не идти, тогда он просто перенесет свой лагерь, и пройдут дни, прежде чем мы сможем найти его снова.’

‘Я бы хотел, чтобы ты подождал, пока Дарси вернется", - сказал я. Дарси знала бы, правильно ли для нее идти в лагерь Маккензи одной. Но, вероятно, так оно и было. Билл Лэндс сказал, что она выросла в исследовательских лагерях своего отца.

Снаружи подъехала машина, и раздался хлопок дверцы. ‘А вот и Дарси", - сказал я, чувствуя облегчение.

Но это была не Дарси. Защелка щелкнула, дверь распахнулась, и Ларош стоял там, лицом ко мне. Сначала он не увидел девушку. Я думаю, она отступила назад, чтобы я оказался между ней и дверью. ‘Мне сказали, что я должен найти тебя здесь", - сказал он, и его темные глаза казались неестественно яркими. ‘Я должен тебе кое-что сказать - кое-что, что я чувствовал, что должен сказать тебе сам. Мы решили— ‘ Тут он увидел ее и остановился, его лицо застыло от потрясения, вызванного ее появлением. ‘Пол!"Он стоял совершенно неподвижно, обрамленный прямоугольником двери, а грязная поляна лагеря четко вырисовывалась в солнечном свете позади него, и удивление на его лице сменилось выражением, которое я могу описать только как ужас. На мгновение это отразилось на его лице, а затем он повернулся и хлопнул дверью, чтобы. Казалось, что этот грохот освободил его от чувства шока, и он зашагал через комнату к ней, внезапно разразившись яростным потоком слов.

Я не понял, что он сказал, потому что он говорил по-французски, но я мог видеть гнев, пылающий в его глазах. И затем он указал на меня рукой, и Поль Брифф ответила ему, стоя очень неподвижно и напряженно, глядя ему в лицо. Гнев в нем, казалось, внезапно угас. ‘Люди умирают?’ он дышал. ‘Ему нужно было только это’. И он повернулся ко мне и сказал: ‘Что ты ей говорил?’

Я колебался. Они оба смотрели на меня, и я мог чувствовать их враждебность. Я был незваным гостем, и из-за этого они снова сошлись, оба они ненавидели меня за то, что я встал между ними с фактами, на которые нельзя было ответить. ‘Ну?’ Его голос дрожал.

‘Там индеец, ’ сказал я нервно, ‘ разбил лагерь за эстакадой. Он говорит— ‘

Маккензи. Да, я знаю о нем. Мы встретили Дарси на дороге, ведущей к тотализатору, и он рассказал нам.’ Он ослабил шарф на своей шее. Это было медленное, обдуманное движение, чтобы дать себе время. ‘Ты думал о том, чтобы пойти с ним, не так ли? Это то, что рассказала нам Дарси. Вы собирались с Маккензи попытаться найти Озеро Льва.’

Я кивнула, гадая, что будет дальше.

Он смотрел на меня, и гнев, казалось, покинул его. ‘Ну, я думаю, ничего другого не остается.’ Его дыхание сорвалось с губ с легким вздохом, как будто он внезапно смирился. ‘Я тебя не понимаю, - пробормотал он, ‘ почему ты так решителен’. Его голос звучал озадаченно, и он провел рукой по голове, как будто рана все еще беспокоила его. ‘Но сейчас это не имеет значения’, - добавил он. ‘Я иду с тобой. Это то, что я пришел сказать тебе.’

‘Ты пойдешь со мной?’ Я не мог поверить в это ни на мгновение.

‘Это верно’. Он кивнул.

Я уставился на него, не испытывая восторга, только внезапное, необъяснимое чувство страха. ‘Но почему?’ Я пробормотал. Что заставило его изменить свое мнение?

‘Ты не оставил мне выбора, не так ли?’ Это было сказано тихо, и я почувствовал перемену в нем. Он был другим, более расслабленным, как будто он пришел к соглашению с чем-то внутри себя. ‘Я обсуждал это с Биллом Лэндсом, который подъезжал сегодня утром", - продолжил он. ‘Мы договорились, что я должен предпринять еще одну попытку — попытаться отследить свой маршрут. А потом мы встретили Дарси и услышали об этом индейце.’

‘Значит, ты не собираешься пытаться остановить меня?’ Я все еще был сбит с толку его изменением отношения.

‘Почему я должен?’ Он улыбнулся с оттенком мальчишеского очарования, которое я заметила на Семи островах. Почему-то это показалось мне более смертоносным, чем его гнев, и внезапно я понял, что не хочу идти с ним в лес. Это было странно, но теперь, когда оппозиция, с которой я боролся с момента моего приезда в Канаду, рухнула, все, что я хотел сделать, это выбраться из этой пустынной страны, вернуться домой и забыть обо всем этом. Но я не мог этого сделать — не сейчас; и я услышал свой вопрос: ‘Когда ты думал начать?’

‘Завтра с первыми лучами солнца. То есть, если Маккензи согласится вести нас. ’ И затем он снова повернулся к Пол Брифф и заговорил с ней по-французски. Я думаю, он пытался отговорить ее от приезда, потому что я увидел упрямое выражение на ее лице. "Извините нас на минутку", - сказал Ларош. ‘Я должен поговорить с Пол наедине’. И они вышли на улицу, закрыв за собой дверь.

Тогда я мог просто слышать их голоса. Они спорили по-французски, и постепенно тон его голоса изменился. Он умолял ее. И затем внезапно наступила тишина.

Я подошел к окну и увидел, что они стоят близко друг к другу у машины, не разговаривая. Он смотрел через лагерь, а она стояла, глядя на него, ее маленькая фигурка была напряженной и почему-то очень решительной. А потом он пожал плечами и что-то сказал ей, и они сели в машину и уехали.

Тогда я снова был один, и чувство страха все еще было со мной, так что все мое тело промерзло, и я подошел к печи, подбросил еще дров и стоял там, согреваясь. Но ее жар не мог прогнать холод, который шел от нервов. Это звучит абсурдно, писать об этом сейчас хладнокровно, но у меня было то, что я могу описать только как предчувствие — предчувствие катастрофы.

Быть напуганным - не самое приятное чувство, особенно когда нет ничего позитивного, чего можно было бы бояться, и я пытался отговорить себя от этого. Я не испугался при мысли о том, чтобы отправиться в буш с индейцем — нервничал, да, но не испугался. Почему я должен бояться сейчас? Но ответ был там, в воспоминаниях о Лароше и Поль Брифф, уставившихся на меня. Пойти туда с Маккензи - это одно, но совсем другое - пойти с этими двумя за компанию. И тот факт, что они были мне чужды, как по темпераменту, так и по расе, только усилил мое чувство неловкости.

Было и кое-что еще, что, я думаю, было в глубине моего сознания с тех пор, как мы встретились с ним в лагере 134, и это заставило меня поспешить к книжной полке, чтобы снова взять книгу Анри Дюмэна и с тревогой просмотреть страницы в поисках любого упоминания фамилии человека, который сопровождал моего дедушку. Но единственное имя, которое он дал ему, было Пьер, и по мере того, как я просматривал страницы, я постепенно погружался в историю его путешествия. Как сказал Дарси, это был тривиальный повседневный отчет о трудностях и ужасных условиях путешествия, с которыми ему приходилось сталкиваться, но теперь, когда я был на пороге аналогичного путешествия, это имело значение, которое очаровывало меня. Снаружи солнечный свет исчез, и пока я читал дальше, свет померк, пошел снег, и я снова почувствовал, что Бриффа не могло быть в живых.

Вскоре после этого Дарси вернулся, и с ним был Билл Лэндс. Они вошли, стряхивая снег со своих ботинок, и когда Лэндс увидел меня, он сказал: ‘Ну, я думаю, Берт рассказал тебе. У нас будет последняя попытка найти их.’ У меня на уме было сказать ему, что он опоздал, что они уже были бы мертвы, но его следующие слова заставили меня замолчать. ‘Возможно, ты прав", - сказал он на удивление мягким голосом. ‘Или ты можешь ошибаться. Я думаю, это не имеет значения в любом случае. Ты здесь, и к сегодняшнему вечеру не останется ни одного человека по всей линии, который не знал бы, почему ты здесь. Уже ходят разговоры. Бог знает, с чего это началось — наверное, с того дурака Пэта Миллигана из "Стальной головы".’

Он подошел ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘Если тебя это как-то удовлетворит, твое дурацкое упрямство не оставило мне выбора’. Он стоял там, свирепо глядя на меня. И затем внезапно он сказал: ‘Где Пол? Мы только что разговаривали с начальником лагеря. Он сказал, что она пришла сегодня утром в два девяносто. Ты видел ее?’ И когда я сказал ему, что нашел ее спящей в хижине, он спросил меня, как она была одета. "У нее была одежда для холодной погоды и много снаряжения с собой?’

Я кивнул.

‘Черт возьми!’ - закричал он и повернулся к Дарси. ‘Я говорил тебе, Рэй. Как только я узнал, что она здесь. Где она сейчас?" - спросил он меня.

‘Я думаю, она поднялась на эстакаду", - сказал я. ‘Она собиралась поговорить с Маккензи’.

Он сердито кивнул. ‘Да, теперь я вспомнил. Однажды он был проводником ее отца. А Берт? Где Берт?’

‘Он был здесь", - сказал я. ‘Они уехали вместе’.

‘Так он с ней?’ Я кивнул. ‘Что ж, я полагаю, это было неизбежно’. Он расстегнул свою парку.

‘Ты думаешь, она намерена уйти с ними?’ Спросила Дарси.

‘Конечно’.

‘Но ты, конечно, можешь остановить ее?’

‘Как? Она упряма, как дьявол. И я не уверен, что хотел бы попробовать сейчас", - добавил он. ‘Ее надежды возродились, и, я полагаю, она имеет право довести это до горького конца’. Он повернулся ко мне. ‘Христос Всемогущий!’ - сказал он. ‘Тебе лучше быть правым насчет этого или ...’ Он нахмурился на меня, пододвинул стул и тяжело опустился на него. ‘Что ж, с этим ничего не поделаешь’. Его голос внезапно стал смиренным. ‘Но мне это не нравится, Рэй. Слишком поздно для сезона.’

‘Может быть, ты мог бы снова воспользоваться вертолетом", - предложила Дарси.

Но Лэндс покачал головой. ‘Они нуждаются в ней на уровне прямо сейчас. Кроме того, - добавил он, ‘ индеец никогда не нашел бы озеро с воздуха. Это должна быть вечеринка на земле.’ Он посмотрел на Дарси. ‘Ты сделаешь кое-что для меня, Рэй? Ты пойдешь с ними? Я бы и сам пошел туда, но дела накапливаются, и мне нужно устраивать новую балластную яму.’

‘Я не знаю, как бы это воспринял Стаффен", - сказала Дарси.

‘Я думаю, что смогу помириться с Алексом ради тебя. Если я смогу...’ Он колебался, качая головой. ‘Берт не дурак, прячущийся в кустах. Но он был ранен, и я не уверен, как он это выдержит. Я не хочу, чтобы что-то пошло не так, Рэй. Я знаю, что это требует от тебя многого...’

‘Хорошо", - сказал Дарси ровным и будничным тоном. ‘Пока ты рассчитываешься со Стаффеном’.

‘Спасибо. Большое спасибо, Рэй. - В его тоне слышалось облегчение. И через мгновение он поднялся на ноги. ‘Я спущусь в радиорубку и свяжусь с Алексом. Тебе лучше начать организовываться. Вам понадобятся припасы для пятерых из вас, включая индейца.’

‘Ты думаешь, он согласится действовать как проводник?’ Спросила Дарси.

‘Конечно, он это сделает. Пол позаботится об этом. Вам лучше предоставить ему решать, стоит ли тащить каноэ и тащить его волоком. Зависит от того, сколько воды вы собираетесь набрать между этим местом и озером. И возьмите одну из тех легких палаток и пуховых спальных мешков, которые мы выдаем небольшим исследовательским группам. Если у них здесь ничего не припасено, пусть их отправят из Двести девяностого. И проследи, чтобы Берт и Фергюсон были должным образом экипированы.’ Он повернулся ко мне. ‘Ты войдешь с ними. Сделай тебе добро, - добавил он свирепо, - чтобы увидеть, на что это похоже, поскольку ты несешь ответственность за все это. И он повернулся и вышел из хижины.

‘Он надеется, что это убьет меня", - сказал я.

‘О, пусть Билл тебя не беспокоит’, - сказала Дарси с улыбкой. ‘Он расстроен из-за девушки’.

‘Любой бы подумал, что он был влюблен в нее’. Я сказал это только потому, что был раздражен его отношением, но Дарси воспринял это всерьез. ‘Может быть, у тебя там что-то есть. Может быть, так оно и есть — в некотором отеческом смысле.’ А потом он подошел и посмотрел на книгу, которую я уронила на кровать. ‘Ты нашел что-нибудь?"

Казалось, он боялся, что я мог обнаружить в ней что-то жизненно важное, и я вспомнил, как он просматривал страницы, когда застал меня за чтением в тот первый раз. ‘Нет’, - сказал я. ‘Ничего нового’. Облегчение на его лице убедило меня, что я был прав, и я снова увидел имя Ларош, написанное заглавными буквами в судовом журнале моего отца.

Он кивнул. ‘Что ж, давай сходим в магазин и посмотрим, что мы можем накопать в плане одежды. А потом нам лучше пойти и поговорить с поваром о запасах.’ Казалось, он воспринял все это очень спокойно, как будто пятидневный поход в лес был частью повседневной работы.

Я сам относился к этому совсем по-другому, и когда мы шли через лагерь, у меня было впечатление, что местность подстерегала меня. Трудно передать мои чувства, потому что никто, кто не был там, не может в полной мере оценить скрытую угрозу Лабрадора. Мне сказали, что нигде в мире нет такой страны, как эта. Возможно, это как-то связано с тем фактом, что она совсем недавно — с геологической точки зрения — вырвалась из тисков ледникового периода. Какова бы ни была причина, в то утро меня охватила необузданная пустота, чего раньше не было. Конечно, лагерь был безлюден — и это имело значение. Все мужчины работали на склоне, и хотя я мог слышать отдаленный гул их машин, это был изолированный звук, слабый и несущественный на девственных просторах окружающей местности — просторах, которые, казалось, доминировали — и хижины, черные на фоне снега, выглядели одинокими аванпостами без какого-либо ощущения постоянства.

Бессознательно мой разум вызвал в воображении картину Бриффа, скорчившегося в одиночестве у радиоприемника — его единственной надежды связаться с внешним миром. ‘Ты можешь обращаться с передатчиком?’ Я спросил Дарси, потому что внезапно почувствовал, что в конце концов от этого может зависеть и наша собственная безопасность.

‘Нет. Я ни черта не смыслю в радио. А ты?’

‘Недостаточно для передачи’.

‘Что ж, Берт Ларош узнает’.

Но я не хотел зависеть от Лароша. ‘Он мог бы и не...’ Я колебался. ‘Он может заболеть", - сказал я.

‘Ты думаешь о радиоприемнике исследовательской группы?’ Его тон был озабоченным. ‘Ну, да, я думаю, было бы лучше, если бы кто-нибудь, кроме Берта, знал об этом. Мы поговорим со здешним оператором как-нибудь вечером.’

Тогда мы, мы были в магазине, и в течение следующего часа мы были заняты снаряжением. Я вышел из хижины полностью переодетым, вплоть до жилета из бечевки, длинных штанов и рубахи из бушлата, и в одном углу мы оставили то, что показалось мне огромной кучей вещей, включая топоры и кухонную утварь. К тому времени настало время обеда, и лагерь снова наполнился людьми, которые прибывали из грейда пешком и на грузовиках. Большая столовая была полна запахов еды и рева людей, которые ели.

‘Все готово?’ Спросил нас Лэндс, когда мы сидели за его столом.

‘Это приближается", - ответила Дарси. Лэндс кивнул и возобновил свою дискуссию с группой бригадиров подрядчиков. Для него это был просто еще один проект, за который он был ответственен.

Мы наполовину покончили с едой, когда вошли Ларош и Пол, и застывший, мрачный взгляд на ее лице, когда она садилась, сказал мне, что что-то пошло не так. Земли тоже это видели. ‘Ты видела Маккензи?’ - спросил он ее.

Она кивнула. Но она ничего не сказала — как будто она не могла доверить себе говорить. Ответил Ларош. ‘Маккензи не пришел’.

‘Почему, черт возьми, нет?’

‘Карибу. Он получил известие о стаде, которое движется на север.’

‘Проклятие’ неожиданно, не так ли?’ Лэндс хмурился, глядя через стол на Лароша. И Дарси сказал: ‘Это просто его способ сказать, что он не хочет уходить’.

Пол кивнула. ‘За исключением его палатки, он был весь упакован, когда мы добрались туда. У него было одно каноэ, уже загруженное. Еще полчаса, и мы бы его упустили.’

‘ И ты не смог заставить его передумать?’ Земли просили.

Она покачала головой. ‘Я сделал все, что мог, чтобы убедить его. Я предлагал ему деньги, запасы на зиму ... Но нет, у него должен быть олень карибу. Всегда это был карибу. Они должны прийти первыми. И когда я сказал, что человеческие жизни превыше всего, и что это был мой отец, которого он знал и любил как брата, он сказал мне, что это никуда не годится — мой отец был бы уже мертв.’ Она была близка к слезам. ‘И затем он снова заговорил о карибу. Я не верю, что там были карибу, ’ воскликнула она. ‘Это был просто предлог’.

‘Он сказал, что там были карибу", - пробормотал Ларош. ‘Большое стадо в трех днях пути на север’.

‘Это был просто предлог", - повторила она. "Я знаю, что это было’. И затем она посмотрела на Дарси. ‘Почему он не захотел прийти? Чего он боится?’

‘Духи — вот что он мне сказал’.

‘Духи! Но он не суеверен. И он чего—то боялся - чего-то положительного. Он не смотрел на меня, не все время, пока я с ним разговаривала.’ И затем она повернулась к Ларошу. ‘Но он смотрел на тебя. Время от времени он смотрел на тебя. Я думаю, если бы тебя там не было...’ Ее голос затих, а затем она слегка безнадежно пожала плечами.

‘Я только хотел помочь.’ Его голос звучал устало, как будто они проходили через все это раньше. И он добавил: ‘В любом случае, ты пошел в его палатку и поговорил с ним наедине, но тебе все равно не удалось переубедить его’.

‘Нет’.

‘Итак, мы вернулись туда, где были раньше’. Ларош неуверенно оглядел сидящих за столом. ‘Я предлагаю небольшую вечеринку — только еще один парень и я. Это то, о чем мы договорились сегодня утром, Билл.’ Теперь он смотрел на Земли. ‘Небольшой отряд, двигающийся быстро, и я посмотрю, смогу ли я отследить свой маршрут’.

‘Нет’. Голос Пауль был ясным и решительным. ‘Что бы ни было решено, я иду с тобой. Ты понимаешь? Я тоже ухожу.’ Ее настойчивость, возможно, была вызвана исключительно решимостью присутствовать при обнаружении ее отца, но я не мог не задаться вопросом, не было ли это чем-то большим, чувством недоверия. И затем она сказала: ‘В любом случае, ты должен взять меня. У меня здесь есть кое-что...’ Она положила руку на нагрудный карман своей куртки. ‘Карта, как туда добраться’.

‘Карта?’ Тон Лароша был резким от удивления. И Лэндс сказал: "Давай посмотрим на это, Пол. Если это достаточно ясно— ‘ Он протянул за ней руку.

Она колебалась. ‘Это очень грубо", - сказала она. ‘Я попросил Маккензи нарисовать ее для меня в палатке’. Она вытащила лист бумаги и передала его Лэндсу. ‘Это не очень вкусно, но я думаю, возможно, мы сможем следовать этому’. Она нервно наблюдала, как Лэндс раскладывает это на столе. ‘По крайней мере, это дает озера", - сказал он. ‘ Он поместил их всех туда?’

‘Нет. Я думаю, только те, которые имеют форму или что-то, по чему мы можем их отличить. Также он отметил несколько холмов, несколько овцебыков и участок тропы, который проложен. Она очень суровая, но я думаю, что группа на земле может следовать ей.’

‘Я думал о воздушной разведке. Берт, подойди и посмотри на это. Посмотрим, что ты думаешь.’ Ларош встал и посмотрел на нее через плечо Лэндса. ‘Как ты думаешь, ты смог бы следовать по ней?"

Ларош колебался. ‘Будет трудно", - сказал он. ‘Его выбор ориентиров основан на наблюдении с земли. Вам пришлось бы спуститься прямо на палубу, чтобы получить ту же перспективу. Даже тогда...‘

‘Предположим, у тебя был вертолет?’

‘Я не знаю. ’ Он быстро взглянул на Пол, а затем снова на карту, облизывая языком губы. ‘Стоит попробовать’.

‘Это то, что я думаю’. Лэндс поднялся на ноги. ‘Я сразу же перейду к двести девяностому’.

‘Я пойду с тобой", - сказал Ларош.

Лэндс кивнул, взглянув на свои часы. ‘Если Лен Холт доставит ее сюда к двум тридцати, это даст вам четыре с половиной часа. Понятно?’

‘Для рекогносцировки — да, я так думаю. Но погода не слишком хорошая.’

‘Нет, но будет еще хуже. Прогноз плохой.’

Они вышли, и Поль Брифф смотрела им вслед с напряжением, которое она не потрудилась скрыть. ‘Как ты думаешь, Билл сможет уговорить их прислать сюда вертолет?" - спросила она Дарси.

‘Зависит от класса суперинтенданта. Это его машина. Но он разумный парень, и Билл умеет обращаться с ним, когда тот на что-то решился.’

Она кивнула и продолжила есть. Она ела, как мужчины, быстро и сосредоточенно, и, наблюдая за ней исподтишка, я был поражен, что в таком маленьком человеке может быть столько жизненной силы и решимости, потому что она действительно выглядела очень маленькой, сидя там, в этом огромном обеденном зале, в окружении строителей. И все же она, казалось, чувствовала себя среди них как дома, совершенно не обращая внимания на тот факт, что она была там единственной женщиной. И сами мужчины, казалось, принимали ее так, как будто она была одной из них. Оглядев хижину, я увидел , что, хотя все они осознавали ее присутствие и время от времени с любопытством поглядывали на нее, они были осторожны, чтобы не показывать свой интерес. Они были там, некоторые из них в течение нескольких месяцев, и за все это время это была, вероятно, первая женщина, которую они увидели, и все же даже самые грубые из них обладали врожденными хорошими манерами в этом отношении. Это было частью их кодекса, и я понял, что это был тот же самый кодекс, который, должно быть, действовал в каждом пограничном городе с тех пор, как Североамериканский континент начал открываться.

‘Сигарета?’

Она протягивала мне пачку тонкой загорелой рукой, и когда я взял одну, я снова осознал, что где-то в ней должна быть индейская кровь, запястье было таким тонким, пальцы такими жилистыми. Если Брифф действительно происходил от вояжеров, в нем почти наверняка была индейская кровь. Я зажег ее сигарету, и ее темные глаза смотрели на меня сквозь дым. ‘Тебе не кажется странным, что мы направляемся к этому озеру Льва?" - спросила она.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Возможно, ты узнаешь правду о своем дедушке и о том, что там произошло’.

‘Значит, ты знаешь эту историю?’

Она кивнула, и тогда я вспомнил, что она сказала, что ее отец всегда говорил об озере. ‘Для меня это не так уж важно’, - сказал я.

‘Но предполагается, что твой дедушка был убит там’.

‘Да, я знаю. Но теперь это в прошлом.’

И затем Дарси сказал: "Он никогда не слышал об экспедиции, пока не приехал в Канаду. Все, что он знает об этом, - это то, что я ему рассказал. - Он наклонился к ней, и они обменялись быстрым взглядом. Это было почти так, как если бы он пытался предупредить ее о чем-то.

‘Итак’. Она уставилась на дым, поднимающийся от ее сигареты. ‘Это очень странно’. И затем, прежде чем я успел объяснить, ее глаза внезапно посмотрели на меня с приводящей в замешательство прямотой, и она сказала: "И вы совершенно уверены, что мой отец унаследовал именно озеро Льва?’

‘Да’. И я передал ей подробности послания, хотя прекрасно понимал, что она их уже знала. ‘Чего я не могу понять, - добавил я, - так это почему твой жених изначально не признался, что это было озеро Льва’.

‘Возможно, он не уверен’. Ее глаза внезапно затуманились и стали оборонительными.

‘Кажется, теперь он принял этот факт’.

‘Я могу понять’, - сказала она. А затем она быстрым движением затушила сигарету и поднялась на ноги. ‘Сейчас я собираюсь отдохнуть. Я думаю, тебе тоже стоит немного поспать.’ Я начал следовать за ней, но Дарси остановила меня. ‘Присядь на минутку’. Он наблюдал за ней, когда она пересекала большой зал, маленькая одинокая фигурка, пробиравшаяся между переполненными столами. ‘Не задавай ей больше этого вопроса", - сказал он.

‘Какой вопрос? О том, что Ларош не признал, что это было озеро Льва?’ Он кивнул. ‘Но почему бы и нет?’

‘Просто не спрашивай ее, вот и все", - хрипло сказал он. И затем он тоже поднялся на ноги, и я пошел с ним. Снаружи мы нашли Лэндса и Лароша, стоящих у джипа. ‘Что ж, мне удалось это исправить", - говорил ему Лэндс. ‘Им это не понравилось, но они оставят ее тебе на вторую половину дня. Это будет здесь через полчаса.’ Он посмотрел на небо. Гряда облаков неподвижно лежала на западе, ее темнота подчеркивалась прерывистым солнечным светом, который пробегал по лагерю. ‘Судя по виду, снега больше’. Он пожал плечами. "Что ж, это твоя единственная надежда на легкий переход, так что тебе лучше извлечь из этого максимум пользы’, - сказал он Ларошу. ‘Возьми его с собой. ’ Он махнул рукой в мою сторону. ‘Дай ему некоторое представление о том, на что похожа эта страна’.

‘ А как насчет Поля?’ Ларош сказал.

"Я скажу ей, что женщинам не разрешается летать на вертолете. Это сведет ее с ума, и она откусит мне голову, но я не позволю ей рисковать своей шеей в этой штуке.’

‘Это достаточно безопасно", - сказал Ларош.

‘Может быть. Что ж, удачи, Берт. Я надеюсь, ты найдешь это место.’ И он сел в джип и уехал по лагерной дороге.

Затем мы спустились на холм и стали ждать вертолет. Оно прилетело с севера с отвратительным шумом, похожим на жужжание пилы, похожее на какую-то огромную муху-гада, серебристую на фоне темного облака. На всем протяжении пути головы поднимались и поворачивались, чтобы посмотреть на это, зачарованные; в этом было что-то жуткое, как у пришельца с другой планеты, но я полагаю, мужчины увидели в этом осязаемое доказательство того, что другие части этой дикой местности были заселены. Она упала на ровный участок склона недалеко от нас, и роторы замедлились и остановились.

Это был мой первый полет на вертолете, и когда я забирался в него, я подумал, что это странное место для его совершения. Это была маленькая машина, настолько тонко сбалансированная, что пилоту пришлось перенести аккумулятор на заднее сиденье в фюзеляже, чтобы компенсировать мой дополнительный вес. У нее был один из тех изогнутых фасадов из плексигласа, так что ничто не загораживало обзор. Я был зажат между Ларошем и дверью, и когда мы вертикально поднялись в воздух, это было похоже на то, как будто меня подняли в кресле. Пилот переложил свою хватку на дрожащую стойку управления , и мы заскользили вбок по склону, все время набирая высоту, пока даже большие желтые жуки-кувырки не стали похожи на игрушки, а уклон, убегающий на север, не стал просто тонкой изломанной лентой желтого цвета, хрупкой линией, прочерченной муравьями по елово-черной морде Лабрадора.

Мы ехали по склону почти до эстакады, а затем повернули на восток и поехали высоко над местностью, в которой не было ничего, кроме джекпина и озера. Солнце зашло, и земля превратилась в черное плато, усеянное озерами, дюжинами маленьких озер, которые все тянулись с северо-запада на юго-восток, так, как ледники прорезали скальное основание, и вода была серо-стальной.

Ларош развернул на коленях карту, которую Маккензи нарисовал для Пол, и примерно через десять минут подал сигнал пилоту садиться. Из-за шума винтов было совершенно невозможно разговаривать. Мы парили почти на высоте верхушки дерева, и, внимательно вглядевшись в озеро немного впереди нас, Ларош кивнул головой, и мы пошли дальше.

Сразу за озером была поляна. Пилот что-то крикнул, а затем машина зависла над ней, и мы начали снижаться. Мы приземлились легко, как перышко, среди джекпинов, и пилот вышел, пригибаясь под мягко вращающимися лопастями винта: ‘Для чего мы остановились?’ Я спросил.

Ларош улыбнулся мне. ‘Я думаю, Лен выпил немного пива", - сказал он, и улыбка разгладила морщины на его лице, так что он выглядел почти по-мальчишески.

Это был первый раз, когда мне пришло в голову, что можно посадить самолет у черта на куличках, просто чтобы облегчиться. Это было настолько возвышенно нелепо, что я поймал себя на том, что смеюсь. Ларош тоже смеялся, и в момент обмена шуткой напряжение между нами временно ослабло.

После этого мы держались поближе к деревьям, потому что на карте была показана тропа, идущая с севера на юг. Это была старая тропа, и ее было трудно различить. Но у Лароша, похоже, было чутье на местность, так что я начал думать, что, возможно, мы найдем озеро в тот же день. Он сидел, наклонившись вперед, его глаза смотрели в землю, и время от времени он подавал знак рукой, и низкорослые верхушки деревьев уносились под нами.

Мы достигли конца тропы, и там было следующее озеро, отмеченное на карте, длинная, узкая полоса воды, уходящая к маскегу на дальнем конце. Ларош указал на карту и кивнул, а затем прокричал что-то на ухо пилоту и сделал быстрое, настойчивое движение рукой. Тогда у меня было ощущение, что он торопился, как будто хотел поскорее покончить с этим. На карте было показано только еще три озера, но расстояние не было указано. ‘Сколько еще?’ Я крикнул ему.

Он пожал плечами, и я откинулась на спинку стула, глядя на мрачное одиночество полоски воды, которая приближалась к нам, молясь Богу, чтобы мы нашли озеро Льва и не пришлось снова проделывать все это пешком. Казалось, что с неба исчезло все сияние, и земля приобрела суровый вид, как будто внезапно омертвела от страха перед зимой. Шутка, которой поделились на поляне, казалась далеким прошлым, и когда мы скользили по поверхности озера, маленькие кошачьи лапки ветра разбегались от нас по обе стороны.

Ларош повернул голову, вытягивая шею, чтобы посмотреть на небо позади нас. Пилот тоже оглянулся, и когда я снова посмотрел в боковое окно, озеро позади меня почти исчезло, а местность за ним была размытой и нечеткой, небо над ним застыло в серой темноте. А потом нас настиг шторм, и все было скрыто проливным дождем со снегом, который барабанил по плексигласу с шипящим звуком, который можно было услышать даже сквозь шум двигателя. Все, что мы могли видеть, была земля прямо под нами, деревья , исхлестанные ветром и медленно седеющие, когда мокрый снег превратился в снег и покрыл их.

Я взглянул на пилота. Его губы были плотно сжаты под крючковатым носом, а руки так крепко сжимали колонку управления, что побелели костяшки пальцев. Он ничего не сказал, и Ларош тоже. Они оба слегка наклонились вперед, их глаза напряглись, чтобы пронзить мрак, и их напряженность мгновенно передалась мне.

Прошлой ночью я видел, как шел снег, но не такой, не с такой холодной, злобной яростью. И хотя тогда я был один, я все еще был близок к уровню, так что не испытывал чувства опасности. Но теперь все было по-другому. Уровень был на много миль позади, и нас швыряло по земле, лишенной людей. Я знал, что это был настоящий лабрадор, и, дрожа, я подумал об этом одиноком голосе, зовущем моего отца из эфира.

Деревья исчезли, и под нами была еще одна полоса воды. Маленькие белые шапочки танцевали на неровной поверхности. А потом она исчезла. И после этого было больше озер, маленьких серых пятен воды, которые появлялись одно за другим и внезапно исчезали, а затем большая полоса воды и галечный берег - третье озеро, отмеченное на карте. Вертолет камнем рухнул на серую заднюю часть галечного острова, и когда полозья соприкоснулись, пилот и Ларош выпрыгнули, удерживая фюзеляж опущенным, пока не остановился несущий винт, а затем наваливая камни на полозья.

Мы сидели в вертолете, и время тянулось незаметно, пока белая изморозь постепенно покрывала берег, а брызги застывали на пологом галечном пляже. И затем буря прошла, и ветер утих. Но холод остался, пробиваясь сквозь плексиглас, как будто мы все были заперты в морозильной камере. Ларош посмотрел на свои часы, а затем на пилота, который вылез и стоял, глядя в небо. ‘Ну?’ - Спросил Ларош.

Пилот с сомнением покачал головой. ‘Выглядит плохо", - сказал он.

Затем Ларош вышел, и они вдвоем стояли рядом, глядя против ветра и тихо разговаривая. Пилот выглядел обеспокоенным, и он тоже взглянул на свои часы, а затем он что-то сказал Ларошу, который кивнул и слегка пожал плечами. Это был жест согласия, и я наблюдал, как он намеренно сложил карту и убрал ее в карман. Затем они убрали камни с полозьев, и пилот забрался обратно. ‘Мы возвращаемся’, - сказал он.

Я не мог в это поверить. Шторм прошел, и мы были на полпути к цели. ‘Конечно, зайдя так далеко — ‘ Мои слова потонули в реве мотора, когда Ларош повернул лопасть винта.

‘Извините’, - прокричал пилот мне в ухо. ‘Но мне приказано не рисковать машиной. Это, пожалуй, самая важная часть оборудования, которая у нас есть.’

‘Человеческие жизни важнее вертолета", - сказал я.

‘Конечно’. Он кисло кивнул. ‘Но если ты хочешь, чтобы метель застала тебя здесь, я не хочу. В любом случае, Берт согласен со мной, и он знает об этой стране больше, чем я.’

Итак, именно Ларош окончательно решил этот вопрос. “Конечно, это стоит того, чтобы рискнуть этим?’ Сказала я, когда он втиснулся рядом со мной и захлопнул дверь.

‘Ты хочешь идти дальше?’ Он быстро взглянул на меня нервным, несчастным взглядом. И затем он наклонился к пилоту. ‘Это зависит от тебя, Лен - ты понимаешь это?’

‘Конечно. И я возвращаюсь так быстро, как только могу.’ Он заводил двигатель. ‘Нам повезет, если мы вернемся на уклон до того, как снова пойдет снег", - крикнул он, поднимая машину с земли и скользя боком по свинцовой поверхности озера. ‘Что касается тех двух парней, они все равно будут мертвы к настоящему времени. Если они вообще были живы, ’ добавил он.

‘ Но я говорил тебе...

‘Это решать Лену", - резко сказал Ларош. ‘Он пилот, и он говорит, что мы возвращаемся — хорошо?’

Я оставил все как есть. Я не мог с ними спорить. И в любом случае, теперь, когда мы направлялись против ветра, я сам был не слишком доволен своим положением. Мы снова пересекали маленькие озера, и все небо перед нами было темным и хмурым, черным от холода. Видимость неуклонно ухудшалась, и через несколько минут мы влетели в еще больший снег. По крайней мере, мы разведали маршрут до третьего озера, отмеченного на карте, и прошли примерно половину пути к нашей цели. Мы доказали, что карте можно следовать, и это было нечто.

Мы вышли на уклон всего в нескольких милях к северу от лагеря, и если бы не пламя костра, разведенного бригадой рабочих, я думаю, мы бы его обогнали, потому что снег был сплошной серой стеной, а его белый ковер на земле почти стирал линию самого уклона.

Мы приземлились на том же месте, и когда мы выходили, я увидел, как Пол Брифф встает с кучи гравия, где она в одиночестве несла вахту. Она мгновение наблюдала за нами, а затем резко отвернулась и медленно пошла обратно к лагерю. Ларош тоже увидел ее, и морщины напряжения вернулись на его лицо, а в глазах появилось измученное выражение, когда он смотрел ей вслед.

Вертолет немедленно снова взлетел, направляясь на север и придерживаясь уклона, и когда он исчез в снегу, мной овладело настроение крайней депрессии. Я знал, что мы не должны использовать ее снова и что наш последний шанс прилететь сюда был упущен из-за погоды.

Это было подтверждено Лэндсом в тот вечер. Он позвал нас в хижину Дарси сразу после ужина и прямо сказал нам, что если мы все еще намерены попытаться добраться до озера, нам придется сделать это по земле. ‘Сегодня здесь были генеральный менеджер и один из директоров’, - сказал он. ‘И они ясно дали мне понять, что вертолет не должен был использоваться ни для чего, кроме наблюдения за строительством грейда. Ну, вот и все, я полагаю.’ Он слегка пожал плечами. Он смотрел на Пол.

‘Но, конечно, - сказал я, ‘ если бы им это объяснили —‘

‘Если бы им что-нибудь объяснили?" - резко спросил он. ‘Они знают все, что нужно знать’. Он поколебался, а затем неловко сказал: "Они не верят, что отец Поул жив. В любом случае, ’ быстро добавил он, ‘ у них много забот. На склоне к северу отсюда работает более тысячи человек и чертовски много техники, и этот вертолет - единственное средство, которым располагает Суперинтендант, чтобы поддерживать их движение.’ И затем он уставился на меня. ‘Ну, ты немного повидал страну, ты знаешь, на что это похоже сейчас. Ты все еще утверждаешь, что твой отец был в здравом уме и это послание было подлинной передачей?’

Все они смотрели на меня, и я внезапно понял, что это был момент принятия решения. Мне стоило только сказать, что я не уверен, и Лэндс наложил бы вето на любую дальнейшую попытку. Его глаза были прикованы ко мне, и я почти чувствовал, что он хочет, чтобы я это сказал. Ларош тоже пристально наблюдал за мной, его длинные пальцы нервно теребили молнию его парки вверх и вниз. На лице Дарси было выражение любопытства, художника, наблюдающего за поведением человека. И Пол, она тоже смотрела на меня. Но я не мог понять, о чем она думала. Ее лицо было желтоватой маской с тонко очерченными чертами, рот сжат в тонкую линию. И затем я услышал, как я говорю ровным, бесцветным голосом: ‘Я вполне удовлетворен тем, что мой отец был в здравом уме, и я совершенно уверен, что он получил эту передачу’.

Что еще я мог сказать? Если бы был выход, тогда, я думаю, я бы им воспользовался. Но этого не было. Я зашел слишком далеко, чтобы теперь повернуть назад.

Во внезапно наступившей тишине я услышал, как дыхание девушки превратилось в тихий шипящий звук, а затем Ларош сказал: ‘Как ты можешь быть уверен?’ Слова, казалось, вытягивались из него.

‘Потому что мой отец всю свою жизнь был радистом", - сказал я ему. ‘Человек не совершает подобной ошибки, когда вся его жизнь была отдана чему-то одному’. Я не хотел подчеркивать слово ‘ошибка’, но когда я это произнес, оно, казалось, повисло в воздухе, и я почувствовал, как Ларош ушел в себя.

‘Хорошо", - сказал Лэндс. ‘Думаю, это решает дело’. Но в его голосе звучало беспокойство по этому поводу. ‘Теперь все зависит от тебя, Рэй’, - добавил он, поворачиваясь к Дарси. ‘Ты готов войти?’

‘Думаю, да.’ Голос Дарси был ровным, будничным.

‘А ты, Берт?’

Ларош взглянул на Поль Брифф. ‘Если это то, чего ты хочешь?’ И когда она кивнула, он сказал: ‘Тогда ладно’. Но, как и Земли, он не выглядел счастливым по этому поводу. И девушка, зная о его нежелании, нетерпеливо сказала: "Что еще остается делать, если у нас снова не может быть вертолета?’ Она посмотрела на Лэндса, и он покачал головой. ‘Боюсь, в этом нет сомнений’.

‘Значит, договорились?’ Она оглядывалась на остальных из нас. ‘Мы отправимся на рассвете, да?’

И так все было улажено. Затем мы перешли к деталям, и была долгая дискуссия о том, стоит ли нам брать с собой каноэ. В конце концов было решено, что мы должны. Судя по тому, что мы видели с воздуха, впереди нас было столько же воды, сколько и суши, и хотя перетаскивание каноэ замедлило бы наше продвижение по суше, чувствовалось, что мы должны с лихвой компенсировать это, избегая длинных обходных путей, необходимых для обхода озер и маскега. От нее всегда можно было отказаться, если все шло не так, как мы надеялись.

Задача собрать все, что нам было нужно для простого существования в буше, заняла у нас около полутора часов. Мы собрали все это в хижине Дарси — еду, кухонную утварь, одежду, рюкзаки, ружье, топоры, рыболовные снасти; огромная куча оборудования, которое нужно было рассортировать и разделить на грузы для транспортировки. Мы закончили вскоре после девяти, а затем я попросил Дарси отвести меня в radio shack.

Я уже поднимал с ними вопрос о передатчике, которым пользовался Брифф. Казалось важным, чтобы мы могли использовать ее в случае необходимости, и я думал, что Ларош сказал бы, что он может управлять ею. Но все, что он сказал, было: ‘Передатчик вышел из строя вместе с самолетом. Я тебе это уже говорил.’ Он сказал это категорично, с настойчивостью, которая несла в себе убежденность, и хотя это превращало в бессмыслицу всю основу нашей экспедиции, я мог видеть, что другие поверили ему.

Пробираясь по замерзшему лагерю, я задавался вопросом, смогу ли я убедить оператора вести регулярное наблюдение за нами на частоте Бриффа. ‘Я полагаю, здешние радисты очень заняты?’ Я сказал Дарси.

‘О, я бы так не сказал", - ответил он. ‘Там не такое уж большое движение. В основном они варят кофе или читают книги в мягкой обложке.’

Темные очертания хижины вырисовывались за пылающими глазами ее окон. Дарси прошла в дальний конец и толкнула дверь. Обогреватель работал на полную мощность, в маленькой комнатной духовке цок —ЦОК — ЦОК. Два-шесть-три вызываю Один-три-четыре. Приходите через один-три-четыре. Конец.’ И затем в комнате раздался голос Боба Перкинса, с сильным акцентом северного кантри, звучащий по-домашнему и надежно. Телефон был вложен в мою руку, и когда я сказал ему, кто я такой, он немедленно вмешался, сообщив, что для меня пришла телеграмма из Фэрроу. "Прибыла вскоре после полудня, но я решил посидеть на ней. О тебе поднялся настоящий шум, и я боялся, что если я начну посылать тебе сообщения по радио в два-шесть-три, это выдаст игру, как. Ты сейчас на уровне Два-шесть-три, не так ли? Конец.’

‘Да", - сказал я и переключил переключатель обратно в режим приема.

‘Да, я думал, ты все исправишь. Но я полагаю, что теперь они догнали тебя. Они отправляют тебя обратно на базу, или как? Конец.’

‘Нет’, - сказал я. ‘Мы должны предпринять еще одну попытку найти Брифф. Утром я уезжаю с Ларошем и Дарси.’ И я объяснил тогда, что надеюсь найти старый передатчик Бриффа все еще исправным. ‘Не могли бы вы оказать мне услугу и следить за нами по радио на старой частоте Бриффа. В любое удобное для вас время, но я должен знать, что могу положиться на того, кто примет любое сообщение. Конец.’

‘Так ты собираешься работать с Ларошем, да?’ Даже громкоговоритель не смог скрыть удивления в его голосе. И затем, после паузы, он сказал: ‘Может быть, тебе лучше снять кабель Фэрроу, а затем хорошенько подумать об этом. Я прочитаю это вам медленно.’ Радист пододвинул ко мне свой блокнот для сообщений и потянулся за карандашом за ухом. И затем голос Перкинса произнес: "Это ночное письмо, отправленное по телеграфу, подписанное Фэрроу. Сообщение гласит: “Мать в отчаянии от твоего отъезда, Лабрадор в неведении, Дневник Александры Фергюсон, дневник остановки показывает, что дедушка убит партнером Лайон Лейк, остановка Имя партнера Пьер Ларош, остановка, опасения могут быть какой-то связью ...”’

Ларош! Итак, я был прав. Была связь. Это было так, как если бы мой отец внезапно произнес предупреждение по эфиру голосом жестяной коробки Перкинса. Неудивительно, что он написал это имя заглавными буквами. И эта нацарапанная строка, которая так озадачила меня ... Л–Л-Л-этого не может быть. Мне все стало ясно в ослепительной вспышке, когда я повернулся к Дарси. ‘Они родственники, не так ли?’ Я плакал. “Ты знал, что они были родственниками.’ Мне не нужен был его кивок, чтобы подтвердить; он был настолько осторожен, что не упомянул фамилию человека, который пришел в ярость. ‘Боже мой!’ Я вдохнул. "Неудивительно, что мой отец был так поглощен экспедицией Бриффа’. И я добавил: “Лэндс знает об этом?’

Он кивнул.

‘А Поль Брифф?’

‘Я не знаю. Но я думаю, что да.’

Все, кроме меня! Они все знали. ‘Какая между ними связь?’ Я спросил. ‘Какое отношение этот Ларош имеет к тому, кто убил моего дедушку?’

"Такая же, как твоя - Фергюсону", - ответил он. ‘Он внук Пьера Лароша’.

Так что это было так прямолинейно. Третье поколение. Неудивительно, что я была напугана мыслью о том, что он пойдет с нами. И тогда я снова услышал голос Перкинса. ‘Ты получил ее?’ Его тон был нетерпеливым. ‘Я повторяю, ты получил ее? Входите, пожалуйста. Конец.’

Я нажал переключатель отправки. ‘Да", - сказала я и снова повернулась к Дарси, задаваясь вопросом, чувствовал ли он это так же, как я — как, я знала, чувствовал мой отец ... Что история повторяется. ‘Ты думаешь...’ Но я остановился на этом, не желая облекать это в слова.

‘Это просто совпадение", - резко сказал он.

Совпадение — да, но чертовски странное ... Мы вдвоем здесь, на Лабрадоре, и утром вместе отправляемся на место той старой трагедии.

Я был настолько ошеломлен этим, что мне пришлось попросить Перкинса повторить сообщение. Очевидно, моя мать, столкнувшись с фактом, что я на самом деле на Лабрадоре, решила, что теперь я должен увидеть дневник, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие действия. Ее следующим рейсом доставляли в Монреаль, а оттуда отправляли прямо Перкинсу.

Но было слишком поздно, и, в любом случае, это, казалось, не имело значения. Один жизненно важный факт был в моем распоряжении. ‘Мы отправляемся первым делом утром", - сказал я Перкинсу, а затем договорился с ним, что он должен дежурить с семи до половины шестого, утром и вечером. Он сказал, что свяжется с Леддером и договорится, чтобы он тоже присматривал.

Это было лучшее, что я мог сделать. Между ними двумя они должны были бы забрать нас, если бы мы были способны передавать. Его последними словами были: ‘Что ж, удачи, и я надеюсь, что у тебя все будет хорошо’. Банальные слова, всего лишь голос из эфира, но было приятно знать, что кто-то прислушивается к нам так же, как мой отец прислушивался к Бриффу.

А потом мы оказались за пределами радиорубки, и пошел снег; не мягкие, нежные хлопья, как прошлой ночью, а твердые маленькие кристаллики льда, движущиеся почти параллельно земле и покрывающие края колей, как белая пудра. Дарси взял меня за руку, его пальцы в перчатках сильно надавили на кость. ‘Это совпадение", - повторил он. ‘Просто помни это’. И когда я ничего не сказал, он добавил: ‘Лучше забудь об этом. Это не будет никаким пикником.’

Мне не нужно было, чтобы он говорил мне это! Но с его стороны было явно абсурдным предлагать мне забыть, что Ларош был внуком маньяка-убийцы. Как только подобная мысль приходит тебе на ум, она остается, и все время, пока мы обсуждали окончательные приготовления к нашему отъезду утром, я поймал себя на том, что украдкой наблюдаю за лицом Лароша в поисках какого-нибудь определенного признака психической нестабильности, которую, я был уверен, он унаследовал; в ужасе от мысли о том, что принесут следующие несколько дней. И позже, после того, как мы легли спать, я не мог выбросить прошлое из головы и долго лежал без сна, наблюдая, как постепенно тускнеет раскаленный докрасна кожух печи, и слушая завывание ветра за тонкими деревянными стенами хижины.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Озеро Льва.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я проснулся от пронзительного звонка будильника в тот мертвый час перед рассветом и понял, что настал тот самый день и что пути назад нет. Включился свет, и я открыла глаза, чтобы увидеть Дарси, склонившегося над плитой в своих длинных шерстяных трусах. ‘Все еще идет снег?’ - Спросил я его, неохотно покидая тепло одеял.

‘Думаю, да’. Он чиркнул спичкой, и языки пламени вырвались из-под плиты. ‘Тебе лучше поторапливаться. Завтрак через четверть часа.’

Мы умылись и побрились, а затем пошли через белую пустыню лагеря. Пол Брифф уже была в закусочной, и свет, горевший на пустых столах, придавал заведению огромный вид. Вскоре после этого появился Ларош. ‘Даже если бы они позволили нам взять вертолет, ’ сказал он, ‘ Лен не смог бы улететь в такую погоду’. Все еще дул сильный ветер, и снег был все тем же туманом из дрейфующих порошкообразных кристаллов.

Мы ели в тишине, к нам присоединился водитель выделенного нам грузовика, каждый из нас был погружен в свои личные мысли. А потом мы загрузили грузовик и уехали, и жалкий маленький оазис лагеря был поглощен снежной бурей еще до того, как мы добрались до Тотализаторской дороги.

Грузовик, доставивший каноэ из лагеря 290, должен был прибыть на место встречи в 07.00. Но когда мы, наконец, добрались туда, опоздав более чем на два часа из-за заносов, и не было никаких признаков этого, мы поняли, что он не смог пройти.

Тогда не оставалось ничего другого, как сидеть в хижине на кухне, пить кофе Сида и ждать. Мы мало разговаривали, и царила атмосфера напряжения, потому что Поль и Ларош были как два незнакомца, которых объединяла только их враждебность ко мне, которую они едва удосуживались скрывать. Я понял, что с этим мне следовало научиться жить.

‘Я не думаю, что мы должны больше ждать", - наконец сказала Пол. ‘Озера будут замерзать, и в этот холод, возможно, лучше обойтись без каноэ’. Ее маленькое, остроконечное личико было бледным, а резкость в голосе выдавала нетерпение.

‘Там палатка’, - напомнила ей Дарси. ‘ И спальные мешки тоже. Мы не можем уйти без этого.’

Она кивнула и вернулась к тереблению потертых краев своей парки. И затем она вытащила свой охотничий нож из ножен и начала обрезать нити. Это был индийский нож с резной рукоятью и длинным, тонким лезвием, которое истончилось от постоянной заточки. Это был не тот клинок, который можно было ожидать от девушки, и от вида его в ее маленьких, умелых руках меня пробрала холодная дрожь, потому что его тонкость была результатом постоянного использования, напоминанием о том, что Север был ее стихией. Она закончила обрезать края, и после этого она сидела, тупо уставившись в никуда, нож все еще был у нее в руках, ее пальцы играли со сверкающей сталью лезвия, и я не мог отделаться от мысли, что теперь я нахожусь в стране, где нет закона, как я его понимаю, где правосудие должно вершиться на месте, и я посмотрел на Лароша и увидел, что он тоже наблюдал, как она играет с этим ножом.

Грузовик, наконец, въехал вскоре после одиннадцати. Мы перенесли каноэ и туго скатанный сверток с палаткой и спальными мешками в наш собственный автомобиль и отправились обратно по Тотализаторской дороге, к тому месту, где Ларош пересек ее во время своего похода. И затем мы отправились в буш, неся большое каноэ, а также наши грузы.

На протяжении нескольких шагов звук двигателя грузовика оставался с нами, но затем он затерялся в шуме ветра, а когда я оглянулся, проселочная дорога исчезла, и не было ничего, кроме сосен, поникших под грузом снега. Тогда мы были одни, всего вчетвером, впереди простирался весь Лабрадор, и ни одной живой души между нами и побережьем, почти в трехстах милях отсюда.

Той ночью мы разбили лагерь на галечных берегах озера размером не больше горного озера. Метель утихла, и в сумерках, под морозными звездами, деревья стояли в святочной тишине, их побелевшие ветви отражались в серо-стальной воде, а по всему краю озера была корка новообразованного льда, который с наступлением темноты превращался в бледное, почти светящееся кольцо.

Это был плохой день — позднее начало, а затем тяжелая дорога по глубокому снегу с несколькими плохими участками маскега. Мы смогли воспользоваться каноэ только дважды, и то на коротких участках воды. Все остальное время мы несли ее. Мы были мокрыми, грязными и уставшими, и мы даже не добрались до первого озера, отмеченного на карте Маккензи. Теперь мы находились среди десятков маленьких озер, над которыми мы с Ларошем так легко и так быстро пролетели на вертолете накануне днем.

Дарси ловил рыбу, пока не разгорелся огонь и не сварился кофе, и он вернулся с пустыми руками. Слишком холодно для них, я полагаю.’ Он бросил свой прут на землю и протянул руки к огню, его мокрые ноги оказались среди тлеющих углей. ‘Золотая искра! Я бы не отказался от хорошего лосося.’ Он печально улыбнулся нам, и у меня потекли слюнки при воспоминании об уананишах с розовой мякотью, которые я ела накануне. Вместо этого нам пришлось довольствоваться смесью из обезвоженного супа и картофеля, смешанного с беконом и фасолью. После этого был еще кофе, черный , крепкий и сладкий, и мы сидели, курили, держа кружки в руках.

‘Чувствуешь себя лучше?’ Рука Дарси опустилась на мое колено, сжимая его в дружеском жесте.

Я кивнул. Мои плечи все еще болели, и там, где натирали ремни рюкзака, оставалась кровоподтеки; волдыри на пятках тоже пульсировали. Но изнуряющее чувство истощения прошло, и мое тело расслабилось. ‘Я в порядке", - сказал я.

‘Чувствуешь, что ты облизал лабрадора, а?’ Он пристально смотрел на меня, улыбаясь, но не глазами. ‘Я предполагаю, что мы проехали не более пяти миль по прямой — одну десятую минимально возможного расстояния. Одна двадцатая, если считать еще и путь оттуда.’

‘Это предназначено для того, чтобы поднять наш моральный дух?’ Ларош сказал.

Дарси повернул голову и посмотрел на него через свет костра. ‘Я просто подумал, что ему лучше знать счет, вот и все’. А затем он добавил с мрачной улыбкой: “Есть одно утешение. По мере того, как мы будем питаться нашими припасами, рюкзаки будут становиться легче.’

Это было предупреждение. Мы начали очень поздно в этом году, и пока он рыбачил, он оценивал наши шансы. Они все трое думали об этом, и поскольку я знал, что было у них на уме, я счел необходимым оправдаться. ‘Если это тяжело для нас, ’ выпалил я, - то для отца Пауль это намного тяжелее’.

Они уставились на меня, замерев в молчании от моих слов. А затем, быстрым движением, Пол взяла кастрюлю и спустилась к озеру, чтобы вымыть ее. Дарси тоже поднялся на ноги. ‘Ладно’, - сказал он хрипло. ‘Просто до тех пор, пока ты уверен’. И он взял свой топор и пошел в лес, чтобы нарубить еще дров.

Ларош не пошевелился. Он смотрел в огонь, и языки пламени, мерцающие на его высоких скулах, придавали коже красноватый, медный оттенок, который придавал ему вид наполовину индейца. Его голова была обнажена, а рана черной тенью пересекала череп. ‘Тебе не следовало этого говорить’. Он говорил тоном мягкого упрека.

‘О ее отце? Почему бы и нет?’ Я сказал. ‘Она прекрасно знает ...‘

‘Просто не говори об этом , это все, о чем я прошу’. Он уставился на меня через светящийся круг тлеющих углей. - Если ты так говоришь, это только вселяет в нее надежду. ’ Его взгляд снова опустился к огню, и через мгновение он пробормотал: ‘ Видишь ли, для нее нет никакой надежды — в любом случае. Он сказал это тихо, почти печально. И затем, как бы говоря сам с собой, он добавил: ‘Он все равно уже будет мертв’. И по тому, как он это сказал, я понял, что это было то, на что он надеялся.

‘Но его не было, когда ты оставил его, не так ли?’ Слова вырвались прежде, чем я смогла остановить себя.

Но он, казалось, не заметил, или же ему было все равно, знал я или нет. • Он сидел, уставившись на тлеющие угли, погруженный в • раздумья, и я пожалел, что не могу заглянуть в его мысли. Что произошло после катастрофы? Что, во имя всего Святого, побудило его сказать, что Брифф мертв, когда это было не так? И тогда я подумал о его дедушке и о том, что случилось на том озере раньше, и мой взгляд остановился на этой уродливой ране. Его голова была слегка наклонена вперед, и рана выглядела мертвенно-бледной в свете костра. Он был бы отмечен ею на всю жизнь. Как Каин, внезапно подумал я.

Как будто осознав эту мысль в моем разуме, он внезапно поднял голову и посмотрел на меня. На мгновение у меня создалось впечатление, что он собирался мне что-то сказать. Но он колебался, и, наконец, его губы сжались в тонкую линию, и он резко поднялся на ноги и ушел.

Тогда я был один у костра. И все же в моем сознании все еще сохранялась картина, как он сидит там, склонив голову к пламени, и уверенность в том, что он был ничуть не более вменяем, чем был его дед, снова овладела мной. Это была ужасающая мысль, и я попытался выбросить ее из головы. Но однажды там это, казалось, пустило корни. И позже, когда мы вчетвером прижались друг к другу в поисках тепла внутри палатки, я убедился в этом, ибо какое еще возможное объяснение могло быть?

Я помню, как говорил себе, что это не его вина. Он был тяжело ранен. Но безумие - это то, чего все мы испытываем примитивный страх, и хотя я мог бы пожалеть его, я все еще был потрясен его присутствием среди нас, мирно спящим в дальнем конце палатки. Там, в буше, все казалось намного хуже, потому что мы были замкнуты в себе, полностью зависели друг от друга. Без сомнения, на меня подействовала окружавшая нас неестественная тишина. Не было слышно ни звука, кроме мягкого похрапывания Дарси рядом со мной, и холод, который поднимался от твердой земли и просачивался сквозь тонкие стенки палатки, мешал мне спать.

Утром все казалось по-другому. Мы встали с первыми лучами солнца, были заняты разведением костра и приготовлением завтрака. Утро было сырым, над водой лежал густой туман, слегка покрытый льдом. Видя, с какой методичностью Ларош выполнял работу по нанесению ударов и сворачиванию палатки, было трудно поверить, что он не был нормальным. И все же сама нормальность его поведения только усилила мое беспокойство, и пугающим было то, что я ничего не мог с этим поделать. Я мог только наблюдать за ним и надеяться, что напряжение, когда мы приближались к нашей цели, не выведет его снова за грань здравомыслия.

‘О чем ты думаешь?’

Я обернулся и увидел, что Пол стоит позади меня. ‘Ничего", - быстро сказал я. Она была последним человеком, с которым я мог поделиться своими страхами. Дарси, да, я бы хотел поговорить с ним об этом как-нибудь, когда мы будем одни. Но не Поль — пока нет.

Она нахмурилась. ‘Тогда, возможно, ты поможешь мне загрузить каноэ’.

Каноэ доказало свою ценность в тот день. Мы пересекли три озера на ней ранним утром, с небольшими переходами между ними, и сразу после десяти мы достигли длинной, узкой полосы воды, которую мы определили с вертолета как первое из озер, отмеченных на карте.

Мы пересекли ее по диагонали, свернули на старую индейскую тропу и, казалось, в мгновение ока достигли второго из озер Маккензи. Но после этого страна изменилась и стала невыразительной. Там больше не было скальных выходов, и озера не были погребены в глубоких расщелинах, а лежали на плоской аллювиальной местности, так что вода и суша смешивались с небольшим изменением уровня. Мы держались строго на восток, насколько это было возможно, но там не было ничего, что могло бы нас направить, и тот факт, что мы пролетели над этим, не помог, потому что именно здесь нас настигла снежная буря.

Однако путь был хорошим, волоки были короткими и в основном легкими. В результате я ни разу не был наедине с Дарси все то утро. В каноэ или вне его, мы были все вместе в тесной маленькой группе. И единственный отдых, который у нас был, - это когда мы гребли. Мы съели наш ланч из шоколада, печенья и сыра на марше, не останавливаясь, и удивительным было то, что именно девушка задавала темп.

Дарси, конечно, был намного старше остальных из нас, и по мере того, как день продвигался, а переходы становились длиннее и труднее, темп начал сказываться на нем. Это сказалось и на Ларошише; кожа на его лице обтянулась, и вся пружинистость ушла из его походки. Все чаще и чаще он останавливался, чтобы посмотреть на карту, но всякий раз, когда Пол спрашивала его, узнает ли он что-нибудь, он только качал головой. И когда следующее озеро — то, что с галечным берегом, — не материализовалось после десяти миль хорошего пути, она начала беспокоиться.

Теперь я был впереди вместе с ней, потому что мое тело приспособилось к условиям путешествия, и хотя волдыри на пятках все еще беспокоили меня, я начал входить в привычный ритм. Мы почти не разговаривали, потому что она была занята тем, куда мы направлялись, а я рассматривал местность вокруг, даже наслаждаясь ею, потому что в ней была своя суровая красота.

А потом мы пришли к небольшому озеру, и нам пришлось ждать Дарси и Лароша, которые поднимали каноэ. ‘Сколько еще до озера, где ты посадил вертолет?’ Она стояла там, глядя на плоскую поверхность воды с озабоченным хмурым взглядом, и когда я сказал, что не знаю, она бросила свою ношу и растянулась на грубом иле пляжа. ‘Ну, в любом случае, здесь хорошо’. Она закрыла глаза в попытке расслабиться. Выглянуло солнце, и хотя оно уже низко нависло над деревьями позади нас, ветра не было, и было почти тепло. "Если бы только здесь был холм", - пробормотала она. ‘Мы могли бы увидеть местность, если бы там был холм. А так нам придется потратить время на поиски этого озера.’ После этого она так долго молчала, что я подумал, что она уснула. Но затем она внезапно села. ‘Ты уверен, что они потерпели крушение именно на озере Льва?" - требовательно спросила она.

Внезапность вопроса застала меня врасплох. ‘Да’, - сказал я. ‘Это совершенно ясно из послания — ‘

‘Я знаю’. Она сделала нетерпеливый жест рукой. ‘Но Альберт никогда не признавал, что это озеро Льва. Он никогда не видел никакого сходства со львом в скале, в которую он врезался. И теперь он говорит, что карта Маккензи уводит нас слишком далеко на юг. Он хочет, чтобы мы пошли дальше на север.’

Тогда я понял, что Ларош попытается отвратить нас от озера, и я спросил: "Откуда он знает, что мы забрались слишком далеко на юг?’

‘Потому что он ничего не признал. Если это озеро Льва и карта верна, то весь день мы, должно быть, проезжали через ту же страну, через которую он прошел в своем походе, но он не узнает ее. Прошлой ночью, после того, как вы предприняли попытку на вертолете, он предупредил меня, что, по его мнению, направление неверное. Теперь он убежден в этом. Она нахмурилась, глядя на камешек, который подобрала, а затем бросила его в воду. ‘Я не знаю, что лучше сделать — следовать карте или повернуть на север, пока мы не найдем что-нибудь, что он узнает’.

В джекпине позади нас произошло движение, и появились Ларош и Дарси, согнувшиеся под громоздким грузом каноэ. ‘Мы должны придерживаться карты", - настойчиво сказал я ей. И поскольку она все еще выглядела сомневающейся, я повторил это. ‘Если мы сейчас оставим карту и повернем на север ...’ Я собирался сказать, что тогда мы никогда не найдем ее отца, но это означало попытку объяснить ей, почему Ларош должен хотеть отвратить нас от Озера Льва, и я оставил все как есть.

Она встала на ноги. ‘Ты видел что-нибудь знакомое на том волоке, Альберт?’ Ее голос был лишен всякой надежды, и когда он покачал головой, она спросила: ‘Даже этот большой выступ?’

‘Я уже говорил тебе раньше, мой маршрут лежал к северу от того, который нарисовал тебе Маккензи.’ Он устал, и его голос звучал раздраженно. ‘И теперь мы даже к югу от этого’.

‘Откуда ты знаешь?’

‘Мы прошли долгий путь от индейской тропы и последнего озера, которое мы обнаружили. Мы уже должны были добраться до следующей, той, где мы приземлились вчера.’

‘Но ты сказал, что шел снег и видимость была плохой. Как ты можешь быть уверен, что мы находимся к югу от нашего курса?’

"Потому что нас все время толкают на юг’. Он сказал это устало, а затем повернулся к Дарси. ‘Что ты думаешь, Рэй?’ И Дарси кивнула. ‘Все так, как говорит Берт", - сказал он Поле. ‘Так устроена эта проклятая страна. Она все время тянет нас на юг, особенно на волоках.’

он назвал это камешком. Я уверен, что он имел в виду именно это озеро. Даже форма ее та же.’

Ларош по-прежнему ничего не говорил, и я повернулся к Дарси. ‘Как далеко мы продвинулись сегодня?’

Он на мгновение задумался. ‘Думаю, все двадцать миль. Может быть, больше.’

‘Тогда мы примерно на полпути’.

‘Если это всего пятьдесят миль, то да’.

И мы были в такой же местности, плоской, с наносными обломками ледникового периода. Я взглянул на Лароша, потому что мне пришло в голову, что, возможно, это действительно то озеро, которое имел в виду Маккензи, а не то, где мы приземлились. Он, должно быть, догадался, что было у меня на уме, потому что сказал: ‘Не так уж много выбора между этим и озером, где мы приземлились вчера’. Он начал сворачивать карту. ‘Любая из них подошла бы под карту, подобную этой.’

Поль нахмурилась. ‘Дай мне еще раз взглянуть на это. Маккензи обычно очень точен.’

Но он уже поднялся на ноги. ‘Сколько бы вы на нее ни смотрели, - сказал он, - вы никогда не будете уверены, это озеро или другое’. И он положил карту обратно в нагрудный карман своей парки.

Затем она встала и повернулась к нему лицом. ‘Но я хочу взглянуть на нее снова", - упрямо сказала она.

‘Ты сможешь посмотреть на это позже", - ответил он, отходя от нее к каноэ. ‘Если мы собираемся пересечь границу до наступления темноты, нам лучше поторопиться’.

Я не знаю, стала ли она вдруг что-то подозревать. Это был факт — и я осознавал это в течение некоторого времени, — что Ларош ни разу не выпускал карту из рук с тех пор, как мы начали. Может быть, это просто потому, что она устала и была в раздражительном настроении. В любом случае, она побежала за ним и схватила его за руку. ‘Альберт. Отдай ее мне. Это моя карта’. И когда он сказал ей, что она в полной безопасности у него в кармане, она повторила: ‘Это моя карта. Я хочу этого. ’ Ее голос внезапно стал довольно пронзительным.

‘Ради всего святого, Пол’. Он сбросил ее руку. ‘Только потому, что ты не уверен, что это то самое озеро — ‘

‘Я уверен’.

‘Тогда зачем тебе карта?’

‘Потому что это мое’. Она схватилась за его парку. ‘Отдай ее мне. Пожалуйста.’ Она почти рыдала.

Это было бы ребячеством, если бы не то, что это внезапно не вывело напряженность между ними наружу. Я помню потрясенное выражение на лице Дарси. Он знал, что это серьезно, и он быстро вмешался. ‘Спокойно, Пол’. Он не слишком нежно схватил ее за руку и потащил прочь. ‘Карта в порядке, и мы должны перебраться через нее. Озеро такого размера, как это, могло бы задержать нас на несколько дней, если бы оно начало дуть.’

Она колебалась, глядя на Лароша так, словно хотела вырвать карту у него из кармана. И затем внезапно буйство ее настроения исчезло. ‘Да, конечно’, - сказала она. ‘Ты прав; мы должны поторопиться’. И она быстро улыбнулась Дарси и тихо спустилась к каноэ.

Температура довольно резко упала, и на воде было холодно. Мы гребли в тишине, и единственным звуком было погружение лопастей весла и шепот воды по обшивке каноэ. Весь мир казался притихшим в сгущающихся сумерках и таким неподвижным, что бесконечные черные и серые цвета обладали статичностью фотографического отпечатка.

А затем из-за галечного берега донесся крик гуся, такой ясный и совершенный в тишине, что у меня перехватило дыхание. Мы увидели их, когда огибали берег, четыре птицы, похожие на белые галеоны, плывущие в ряд за кормой, и Дарси потянулся за своим пистолетом. Он выстрелил, когда они расправили крылья; три птицы рассекли воду и поднялись в воздух, четвертая перевернулась и лежала на боку. И когда мы затащили ее в каноэ, вернулась тишина, так что было трудно поверить, что ее когда-либо нарушали выстрел и бешеное хлопанье крыльев.

Опускалась тьма, когда мы достигли дальнего берега, и мы направились прямо в лагерь на небольшом мысу с низкорослыми деревьями. Пока Пол ощипывала и чистила гуся, мы разожгли ревущий огонь, и в мгновение ока птица, аккуратно нанизанная на щепки, была подвешена к поперечине, поддерживаемой двумя раздвоенными кольями, и медленно поворачивалась перед огнем, подставив под нее сковороду для сбора жира. Вид и запах той жарящейся птицы были чем-то не от мира сего в той отдаленной пустыне. Мы сидели вокруг костра, пили кофе и разговаривали, и смотрели на него с нетерпением детей на празднике. История с картой, казалось, была полностью забыта.

На то, чтобы зажарить гуся перед огнем, уходит много времени, но, наконец, сок потек на кончике ножа, и мы разрезали его и с жадностью набросились на него, обжигая пальцы горячим жиром. Пол использовала тот же маленький индейский нож с тонким лезвием, который она, должно быть, использовала у бесчисленных лагерных костров, и вид потертой стали, мерцающей красным в свете костра, напомнил мне, что тогда охотился ее отец. Но я был слишком поглощен вкусом этого гуся, чтобы беспокоиться о том, что она может чувствовать. Только потом, когда мой желудок был полон, я заметил напряженный, отстраненный взгляд на ее лице и осознал угрюмое молчание Ларош.

После такой трапезы они должны были расслабиться, как Дарси. Но они сидели так тихо и напряженно, что было невозможно не осознавать атмосферу напряженности между ними. И если бы это действительно было то озеро, которое имел в виду Маккензи, то завтра или послезавтра мы были бы на озере Льва. Время истекало, и когда Дарси встал и побрел в темноту леса, я последовал за ним. ‘Я должен поговорить с тобой", - сказал я, когда мы были вне пределов слышимости лагеря.

Он остановился и подождал, пока я скажу то, что должен был сказать, стоя совершенно неподвижно, его громоздкая фигура вырисовывалась силуэтом на фоне мерцающей воды. ‘Это насчет Лароша’, - сказал я. Но было трудно выразить мой страх словами, и когда я попытался, он почти сразу остановил меня. ‘Теперь послушай, Иэн. Ты должен забыть, что он внук Пьера Лароша. Я говорил тебе это раньше. То, что произошло на том озере между твоим дедом и его, не имеет никакого отношения к настоящему.’

‘Я думаю, что это так", - сказал я. И затем, в спешке, я излил все свои страхи, не давая ему времени прервать меня. И когда, наконец, я закончил, он стоял там, молча глядя на меня, и звездный свет холодно поблескивал на его очках. ‘Ты понимаешь, что ты говоришь?’

‘Да’.

‘И ты веришь в это? Ты думаешь, он пытался их убить?’ Его дыхание паром висело в ночном воздухе. ‘Боже милостивый!’ - выдохнул он, и после этого он долго молчал, обдумывая это. ‘Он кажется достаточно вменяемым", - пробормотал он наполовину самому себе. ‘Я начал беспокоиться о Поле’. И затем его рука сжала мою руку, и он сказал: ‘Почему ты рассказал мне это? Что, по-твоему, я должен с этим делать?’ Его голос звучал сердито и сбито с толку.

‘Ничего’, - ответил я. ‘Никто из нас ничего не может с этим поделать, кроме как следить за ним.’

‘Ад! Должно быть какое-то другое объяснение.’

‘Какое еще может быть объяснение?’ - Нетерпеливо спросила я. ‘Это единственное возможное объяснение — единственное, которое соответствует всем фактам’.

Тогда он отпустил мою руку. ‘Достаточно того, что ты с нами, верить в подобные вещи - это плохо. Но если это правда...’ Его голос внезапно стал голосом старика, усталого и сердитого.

‘Если это неправда, - сказал я, - как ты думаешь, почему он всегда пытается заставить нас повернуть на север?" Он не смеет позволить нам добраться до озера Льва. Он даже сам не осмеливается взглянуть на это. В любом случае, ’ добавил я, ‘ я предупреждал тебя.

‘Да.’ Он постоял еще мгновение, глядя на небо позади него, полное звезд, и северное сияние, создающее светящийся узор в ночи. ‘Хорошо’, - устало сказал он. ‘Давай вернемся сейчас. Здесь холодно.’ И он направился к костру, который показывал красное свечение сквозь сучья деревьев. ‘Я надеюсь, ты ничего не говорил об этом Поле?’

‘Нет’.

‘Ну, не надо", - сказал он.

Но, вернувшись к костру, я подумал, не догадалась ли она уже об этом, потому что они сидели там точно так же, как мы их оставили, сидели совершенно неподвижно и не разговаривали, и я мог чувствовать напряжение между ними. Дарси тоже это заметила. ‘Уже поздно", - хрипло сказал он, и, как будто обрадовавшись освобождению от звука его голоса, они сразу встали и последовали за ним в палатку.

Я подбросил несколько веток в тлеющие угли костра и наблюдал, как с потрескиванием вспыхивают иголки. Это было так мирно, так невероятно мирно. А за скачком пламени лежала необъятность Лабрадора, все неподвижное и застывшее в ночи. Я сел, скрестив ноги, перед огнем, закурил сигарету и позволил тишине проникнуть в меня. Это дало мне странное чувство покоя, потому что это была тишина космоса и великого одиночества, тишина, которая соответствовала звездам и северному сиянию. Я подумал, что это было началом Творения, эта абсолютная, ледяная тишина, и огонь показался мне тогда таким, каким он, должно быть, был у первого человека, который испытал это — тепло чего-то совершенного на холодной, примитивной земле.

Позади меня произошло движение, хрустнула ветка, и я повернул голову, чтобы найти там Пол. ‘Тебе следует пойти в постель", - сказала она. ‘Если ты будешь сидеть здесь, утром ты будешь уставшим’.

Я кивнул. ‘Это была ночь", - сказал я. ‘Здесь так тихо’.

‘И там так много неба — все звезды. Я знаю.’ Она, казалось, поняла мое настроение, потому что подошла и села рядом со мной. ‘Ты никогда раньше не был в такой стране, как эта?"

‘Нет’.

‘Тебя это беспокоит?’

‘Немного", - признался я.

‘Я понимаю’. Она коснулась моей руки, быстрым дружеским жестом, который удивил меня. ‘Она такая пустая, да?’ И она убрала свою руку и поднесла ее к пламени. ‘Мой отец всегда говорил, что это земля Ветхого Завета’.

‘Ветхий Завет!’ Казалось странным сравнивать эту замерзшую страну, полную воды, с землей жары и песка пустыни, и все же я мог понять его точку зрения, поскольку, полагаю, он никогда не знал ничего, кроме Севера. ‘Каким был твой отец?’ Я спросил.

Она мгновение не отвечала, и я испугался, возможно, что мне не следовало спрашивать ее об этом. Но затем она сказала: ‘Когда ты очень близок к человеку, тогда, я думаю, возможно, трудно сказать, на что он похож на самом деле. Некоторые люди считали его жестоким.

Он гнал их.’ И она добавила с легкой улыбкой: ‘Он гнал и меня тоже. Но я не возражал.’

Она на мгновение замолчала, уставившись в пламя, как будто могла увидеть его там. ‘ Я думаю, он бы тебе понравился, ’ наконец пробормотала она. ‘И вы бы поладили вместе. У тебя есть мужество, и это всегда нравилось ему.’ Она вздохнула и печально покачала головой. ‘Но я не думаю, что вы встретите его сейчас; я не думаю, что он все еще может быть жив’. Она наклонилась вперед и сунула ветку в огонь, наблюдая, как она разгорается. ‘Немного грустно, если это озеро Льва, где они терпят крушение. Предполагается, что там есть золото, и это было его мечтой — разбогатеть на нем и иметь большую шахту, названную в его честь. Дело было не столько в деньгах, хотя у нас их никогда не было, а моя мать умерла, когда я была маленькой девочкой, потому что он не мог позволить себе санаторий; это была скорее потребность оправдать себя. Он был старателем’, - добавила она. ‘Это было у него в крови, и, как игрок, он всегда должен испытывать свою удачу снова — еще одна экспедиция, еще одна попытка найти то, что он ищет’.

Я кивнул. ‘Как мой дед. Рэй говорит, что он был таким.’

Она повернула голову и уставилась на меня, ее глаза были очень широкими в свете костра. ‘Это была ужасная история", - сказала она наконец, ее голос был чуть громче шепота, и я понял, что она думала не о моем дедушке, а о Пьере Ларош. ‘Но это не имеет никакого отношения к моему отцу", - заявила она, ее голос дрожал от усилий, необходимых для того, чтобы звучать убедительно. ‘Совсем ничего’.

Я бы на этом и остановился, но ход мыслей вызвал у меня любопытство по одному вопросу. "Ты говорил мне, что твой отец часто говорил об озере Льва", - сказал я.

Она кивнула. ‘Это и скрытая долина в стране реки Наханни и еще одно озеро где-то на краю Бесплодных земель; места, о которых он слышал от старожилов’. И она добавила: ‘Говорю вам, он был старателем. Это была его жизнь, и ничто другое не имело значения.’ Она снова смотрела в огонь. ‘Но он был замечательным человеком. Видеть, как он управлялся с каноэ на порогах или с ружьем, и всегда у костра, он рассказывал истории — странные, невероятные истории о дикой природе Канады ...’ Она остановилась там, и я увидел, что она плачет, слезы тихо текли из ее глаз. А затем внезапно она поднялась на ноги, одним быстрым, грациозным движением, и оставила меня, не сказав ни слова.

Я наблюдал, как она заползла в палатку, и после этого я долго сидел один у костра, глядя в наполненную звездами ночь и думая о моем дедушке, который умер в этой стране, и о той неукротимой женщине, моей бабушке, которая шла по его следу с жаждой мести в сердце. Земля Ветхого Завета; эта фраза застряла у меня в голове, и ледяная тишина, которая окружала меня, внезапно показалась жестокой и угрожающей. И впервые в своей жизни я подумал о смерти.

У меня не было религии, в которую я мог бы отступить перед лицом этого главного врага, не было Бога, который поддержал бы меня, ничего. Наука сделала это за меня. Как и все остальные представители моего поколения, я не осмеливался слишком глубоко задумываться, и как молодой инженер мои дни были заполнены. Я был доволен тем, что оставил все как есть. Но здесь все было по-другому. Здесь, казалось, я столкнулся с миром таким, каким он был в начале, когда человеческий разум впервые начал нащупывать смысл бесконечности; и, как и предсказывал Дарси, я начал думать о Боге.

Но в конце концов холод загнал меня в палатку, и я заполз внутрь и лег на свое место рядом с Дарси. Той ночью мы были на еловых ветках, и от их мягкого ароматного запаха я почти сразу уснул.

Когда я проснулся, тишины не было, ее нарушал грохот волн на берегу озера и рев ветра в кронах деревьев. День был пасмурный, с северо-запада дул пронизывающий ветер, и когда мы отправились в путь к следующему озеру, начался дождь. Сначала это было не более чем морось, густая завеса тумана, стелющаяся по стране. Но постепенно небо потемнело, и вскоре хлынул дождь, хлещущий по нашим телам с яростью, которая была почти личной.

Этот волок был худшим, что мы пережили, земля, усеянная валунами, скользкая и неустойчивая. Мы с Дарси несли каноэ, и все это время ветер угрожал завладеть им и вырвать у нас из рук. Мы промокли до нитки задолго до того, как достигли следующего участка воды, и когда мы стояли на его берегу, повернувшись спиной к дождю и с нашей одежды текло, мы представляли собой жалкое зрелище.

Это было небольшое озеро, не более двухсот ярдов в поперечнике, но поверхность его кипела под ударами шторма, а волны достигали двух футов в высоту и разбивались. ‘Доплывет ли каноэ?’ Я спросил Дарси, и когда я повернулся, чтобы поговорить с ним, ветер набрал мне в рот воды.

Это была Пол, которая ответила мне. ‘Конечно, так и будет", - сказала она. Но я мог видеть, что Дарси это не нравилось. Он стоял там, протирая очки промокшим носовым платком, глядя на озеро и бормоча что-то себе под нос.

Мы погрузили столько воды на переправу, что каноэ было наполовину полным к тому времени, как мы достигли другого берега. И когда мы, спотыкаясь, добрались до следующего волока, местность снова изменилась; лес стал гуще, и между грядами валунов мы начали встречать маскега. Сначала это были всего лишь небольшие участки, которые мы смогли обойти. Но потом мы пришли к большому болоту, и хотя мы обследовали север и юг вдоль его края, мы не могли видеть ему конца. Тогда не было альтернативы, кроме как пересечь ее, что нам и удалось сделать после долгой, душераздирающей борьбы, в ходе которой мы часто оказывались по пояс в воде.

Мы вышли оттуда мокрые, грязные и совершенно измученные, только для того, чтобы за следующим хребтом нас встретили еще больше маскегов. ‘Много ли из этого вы встретили по пути отсюда?’ Дарси спросила Лароша, когда мы стояли и смотрели на нее.

‘Ты видел, в каком состоянии я был’.

‘Да’. Дарси кивнула. ‘Но сколько ее там, вот что я хотел бы знать?’

Ларош колебался, нервно переводя взгляд с одного из нас на другого, пока мы стояли и смотрели на него. ‘Думаю, скоро мы попадем в страну получше’.

‘Как скоро?’ Спросила Пол.

‘Когда мы будем рядом с озером. Тогда мы будем на скале.’

‘Хорошо, как близко нам нужно подойти, прежде чем мы выберемся из этой проклятой страны маскегов?’ - Потребовала Дарси. "В двух милях от озера, в пяти, десяти?’

‘Я не знаю.’ Ларош слизнул воду с губ. ‘Около пяти, я думаю’.

"А все остальное - маскег, не так ли?" По крайней мере, пятнадцать миль.’

Ларош покачал головой. ‘Кажется, я не могу вспомнить очень четко. Я знаю, там был маскег. Но не пятнадцать миль от нее. Я уверен, что это было не так много ’. А затем он добавил: "Это просто подтверждает то, что я говорил — мы все еще слишком далеко на юге. Мы должны повернуть на север, пока не выйдем на маршрут, по которому я вышел.’

‘Нет, мы будем придерживаться карты", - сказала Пол.

‘ Но ты не можешь быть уверен, что озеро, которое мы пересекли последним ...

‘Я уверен’. Ее голос внезапно снова стал пронзительным. ‘И ты сам признаешь, что не очень хорошо помнишь свой маршрут’.

Дарси двинулась к каноэ. ‘Нет смысла стоять здесь и спорить", - сказал он. ‘Мы только замерзнем’.

Поль и Ларош постояли лицом друг к другу еще мгновение, а затем они взвалили на плечи свои рюкзаки, и мы начали спускаться в маскег. Она простиралась перед нами, насколько хватало глаз сквозь завесу дождя, и мы все брели и брели по местности, в которой промокшие кочки хлопковой травы были ближайшим выходом к суше, и нигде не было участка открытой воды, на котором мы могли бы использовать каноэ.

В тот день мы рано разбили лагерь на небольшой полоске гравия, где росло несколько угрюмых на вид сосен. Это выглядело не больше, чем остров в море маскега, но было облегчением просто стоять на чем-то твердом, и мы были слишком мокрыми и измученными, чтобы беспокоиться о том, что преодолели всего несколько миль. Нам удалось развести огонь, но, хотя это позволило нам приготовить что-то вроде еды, настоящего жара не было, а от дыма почернели наши лица и заболели глаза. Дождь все еще лил, когда мы заползли в палатку и лежали там, от нас шел пар в нашей промокшей одежде.

Всю ночь ветер бил в палатку. Дважды нам приходилось выходить и обваливать стены камнями, а утром все еще дул ветер. Но дождь прекратился, и тогда мы увидели, что наш остров на самом деле был длинной галечной косой, отходящей от берегов озера, которое было больше любого из тех, что мы до сих пор встречали. К счастью, дождь прекратился, потому что мы находились на подветренном берегу и при плохой видимости могли попытаться переправиться, что было бы катастрофой. В центре разливалось большое море, и не оставалось ничего другого, как разбить лагерь на берегу и ждать, когда стихнет ветер.

Именно здесь мы потеряли карту. Ларош положил влажный лист бумаги на камень, чтобы просушить на ветру, и придавил его камнем. По крайней мере, так он сказал, и, конечно, камень все еще был там. Но карта исчезла, и хотя мы обыскали весь галечный пляж, мы не смогли ее найти. ‘Я думаю, ее, должно быть, сдуло в воду", - сказала Дарси, и Ларош кивнул. ‘Я не знал, что ветер здесь такой сильный", - пробормотал он, не глядя ни на кого из нас.

Поль мгновение смотрела на него, а затем быстро отвернулась, достала из рюкзака блокнот и принялась перерисовывать карту по памяти. Но хотя мы все проверили это с ней на основе того, что каждый из нас помнил об оригинале, мы знали, что никогда не сможем так же полагаться на это. Нашей единственной надеждой было то, что мы узнаем реку, когда подойдем к ней. Река была последним, что Маккензи отметил на карте, а водопады служили ориентиром всего в нескольких милях от озера Льва. Но, как указала Дарси, реки Лабрадора склонны теряться в разливах озер, и часто течение настолько слабое, что озеро невозможно идентифицировать как часть речной системы.

Мы были зажаты там, на берегу того озера, до сумерек, когда ветер внезапно стих, а вместе с ним и температура. Мы сразу же пересекли границу по компасу в почти полной темноте. Это была худшая переправа, которую мы пережили, потому что, хотя волны больше не разбивались, они все еще были большими, и движение было таким сильным, что мы находились в непосредственной опасности опрокидывания, и вода зеленого цвета перехлестывала через борта каноэ, так что нам приходилось постоянно вычерпывать воду. И когда мы достигли другой стороны, нам потребовалось много времени, чтобы развести огонь.

Мы все были в плохом настроении в ту ночь, и когда мы сидели в дыму костра, готовя еду, напряжение, которое весь день накапливалось между Поул и Ларошем, внезапно взорвалось. Мы спорили об озере, которое только что пересекли. Она была слишком велика, чтобы индеец не обратил на нее внимания при составлении карты, и мы все были совершенно уверены, что это не следующее озеро, которое он отметил, то, которое он назвал озером Горелого дерева. Здесь не было сожженных деревьев. ‘Может быть, я была неправа", - с несчастным видом пробормотала Пол. "Может быть, нам следовало поискать озеро, где вы приземляетесь на вертолете.’ Она посмотрела на Дарси. ‘Наверное, я устал’.

‘Мы все устали", - сказал он.

Затем она повернулась к Ларошу. ‘Ты уверен, что не помнишь об этом озере, когда отправляешься в поход? Она такая большая — ‘

‘Точно", - сказал он. ‘Она такая большая, что пришлось бы сделать крюк в несколько миль’.

"Но ты, возможно, забыл об этом. Ты был ранен и — ‘

‘Mon Dieu! У меня не было каноэ. Ты думаешь, я бы забыл об озере такого размера, как это?’

‘Нет. Нет, я полагаю, что нет. Но тогда вы ничего не узнали — совсем ничего.’ В ее голосе была нотка раздражения.

‘Я уже говорил тебе раньше, ’ раздраженно сказал он, ‘ я был намного севернее’.

‘Но не тогда, когда мы начинали. Мы начали с того же места, где Рэй подобрал тебя. И все же ты ничего не узнаешь.’

‘Почему я должен?’ - сердито воскликнул он. "К концу пяти дней я был без крова и почти без еды. Я был не в том состоянии, чтобы помнить эту страну.’

‘Но ты помнишь маскега’.

‘Конечно. Но тогда я был свежее, и это не значит, что это был тот же маскег.’

‘Маскег почти такой же в любой части этой страны", - успокаивающе сказала Дарси.

Но она смотрела на Лароша. ‘Если бы только ты не потерял карту", - яростно сказала она. ‘Теперь мы никогда не можем быть уверены ...’

‘Ну, я потерял ее, и все. Мне жаль.’ Он отмахнулся от дыма от своего лица. ‘Но я не вижу, какая это имеет значение. Мы не смогли точно определить последнее озеро, и мы не можем идентифицировать это. Карта была лишь приблизительной, слишком приблизительной, чтобы следовать ей в такой стране.’ И он добавил: "Я все еще говорю, что мы должны повернуть на север и попытаться продолжить мой маршрут’.

Его настойчивость раздражала меня, но когда я открыла рот, чтобы сделать какое-то замечание, я поймала взгляд Дарси, и он настойчиво покачал головой. Я колебался, боясь, что постоянным повторением он убедит ее. Но когда она ничего не сказала, я вернулся к состоянию своих ног. Я снял ботинки и занимался своими волдырями, которые превратились в гноящееся месиво под моими мокрыми носками. Но потом она сказала: ‘Почему ты так настаиваешь, чтобы мы шли на север, Альберт? Что-то в тишине ее голоса заставило меня поднять взгляд, и после этого я забыл о своих волдырях, потому что она смотрела на него сквозь дым, и в ее глазах был испуг. ‘Ты никогда не хотел, чтобы мы следовали карте, не так ли?’

‘Я никогда не был уверен, что мы потерпели крушение на озере Льва", - ответил он ей.

‘Тогда почему ты потерял карту?’ Это было такое внезапное прямое обвинение, что я в ужасе уставился на нее.

‘ Говорю тебе, это был несчастный случай. ’ Его взгляд метнулся от нее к Дарси. И затем он уставился на меня, и на его лице было дикое, загнанное выражение, которое я видел той ночью в лагере 134; Я подумал тогда, что если она будет упорствовать в своих вопросах, она доведет его до крайности, и я начал надевать ботинки.

‘Очень хорошо. Это был несчастный случай.’ Ее голос дрожал. ‘Но почему ты отказался отдать ее мне? Это была моя карта. Почему ты настоял на том, чтобы оставить ее себе?’ И затем, прежде чем я смог остановить ее, она закричала: ‘Чего ты боишься, Альберт? Ты не хочешь, чтобы мы добрались до озера Льва. Нет, не отрицай этого, пожалуйста. Я чувствую это в течение некоторого времени. Ты чего-то боишься. Что это?’

Тогда я был в сапогах, и все мои мышцы были напряжены, потому что я не знал, что он сделает. Но все, что он сказал, было: ‘Ты должна думать, что тебе нравится, Пол’. И он устало поднялся и пошел к деревьям. Дарси быстро взглянул на меня, а затем встал и пошел за ним.

Тогда я был наедине с Поул. Она сидела совершенно неподвижно, как будто ее тело было заморожено. Но в конце концов она повернулась ко мне и спросила: ‘Что там произошло, Йен? Пожалуйста. Расскажи мне, что произошло.’ В свете костра ее лицо выглядело ужасно, а в глазах стояли слезы. И когда я ничего не сказал, она схватила меня за руку. ‘Я должна знать, что произошло", - настаивала она. ‘Пожалуйста’. И затем с внезапной яростью: ‘Неужели ты не понимаешь — я люблю его. Я люблю его, и я не смогу помочь ему, если не буду знать.’

‘Я не знаю, что произошло", - сказал я неловко. Что еще я мог сказать? Я не мог рассказать ей о своих страхах.

‘Но кое-что произошло. Что-то ужасное произошло там после того, как они потерпели крушение. Я чувствую это.’ Ее голос был расстроен, и она дрожала.

Затем Дарси вернулась и отпустила мою руку. ‘Я думаю, мы все очень устали", - тяжело сказал он. ‘Пора нам ложиться спать’. Ларош тоже вернулся и попросил еще кофе, и Пол налила ему. Момент кризиса миновал. Но позже, когда мы шли в палатку, Дарси остановила меня. ‘Я думаю, ’ прошептал он мне на ухо, - что мы должны позаботиться о том, чтобы эти двое снова не остались одни’.

Я кивнул. ‘Сейчас всего двадцать миль’, - сказал я. ‘Завтра или послезавтра мы узнаем правду — если все пойдет хорошо’.

‘Я надеюсь, ты прав’. Он повернул голову в мою сторону, и на его грубом, обветренном лице пролегли глубокие морщины. ‘Я очень надеюсь, что ты прав", - повторил он. ‘Потому что я предполагаю, что прямо сейчас мы заблудились’. И затем он добавил: ‘Если нам придется отправиться на поиски этого озера, то наши желудки почувствуют стеснение. Последние два дня у нас нет рыбы. Единственная игра, которую мы ели, - это тот гусь. Просто помни об этом, когда дело дойдет до решения, идти дальше или повернуть назад.’

Той ночью было холодно, так холодно, что я лежал, дрожа, на грани сна, и когда Ларош пошевелился и сел, мои глаза мгновенно открылись. Должно быть, светила луна, потому что внутри палатки было довольно светло, и я мог видеть, как он смотрит на меня. И затем он тихо выполз через клапан. Я был готов последовать за ним, но потом понял, что это только природа призвала его из-за холода, и мгновение спустя он вернулся и лег на свое место с другой стороны палатки.

Полагаю, после этого я заснул, потому что следующее, что я помнил, было утро, и Дарси разжигала огонь, а когда я выполз наружу, то обнаружил, что мир застыл в неподвижности, а весь берег озера покрылся новым льдом. ‘И как ты сегодня?’ Сказала Дарси.

‘Прекрасно", - ответил я, и это было правдой; я действительно чувствовал себя прекрасно. Воздух was.so чистая и свежая, она, казалось, сверкала.

"В такое прекрасное утро, как это, мы должны добиться хорошего прогресса’. Он поставил кофе, беззвучно напевая себе под нос. И когда появились остальные, они тоже, казалось, были тронуты ледяной тишиной, которая окружала наш лагерь. После того, как в течение двух дней ее бил ветер, на ней царило умиротворение, которое было бальзамом для наших истрепанных нервов, и все напряжение предыдущей ночи, казалось, исчезло.

Небо стало бледно-голубым, и когда мы тронулись в путь, взошло солнце. И улучшилась не только погода, но и местность. Казалось, мы оставили маскег позади. Перед нами была вся покрытая гравием, плоская, как сковорода, и полная воды; маленькие невыразительные озера, которые впадали одно в другое или были разделены лишь короткими волоками.

К полудню мы преодолели более десяти миль, и по всему горизонту виднелась черная, неровная линия холмов. Это были всего лишь небольшие холмы, немногим больше скальных выступов, но они отмечали край гравийной площадки; и когда Дарси спросила Лароша, помнит ли он этот участок местности, он кивнул. Но, хотя он долго стоял, глядя на линию небольших холмов, он, казалось, не смог вспомнить ни одной конкретной черты. ‘Все, что я помню, это то, что я вышел из скалы в эту плоскую местность, и идти какое-то время было легче’. Его голос звучал ровно и устало в безветренном холоде.

‘Но разве ты не видишь чего-то, что узнаешь?’ Спросила Пол.

Он покачал головой.

‘Я не понимаю", - воскликнула она, и нотка раздражения вернулась в ее голос. ‘Конечно, ты должен был отметить место, где ты вышел на эту равнинную местность’.

‘Ты, кажется, забываешь, что я был ранен", - резко сказал он. ‘Просто продолжать идти - это было все, на что я был способен’.

‘Но ты знал, что тебе придется вернуться и поискать моего отца. Вы знали, что важно иметь какой-то ориентир, который мог бы направлять вас.’

‘Говорю вам, я был слишком болен и истощен, чтобы беспокоиться’.

Она собиралась сделать какой-то комментарий, но Дарси остановил ее. ‘Это не имеет значения", - сказал он. Берт уже сказал нам, что мы будем примерно в пяти милях от озера, когда вернемся в страну скал. И если карта Маккензи была точной, то река протекает прямо через нашу линию фронта. Когда мы достигнем ее, нам останется только разведать вдоль нее, пока мы не найдем водопады, и тогда мы почти на месте. Это не должно быть сложно.’ И он снова поднял свой конец каноэ, и мы двинулись вперед.

Два часа спустя мы достигли холмов. Они были покрыты густой порослью хвойных деревьев, и когда мы начали, мы потеряли широкие небеса Лабрадора, и путь стал неровным и трудным. Это были сплошные скальные выступы, большинство из них настолько крутые, что не было и речи о том, чтобы придерживаться курса по компасу, и мы рано разбили лагерь у первого попавшегося озера.

Это был небольшой участок воды с мрачным отливом, и хотя Дарси и Поуль ловили там рыбу все то время, пока мы с Ларошем разбивали лагерь, им не везло, и мы легли спать с глубоким осознанием того, что, если мы не найдем озеро Льва в течение следующих двух дней, нам придется повернуть обратно из-за нехватки припасов. На этом этапе были какие-то разговоры о том, чтобы бросить каноэ, но я не помню, что было решено, потому что я заснул посреди обсуждения.

Я намеревался бодрствовать, потому что теперь, когда мы были так близки к нашей цели, я боялся, что Ларош предпримет какую-нибудь отчаянную попытку остановить нас. Но хотя я был слишком уставшим, чтобы отогнать сон, мои чувства, должно быть, оставались начеку, потому что я внезапно проснулся рано утром с уверенностью, что что-то не так, и увидел, что Лароша больше нет на его месте рядом с Пол. Я слышал, как он ходит снаружи, и на мгновение подумал, что холод выгнал его, как это было прошлой ночью. Но его движения были другими, и когда он не сразу вернулся, я наклонился вперед и выглянул через клапан палатки.

Я мог довольно ясно видеть его в лунном свете. Он стоял над тлеющими углями костра, протискиваясь плечом к своему рюкзаку. Я открыла рот, чтобы спросить его, что он делает, но мой голос, казалось, внезапно покинул меня. Я наблюдал, как он поднял свой топор и засунул его за пояс, а затем он исчез из поля моего зрения, и я услышал стук его сапог по камням на берегу озера. Звук постепенно затих. Затем я выбрался из палатки и увидел его высокую фигуру, двигающуюся, как призрак, в лунном свете вдоль дальнего конца озера.

Он направлялся на юг — на юг, а не на север — и, не раздумывая, я зашнуровал ботинки и пошел за ним, быстро пробираясь через лес. Я появился на дальнем конце озера и из укрытия деревьев наблюдал, как он взбирается на вершину голого скального выступа, который находился на его южной оконечности. Он постоял мгновение на самой вершине обнажения, одинокая черная фигура на фоне лунного света, оглядывая наш лагерь, а затем все вокруг, как будто пытаясь сориентироваться. Наконец, он повернулся и исчез из виду.

Тогда я обрел голос и позвал его, карабкаясь за ним по крутому скальному склону обнажения. Я выкрикивал его имя все время, пока взбирался, и когда я достиг вершины, я заколебался. Облака начали закрывать луну. Но я слышал, как он продирается сквозь лес на дальней стороне, и полоска серого света на востоке подсказала мне, что скоро наступит рассвет. Не задумываясь о том, что могут означать облака в этой стране, я устремился за ним, внезапно решив, что он не должен от нас ускользать, что я догоню его и расскажу правду, несмотря на риск.

Это был глупый поступок, потому что у меня не было ни компаса, ни еды, ни снаряжения, ничего, кроме того, что было на мне надето, а хвойные заросли были такими густыми, что я мог следить за ним только на слух. Это означало, что время от времени приходилось останавливаться, чтобы прислушаться, и в результате он постепенно отдалялся от меня, пока я полностью не перестал слышать звук его движения. Тогда я не знал, что делать, и в нерешительности остановился на небольшой поляне. Уже почти рассвело, небо было затянуто тяжелыми тучами, падал легкий снежок, и внезапно я понял, что не знаю дороги назад. Путешествуя только по звуку, я потерял всякое чувство направления.

Тогда у меня был момент настоящей паники, и я стоял, выкрикивая имя Лароша во весь голос. И затем, поскольку я больше ничего не мог сделать, я снова бросился вперед в отчаянной надежде догнать его. Удача была на моей стороне, потому что не более чем через сотню ярдов я внезапно вышел из леса на берег небольшого озера, и там был Ларош, огибающий его дальний конец. Я мог видеть его только сейчас, потому что шел сильный снег. ‘Ларош!’ Я закричал. ‘Ларош!’

Он резко остановился и повернулся, а затем стоял, молча глядя на меня. ‘Ларош! Подождите!’ Я позвал. Он был на самом краю видимости, и я знал, когда направился к нему, что ему стоило только развернуться и нырнуть в кусты, и я потерял бы его навсегда.

Но вместо того, чтобы попытаться сбежать, он стоял совершенно неподвижно, ожидая меня. Только когда я был в нескольких ярдах от него, я увидел тусклый блеск лезвия топора, зажатого в его руке, и я остановился с бьющимся сердцем, потому что у меня не было оружия, чтобы защититься.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

То унылое маленькое озеро с тихо падающим снегом — возможно, это было то самое озеро, где он пытался убить остальных. Мои колени дрожали, когда я стоял там, лицом к нему; между нами было всего несколько ярдов, и я подумал, что так было и раньше, когда у него случился мозговой штурм, когда он стоял так неподвижно, сжимая в руке топор, и все мое тело было напряжено в ожидании атаки.

Но вместо этого его взгляд скользнул мимо меня, вниз, вдоль края озера. ‘Где остальные?’ он спросил. ‘Они тоже следуют?’

Я покачал головой, не доверяя себе, чтобы заговорить.

Его темные глаза вернулись ко мне. ‘Только ты — один?’ И когда я кивнул, он, казалось, расслабился. ‘Полагаю, ты видел, как я покидал лагерь, а?’ Он тихо выругался про себя, используя канукское слово ‘Скиния’!

‘Я думал, что ускользнул так, что никто из вас не видел’. И затем он добавил: ‘Что ж, тебе лучше вернуться к ним сейчас’.

Это был мой шанс сбежать. Я начал отодвигаться от него, а затем остановился. ‘Но я не знаю...’ Слова застряли у меня в горле, потому что я не осмеливался признать, что я заблудился. Как только он узнал, что… Мое тело внезапно оцепенело от страха, страха, который был сильнее любого страха перед ним.

‘Попробуй убедить Пол и Рэя подождать меня там", - продолжил он, его голос был по-прежнему рассудительным, его взгляд теперь был устремлен на дальний конец озера. ‘Я буду примерно через два дня’, - добавил он.

Я уставился на него, озадаченный его манерами. Он казался таким нормальным. И все же… ‘Куда ты идешь?’ Я потребовал.

‘Это мое дело", - резко ответил он.

И затем, внезапно безрассудно, потому что все было лучше, чем быть оставленным умирать от холода и голода: ‘Ты убежал от него, когда он был еще жив, испуганный тем, что произошло. Разве это не правда?’

Он смотрел на меня, его темные глаза широко раскрылись в затененных глазницах. И затем внезапно его взгляд переместился на землю. ‘Ты такой чертовски логичный, не так ли?’ Это было сказано без малейшего следа враждебности. И затем он пробормотал: ‘Что ж, это правда — в некотором смысле. Я был напуган. Я был уверен, что Бэрд мертв, и, казалось, больше ничего ...’ Его голос затих, как будто при каком-то ужасном воспоминании. И через мгновение он поднял голову и снова посмотрел прямо на меня. ‘Если бы я сказал тебе, что история повторилась там, у того озера, тогда ты бы подумал, что я сошел с ума, не так ли?’

‘Что ты имеешь в виду?’ У меня внезапно пересохло в горле.

Он смотрел на меня еще мгновение, а затем покачал головой. ‘Нет, это никуда не годится", - пробормотал он. ‘Я думаю, вы можете видеть это только с одной стороны. Я знал, о чем ты думал в тот первый день на Семи островах. Mon Dieu!’ Его голос был не более чем шепотом. ‘Почему это должен был быть ты? Странно, не так ли? ’ он издал короткий нервный смешок. ‘Если бы я сказал тебе ...’ Но на этом он остановился и снова покачал головой. ‘Нет, ты бы прокрутил это в своем уме. Но я скажу вам вот что — тот индеец был прав. Это плохое место.’

‘Значит, это было озеро Льва?’

‘Конечно, это было озеро Льва’. Он все еще смотрел на меня, и его губы растянулись, обнажив ровную линию зубов, в той же кривой усмешке. ‘Да’, - сказал он. ‘Место, где мой дед убил твоего’. И он добавил: ‘Тело все еще там. Груда костей — это все, что осталось от Джеймса Финлея Фергюсона, и в черепе, куда попала пуля, просверлена дыра. В задней части черепа. Пьер Ларош, должно быть, подошел к нему сзади и хладнокровно застрелил. Лоб расколот. Его глаза мгновение смотрели на меня не мигая, а затем: ‘Это не очень приятно, - пробормотал он, - обнаружить, что твой дед - убийца’. Его тон внезапно стал горьким.

Очарование, которое имела для него эта старая трагедия, его горечь — если бы меня нужно было убедить, это убедило бы меня. Именно вид останков моего дедушки, доказательства вины его собственного дедушки, вывел его из равновесия. ‘И что произошло — потом?’ Я услышал свой вопрос, и мой голос слегка дрогнул. ‘Что произошло потом между тобой и Бриффом?’

Но он покачал головой. ‘О, нет", - сказал он. ‘Я тебе этого не говорю. Или что случилось с Бэрдом.’ Он поколебался, а затем добавил: ‘Но ты можешь прийти и увидеть это сам, если хочешь’.

‘Ты имеешь в виду сейчас?’

Он кивнул.

‘Ты идешь к озеру Льва?’

‘Но, конечно’. Он сказал это нетерпеливо. ‘Куда еще, ты думал, я направлялся?’

И я уставился на него, кожа на моем скальпе покрылась мурашками. Это было невероятно — довольно ужасно. Он возвращался на место трагедии. Почему? Чтобы позлорадствовать? Или это было подсознательное увлечение убийцы его преступлением? Что бы это ни было, теперь я знал, что он сумасшедший, и мой голос дрожал, когда я сказал: ‘Но ты идешь на юг’. Факт — все, что угодно, лишь бы удержать его при фактах.

"На юг — да’. Он кивнул. ‘Я должен выбрать свой маршрут’.

‘Но ты сказал нам, что это было на севере’.

Он пожал плечами. ‘Какое значение имеет то, что я тебе сказал?’ И затем он добавил: ‘Если ты пойдешь со мной, ты сможешь сам увидеть, что случилось с Бэрдом. Тогда, может быть, ты мне поверишь.’

Но я знал, что никогда не смогу поверить ни одному его слову, ни сейчас, ни в будущем, потому что его разум казался таким запутанным. Возможно, для него больше не существовало истины. ‘ Ты сказал, что Бэрд был ранен в аварии, ’ прошептала я. ‘Ты сказал мне, что они оба пострадали в аварии’.

Но он покачал головой. ‘Нет’, - сказал он. ‘В аварии никто не пострадал’. И затем он внезапно улыбнулся с тем оттенком мальчишеского обаяния, которое раньше казалось мне таким пугающим. ‘Вы не должны думать, что это было так, потому что я сказал вам, что они пострадали в аварии. Я должен был сказать вам это, потому что не хотел, чтобы вы продолжали свои расспросы.’ Это было сказано с такой ужасающей откровенностью, что мне стало почти дурно. И затем он сказал. ‘Ну, ты собираешься идти со мной или ты возвращаешься, чтобы присоединиться к остальным?’

Я колебалась — не потому, что у меня был какой-то выбор, а потому, что я была в ужасе от мысли о том, чтобы идти дальше наедине с ним. Моей единственной надеждой было, что Дарси и Поуль, следуя инструкциям индейца, достигнут озера Льва раньше нас. Если бы я был единственным свидетелем того, что на самом деле там произошло … ‘Ты уверен, что сможешь найти озеро?’ Я спросил.

‘О, да", - ответил он. ‘На ранних стадиях я был очень осторожен, чтобы запомнить свой маршрут, и даже поджег несколько деревьев’.

"Но если ты готов позволить мне пойти с тобой, почему не остальным — почему ты не сказал им, что можешь провести нас внутрь?" Черт возьми!’ Я плакал. ‘Ты дважды прилетал на вертолете. Если бы ты запомнил свой маршрут, почему, во имя всего Святого, ты не смог тогда найти озеро?’

Он покачал головой, и улыбка на его губах стала странно загадочной. ‘Я мог бы найти это", - сказал он. ‘Но я не хотел. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал.’

‘ Но Пол ...

‘Меньше всего Поул’, - резко сказал он, улыбка внезапно исчезла с его лица. И он добавил все тем же резким голосом: ‘Я думаю, тебе все равно лучше пойти со мной. Если ты вернешься, ты заговоришь, и единственный человек, который никогда не должен знать, что там произошло, - это Пол.’

Меня удивило, что в его душевном состоянии его все еще волнует мнение Пауль, и я воспользовался возможностью, чтобы указать, что она будет беспокоиться о нем. ‘Они будут гадать, что с нами случилось", - сказал я.

Но он покачал головой. ‘Я оставил записку. Они догадаются, что ты со мной". И он добавил: "Я молю Бога, чтобы она сделала то, о чем я просил, и осталась в лагере’. Он сделал жест топором. ‘Хорошо, давайте начнем. Ты показываешь путь.’ И он отступил, чтобы дать мне пройти.

Я почти не колебался, потому что, если бы он однажды узнал, что я потерян, тогда ему было бы намного проще оставить меня здесь. Тем не менее, когда я проходил мимо него, мышцы моих плеч сжались в ожидании удара, хотя мой разум подсказывал мне, что теперь он был полон решимости отвести меня к Озеру Льва и что в любом случае, если он намеревался убить меня до того, как мы туда доберемся, у него будет масса возможностей. Отныне мы будем жить так близко, как только возможно для двух человеческих существ, потому что у нас не будет палатки, ничего, кроме нашего собственного тепла, чтобы защитить нас от холода.

Мы оставили озеро позади, и лес снова сомкнулся вокруг нас, и после этого я все это время слышал звук топора совсем рядом со мной, когда он прокладывал тропу для обратного путешествия — но к его возвращению или к моему, я тогда не знал, и из-за этого скрип и скрежет топора по дереву звучали глухо, насмешливо в тишине падающего снега.

И затем внезапно лес перед нами расступился, и я стоял, глядя на ту же плоскую местность, по которой мы прошли накануне. Но теперь все это было белым на фоне бескрайнего неба, покрытого грязной завесой лениво плывущего снега. Моей первой мыслью было, что я был прав, в конце концов, думая, что он бежит от нас. ‘Ты возвращаешься’, - сказал я. "Ты не собираешься пытаться добраться до озера’.

Но он покачал головой. ‘Pas du tout.” Он улыбнулся мне почти весело. ‘Я вернулся сюда, чтобы забрать свой ориентир’.

Однако, было невозможно что-либо выбрать, потому что снег шел сильнее, чем когда-либо, и мы остались в укрытии деревьев и разожгли костер, чтобы согреться. Позже, когда снегопад ослабел, мы прошли по песчаной гряде до первого озера, и оттуда Ларош смог определить свой след - одинокий скальный выступ, увенчанный тремя неряшливо выглядящими елями.

Затем началось кошмарное путешествие, которое длилось целых два дня. Не успели мы отправиться обратно в страну скал, как снова пошел снег. И даже когда это, наконец, прекратилось где-то ближе к вечеру, движение оставалось тяжелым и утомительным, бесконечная борьба по глубокому мокрому снегу с каждой веткой, сбрасывающей с нас свою промокшую ношу. Температура неуклонно падала, а с исчезновением облаков опустилась ниже нуля, так что снег образовал корку, сквозь которую мы пробивались на каждом шагу. И все это время наше продвижение еще больше замедлялось из-за того, что Ларошу приходилось рыскать взад и вперед по проложенному им следу. В условиях, в которых он пометил ее, не было бы никаких трудностей следовать по ней, но теперь, когда все деревья были в пятнах и придавлены снегом, было чудом, что мы вообще смогли придерживаться ее.

Мы разбили лагерь в сумерках на небольшой поляне, полной заснеженных камней, и, клянусь, если бы у нас была палатка, мы бы слишком устали, чтобы ее ставить. Это было все, что мы могли сделать, чтобы нарубить дров для костра, и когда он был разожжен в углу скалы, который отражал тепло, мы легли на мокрый снег и впали в ступор, когда разделили немного еды, которую Ларош принес с собой.

Я нелегко забуду ту ночь. Холод был сильный. Сначала огонь сдерживал это. Но это растопило снег, так что мы лежали в луже воды с острыми краями камней, впивающимися в нашу плоть. И позже, когда огонь угас, пробрался холод, сковавший наши тела и превративший воду в твердый лед.

В этих условиях было невозможно спать; я просто лежал в ошеломленном мире полубессознательности, продрогший до костей и невероятно уставший, без малейшего проблеска надежды в моем сердце. Лишенный благословенного бальзама сна, я не мог избавиться от того факта, что единственным теплом, которое у меня было, было лежать рядом с телом человека, которого я знал как убийцу. Это и обстоятельства нашего путешествия — не говоря уже об условиях — я искренне верю, довели бы меня до состояния, граничащего с безумием, если бы не тот факт, что в этой безжалостной стране я обнаружил, или, возможно, я следовало бы сказать, заново открыл что-то глубоко похороненное внутри меня, что было сродни вере во Всемогущего. Я не намерен останавливаться на этом. Обращение неверующих и бездумных к принятию Бога имеет большое значение только для тех, кто пережил это, и то, что я должен был это сделать, не делает мне чести, поскольку это связано скорее с моими жалкими обстоятельствами, чем с каким-либо врожденным благочестием, поскольку к тому времени я был убежден, что умру — если не от руки Лароша, то от руки страны. Только один из нас мог покинуть озеро Льва живым, и если это должен был быть я, то я не знал дороги назад к остальным, и у меня не было надежды выбраться из страны самостоятельно.

Приняв, таким образом, неизбежность смерти, мой разум снова остановился на том, что означал этот шаг, и в ледяной тишине той ночи я смирился с этим и примирился с Богом, так что до того, как первые лучи рассвета превратили деревья в серые призраки, я достиг странного состояния спокойствия, которое каким-то образом соответствовало местности.

Наш завтрак в то утро состоял из одного бисквита на каждого и небольшого квадратика шоколада. То, что Ларош взял так мало из общего запаса наших припасов, само по себе было несколько удивительно, но я не думаю, что я задумывался об этом в то время — как и о том факте, что он был готов поделиться этим со мной. В такой мрачной и бесчеловечной стране, как Лабрадор, вы принимаете как должное, что предметы первой необходимости, такие как еда и тепло, разделяются между вами, независимо от будущего; и из-за этого, даже если бы я был в состоянии подумать об этом, я не думаю, что пришел бы к какому-либо другому выводу, кроме того, который у меня был.

Как бы то ни было, жалкая скудость нашего завтрака мало утешила нас после ужасной ночи, и хотя мы развели костер и немного согрели наши кости, мы оба были в плачевном состоянии, когда отправились в путь тем утром. В частности, Ларош; казалось, что его силы внезапно иссякли. Его лицо раскраснелось, а глаза неестественно блестели, и в мышцах была вялость, которая делала его движения неуклюжими, так что он был склонен спотыкаться. Но когда я спросил его, все ли с ним в порядке, он мгновенно выпрямил свое сутулое тело и заверил меня, что все в порядке. ‘Я окоченел, вот и все’, - сказал он. ‘Это холод’. И после этого я больше не комментировал его состояние, потому что по его поведению и тону голоса я понял, что его это возмущало, и я боялся, как и с того момента, как догнал его, ускорить выяснение отношений.

В то утро было очень холодно. Небо, когда мы увидели его сквозь деревья, было серым, как навес из замерзшего свинца, а сама земля была неподвижна в железных тисках. Из-за этого снег был твердым, а идти было легче.

Мы обогнули два покрытых инеем озера, следуя все время по тропе, проложенной Ларошем на обратном пути, и вскоре после десяти мы вышли к большому водному пространству, изогнутому, как лук, концы которого терялись в густых деревьях, росших вдоль его берегов. Именно тогда я предложил повернуть назад. Нам потребовалось бы много времени, чтобы обогнуть это озеро, и я чувствовал, что если мы сейчас не повернем назад, никто из нас не выберется оттуда живым. ‘Это единственное разумное, что можно сделать", - убеждал я. ‘Поворачивай назад сейчас, пока не стало слишком поздно’.

‘Послушай!’ Он смотрел на север, склонив голову набок. ‘Ты слышишь?’

Но все, что я мог слышать, был шепот холодного ветра в деревьях.

‘Звучит как водопад", - сказал он. ‘Вода здесь - это озерное расширение реки Маккензи, отмеченной на его карте’. Он опустился на четвереньки и наклонил ухо к воде. ‘Да, это действительно Фоллс’. И он поднялся на ноги и стоял, глядя вдоль берега. ‘Я думаю, что сейчас здесь больше воды, чем когда я пересекал здесь раньше’. Казалось, это беспокоило его. ‘Тогда я не слышал водопада’.

‘Какое это имеет значение?’ Я спросил. ‘Мы, конечно, не можем пересечь реку, где есть водопады’. И затем, поскольку я был слишком измучен, чтобы беспокоиться о чем-либо еще, я сказал: ‘Сейчас я поворачиваю назад’.

Я думал, что это ускорит выяснение отношений, но все, что он сказал, было: "Поступай, как тебе нравится. Это всего в двух милях отсюда, и я должен поторопиться на случай, если ...’ Но я не слышал остального, потому что он уже входил в воду.

Я не мог поверить в это ни на мгновение. Казалось, его не волновало, останусь я с ним или нет. Вода была ему уже по колено. Тогда он позвал меня через плечо. ‘Если ты идешь со мной, лучше поторопись. Я не буду тебя ждать’. И он вошел прямо в озеро.

Я автоматически двинулся к кромке воды и там заколебался. Я мог бы так легко оставить его сейчас и пойти к тем водопадам и дождаться Поуль и Дарси; Я был уверен, что Поуль, в любом случае, доберется до реки. Но потребовалось больше мужества, чем у меня было, чтобы сознательно отказаться от компании другого человека и проложить одинокий путь через такую страну. Более того, теперь, когда я был так близок к своей цели, я обнаружил, что это вызывает все большее восхищение, так что, хотя мне предложили средство побега, я не мог заставить себя воспользоваться им.

Тогда я ступил в воду, и от холодного шока у меня перехватило дыхание в тот самый момент, когда Ларош что-то крикнул, так что я не расслышал, что он сказал. На мгновение я подумал, что у него трудности, потому что теперь он был по пояс в воде. Но его не сбило с ног течением. На самом деле, он стоял неподвижно, уставившись на дальний берег. Он сложил ладони рупором и снова закричал. ‘Пол! Пол!’ Название блуждало по краю джекпина, уменьшающийся призрак звука, поглощенный пустыми просторами неба и воды. ‘Пол!"И затем он бросился вперед, ведя свое тело по воде с внезапной, отчаянной энергией.

Тогда я не колебался, а последовал за ним, больше не заботясь о том, насколько холодной была вода или насколько глубокой. Пол была здесь, и Дарси была бы с ней. Я больше не должна быть с ним наедине.

К счастью, в расширении озера было гравийное дно, потому что задолго до того, как я достиг середины, я почувствовал натиск течения, и все это время вода становилась все глубже, пока не покрыла мои гениталии и не добралась до живота, замораживая все внутренности. В самом глубоком месте она доходила мне до нижних ребер, и мои ботинки едва касались дна. Я видел, как Ларош выбрался из машины и взобрался на скалы, окаймляющие берег. Но не было никаких признаков присутствия других, и он больше не звонил. И когда я вынырнул из воды, я нашел его одного, стоящим над догорающими углями костра, уставившись на тонкую струйку голубого дыма, которая поднималась от него. ‘Ты видел их’, - выдохнула я. ‘Где они?’

Он покачал головой, и его лицо было смертельно бледным. ‘Нет, я их не видел’.

‘Но ты позвал Пол’.

‘Я видел дым. Я подумал, может быть... ’ Он устало покачал головой. ‘Они впереди нас’. Его зубы стучали, и горькое разочарование, которое он, казалось, испытывал, заставило его голос звучать глухо. Он откинул капюшон своей парки и провел дрожащей рукой по голове. ‘Я не думал, что они смогут добраться сюда раньше нас’. Он почти плакал. В любом случае, в его глазах стояли слезы, и все его тело тряслось, как в лихорадке.

‘Но откуда ты знаешь?’ Я плакал. ‘Если ты их не видел...’

‘Огонь", - сказал он.

Тогда я уставился на нее, внезапно увидев в ней отпечаток ноги на песке, доказательство того, что в этой безлюдной пустыне были другие люди, кроме нас самих. И я знал, что он, должно быть, прав, потому что в радиусе пяти дней пути от нас не было никого, кроме Пола и Дарси.

К тому времени мои собственные зубы стучали, и я чувствовал, как моя одежда становится жесткой, когда она замерзает. Онемение расползалось по моему телу. Но мне было все равно. Эта струйка дыма означала, что Пол и Дарси стояли здесь, на этом берегу озера, и сушились у этого костра меньше часа назад. Знание того, что они были так близко, утешало меня. ‘Я снова разожгу огонь", - сказал я. ‘Дай мне топор’.

Но он покачал головой. ‘Нет. Нет, я должен продолжать. Я должен догнать их до того, как они достигнут озера.’

Теперь он смотрел на деревья перед собой, ища следы, которые он оставил. ‘Но у нас должен быть огонь’, - сказал я. ‘Нам нужно высушить нашу одежду’.

Он снова нетерпеливо покачал головой, двигаясь среди деревьев, его тело все еще дрожало от холода. И затем он нашел то, что искал, и он двинулся вперед.

‘Ларош! Вернись!’ Я почти выкрикнула его имя. ‘Ты проклятый сумасшедший дурак!’ Я крикнул ему вслед. ‘Ты умрешь от холода, если не обсохнешь’.

Он не остановился, а пошел прямо, почти побежал, и хотя я кричал на него снова и снова, он не обращал внимания. Тогда ничего не оставалось, как последовать за ним. Я знал, что это безумие. Мы промокли по пояс, а температура была намного ниже нуля. Но у меня не было выбора.

Я думал, что догоню его через мгновение, потому что он был в гораздо худшем состоянии, чем я. Я думал, что как только он оправится от первого шока от неожиданности и начнет слабеть, я смогу убедить его остановиться и разжечь костер. Но на самом деле я едва мог держать его в поле зрения. Казалось, что он внезапно овладел демонической энергией. Лес здесь был редким, и он бежал, не заботясь о том, что земля была каменистой и предательски усеяна покрытыми мхом валунами. Дважды я видел, как он падал, но каждый раз он вскакивал на ноги и бросался вперед в том же безумном темпе.

Так продолжалось долгое время, пока я тоже не был настолько измотан, что едва мог пошатываться, а затем внезапно земля ушла из-под ног, и сквозь голые ветви деревьев я мельком увидел воду. Мгновение спустя я, спотыкаясь, выбрался из леса на выступ, и там была скала, притаившаяся, как лев, посреди озера.

Я остановился и уставился на нее, едва способный поверить своим глазам. Я добрался до озера Льва, и его вид вызвал у меня внезапное холодное чувство отчаяния, потому что это было черное, мрачное место. Само озеро было покрыто белым инеем льда по краям, и по всей длине длинной, узкой расщелины его поверхность имела тусклый, свинцовый вид воды, начинающей замерзать. Львиная скала стояла в самом ее центре, ее чернота подчеркивалась льдом, который окружал ее.

‘Пол!’ Отчаянный крик Лароша донесся до меня сквозь деревья, и в нем звучали утраченные качества проклятого. ‘Пол! Подождите! Пожалуйста, Пол!’

Он бежал вниз по крутому лесистому склону к озеру, и за его покачивающейся фигурой я уловил блеск металла. Это был гидросамолет "Бивер", и в конце концов он не был потоплен. Оно лежало, раскинув крылья, на льду у кромки воды. И справа от нее, две фигуры стояли на фоне черной массы каких-то торчащих скал, которые образовывали платформу с видом на озеро, повторение на более низком уровне обнажения, на котором я стоял. Они стояли совершенно неподвижно и, как и я, смотрели вниз на самолет.

‘Пол!’ Этот крик, такой полный страха и отчаяния, снова донесся до меня, и, как будто крик побудил две фигуры к действию, одна из них отделилась от другой и начала карабкаться вниз к озеру и полузатонувшему самолету. Это была Пола. И затем Дарси бросился за ней, и он звал ее, предупреждающий крик.

Без сомнения, он думал, что Ларош в его безумном состоянии может быть опасен. Это была моя собственная немедленная мысль, потому что гидроплан "Бивер" был доказательством того, что он солгал, и я покинул обнажение и помчался вниз по склону, крича ей, чтобы она оставалась с Дарси.

Удивительно, что я не сломал себе шею на том склоне, потому что это был клубок корней, и я спустился по нему, несмотря на то, что я смертельно устал и все мои мышцы не поддавались контролю из-за слабости. Но я не был обременен никаким рюкзаком, и я добрался до берега озера лишь немного позади Дарси, который остановился и стоял с потрясенным выражением на лице. И за его спиной Поль тоже остановилась, и Ларош тоже — они трое совершенно неподвижны, как живая картина.

Все они смотрели на что-то внизу, на берегу озера, и когда я проходил мимо Дарси, я тоже увидел это; тело, скрюченное в снегу, с разорванным брезентом палатки, одиноко свисавшим с наклонного шеста. Тогда я проверил, и я тоже на мгновение застыл в неподвижности, потому что рядом с телом стояли два ржавых стальных контейнера, и от одного из них к деревьям, окаймлявшим озеро, тянулась тонкая линия антенны.

Итак, мой отец был прав. Это была моя первая мысль, и я медленно пошел вперед, мимо Лароша, мимо Поля - пока не остановился, глядя вниз на жалкие останки человека, ради поиска которого я проделал такой долгий путь. Он лежал на боку, окоченевший комок рваной одежды, и его худое, изголодавшееся лицо было обращено вверх, уставившись незрячими глазами в небо Лабрадора. Одна рука все еще сжимала телефонный микрофон передатчика; другая, обмотанная грязным, окровавленным бинтом, лежала у ручки генератора. Моей единственной мыслью тогда было то, что он никогда не сдавался; до самого конца он пытался пройти через это, и он умер, так и не узнав, что ему это удалось. Через все эти тысячи миль он установил контакт с моим отцом, бестелесным голосом в эфире, взывающим о помощи. И мой отец встретил этот призыв сверхчеловеческим усилием, которое привело его к смерти. И теперь я подвел его.

Позади себя я услышал, как Пол вторит моим мыслям таким хриплым шепотом, что я едва узнал ее голос. ‘Боже мой!’ - выдохнула она. ‘Мы опоздали’.

‘Да’, - пробормотал я. ‘Мы опоздали’. И затем я посмотрел на Львиную скалу, стоящую там посреди озера. По крайней мере, я добрался до озера Льва. Я сделал то, что пыталась сделать моя бабушка — то, что, несомненно, сделал бы в конце концов мой отец, если бы он не был так тяжело ранен на войне. Я добрался до последнего лагеря Джеймса Финлея Фергюсона. Это, по крайней мере, было что-то.

Я снова посмотрел на тело Бриффа, и моим затуманенным от усталости глазам, казалось, предстало то другое тело, которое пролежало здесь, у этого озера, более пятидесяти лет, и я вспомнил, что сказал Ларош: груда костей - и дыра, просверленная в черепе. По крайней мере, Брифф умер не так, но все равно дрожь пробежала по мне, потому что осунувшиеся черты лица говорили о более медленной смерти, и совсем рядом со мной Пол прошептала: ‘Он убил его, не так ли?’

Затем я обернулся и увидел, что она стоит, глядя на своего отца сверху вниз с пустым выражением страдания и отчаяния на лице. Я ничего не сказал, потому что теперь она знала правду; тело и передатчик были достаточным доказательством. А затем медленно, почти деревянно - как марионетка на веревочке — она повернулась и посмотрела на Лароша. ‘Ты убил его!’ - Шепот ее слов разнесся по краю озера, настолько отчетливый в ледяной тишине, что она могла бы выкрикнуть обвинение вслух, и ее лицо, когда она произносила это, было искажено ужасом. ‘Ты оставил его здесь умирать — в одиночестве’.

Один! Одно это слово вызвало в воображении видение того, каким был конец Бриффа. Я думаю, Ларош тоже это видел, потому что его лицо было совершенно белым, и хотя он пытался заговорить, он не мог выдавить из себя ни слова. И затем Поль повторила свое обвинение нарастающим крещендо звуков, которые вырывались из ее горла как крик ненависти и ужаса. ‘Ты убил его! Ты оставил его здесь умирать...’ От этих слов у нее перехватило горло, и она отвернулась от него и, спотыкаясь, вслепую пошла сквозь деревья, как животное, ищущее какой-нибудь темный уголок, в котором можно спрятаться.

Если бы Ларош отпустил ее, все могло бы быть хорошо; но он не мог. ‘Поль, ради бога!" - воскликнул он. И прежде чем Дарси или я смогли что-либо сделать, чтобы остановить его, он начал преследовать ее. И он оказался рядом с ней через секунду, потому что она рыдала так дико, так истерично, что скорее пошатнулась, чем побежала вверх по склону. Он протянул руку и схватил ее за руку. ‘Поль— ты должна меня выслушать. Он резко развернул ее, а затем его рука упала с ее локтя, и он отступил назад, как от удара, потому что ее глаза горели ненавистью, а на ее белом лице было загнанное выражение, полное замешательства и страха.

‘Пол!’ Он протянул к ней руку в умоляющем жесте. Но в то же мгновение она закричала: "Не прикасайся ко мне. Если ты прикоснешься ко мне, я...‘

‘Пол, ты должна меня выслушать’.

Я слышал, как она кричала: ‘Нет. Держись от меня подальше.’ Это было сказано, когда он протянул руку и снова схватил ее, и в то же мгновение она сделала быстрое движение рукой, блеснула сталь, а затем она ударила его этим индейским ножом с тонким лезвием, нанося удары снова и снова, крича что-то по-французски, или, возможно, по-индейски, пока, наконец, его колени не подогнулись под ним, и он со стоном опустился на землю у ее ног. Тогда он поднял на нее глаза, и мгновение они смотрели друг на друга, а затем он внезапно рухнул и лежал неподвижно, а она осталась стоять, ошеломленно глядя на нож в своей руке. Она уставилась на покрасневшее лезвие и каплю крови, собравшуюся на острие и упавшую, как кусочек красного конфетти, на утоптанный снег.

Внезапно она отбросила от себя нож и, судорожно вдохнув, упала на снег рядом с ним. ‘Дорогой!’ Она схватила его за голову и смотрела в его лицо, которое было белым, как бумага, и бескровным под щетиной. ‘Mon Dieu!’ Затем она подняла глаза и слепо огляделась вокруг, как будто ища помощи, и, наконец, ее глаза остановились на Дарси и мне, все еще стоящих там, беспомощных зрителях трагедии.

“Я думаю, что я убила его", - сказала она бесцветным голосом. ‘Не мог бы кто-нибудь из вас посмотреть, пожалуйста’. И когда Дарси подошла и опустилась на колени рядом с телом Лароша, она опустила голову и встала, внезапно успокоившись. ‘Я собираюсь — проведать моего отца Доу", - сказала она и медленно пошла сквозь деревья к полузатонувшему самолету и песчаному пляжу под скалами, которые были последним местом стоянки Бриффа, двигаясь медленно, как девушка, идущая во сне.

Затем я подошел к Дарси, мои колени дрожали и ослабли от шока от того, что произошло. ‘Он — мертв?’

Дарси не ответила. Он положил тело Лароша на снег и расстегивал свою парку.

‘Все произошло так быстро", - пробормотала я.

Он кивнул. ‘Такие вещи всегда случаются’.

‘Я думал о Бриффе и о том, что здесь произошло’.

Он расстегнул парку Лароша, и свитер под ней был весь пропитан кровью, мокрые пятна переходили одно в другое, темно-красные на фоне грязно-белой шерсти. Он срезал ее своим ножом, ловко обнажая белую плоть под рубашкой "Буш" и пропитанным потом жилетом, как будто он сдирал шкуру с животного. И когда у него была обнажена вся грудь, с полудюжиной ножевых ран, зияющих красным и медленно сочащихся кровью, он опустил голову и послушал сердце. И затем он медленно кивнул, как врач, чей диагноз подтвердился. ‘Куда ушла та девушка?он требовательно посмотрел на меня.

‘Она пошла проведать своего отца.’

‘Ну, она ничего не может для него сделать. Приведи ее обратно сюда. Я хочу, чтобы был разведен большой костер, горячая вода и бинты.’

‘Значит, он жив?’

‘Да, просто. Я думаю, его спасла толщина парки. - Он быстро огляделся по сторонам. ‘Разведи костер вон там, в укрытии тех скал, где Брифф разбил свой лагерь. И скажи Пауле, чтобы нашла что-нибудь чистое для бинтов.’ Дарси снял свой топор с пояса. ‘Вот, возьми это. Я хочу большой костер, и я хочу, чтобы он продолжал гореть. Теперь двигайся.’ И когда я уходил от него, я слышал, как он сказал: ‘Это чертовски неприятно, что это произошло’. И я знал, что он задавался вопросом, как нам выбраться с раненым человеком.

Я вернулся через деревья и спустился по камням к маленькому пляжу, где Поль стояла на коленях на гравии рядом с замерзшим телом своего отца. Я помню, я был удивлен, увидев, каким маленьким он был человеком, и хотя смерть разгладила некоторые морщины на обветренной коже, лицо было лицом старого и ожесточенного человека. От голода плоть на щеках сморщилась и кожа туго натянулась на костях, так что черты лица выглядели сморщенными, и только в седой бороде оставалась хоть какая-то мужественность. Его тело, нижняя половина которого все еще была завернута в спальный мешок, было присыпано легкой снежной пылью. На радиоприемнике тоже был снег, и все предметы первой необходимости, с помощью которых он пытался поддерживать жизнь, были разбросаны вокруг него, наполовину погребенные под белой ледяной коркой.

Я сказал Поле, что она должна была сделать, но она, похоже, не восприняла это. ‘Он мертв’, - пробормотала она. ‘Мой отец мертв’.

‘Я знаю’, - сказал я. ‘Мне жаль. Но сейчас ты ничего не можешь для него сделать.’

‘Мы опоздали’. Она сказала это тем же скучным, безжизненным голосом, и хотя она не плакала, она казалась совершенно ошеломленной. ‘Если бы только я что-то сделал с этим, когда пришло то первое сообщение о передаче. Смотри! Он пытался достучаться до меня. И я согласилась с ними, ’ прерывисто пробормотала она. ‘Я согласился, что поиски следует прекратить’.

‘Это была не твоя вина", - сказал я.

‘Это была моя вина. Я должен был знать.’ Она тупо оглядела заснеженную территорию лагеря. “Нет никаких признаков пожара’, - сказала она. ‘У него даже не было огня, чтобы согреться. О, Боже! ’ выдохнула она. И затем она уставилась на меня, ее глаза расширились на фоне бледности ее лица. ‘Почему Альберт сделал это?" - воскликнула она. ‘Почему он оставил его здесь? А потом сказать, что он мертв!’ Упоминание о Лароше, казалось, напомнило ей о том, что она сделала. ‘Я убила его?" - спросила она.

‘Нет’, - сказал я. ‘Он все еще жив. Но нам нужно развести огонь и перевязать.’ И затем, поскольку она снова смотрела на труп своего отца, потерянная для всего, кроме собственного горя, я схватил ее за руку и грубо поднял на ноги. ‘Возьми себя в руки, Пол", - сказал я. ‘Ты ничего не можешь здесь сделать’.

‘Нет — ничего’. И она, казалось, внезапно рухнула изнутри. ‘Это все так ужасно", - воскликнула она и начала рыдать, дико и неконтролируемо.

Я сильно встряхнул ее, но она не остановилась, и поскольку я не знал, что еще делать, я оставил ее там, поднялся на деревья и начал рубить ветки, складывая их в большую кучу под прикрытием скал. И через некоторое время Дарси пришла и помогла мне. ‘Я подлатал его, как мог", - сказал он.

‘Будет ли он жить?’ Я спросил.

‘Откуда, черт возьми, я знаю?’ - прорычал он. ‘Выживет ли кто-нибудь из нас, если до этого дойдет?’ И он поднес спичку к нескольким сухим веточкам, которые он собрал, и поддерживал маленький огонек, становясь на колени в снег и осторожно дуя на него, пока от веток джекпина не пошел пар и, наконец, они не превратились в потрескивающее пламя.

Только тогда я оглянулся, чтобы посмотреть, что случилось с Поул. Она оставила своего отца и стояла на коленях рядом с Ларошем, ничего, кроме своих закрытых кустов. Она использовала свою парку и свитер, чтобы укрыть его и согреть, и вид ее там напомнил мне о том, что она сказала мне, когда мы были одни у того лагерного костра. Она наполовину убила этого человека, но все еще любила его. Что бы он ни сделал, она все еще любила его, и от осознания этого комок подступил к моему горлу, потому что это был такой ужасный поворот судьбы.

Как только костер разгорелся, мы отнесли Лароша к нему и положили его на подстилку из сосновых веток и сухого мха вплотную к камням, чтобы тепло огня отражалось и образовывало очаг тепла. По крайней мере, он не умрет от шока из-за воздействия холода. Но когда я сказал это Дарси, он одарил меня жестким, расчетливым взглядом. ‘Это вопрос, который мы должны решить сегодня вечером", - сказал он странным голосом.

‘Что ты имеешь в виду?’

Он быстро оглянулся, чтобы увидеть, что Пол не слушает. ‘Мы не можем унести его обратно, и у нас есть еды только на один день. Это все, что мы с Пол взяли с собой. Если мы останемся здесь с ним, мы все умрем.’

‘Вот радио’, - сказал я.

‘Да?’ Он скептически хмыкнул. ‘Чтобы заставить эту штуку работать, нужен опытный оператор. Это было открыто в течение нескольких дней. Даже когда это было под прикрытием, Бриффу удалось передать только это одно сообщение.’ И он добавил: "Шансы на то, что мы сможем поднять кого-либо на этой съемочной площадке, примерно так же малы, как шансы на то, что самолет случайно пролетит над нами и увидит нас здесь. И все же...’ Он колебался. ‘Жаль, что Пол не выполнила работу должным образом, пока была этим занята’. И с этими словами он резко отвернулся и пошел туда, где Пол искала в снегу рядом с телом своего отца.

Она выпрямилась, как только он подошел к ней, и в руке у нее была ржавая жестяная коробка. ‘Я нашла это", - сказала она. ‘Я знал, что это должно быть здесь, из-за той повязки на руке моего отца’.

Это была аптечка первой помощи, которую она нашла, и хотя из нее исчезли все бинты и был использован морфий, там все еще оставалось немного ворса, марли и флакон с антисептиком. Этим и полосками, оторванными от чистого жилета, она перевязала раны, пока мы с Дарси переносили приемник поближе к огню. Я провернул ручку генератора, пока он держал пальцы на проводах, но не было никаких признаков жизни. ‘Это из-за сырости’, - сказал я.

‘Конечно, это из-за сырости’.

‘Все будет в порядке, когда у нее будет время высохнуть’.

‘Ты так думаешь?’ Он уставился на меня. ‘Снаружи высохнет. Но мы должны высушить ее изнутри. Если закрыть ее в этой жестяной коробке, от работ будет исходить такой же пар, как в тропиках. Конечно, если у тебя случайно окажется с собой отвертка, чтобы мы могли ее открыть— ?’

‘Нет, у меня нет отвертки”, - сказал я.

Он засмеялся. ‘ Я не думал, что у тебя есть. ’ Он угрюмо посмотрел на генератор. ‘Мне кажется, что для того состояния, в котором она находится, нужен целый рабочий стол, набитый инструментами; конечно, нам понадобился бы гаечный ключ для этих гаек’.

‘Разве эта вода еще не готова?’ Спросила Пол.

Дарси поднял крышку закопченного котла, который он наполнил снегом, и повесил над огнем. ‘Как раз на подходе’, - сказал он.

‘Если бы мы могли найти старую жестянку или что-нибудь в этом роде - я бы хотел, чтобы он согрелся’. Она сняла с Лароша ботинки и натягивала ему на ноги свой пуховый спальный мешок.

Дарси поднялся на ноги. ‘Я посмотрю, что смогу найти. Здесь будет что-то, что мы сможем использовать.’

‘Я собирался последовать за ним, но Пол остановила меня. ‘Помоги мне поднять его, пожалуйста’.

Вдвоем мы уложили Ларош в спальный мешок, и когда это было сделано, она села на корточки и уставилась на белое, бескровное лицо. ‘Йен— что нам делать?’ Внезапно она посмотрела на меня, ее маленькое личико превратилось в трагическую маску. ‘ Я ничего не могла с собой поделать, ’ пробормотала она. ‘Я не знал, что я делал’.

Я ничего не мог сказать, что помогло бы ей, и я отвернулся и уставился в жаркое сердце огня. По крайней мере, у нас было тепло - пока у нас была энергия, чтобы рубить дрова и поддерживать огонь. Но это не продлилось бы долго. Она знала это. Постепенно мы ослабевали из-за недостатка пищи, как это было с ее отцом, а затем наступал конец в виде снежной бури или холодной ночи. Тогда я подумал о Дюмейне и о том, через что он прошел. Но в конце концов он выбрался, как и Пьер Ларош. У нас было не так уж много шансов. ‘Может быть, у нас заработает радио", - сказал я.

Но она и в это не верила, и она сидела на корточках там, совершенно неподвижно, наблюдая, как Дарси собирает жалкие остатки последнего лагеря своего отца, как бродяга, роющийся в мусорной куче. ‘Я останусь здесь’, - сказала она наконец тихим, напряженным голосом. ‘Что бы ни случилось, я останусь с ним’.

‘Даже несмотря на то, что он оставил твоего отца умирать?’ Я не смотрел на нее, когда говорил это.

‘Да, несмотря на то, что он убил его", - выдохнула она. ‘Для меня сейчас нет ничего другого’. И через мгновение она спросила: "Как ты думаешь, вы с Рэем могли бы вернуться на Тотализаторскую дорогу — только вы двое?’

‘Мы могли бы попробовать’. И я знал, когда говорил это, что я принял тот факт, что она не поедет с нами.

‘Если бы ты отправился завтра на рассвете… Возможно, если погода будет хорошей, вы доберетесь за меньшее время.’ Но она сказала это без убежденности. Она думала о мускеге и весе каноэ, которое нам пришлось бы нести, если бы мы собирались пересечь эти открытые участки воды. ‘Ты должен помочь ему, насколько сможешь’. Ее рука коснулась моей. ‘Рэй очень устал, хотя и пытается это скрыть. Он не такой молодой человек, как ты, Йен.’ И она добавила: ‘Я не думаю о себе или об Альберте. Для нас это конец. Но я хотел бы быть уверен, что вы двое выберетесь живыми. Знание того, что вы оба будете в безопасности, облегчит мне задачу.’

"Я сделаю все, что в моих силах", - сказал я.

Она слегка сжала мою руку. ‘Хотел бы я, чтобы мой отец знал тебя’. Она улыбнулась, едва заметным движением губ, из-за которого ее глаза все еще оставались пустыми. Затем она отпустила мою руку, подошла к своему рюкзаку и достала маленькую жестянку с Боврилом и металлическую фляжку.

Она смешивала горячий напиток в своей собственной жестяной кружке, когда Дарси вернулась. ‘Это тебе?" - сказал он и поставил ржавую банку из-под масла рядом с ней. Она кивнула, а затем склонилась над Ларошем, приподняла его голову и попыталась влить немного горячей жидкости ему между зубов.

Дарси устало опустилась на землю рядом со мной. ‘Он похоронил Бэрда немного дальше среди скал", - тихо сказал он, наклоняя свою голову близко к моей. ‘Я только что видел могилу’.

‘Где?’ Я спросил.

‘Вон там’. Он кивнул в сторону края пляжа, где у прибрежной скалы были сложены валуны. ‘Я думаю, он был слишком слаб, чтобы выкопать яму, или земля была замерзшей. Он просто насыпал несколько камней на тело и связал две палки вместе, чтобы получился крест.’ Он поколебался, а затем разжал руку, чтобы показать кусок камня размером с голубиное яйцо, лежащий на ладони. Она была серой от песка, но там, где он ее начисто натер, она тускло поблескивала золотом. ‘Знаешь, что это такое?’

Я открыла рот, чтобы ответить ему, но слово, казалось, застряло у меня в горле, потому что это, несомненно, было доказательством причины той давней трагедии. И тогда я внезапно вспомнил ту первую встречу с Ларошем, когда Макговерн был так ошеломлен моей уверенностью в том, что самолет потерпел крушение на озере Льва. ‘Я нашел эту канистру из-под масла на могиле. Она была заполнена этим — как какое-то языческое подношение мертвым. ’ Голос Дарси слегка дрожал, но был ли это гнев или страх, я не был уверен. ‘Почувствуй ее вес’, - сказал он и вложил ее мне в руку.

Холодное прикосновение этого фрагмента заставило меня вздрогнуть, и я, не задумываясь, повернулся, чтобы посмотреть через темную поверхность озера на возвышающуюся массу Львиной скалы. В своем воображении я увидел ржавую банку на могиле более отчетливо, чем если бы обнаружил ее там сам, и тогда я понял, что индеец был прав. Я ненавидел это место и всегда должен его ненавидеть.

‘Я не могу заставить его проглотить ничего из этого", - сказала Пол. Она положила голову Лароша обратно на подушку из своего свитера и сидела там на корточках, безутешная, с дымящейся кружкой в руке.

‘Тогда выпей это сам’, - резко сказала Дарси. И он добавил себе под нос: ‘Ублюдок в любом случае заслуживает смерти’.

Она услышала его, и потрясение от его слов, казалось, оглушило ее.

Он взял фрагмент из моей руки и передал его ей. ‘После всех лет, которые ты потратил на разведку, я думаю, ты знаешь о полезных ископаемых больше, чем я", - сказал он. Скажи мне, что это такое.’

Она уставилась на осколок, лежащий у нее в руке, а затем в ее глазах появилось выражение, которое, как я знал, было страхом. Она реагировала на это так же, как и я. ‘Это золото’, - сказала она тихим, напряженным голосом.

‘Да, я так и думал, что это было’. И он рассказал ей, как он ее нашел.

Она медленно повернула голову и уставилась на усыпанный валунами край озера. ‘О, нет’, - прошептала она. И затем она уставилась на нас, и страх, который внезапно охватил ее, был в ее глазах и в дрожи руки, которая держала самородок. ‘О, нет", - снова сказала она, медленно поднялась на ноги и спустилась к кромке воды, ее тело согнулось, пока она искала вдоль замерзшей кромки.

Через несколько мгновений она вернулась с четырьмя маленькими самородками, которые она бросила мне на колени. ‘Значит, это правда", - прошептала она. ‘Это место ...’ Ее голос затих, и она внезапно разрыдалась.

‘Что правда?’ Дарси с трудом поднялся на ноги. ‘В чем дело, Пол? Что на тебя нашло?’ Он обнял ее за плечи, пытаясь утешить ее. ‘Что это?’

‘Я не знаю’, - всхлипнула она. ‘Я напуган’.

‘Мы все напуганы’, - сказал он успокаивающе. И поскольку она безудержно рыдала, он довольно грубо встряхнул ее. ‘Возьми себя в руки, девочка", - хрипло сказал он. ‘У нас и так достаточно проблем, чтобы вы сходили с ума только из-за того, что мы обнаружили золото’. Он отвел ее руки от глаз. ‘Это то, что тебя расстроило — что твой отец нашел то, что искал всю свою жизнь, и когда он нашел это, это не принесло ему никакой пользы?’

‘Дело не в золоте", - отчаянно закричала она.

“Тогда что это?’

‘Ничего. Ничего.’ Ее голос был совершенно диким, и она внезапно вырвалась от него и, спотыкаясь, вслепую направилась к телу своего отца.

‘Что за дьявол в нее вселился?’ Дарси смотрела ей вслед.

Я покачал головой, потому что внезапная, ужасная мысль пришла мне в голову, и я не осмелился выразить это словами. ‘Я не знаю", - пробормотал я, и я наблюдал за ней, пока она стояла, уставившись на своего отца. Она была там долгое время, а затем медленно вернулась и села рядом с Ларошем, глядя на его пепельно-бледное лицо, и хотя она не произнесла ни слова, я мог чувствовать смятение сомнений в ее разуме.

"С тобой все в порядке, Пол?’ Дарси с тревогой наблюдала за ней.

Она молча кивнула, ее лицо было мокрым от слез. ‘Если бы только он был в сознании", - пробормотала она наконец, и ее рука поднялась к голове Лароша, касаясь места, где волосы росли над раной. ‘Если бы он только мог говорить’.

‘Возможно, лучше, что он не может.’

Затем она повернулась и посмотрела на него. ‘Ты не понимаешь’, - прошептала она.

‘Разве нет?’ Голос Дарси был хриплым от гнева, который он пытался скрыть. ‘Это место - золотая жила, и для меня этого объяснения достаточно. Йен был прав.’

‘Йен?’

‘Да. Он все время говорил, что Берт сошел с ума.’

Ее взгляд вернулся к Ларошу, а затем она сказала мне таким тихим голосом, что я едва расслышал ее: "Ты все еще веришь в это?’ И я знал, что она вспоминала, что сказала мне той ночью у лагерного костра, когда было так тихо.

‘Просто постарайся забыть об этом", - мягко сказала ей Дарси. ‘Он сделал то, что сделал его дед - и по той же причине. Ты просто должен принять это, вот и все, что от этого требуется.’

Но она покачала головой. ‘Ты не понимаешь’, - снова сказала она. И затем она обратила свой пораженный взгляд на меня. ‘Скажи мне правду, Йен", - умоляла она. Расскажи мне, что произошло.’ И когда я ничего не сказал, не смог даже встретить отчаянную мольбу в ее глазах, она воскликнула: ‘Ради Бога, я должна знать правду’. В ее голосе прозвучали истерические нотки, и Дарси схватила меня за руку. ‘Лучше оставь ее в покое на некоторое время", - прошептал он мне на ухо. ‘Она устала и она переутомлена’.

Я не был уверен, оставить ее в покое или нет, но она снова смотрела на Лароша сверху вниз, и в конце концов я пошел с Дарси, потому что знал, что ничем не могу ей помочь. ‘Где он похоронил Бэрда?’ Я спросил его.

‘Вон там’. Он кивнул на группу камней на полпути между местом лагеря и затонувшим самолетом. И когда я направился к ней, он позвал меня подождать. ‘Помоги мне, и мы отнесем тело Бриффа туда и похороним его рядом с ним’.

Но я уже спускался вдоль берега озера. ‘Позже", - сказал я. Я должен был увидеть ту могилу. Я должен был быть уверен в том, что произошло сейчас. Но когда я добрался до места, это мне ничего не сказало. Могила была просто насыпью из камней в рост человека, покрытой серым илом. Две ветки сосны, связанные проволокой, служили крестом. ‘Интересно, когда он умер", - сказала я, когда Дарси присоединилась ко мне.

‘Имеет ли это значение?’

‘Я не знаю’, - пробормотал я. ‘Но Ларош был убежден, что он мертв, когда он оставил его. Я совершенно уверен в этом.’

‘Ну, он, вероятно, погиб в катастрофе’.

Но я покачал головой. ‘Нет. Никто даже не пострадал, когда самолет разбился. Ларош признался мне в этом. ’Я думал о той банке из-под масла, полной наггетсов. Это был Брифф, который поместил это туда. ‘Я – я думаю, мы должны взглянуть на тело", - сказал я.

‘Боже милостивый! Почему?’

‘Я не знаю", - неуверенно пробормотал я. ‘Это может нам что-то сказать". Я не осмелился сказать ему, что я ожидал найти, но, как бы мне ни была неприятна мысль о том, чтобы потревожить могилу, я внезапно понял, что должен сам увидеть, как умер Бэрд, и я опустился на колени и начал руками убирать ил и валуны.

‘Черт возьми!’ Рука Дарси схватила меня за плечо. ‘Что на тебя нашло? Неужели ты не можешь позволить этому человеку покоиться с миром?’

‘Разоблачение его теперь не причинит ему никакого вреда", - сказала я, вырываясь из его рук. ‘Он мертв, не так ли?’ Я добавил почти свирепо, чтобы скрыть собственную нервозность, потому что мне это нравилось не больше, чем ему. Но у меня не было другого способа узнать, что произошло, и ради Пауль я должен был это выяснить.

Моя настойчивость, должно быть, передалась Дарси, потому что после этого он не пытался остановить меня, а в конце концов опустился рядом со мной и помог сдвинуть груду камней. И когда мы, наконец, обнажили верхнюю часть тела, мы долгое время стояли на коленях, не двигаясь и ничего не говоря, потому что вся сторона лица мужчины была обнажена.

‘Это сделал топор", - наконец сказала Дарси, и я кивнул. Но хотя это было то, чего я боялся, я не был готов к такой ужасной ране. Правое ухо отсутствовало полностью, а щека была рассечена до кости, так что сквозь сморщенную и поврежденную плоть виднелись белые зубы. И все же это не убило его сразу, потому что кусочки марли все еще прилипали к ране в том месте, где она была перевязана, а лицо, как и у Бриффа, было опустошено лишениями и страданиями. Борода все еще была черной, почти пышно отросшей, так что он был похож на восковое изображение какого-нибудь распятого апостола.

‘ Это решает дело, ’ хрипло сказала Дарси. ‘Я принял решение. Завтра мы отправляемся в обратный путь и оставляем его здесь.’ Он, конечно, имел в виду Лароша, но не мог заставить себя упомянуть его имя, и я задумалась, сказать ли ему, что было у меня на уме. ‘Ну, скажи что-нибудь, не можешь?’ - сердито крикнул он. ‘Ты думаешь, я не прав, оставляя человека умирать — человека, который мог совершить подобное?’

Тогда я обнажил правую руку Бэйрда, все запястье было раздроблено, а рану, где не хватало нескольких пальцев, закрывала грязная повязка. А под рукой была верхняя часть холщового мешка. ‘Поль не пойдет", - сказал я и вытащил сумку из-под камней, которыми она была завалена. Это была обычная холщовая сумка для инструментов, и она была полна тускло-серой гальки, такой тяжелой и металлической на ощупь. Само тело было для меня тогда менее ужасным, чем вид этого холщового мешка, и когда я в ужасе уставилась на него, я услышала, как Дарси позади меня сказала: "Откуда ты знаешь, что она не уйдет?И я знал, что он не понимал ее значения.

‘Она сказала мне — только что. Она остановилась у Лароша.’ Я сказал это нетерпеливо, потому что мои мысли были о сумке, полной самородков, которую так тщательно похоронили вместе с телом — как жертвенное приношение. И там была жестяная банка, полная их, которую Дарси нашла на могиле. Человек, похоронивший Бэрда, отдал мертвому все богатство, которое тот собрал; жест отречения, попытка безумца купить отпущение грехов? ‘Боже мой!’ Я подумал про себя. Ирония в том, чтобы хотеть все это для себя, а затем умереть в одиночестве посреди этого!

Дарси дернула меня за руку. ‘Я пойду и поговорю с ней", - сказал он.

‘Это не принесет никакой пользы’.

‘Нет? Тогда я приведу ее сюда. Ты думаешь, она захочет остаться с этим мужчиной, когда увидит, что он сделал?’ Он встал на ноги.

‘Подожди’, - сказал я. ‘Ты не можешь показать ей это.’ Я посмотрела вниз на лицо мертвеца, а затем на окровавленную руку, внезапно вспомнив, что рука Бриффа тоже была повреждена. ‘И если бы ты это сделал, ’ сказал я, ‘ она все равно не передумала бы’. Тогда я посмотрел на него снизу вверх. ‘Ларош этого не делал’, - сказал я.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Это Брифф впал в неистовство’.

‘Брифф?’ Он уставился на меня так, как будто я сошла с ума.

Я кивнул, потому что теперь, когда я это сказал, я знал, что это правда; я мог видеть, как все это сочеталось — рана на голове Лароша, его решение отправиться в путь самостоятельно. И неудивительно, что он был убежден, что Бэрд мертв. Как он мог ожидать, что какой-либо человек будет жить с такой раскроенной головой? И затем его решение, что никто не должен найти это место, что поиски следует прекратить, а Бриффа оставить умирать. Он был готов пойти практически на все, чтобы спасти Пол от правды.

Но даже когда я объяснила все это Дарси, он, казалось, не понял этого. ‘Я просто не могу в это поверить’, - пробормотал он.

‘Тогда как насчет этого?’ Сказал я и сунул ему холщовый мешок. ‘И банка, полная их, которую ты нашел на могиле. Это Брифф похоронил Бэрда, а не Лароша.’ И я добавил: "Ты знаешь, каким человеком он был — ты только что сказал это Поле. Он провел всю свою жизнь в поисках, и это было одно из мест, которые он всегда хотел найти. Она сама сказала мне это прошлой ночью. Что ж, ’ сказал я, ‘ он нашел ее.’ И в моем воображении я мог представить сцену, какой она, должно быть, была, когда они втроем стояли здесь на берегу озера, и Брифф держал в руке тот первый золотой самородок.

‘Я все еще не могу в это поверить — ее собственный отец.’

‘Если мы когда-нибудь выберемся отсюда живыми, ’ сказал я, вспоминая теперь тот первый день на Лабрадоре, - ты пойди и поговори с Макговерном. Я думаю, он знает, что произошло на самом деле. Я думаю, Ларош рассказал ему.’

Затем он долго молчал. Наконец, он сказал: ‘Что ж, смотри, чтобы у Полы не возникло ни малейшего представления о том, что у тебя на уме. Это почти убило бы ее.’ И когда я не ответила, он крепко схватил меня за локоть. ‘Ты слышишь меня, Йен? Возможно, вы правы. Ты не можешь. Но Ларош все равно умрет здесь. Она не должна знать.’

‘Она уже знает’, - сказал я ему. ‘Она поняла в тот момент, когда ты вручил ей самородок’.

Он мгновение смотрел на меня, а затем кивнул. ‘Да, я думаю, что так’, - пробормотал он с несчастным видом и перекрестился. ‘Это ужасная вещь’, - выдохнул он. И когда я начал снова накрывать тело Бэрда, он сказал: ‘Нам придется похоронить его — здесь, рядом с Бэрдом’. И затем он добавил с внезапной решимостью: ‘Но мы уезжаем утром. Ты понимаешь? Что бы ни решила Пол, мы уезжаем утром. Мы добрались до.’

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

То, что Пол теперь знала правду, стало очевидным, как только Дарси сказала ей, что мы уезжаем утром. ‘ Мы устроим его как можно удобнее, - сказал он, кивая Ларошу, ‘ а потом мы втроем, путешествуя налегке ...

Но она не дала ему закончить. ‘Ты думаешь, я оставлю Альберта умирать здесь в одиночестве?" - воскликнула она, уставившись на него, бледная и решительная. ‘Я не мог. Я, возможно, не смогла бы — не сейчас. ’ И затем она тихо добавила: ‘ Я люблю его, Рэй. Я люблю его, и я всегда буду любить его, и я не оставлю его. Так что не спрашивай меня снова — пожалуйста.’ Она была вне слез, вне любого проявления эмоций. Она заявила об этом категорично, и я увидел, что даже Дарси приняла ее решение как бесповоротное. ‘Вы с Йеном — вы уезжаете утром. Попытайся пройти. Я буду поддерживать огонь, пока смогу. Если тебе повезет, то, возможно, ты вовремя доставишь к нам самолет.’

Дарси медленно покачал головой. ‘На озере уже образуется лед. Через несколько дней здесь не сможет приземлиться гидросамолет. И она будет слишком тонкой для лыжной посадки.’

‘Тогда, возможно, ты получишь вертолет’.

‘Да, возможно, вертолет смог бы долететь, хотя там не так много места.’ Он с сомнением оглядел узкий пляж. И затем он сказал: ‘Мы просто собираемся похоронить твоего отца, Пол. Может быть, ты хотел бы быть там.’

Она ничего не говорила мгновение, а затем ее рука медленно поднялась к маленькой золотой цепочке у нее на шее. ‘Нет’, - сказала она тихим, сухим голосом. ‘Похороните его, пожалуйста. И я помолюсь за него здесь — вместе с Альбертом.’ К цепочке было прикреплено маленькое распятие, и она вытащила его из-под рубашки и крепко сжала в руке.

Дарси колебалась. Но когда он увидел, что она намерена остаться там, он подбросил еще дров в костер, а затем сказал мне: ‘Хорошо, давай покончим с этим, а потом поедим и решим, что будем делать’. Я последовал за ним обратно к месту, где мы оставили тело Бриффи, и когда он стоял над ним, глядя на изможденное лицо, он сказал: "Я думаю, ты прав. Она знает.’

Он больше ничего не сказал, и мы отнесли тело вдоль берега и положили его рядом с могилой Бэрда. Затем мы засыпали ее камнями и черным илом с пляжа. Это было медленное дело, потому что у нас не было инструментов, кроме наших рук. И когда мы закончили, Дарси взял свой топор, срубил две ветки и закрепил их над могилой в форме креста. ‘Пусть Бог будет милостив к тебе, и пусть ты покоишься с миром’. Он перекрестился, стоя у подножия могилы, и я пробормотал: ‘Аминь’.

‘Ну, вот и все, я полагаю", - сказал он и резко отвернулся. ‘Сколько еды у вас с Бертом?’

‘Я не думаю, что у нас ее есть’.

‘Хм. Мы взяли немного кофе, немного шоколада и изюма, несколько бисквитов и немного сыра. Голоден?’

‘Да’, - сказал я.

Он кивнул. ‘Я тоже — чертовски голоден. Но мы потягиваем немного кофе, и это все. Остальное мы оставляем Полу. Согласен?’

Я кивнула, хотя при мысли о еде у меня потекли слюнки, а в животе возникла тупая боль. ‘Значит, ты решил оставить их здесь!’

‘Что, черт возьми, я еще могу сделать?’ - сердито спросил он. ‘Она не уйдет, теперь я это знаю. И еще кое-что, ’ добавил он. ‘Если нам удастся выбраться, мы никому не расскажем о том, что знаем. Они были мертвы, как и сказал Берт. Понятно?’ Он остановился и смотрел на меня, ожидая моего ответа.

‘Да’, - сказал я.

‘Хорошо’. Он похлопал меня по руке. ‘Тебе нелегко это сделать, учитывая, что привело тебя сюда. Но я думаю, ты в долгу перед Бертом. Он многим рисковал, чтобы сохранить это в секрете — и он будет мертв прежде, чем у нас появится хоть какой-то шанс вытащить его.’

Когда мы вернулись к костру, мы нашли Пол, лежащую рядом с Ларошем, ее голова была закрыта руками, она судорожно рыдала. Дарси постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. ‘Бедный ребенок!’ - пробормотал он. Но он не пошел к ней. Вместо этого он взял пустой чайник и направился к озеру, чтобы наполнить его. ‘Оставь ее", - сказал он, проходя мимо меня. ‘Просто оставь ее, мальчик. Ей станет лучше, если она хорошенько выплачет.’ И, к своему изумлению, я увидел, что по его щекам текут слезы.

Пока он готовил кофе, я спустился туда, где лежали остатки палатки Бриффа, и поискал в снегу инструменты, которые, должно быть, были в той пустой сумке для инструментов. Нет смысла приводить список вещей, которые я там нашел; там были его личные вещи, и Бэрда тоже — одежда, инструменты, несколько пустых банок, в которых были пайки на случай непредвиденных обстоятельств, будильник и все остальное. Они спасли все, что могли, с самолета. Лежащая там, разбросанная по снегу, ржавая, мокрая и шершавая на ощупь, она представляла собой жалко недостаточный ассортимент, чтобы выдержать осаду приближающейся зимы в этом унылом месте. Я тоже нашел топор. Он лежал, вмурованный в лед у кромки воды, его лезвие было покрыто ржавчиной, но то ли он просто уронил его там, то ли пытался выбросить в озеро, я не знал.

Инструменты были разбросаны под снегом недалеко от того места, где мы нашли его, и когда я поднимал их, я продолжал находить самородки. Очевидно, это были самородки, которые он собрал, потому что там был пустой мешок из-под муки, в котором все еще оставалось немного, и жестяная кружка, полная самородков. От одного их вида меня затошнило. Я мог представить, как он лихорадочно ищет на берегу озера, как Бэрд лежит в луже крови, а Ларош бежит в лес в начале своего долгого похода, и я не мог не задаться вопросом, что он чувствовал, когда жажда золота оставила его и здравомыслие вернулось. Он с отвращением выбросил маленькие бесполезные запасы ; это было очевидно, потому что они были разбросаны по всему лагерю. Но что он чувствовал? Думал ли он вообще о будущем и о том, какой будет реакция его дочери, когда он час за часом склонился над съемочной площадкой, пытаясь установить контакт с внешним миром?

Я собрал инструменты и медленно вернулся с ними к костру. К тому времени Дарси сварила кофе, и мы выпили его черным и обжигающе горячим, и это вдохнуло в нас новую жизнь, так что даже Пол 260’

снова казалась почти самой собой, хотя она не разговаривала, и ее лицо все еще выглядело неестественно бледным. Она съела то, что Дарси поставила перед ней, но автоматически, как будто функция приема пищи была чем-то оторванным от реальности, так что я был удивлен, когда она сказала: ‘Ты не голоден? Ты не ешь.’

Дарси покачал головой, избегая ее взгляда. ‘Нам нужно поработать", - неловко сказал он, допил остатки кофе и поднялся на ноги, взглянув на часы. ‘Осталось около двух часов дневного света. Мы оставим вам столько дров, сколько сможем нарубить за это время.’ Он взял свой топор и, кивнув мне, начал поднимать камни в лес.

Я колебался. Я хотел приступить к работе над генератором. Но я не мог не вспомнить то послание от Бриффа. Никакого огня. Ситуация отчаянная. Радио, вероятно, все равно бы не работало. Дерево казалось более важным, и я подобрал топор Лароша и последовал за Дарси в лес.

Это была отчаянно тяжелая работа. Мы устали до того, как начали — устали и проголодались. Пол некоторое время помогала нам, стаскивая ветки к краю леса и перекидывая их через камни. Но потом Ларош закричала, и после этого она осталась с ним, наполняя масленку горячей водой, чтобы ему было теплее, и пытаясь заставить его проглотить горячий Бовриль с бренди.

Он так и не пришел в сознание. Он все еще был в коме, но теперь бредил, и каждый раз, когда я подходил к огню, я слышал его бормотание.

Иногда он кричал: ‘Пол! Поль!" - как будто он пытался заставить ее слушать. В те моменты он возвращался к тому моменту, когда она ударила его ножом. В другое время он разговаривал с Бриффом или совершал бесконечный поход по Лабрадору. Это была просто бессвязная мешанина слов, время от времени выкрикивалось имя — Пола или Бриффа, однажды мое собственное, — а затем, как правило, он боролся в слабой попытке предпринять действие, продиктованное блужданиями его разума. И самое ужасное было в том, что, хотя все это не имело смысла в буквальном смысле, зная, что мы сделали, было невозможно не понимать, что его разум пытался освободиться от слишком долго скрываемой тайны.

А Поль сидела там, положив его голову себе на колени, гладила его лоб и что-то бормотала ему, пытаясь успокоить его, ее лицо все время было застывшей маской несчастья и отчаяния.

Свет зашел рано, сменившись бурей со снегом, которая охладила нас и покрыла все свежей, порошкообразной белой пылью. Затем мы вернулись к костру, и когда я немного пришел в себя и мое тело больше не было ледяным от пота истощения, я снова попробовал генератор. Но хотя оболочка была горячей на ощупь, внутри она все еще была влажной. В любом случае, при вращении ручки не было никаких признаков жизни. При свете костра и прерывистом бормотании в бреду Лароша я приступил к демонтажу этой штуковины.

Это заняло у меня больше часа, потому что все орехи были покрыты ржавчиной. Но в конце концов я снял кожух и носовым платком начисто вытер кисти. К счастью, прошел мокрый снег, и, оставив его на некоторое время поджариваться у костра, проверив провода и поцарапав клеммы лезвием ножа, я снова собрал его. И затем, пока Дарси крутила ручку, я удерживал две точки близко друг к другу. Когда они почти соприкоснулись, вспыхнула маленькая искра. Это была небольшая искра, но, тем не менее, она была, и когда я зажал в руке два поводка, шок был достаточным, чтобы заставить меня подпрыгнуть.

‘Думаешь, этого достаточно, чтобы поработать на съемочной площадке?’ Спросил Дарси, после того, как он придержал провода, пока я крутила.

‘Бог знает’, - сказал я. Это не было бы большим сигналом. ‘В любом случае, приемник, вероятно, к настоящему времени вышел из строя’. Прошло более двух недель с тех пор, как Брифф сделал ту передачу.

Тем не менее, мы соединили ее, перенастроили антенну, и после очистки от ржавчины терминала я надел наушники, переключил приемник в режим приема и, пока Дарси крутил ручку, медленно обошел диск. Но я ничего не слышал, даже потрескивания или малейшего шума каких-либо помех. Я тщательно проверил запись, пытаясь вспомнить все, что рассказал мне этот дурак оператор в лагере 263. Но, насколько я мог видеть, я сделал все, что должен. Но когда мы попытались снова, по-прежнему ничего не было.

‘Это может быть разъем для наушников", - предположила Дарси. ‘Предположим, мы очистим ее’.

Но я покачал головой. ‘Мы могли бы почистить гнездо, но мы никогда не почистили бы розетку. Как только мы потревожим телефонную розетку, нам конец.’ Тогда я переключился на send. Давно прошло то время, когда я согласился с Перкинсом, но попытка не повредила. Передача может сработать, даже если прием не сработал. "Заведи ее снова", - сказал я. И затем я поднес мундштук к губам. ‘КК — КК -КК", - позвал я, настроив диск настройки на частоту сети. ‘Это Фергюсон, звонящий с озера Льва. Любая 75-метровая телефонная станция. Входите, пожалуйста. Входи. Конец.’ Я щелкнул переключателем, чтобы получить. Но там не было ни звука.

Я попытался снова и продолжал пытаться. И когда Дарси устал крутить педали, он попробовал, пока я управлял генератором. Но мы не получили ответа, и когда мы оба устали, мы отказались от этого. ‘Я говорила тебе, что эта проклятая штука не сработает", - сказала Дарси.

‘Хорошо", - сказал я устало. ‘Если бы ты знал, зачем ты утруждал себя тем, чтобы продолжать проворачивать дела’. Я был уставшим и злым.

‘Ты запустил генератор. Я подумал, что ты тоже мог бы наладить съемочную площадку.’

"Ну, у меня ее нет’. И поскольку я подумал, что это, вероятно, наша единственная надежда, я добавил: ‘Мы попробуем еще раз утром’.

‘Утром не будет времени. Мы уезжаем с первыми лучами солнца.’

‘Ты можешь уйти, если хочешь", - сказал я. ‘Я не уйду раньше половины восьмого’.

‘ Мы потеряем полтора часа, а мы не можем позволить себе ...

‘Говорю тебе, я не уйду до половины восьмого", - упрямо сказал я. ‘Я сказал Перкинсу с семи до семи тридцати. Тогда он будет прислушиваться к нам. Леддер, наверное, тоже.’

‘О, ради бога!’ - сказал он сердито. ‘Ты знаешь, что в аду нет надежды на то, что ты их воспитаешь. Декорации выведены из строя, и это все, что от них требуется. Бриффу удалось заставить это сработать только один раз.’

‘Брифф начал с площадки, которая была залита водой. Ему пришлось самому провернуть это дело, и он был истощен, а его рука была повреждена. Если он смог заставить ее работать, то и мы сможем.’

‘Я думаю, Йен прав", - внезапно сказала Пол. Возможно, мой отец заставил работать только передающую часть этого. Но я думаю, ты должен попытаться, даже если это означает отсрочку твоего отъезда.’

‘Эти полтора часа могли бы все изменить’, - прорычал Дарси. И затем он посмотрел на меня, и отблески огня на его очках придавали его глазам зловещий вид. ‘Попробуй, если должен. Я ничего не смыслю в радио, но я бы сказал, что приемник был бесполезен после того, как все это время находился на улице в такую погоду.’

Итак, мы договорились, подбросили еще дров в костер и отправились спать. И каждые несколько часов в течение ночи кто-нибудь из нас вставал и подбрасывал дров в костер, так что часы сна чередовались между сильной жарой и сильным холодом, и всю эту бесконечную ночь мне казалось, что я слышу голос Лароша как в кошмарном сне.

Наконец дневной свет прокрался обратно в мрачную расщелину озера. Львиная скала подняла свой черный профиль из тумана, который стелился над водой подобно белому дыму, и я чопорно вернулся к радиоприемнику, проверяя и перепроверяя его в безнадежной надежде, что одним фактом возни с ним эта чертова штука заработает.

Мы выпили кофе, и незадолго до семи часов я присел на корточки перед этой злобной ржавой коробкой, надел наушники и переключил приемник на передачу. И когда Дарси завелась, я начал свой бесплодный монолог: ‘КК — КК - КК. Фергюсон вызывает Перкинса. Вызываю Леддера. Лагерь 134 — Ты меня слышишь? Гусиная бухта? Любая 75-метровая телефонная станция. Входите, пожалуйста. Кто-нибудь, заходите. Конец.’ Иногда я кричал ‘Мэйдэй!’, что, как я знал, было сигналом бедствия. Иногда просто Перкинс или Лагерь 134. Но всякий раз, когда я говорил "Прием" и переключался на прием, наступала абсолютная тишина. Ничего. Бесконечность пустоты, так что я знал, что нить оборвана, контакта не существует. И все же я продолжал пытаться. И когда Дарси устал, я передал ему, и он попробовал с тем же результатом. И в семь двадцать пять, в отчаянии, я начал описывать наше местоположение — реку, водопады, направление и расстояние от места, где мы пересекли.

А потом было семь тридцать, и я вернул мундштук на место. ‘Ну, мы все равно пытались", - сказал я. Дарси кивнула. Он ничего не сказал, но начал спокойно собирать свои вещи. Поль исчезла в лесу. Ларош спал, больше не бредил. ‘Как ты думаешь, какие у нас шансы?’ Я сказал.

‘О возвращении?’ Спросила Дарси.

‘О возвращении во времени’, - сказал я.

Он колебался, глядя на Лароша сверху вниз. ‘Мы в руках Божьих’, - пробормотал он. ‘Но он наверняка будет мертв’. И он повернулся ко мне и резко спросил: ‘Ты боишься смерти?’

‘Я не знаю’, - сказал я.

Он кивнул. ‘Нет, я думаю, никто из нас не знает этого, пока мы не столкнемся с этим лицом к лицу. Я сталкивался с этим только однажды, вот так. Тогда я действительно был напуган. Может быть, не в этот раз. Я старею.’ Он потянулся за своим рюкзаком, который был полон едва ли наполовину. ‘Все готово?’ И затем он поднял глаза, когда Поль спешила обратно к нам. На ее лице застыло выражение белого ужаса, а глаза были широко раскрыты, как будто она увидела привидение. ‘Что это?’ Спросила Дарси.

‘Вон там, у того выступа’. Она указала дрожащей рукой на нагромождение камней, которые стояли среди деревьев. И она внезапно села, как будто у нее подкосились колени. ‘Где ты похоронил его?" - спросила она.

‘Я говорила тебе, там, внизу, где мы нашли могилу Бэрда", - сказала Дарси.

‘Конечно. Это было глупо с моей стороны, но я подумала на мгновение— - Дрожь пробежала по ее телу. И затем она уставилась на меня широко раскрытыми глазами, и почти непроизвольно, как будто она пожелала этого, я начал подниматься по камням.

Не думаю, что я был удивлен тем, что обнаружил под тем скальным выступом. Думаю, в тот момент, когда она посмотрела на меня, я понял, что меня послали выразить свое почтение бренным останкам моего дедушки. Он лежал близко под самой большой из скал, в чем-то вроде оврага — скелет, ничего больше. От одежды не осталось и следа; просто груда костей, серых от возраста и непогоды. Только реберная клетка была все еще цела. Голова лежала рядом, совершенно отделенная от нее, улыбаясь небу Лабрадора обнаженной улыбкой, полной зубов, и кость лба была полностью раздроблена и расколотая, как и сказал Ларош. Я перевернул ее, и там, у основания черепа, было аккуратное просверленное отверстие, куда вошла пуля, и я подумал о пистолете, который висел в комнате моего отца. Нашла ли моя бабушка этот пистолет в одном из кемпингов Пьера Лароша - был ли это тот самый пистолет, из которого была выпущена пуля в этот бедный, голый череп? Я наклонился и зачарованно уставился на нее, а затем услышал Дарси позади себя. ‘Забавная вещь, ’ пробормотал он, глядя на нее через мое плечо, ‘ я почти забыл о той предыдущей экспедиции’.

‘Я полагаю, это мой дед?’ Я сказал.

‘Ну, это не индеец, это точно. Вам нужно только взглянуть на форму черепа. Нет, ’ добавил он, ‘ это Джеймс Финлей Фергюсон, все верно, и нет особых сомнений в том, что произошло.’

‘Нет’. Я думал о человеке, которого мы похоронили накануне, и я посмотрел на Дарси, а затем мимо него, вниз, на мрачное озеро и черную скалу, стоящую посреди него. ‘Неудивительно, что индеец боялся этого места’.

Он кивнул. ‘Да, это плохое место. И это ничуть не облегчит задачу Пол.’

‘Что ж, мы можем скрыть это", - сказал я. ‘И ей не нужно было приходить сюда’.

‘Конечно. Но как бы тебе понравилось остаться здесь наедине с телом человека, которого ты любишь, умершего от твоей собственной руки, и с теми двумя могилами там на берегу и с этим, лежащим здесь? Ничего, кроме трагедии в этом месте. И она наполовину индианка, не забывай.’

‘Ларош, возможно, не умрет", - пробормотал я. Но я был ничуть не счастливее от этого, чем он.

‘Он может умереть не сегодня или завтра. Но он умрет до того, как мы выберемся, и тогда она останется одна. После этого у нее не будет особого стимула продолжать жить’. И затем он сказал почти сердито: ‘Ну, давай, нам нужно идти’.

Мы засыпали кости пригоршнями влажной земли, а затем • вернулись к огню. ‘Мы уходим сейчас, Пол’, - сказала Дарси •.

• Она склонилась над Ларошем и не смотрела вверх.

• ‘Теперь он в сознании", - мягко сказала она. И когда я подошел ближе, я увидел, что его глаза были открыты. Проблеск узнавания проявился в них, когда я вошла в его видение, и его горло конвульсивно дернулось, как будто он пытался что-то сказать, но слова не шли. ‘Не пытайся говорить", - настойчиво прошептала она.

‘Ты должен беречь свои силы’. И затем она внезапно поднялась на ноги и встала лицом к нам. ‘Ты скрыл это?’

Дарси кивнула. ‘Да. Тебе там сейчас смотреть нечего.’

Она смотрела на меня. ‘Должно быть, это ужасно для тебя — узнать, что произошло. Для нас обоих, ’ пробормотала она. А затем, взяв себя в руки, она неожиданно произнесла ясным и практичным голосом: ‘Ты пойдешь быстро, не так ли — так быстро, как сможешь’. Это был не вопрос, а утверждение. И когда Дарси кивнула, слишком взволнованная, чтобы говорить, она подошла к нему и сжала его руку. ‘Да благословит тебя Бог, Рэй", - сказала она. ‘Я буду молиться, чтобы ты справился вовремя’.

"Мы сделаем все, что в наших силах, Пол. Ты это знаешь.’

‘Да. Я знаю это.’. Она мгновение смотрела на него, и я понял, что было у нее на уме; она думала, что больше никогда его не увидит. И затем она внезапно наклонилась вперед и поцеловала его. ‘Боже, помоги нам!’ - прошептала она.

‘Он сделает это", - заверил он ее.

Затем она повернулась ко мне и протянула руку. И когда я ухватилась за нее, я ничего не могла с собой поделать — я сказала: ‘Прости, Пол. Для тебя было бы лучше, если бы я никогда не приезжал в Канаду.’

Но она покачала головой. ‘Это была не твоя вина’, - тихо сказала она. ‘Мы оба хотели одного и того же - правды; и это не может быть скрыто вечно’. Тогда она поцеловала меня. ‘Прощай, Йен. Я рада, что встретила тебя. ’ А затем она повернулась к Ларошу, который все это время смотрел на нас широко открытыми глазами. И когда мы собрали наши вещи и повернулись, чтобы уйти, он с трудом приподнялся на одном локте. ‘Удачи!’ Я не слышал слов, а только прочитал их по движению его губ. А потом он упал на спину, и Пол склонилась над ним.

‘Хорошо", - хрипло сказала Дарси. ‘Давай отправимся’.

Тогда мы оставили их, направившись прямо по узкому пляжу, мимо двух могил и наполовину затопленного самолета, и вверх через лес, тем путем, которым мы пришли. Нож, с которым Поль напала на Лароша, все еще лежал там, куда она его бросила, и я поднял его и сунул в свой рюкзак. Почему, я не знаю, если только я не хотел, чтобы она нашла ее лежащей там, чтобы напомнить ей о том, что произошло.

Никто из нас не оглядывался назад, и через некоторое время мы поднялись по склону над озером, и это жалкое место исчезло, скрытое из виду лесом. Был яркий, ясный день, но к тому времени, как мы пересекли реку у расширения озера, поднялся ветер, превратившийся в половину шторма, с рваными клочьями облаков, разрывающими холодную синеву неба.

Мы путешествовали налегке и не щадили себя, поскольку нам срочно требовалась пища.

За час до наступления темноты мы вернулись к озеру, где мы с Ларошем оставили их, и там было каноэ, палатка, мой рюкзак и все вещи, которые они бросили, чтобы совершить последний рывок к озеру Льва. Все выглядело точно так же, как я ее оставил, за исключением того, что все было покрыто снегом и теперь нас было только двое.

Дарси упала в обморок, как только мы добрались до лагеря. Он позволил мне задавать темп, и это было слишком для него. И пока я рубил дрова и разводил костер, я задавался вопросом, как мы будем жить дальше, с каноэ, которое нужно нести, а также с едой, палаткой и всем нашим снаряжением. Но он ожил, как только выпил немного горячего кофе, и к тому времени, когда он поел, он казался таким же полным жизни, как всегда, даже умудрившись отпустить несколько шуток.

Как только мы поели, мы легли спать. Это была последняя ночь с каким-либо комфортом, потому что утром мы решили оставить палатку; фактически, все, кроме еды, которой нам двоим хватило бы на три дня, одну кухонную утварь, наши пуховые спальные мешки и смену носков и нижнего белья. Мы плотно позавтракали, запихнув в себя столько еды, сколько смогли, а затем отправились вверх по джекпайну с каноэ и нашими рюкзаками за плечами.

Нам потребовалось шесть часов, чтобы выбраться из леса и спуститься обратно на открытую местность с гравием и водой, и к тому времени Дарси спотыкался от усталости. Но он отказался останавливаться, и мы продолжали идти, пока не достигли первого из озер и не смогли спустить каноэ на воду. Его лицо было цвета замазки, а дыхание со свистом вырывалось из горла. И все же мы продолжали без остановки, направляясь далеко на юго-запад в надежде избежать худшего из маскегов. Ветер стих, и пошел снег. Ночь застала нас все еще на открытом месте, и мы лежали в наших спальных мешках на гравийном гребне с каноэ на вершине.

Утром это был серо-белый мир — серое небо, серая вода, белые горные хребты. А на озере перед нами дюжина или больше гусей сидели и перекликались друг с другом на маленьком пятачке открытой воды, который они сделали в новообразованном льду. Но мы оставили пистолет позади. У нас не было ничего, кроме удочки, и у нас не было времени на рыбалку.

Нет смысла подробно описывать это ужасное путешествие. Я сомневаюсь, в любом случае, смог ли бы я, потому что, пока мы боролись, мой разум, а также мое тело застыли в оцепенении, ошеломленные истощением. Как Дарси продолжала жить, я не знаю. Это была чистая сила воли, потому что его тело сдалось раньше моего, и по мере того, как моя собственная энергия уменьшалась, мое восхищение им возрастало. Он никогда не жаловался, никогда не терял надежды. Он просто продолжал упрямо идти к пределу выносливости и дальше. Это больше, чем что-либо другое, помогло мне продолжать идти, потому что холод был ужасный, и у нас закончилась еда задолго до того, как мы добрались до Тотализатора и линии подъема.

Мы были прокляты невезением. Погода, во-первых. Ледостав застал нас врасплох, и лед образовался таким толстым, что в конце концов мы не смогли воспользоваться каноэ. Компас тоже сбил нас с пути. Вероятно, это было месторождение железной руды. В любом случае, результатом было то, что мы не зашли достаточно далеко на юг и попали в худший район маскега, чем тот, через который мы проезжали по пути сюда. Однажды ночью мы были пойманы в ловушку, и когда мы, наконец, выбрались на открытую воду, все еще неся каноэ, мы обнаружили, что лед слишком толстый, чтобы грести по нему, и слишком тонкий, чтобы выдержать наш вес.

Неделю спустя, и мы смогли бы пройти по вершине маскега и по всем озерам. Как бы то ни было, нам просто пришлось бросить каноэ и пробираться по озерам пешком. И все это время мы думали о Поле там, на озере Льва. Дважды нам казалось, что мы слышали самолеты далеко на юге, летящие низко. В первый раз мы были совершенно убеждены в этом. Это было на второй день — единственный тихий день, который у нас был, — и мы были уверены, что они, должно быть, ищут нас. Но в то время мы были в густом лесу, и в любом случае звук был далеко. "Я думаю, это просто кто-то из лифтеров немного отклонился от курса", - сказал Дарси, когда звук стих, не приближаясь к нам. Второй раз был несколькими днями позже. Я не могу вспомнить, в какой день. К тому времени я уже сбился со счета. Это звучало как вертолет, но мы не могли быть уверены. Мы были настолько ошеломлены холодом, истощением и нехваткой пищи, что не могли поверить, что нам это не померещилось.

Мы были в этом путешествии восемь дней, и я сомневаюсь, что за последние два дня мы прошли больше полудюжины миль. Тогда мы оба страдали от обморожения, и пятьдесят ярдов или около того - это все, что мы могли сделать, не останавливаясь, чтобы восстановить силы. К тому времени мы ничего не ели в течение трех дней, и наши ноги так замерзли и болели, что нам вообще было трудно двигаться.

Мы добрались до Тотализаторской дороги вечером восьмого дня только для того, чтобы обнаружить, что она забита сугробами. В течение нескольких дней по ней ничего не ступало, так что мы были вынуждены провести еще одну ночь под открытым небом. А утром Дарси не смогла идти дальше. Его силы были на исходе, и он лежал там, уставившись на меня своими покрасневшими глазами, его потрескавшиеся и почерневшие губы растянулись, обнажив зубы, а борода совсем окоченела от льда. Он выглядел так же, как Брифф, когда мы нашли его. ‘Ты сможешь это сделать?" - спросил он, и слова вылетели у него сквозь зубы без какого-либо движения губ.

Я не ответил, потому что для ответа требовалось усилие, и, в любом случае, я не знал, смогу ли я. Все, что я хотел делать, это продолжать лежать там на снегу рядом с ним, погрузиться в мир грез, к которому мой разум уже стремился ощупью, в страну лотосов, вечного солнца и горячей пищи, где теплые доски воображаемой лодки мягко несут меня к горизонту бесконечной легкости, без усилий, без дискомфорта. ‘Ты должен сделать это", - настойчиво прохрипел он мне, и я поняла, что он думал о Поле, а не о себе, и я медленно поднялась на ноги.

Чтобы развести для него огонь, потребовалось бы слишком много энергии. ‘Прощай!’ Я постоял мгновение, глядя на него сверху вниз, и, помню, смутно подумал, что он больше не похож на человека; просто куча старой одежды, лежащая на снегу у моих ног. ‘Я все сделаю правильно", - сказал я.

Он кивнул, как бы говоря: ‘Конечно, ты сделаешь’, а затем его глаза закрылись. Тогда я оставил его и нырнул в лес за дорогой для тотализаторов. Все еще шел снег. Снег шел снова и снова в течение трех дней, и даже под прикрытием джекпина он лежал в сугробах и кочках глубиной до трех футов. Это выглядело красиво, как картинка. Она была девственно белой и мягкой и уютной, как пуховая постель. Было также холодно, как в аду, и на каждом шагу холод пронизывал мои ноги, бедра, все мое тело, пока я не лежал, как утопленный в белом море, не в силах сделать ни шагу дальше.

Именно тогда я услышал голоса. Я закричал, и они остановились. Но потом они начали снова, и я знал, что это был не сон. Я был в пределах слышимости класса и я кричал на них. И как только я начал, я уже не мог остановиться, но продолжал звать их на помощь, даже когда они добрались до меня; что, возможно, было и к лучшему, потому что звук, сорвавшийся с моих губ, был не громче визга кролика, попавшего в ловушку.

Они были двумя инженерами, проверявшими уровни, которые они проложили в скальном выступе, который должны были взорвать на следующий день. У них была палатка на полмили выше по склону, и вдвоем они довели меня до нее, передали бычьему коку и сразу же отправились за Дарси.

Мои воспоминания о том, что произошло после этого, фрагментарны и сбивчивы. Я был в чем-то вроде кровати, и там ревел масляный обогреватель, и лица смотрели на меня сверху вниз. Я продолжал просить земли, но никто из них, казалось, не слышал о нем. Это было похоже на кошмар, потому что я не знал, к кому еще обратиться, и я продолжал погружаться в бессознательное состояние. И затем постепенно боль в моих замерзших конечностях вытеснила все остальное, и следующее, что я помню, они привели Дарси.

Он был все еще жив, но это было почти все. Они думали, что у него примерно пятьдесят на пятьдесят шансов выкарабкаться. К тому времени, конечно, два инженера догадались, кто мы такие, и когда я снова попросил Земли, они сказали мне, что он в лагере 290. ‘Он был там всю неделю, организуя твои поиски’, - сказал один из них. Затем мне дали еще один горячий напиток, и они сказали мне не беспокоиться. Мы вышли на уклон к северу от нашей отправной точки, на полпути между эстакадой и лагерем 290. Человек, который рассказал мне это, сказал, что он немедленно уезжает в два девяносто на снегоступах. Он рассчитывал на удачу, что справится до наступления ночи.

Я пытался рассказать ему, как они могли найти Озеро Льва, но они подмешали что-то в напиток, чтобы я уснул, и прежде чем я наполовину объяснил им это, я снова впал в беспамятство. И когда я снова проснулся от пульсирующей сильной боли в моих руках и ногах, было темно. Но вход в палатку был отодвинут, и через него я увидел огни и движущихся людей. Послышался рев двигателя, и в поле зрения появилась гусеничная машина, подъехавшая задним ходом вплотную к палатке.

‘Боюсь, они в довольно плохом состоянии", - сказал голос. У входа появилась лампа высокого давления, шипящий белый свет на мгновение ослепил меня, и другой голос резко сказал: ‘Чего ты ожидал, проведя пару недель в буше. Погода не совсем для пикника.’ Этот голос, подобный терке для мускатных орехов, вернул меня прямо в тот день, когда я впервые прибыл на Семь островов. ‘Хорошо’, - добавил голос. ‘Чем скорее мы погрузим их на сномобиль, тем скорее они окажутся в больнице’.

Свет подпрыгнул ближе, пока его шипящий блеск не оказался прямо надо мной.

‘Ну что, юноша, ты проснулся?’ Тогда я мог видеть их, только их лица, выделенные светом, — Макговерн и Билл Лэндс, а человек, державший напорную лампу, был инженером, который отправился в два девяносто на снегоступах. ‘У нас есть самолет, ожидающий вас", - сказал Макговерн. ‘Думаю, ты сможешь прокатиться на сномобиле, или хочешь рюмочку чего-нибудь, чтобы тебя вырубило?’

‘Мне ничего не нужно’, - сказал я сердито. ‘Я просто хочу поговорить с Лэндсом’. И когда он подошел к краю кровати, я спросил: ‘Ты получил мое сообщение — о Поле и Ларош?’

‘Конечно’, - сказал он. ‘Но тебе не нужно беспокоиться — ‘

‘Принеси мне немного бумаги", - сказал я. ‘Я попробую нарисовать тебе карту’. Успокойся, - сказал он. ‘Не о чем беспокоиться. С ними все будет в порядке.’ Он сказал это так, как будто разговаривал с ребенком, и это разозлило меня, потому что я знал, что каждое мгновение было драгоценно. ‘Ты не понимаешь", - воскликнула я, заставляя себя подняться в кровати. ‘Ларош был ранен. Он, вероятно, уже мертв, и Пол была там — ‘

Но он схватил меня за плечи. ‘Я пытаюсь сказать тебе", - сказал он, удерживая меня на кровати. ‘Все в порядке. Мы вытащили их обоих в конце прошлой недели.’

Я уставилась на него, едва способная осознать, что он сказал. ‘Ты вытащил их оттуда?’

‘Да. Четыре дня назад. Ты мне не веришь, да?’ Он засмеялся и похлопал меня по плечу. ‘Что ж, это правда, так что ты можешь просто расслабиться. Они оба в безопасности на Семи островах, и сегодня я получил сообщение, в котором говорится, что с Бертом все будет в порядке.’

‘Значит, передатчик был в порядке? Они получили мое послание.’ Я думал, мы могли бы сэкономить на путешествии. Если бы мы остались с Пол … ‘Какое послание?’ Земли просили.

‘В то утро, когда мы ушли. Я посылал полные полчаса, с семи до...

‘Ну, тебя никто не слышал’.

‘Тогда как тебе удалось их найти?’ Я внезапно заподозрил неладное, испугался, что он пытается облегчить нашу неудачу.

Я думаю, он понял это, потому что он рассказал мне об этом в некоторых деталях. ‘В конце концов, это Лен вытащил их оттуда", - сказал он. ‘В первый день, когда позволили условия, Мак приказал прилететь на своем гидроплане "Бивер". Но на озере был лед, и хотя пилот смог сбросить припасы, он не смог приземлиться. Затем, два дня спустя, хотя условия были плохими, Лен рискнул и привез Мака на вертолете. Он вытащил Лароша из той поездки, а затем прилетел обратно и вытащил Пол и Мак. После этого погода испортилась, и мы не могли летать. Лен и пилот "Бивера" стояли рядом, готовые отправиться на поиски тебя в тот момент, когда все прекратилось.’

Итак, Поль и Ларош были в безопасности. Это казалось невероятным. Я полуприкрыл глаза от яркого света лампы высокого давления, и в моем сознании ясно возникла картина озера и Пауль, присевшей там рядом с Ларошем. Мы были так уверены, что он умрет. И Поль — по прошествии стольких лет мы смирились с тем фактом, что если мы и выживем, то будет слишком поздно спасать ее. Ни я, ни Дарси никогда не упоминали об этом, но я знал, что это то, во что мы пришли верить. ‘Но как?’ Я сказал снова. ‘Как тебе удалось найти озеро?’

‘Это был Мак", - ответил Лэндс. ‘Он знал, где это было. Он был в Монреале — ‘

‘Минутку, Билл’. Грубый голос придвинулся ближе. ‘Не могли бы вы вывести остальных на минутку. Я должен кое-что сказать этому молодому человеку, пока он еще в сознании.’ Тогда я ясно увидел его лицо — морщинистые, резкие черты, обрамленные седыми волосами. Другие лица отступили. Полог палатки опустился, закрывая вход. ‘Во-первых, ’ сказал он, наклоняясь и понижая голос, ‘ я должен перед тобой извиниться. И не многим парням я это говорил. Скажи мне, ты догадался, что я знал об Озере Льва, когда у нас был тот небольшой разговор на Семи островах?’

Я кивнула, гадая, что будет дальше.

‘Да, я так и думал. ’ Он сделал паузу, как будто собираясь с мыслями. "Как я понял от Поля Брифф, теперь вы знаете правду о том, что произошло там после катастрофы?" Это верно?’

‘Да’, - сказал я.

‘Хорошо. Что ж, это то, что я хочу вам сказать. Эта ваша экспедиция — это новость. Вы направляетесь в больницу, но как только врачи дадут добро, десятки газетчиков спросят вас о вашей версии. Ты говоришь, что твой отец был прав и что Брифф сделал ту передачу, ты говоришь им правду о том, что произошло, и ты разрушишь две жизни. У этой девушки было почти все, что она может взять прямо сейчас. Что касается Берта — ну, он пришел ко мне, как только вышел, и рассказал мне все это. В этом он поступил правильно. Я был его боссом. Он был нанят мной. И из-за этого он был готов подчиниться моему решению. Он рассказал мне, что произошло, что он сделал и почему. В основном он думал о Поле, но факт в том, что если бы мы прилетели обратно и нашли Бриффа живым, мы были уверены, что ему пришлось бы предстать перед судом за убийство. В сложившихся обстоятельствах мне казалось, что Берт поступил наилучшим образом.’ Он колебался. ‘Это было суровое правосудие. Но это была справедливость, какой мы ее видели. Вы должны помнить, что Берт был убежден, что оставил Бэрда мертвым, убитым тем ударом топора Бриффа. И затем, через мгновение, он добавил: "Я думаю, теперь вы можете понять, что мы чувствовали, когда вы прибыли на Семь островов!’

‘Что ты хочешь, чтобы я сделал?’ Я спросил.

"Держи рот на замке. Покинуть мир, думая, что Брифф и Бэрд оба были мертвы, когда Берт оставил их на берегу озера. Хорошо? Взамен я собираюсь назвать эту концессию Концессией Фергюсона и разделить с тобой все, что мы получим.’

Я уставился на него, вспоминая, что он тоже был старателем в старые времена, как Брифф — как мой дед. ‘Меня не нужно подкупать’, - сказал я горячо.

‘Нет’, - сказал он. ‘Нет, я думаю, ты не понимаешь. Но если ты собираешься спасти этих двоих от гораздо больших страданий, тогда тебе придется отречься от своего собственного отца. Тебе придется сказать, что передачи никогда не было. И если вы это сделаете, будет справедливо, если первоначальное открытие вашего деда будет, по крайней мере, признано. Что касается доли того, что мы получаем, это ваше право — наследие, если хотите, от старого Джеймса Фергюсона. Ну? ’ добавил он. ‘Что ты скажешь?’

И когда я согласилась, слишком уставшая, чтобы настаивать на том, что не хочу больше иметь ничего общего с этим местом, на его лице появилась эта внезапная, преображающая улыбка, и он похлопал меня по руке. ‘Это здорово", - сказал он. И он добавил: ‘Тебе не нужно беспокоиться о передатчике. Ни один из пилотов не видел этого. Она была покрыта снегом. И пока я был там, я выбросил эту чертову штуку в озеро.’ Он повернулся ко входу в шатер. ‘Билл!’ - закричал он. И когда Лэндс поднял клапан, он сказал: ‘Пора нам отправляться’.

‘Значит, он согласился?’ Земли просили.

‘Конечно, он согласился. Чего ты ожидал?’

Я увидел облегчение на лице Лэндса, когда он склонился надо мной в круге света, но все, что он сказал, было: ‘Хорошо, сейчас мы доставим тебя на взлетно-посадочную полосу’.

И вот, с Дарси без сознания рядом со мной, я отправился в путешествие обратно к цивилизации. Я пробыл на Лабрадоре всего восемнадцать дней; очень короткий срок по сравнению с неделями, которые мой дед провел в деревне. И все же я тоже добрался до озера Льва, и хотя я не расстался с жизнью, я был очень близок к этому, был вовлечен в обе трагедии — прошлую и настоящую — и перенес столько же лишений, сколько и большинство людей, побывавших в сердце этой негостеприимной земли. И если в этом отчете о моем путешествии слишком много внимания уделялось условиям путешествия, я могу только заявить, что это не моя вина, а вина Лабрадора.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Наконечник

Прошло пять лет с тех пор, как я совершил свое путешествие на Лабрадор, и этот отчет был написан в основном на основе записей, сделанных еще в больнице на Семи островах. Эти заметки не предназначались для публикации. Это были сугубо личные записи, написанные в форме дневника, на которые меня подтолкнуло чтение скрупулезных ежедневных записей, сделанных моей бабушкой, ее дневник попал ко мне на следующий день после того, как я попал в больницу.

Однако обстоятельства меняются.

С того момента, как Ларошу разрешили принимать посетителей, его донимали репортеры, и это продолжалось до его выздоровления и даже после того, как он и Пол поженились. И когда Ferguson Concessions Ltd была зарегистрирована как частная компания и газеты начали публиковать искаженные версии старой экспедиции Фергюсона, Лароши больше не могли этого выносить и эмигрировали, одновременно сменив свое название.

К тому времени мы с Дарси уже совершили побег. Дарси вернулся на Лабрадор без большей части пальцев на ногах и передвигался с помощью двух палок. Но, как он сказал, ‘Несколько пальцев на ногах ничего не изменят в том, как рыба поднимается; и я все еще могу рисовать’. Неукротимая фигура, я оставил его на Семи островах, поскольку направлялся в Южную Африку, чтобы работать в канадской инженерной компании по субподряду на строительстве плотины.

С отъездом четырех людей, о которых в основном идет речь, интерес к этой истории угас. Но я полагаю, было неизбежно, что рано или поздно какой-нибудь предприимчивый журналист должен был начать полномасштабное расследование и прийти к тому же выводу, к тем же подозрениям, которые затуманили мое собственное суждение о Лароше.

Конечно, было много разговоров. Но это была случайная встреча в баре с Перкинсом, которая отправила этого человека по горячим следам на Лабрадор. Он был единственным журналистом, посетившим озеро Льва, и он прибыл как раз в тот момент, когда Концессионная компания Фергюсона демонтировала свое оборудование, проводя углубленные работы до тех пор, пока это не стало нерентабельным, и не сумев найти источник золота. Тогда никого не волновало, что по территории концессии бродит незнакомец. Он обнаружил останки моего деда, а затем выкопал тела Бриффа и Бэрда, которых Макговерн должным образом похоронил. После этого он разыскал и опросил всех, кого смог найти, кто был каким-либо образом связан с этим делом. Он даже связался с медсестрами, которые лечили Лароша, и попросил их описать характер его травм.

Итоговая статья, которая появилась в канадском журнале, при этом тщательно избегая каких-либо прямых обвинений, была написана с точки зрения повторения истории. ‘Каков дедушка, таков и внук’ - банальная фраза, которую использовал автор, и он указал, что у Пола и Берта Лароша были доли в концессиях Фергюсона. Подтекст был очевиден; подтекст, который был намного хуже всего, в чем я когда-либо считал Лароша виновным, и это касалось их обоих.

Статья была отправлена мне Ларошем, и в своем сопроводительном письме он сказал, что у них нет желания предпринимать юридические действия, но в то же время они решили, что будет лучше, если правда станет известна. Он знал, что я написал нечто вроде дневника о моих трех неделях на Лабрадоре, поскольку я делил с ним палату в больнице, и теперь он хотел, чтобы я отправил это в канадскую газету для публикации. ‘Лучше, чтобы это пришло от вас, ’ сказал он в конце своего письма, ‘ чем от любого из тех, кто непосредственно вовлечен — и меньше всего от меня. Ты повсюду был пытливым незнакомцем, ищущим истину.’

Я пытался постоянно помнить об этом на протяжении долгих месяцев написания. И я надеюсь, что в результате я воздал должное двум людям, которыми я очень восхищаюсь и чьи жизни были омрачены трагедией, которая произошла не по их вине. И в заключение, я чувствую, что не могу придумать ничего лучше, чем процитировать последний отрывок из дневника этой необыкновенной женщины, Александры Фергюсон:

И вот, с Божьей помощью и мужеством людей, которых я взял с собой, я благополучно вернулся с Лабрадора, пробыв в этой покинутой стране сто четыре дня. Я оставила своего маленького сына и свой дом в Шотландии, чтобы найти правду о смерти моего дорогого мужа, и теперь в этом я потерпела неудачу. Я больше не пойду в ту землю, но передам эту запись моему сыну в день, когда он достигнет совершеннолетия, и пусть добрый Господь приведет его к тому озеру и к истине, какой бы она ни была.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Земля, которую Бог дал Каину, является результатом двух путешествий, которые я совершил на Лабрадор. Первая была в 1953 году, как раз перед большим замораживанием. В то время ‘Железорудная железная дорога’ все еще строилась, сталь была проложена только на 250,1-й миле к северу от нее, от терминала на Севен Айлендс на реке Святого Лаврентия до лагеря геологов Бернт Крик, на 400 миль вглубь страны, они жили в строительных лагерях и путешествовали сначала на поезде и гусеничном ходу, затем на грузовике, легковом автомобиле и пешком, и, наконец’ на гидропланах пилотов bush pilots и даже на вертолете.

То, что я смог объехать так много территории и увидеть так много страны, которую вряд ли видел белый человек до появления железной дороги, было в первую очередь заслугой Hollinger-Hanna, Канадской железорудной компании и железной дороги Квебек-Норт-Шор и Лабрадор, и я в большом долгу перед этими компаниями за исключительные условия, которые они мне предоставили, и за их доброту, настаивая на том, чтобы я был их гостем в лагерях.

После того, как мне были предоставлены эти возможности, мне было предоставлено прокладывать свой собственный путь, и в этом я никогда не был без друзей — особенно среди инженеров, с которыми я жил. Там были также пилоты, и радисты, и сами мужчины; все без исключения они подвергали себя большим трудам и личным неудобствам, чтобы дать мне как можно более полную картину этого удивительного проекта. Их слишком много, чтобы упоминать по отдельности, но если они прочтут это, я хотел бы, чтобы они знали, что я помню их живо и с любовью, потому что они были очень реальными людьми. Я также хотел бы прояснить, что, хотя мне пришлось использовать определенные руководящие должности, имена и характеры людей, занимающих эти должности в книге, и их действия являются чисто вымышленными.

Второй визит состоялся три года спустя, когда книга была завершена наполовину. Я направлялся в страну эскимосов к северо-западу от Гудзонова залива и остановился в Гусе — главным образом, чтобы проверить мое описание этого изолированного сообщества, а также разработать удовлетворительную основу для радиосвязи экспедиции. Здесь мистер Дуглас Ритси из Goose Radio, который сам является радиолюбителем, был очень полезен, и я хотел бы отметить, что он позволил мне использовать его собственную радиостанцию в качестве основы для Ledder's.

В общей сложности я проехал около 15 000 миль в поисках материала для этой книги — одно из самых интересных путешествий, которые я предпринял. Я искренне надеюсь, что в результате я достиг своей цели - передать картину одной из последних построенных великих железных дорог, людей, которые ее строили, и, не в последнюю очередь, некоторое представление об унылой природе самого Лабрадора.

Хэммонд Иннес

Высокая стойка

ЧАСТЬ I

Золотой плейбой

1

Мой разум на мгновение не зафиксировал. Было девять сорок, пятница в середине августа. В пятницу всегда была спешка, и я пытался завершить черновик аффидевита перед моей первой встречей в десять. ‘Вас хочет видеть миссис Холлидей’. Моя секретарша была в отпуске, и девушка, заменяющая ее, перепутала имя.

‘Я же говорил тебе, я не принимаю людей без предварительной записи’.

‘Она сказала, что она была старым другом’.

Даже тогда это заняло мгновение… Боже мой! Я думал — Мириам. Я выглянул в окно, на длинный размашистый хребет Даунс, тянущийся к Дитчлинг Бикон, плавная плавная линия на фоне безоблачного неба, полосы перистых облаков, формирующиеся на западе. Больше года назад, в апреле или мае, возвращался поздно ночью с вечеринки ... В мае. Должно быть, был май, изгороди длинными белыми полосами вырисовывались в свете автомобильных фар. Жена Тома Холлдея, ’ сказал я. ‘Ты напечатал это дополнение, чтобы он подписал. Помнишь?’

- Пишется "полба Холлидей", - твердо сказала она, кладя передо мной листок бумаги. ‘И она говорит, что это срочно’.

‘Они произносят это как день холла", - сказал я ей, задаваясь вопросом, какого черта хотела Мириам. Знала ли она, что он изменил свое завещание? Я отложил черновик аффидевита в сторону, мой разум искал ответ. Мириам нравилась мне больше всех, но это был коньяк и майская луна, вот и все, фактически, единственный случай, когда мы были наедине. Последний раз я видел ее около полугода назад, на званом ужине в их доме, сразу после того, как Том Холлидей вернулся из очередной своей поездки по Юкону. Я сказал девушке, что позвоню, когда буду готов, и откинулся назад в лучах солнечного света, льющегося через открытое окно, готовясь к неловкому ii

интервью. Она не сказала своему мужу, я был уверен в этом. Если бы она была, он вел бы себя совсем по-другому. Так что, либо это была Воля, либо ее сексуальная жизнь внезапно стала настолько сложной, что ей нужен был совет. Такого развития практики я не ожидал: женщины, чьи мужья узнали о них, или которые сами забеременели, или, что в некотором смысле еще хуже, мужчины, чья связь с чужой женой стала достоянием гласности.

Я взял свою трубку, но не набил ее. Я просто сидел, посасывая его и думая о Холлидее, вспоминая, как он выглядел, сидя в кресле напротив меня — плотный, нервно напряженный мужчина с копной черных волос и маленькими усиками, с яркими, очень живыми глазами и беспокойными руками. Мириам была намного моложе, и я тогда подумала, не крашеные ли у него волосы, они были такими равномерно черными.

Почему он сделал это, добавив дополнение, которое передало лесную собственность в Британской Колумбии от Мириам младшему из двух сыновей от первого брака? И это нервное напряжение. Обычно он не был напряжен — довольно экстравертный мужчина с пристрастием к хорошему вину и шикарным автомобилям. Действительно, немного выпендривался, с непредсказуемой жилкой, которая, казалось, сочеталась с тем фактом, что он был богат и ему не пришлось зарабатывать на этом ни пенни. Я посасывал трубку, глядя на холмы, коричневые на солнце. Я почти чувствовал запах травы, но картинка в моем сознании была о Томе Холлидее сидел за бокалом портвейна в конце того ужина, увлеченно рассказывая о своем отце, о Доусон-Сити и ужасном налете из Скагуэя, говорил так быстро, что слова, казалось, выплескивались из него. Я слышал большую часть этого раньше, невероятную историю о фальшивом золотом руднике, но никогда в таких деталях и никогда не рассказывал с таким чувством волнения. Казалось, его озарило воспоминание об этом, и затем он провел нас в свой кабинет, где стены были увешаны картинами и реликвиями времен золотой лихорадки, а над камином висела огромная голова лося. Но ярче всего в моей памяти осталась выцветшая фотография его отца, фотография его отца в молодости, с обвисшими усами, брекетами и потрепанной шляпой, стоящего у шаткого деревянного сливного бачка, наполовину занесенного снегом и льдом, держащего в руке противень, широко открыв рот и обнажив зубы в ухмылке, когда он отплясывал джигу над содержимым. Странно думать, что всю свою жизнь Том Холлидей жил за счет этой кастрюли. Что ж, по крайней мере, у Мириам все еще была шахта, так о чем же она беспокоилась? Или она не поняла, что он пришел ко мне только из-за деревьев?

Я отложил трубку и потянулся к интеркому. Лучше покончить с этим, что бы это ни было. ‘Проводите миссис Холлидей, будьте добры’.

Она не была беременна, это была моя первая мысль, каждая деталь ее фигуры была видна из-за облегающих джинсов и плоского, как у мальчика, живота. И хотя при виде нее моя кровь забурлила быстрее, я сразу понял, что причина, по которой она была здесь, меня не касалась, потому что она не позаботилась о своей одежде — только джинсы и пара сандалий, клетчатая хлопчатобумажная рубашка, почти никакой косметики, а волосы прядями падали на лицо. Она улыбнулась мне, коротко и без какой-либо особой теплоты, ее глаза были пустыми. Она даже не сказала, что рада видеть меня снова, ее мысли были полностью заняты, когда она села на стул, на который я указал.

Даже тогда она не смотрела на меня. Она просто сидела за столом напротив меня, тупо уставившись в стену за моей головой. Она, казалось, не находила слов. Это не светский визит, я так понимаю?’ Я старался, чтобы мой голос звучал непринужденно.

Она покачала головой. ‘Нет. Мне нужен совет. Твоя помощь, Филип.’

Большие глаза внезапно сфокусировались, и я почувствовал, как что-то шевельнулось во мне, и был удивлен, что всего лишь взгляд и осознание того, что ей нужна моя помощь, могли сотворить такое со мной. ‘В чем проблема?’

‘Том’, - сказала она. ‘Вы видели его в последнее время — с тех пор, как он вернулся?’ И когда я ничего не сказал, она кивнула сама себе. ‘Во вторник, не так ли?’ И она добавила: ‘О его завещании?’ Она смотрела на меня, прикусив нижнюю губу.

‘Ты знаешь, что я не могу назвать тебе причину его визита.’ Он мог бы позвонить мне по этому поводу, но он спешил, желая, чтобы дополнение было напечатано тут же, пока он ждал, а потом мы с временным сотрудником были свидетелями этого. ‘ Вы его жена, я знаю, но адвокат ...

‘Мусор’. Она быстро покачала головой, жест нетерпения. ‘Я знал, что ты это скажешь. Он пришел к вам по поводу своей воли. Нет никакой другой причины, по которой он пришел бы сюда. Есть ли?’ Это было сказано запоздало, почти шепотом, и она добавила: ‘Меня не волнует завещание, но как он выглядел?’ Она внезапно наклонилась вперед, так что я мог видеть выпуклости ее грудей в вырезе футболки, ее руки были очень крепко сжаты. ‘Вы встречались с ним несколько раз за последние два или три года. Был ли он каким—то другим - обеспокоенным, расстроенным, напряженным? Было ли напряжение?’

‘Почему?’ В моем голосе слышалась резкость. Если это было не из-за Завещания, тогда почему она была так расстроена: "Он казался таким же’. Я сказал это быстро, злясь на себя и на нее за тот эффект, который она на меня произвела.

‘Тогда зачем изменять его завещание? Именно тогда — сразу после его возвращения.’ Ее голос затих, стал неуверенным. ‘Я не понимаю’.

‘Тебе не о чем беспокоиться", - ответил я ей, думая о деревьях и его сыне. ‘Ты очень хорошо обеспечен, тор’.

Она отмела это в сторону. ‘Я всегда могу позаботиться о себе’. Мне показалось, что я уловил проблеск улыбки. ‘Но так случилось, что я очень люблю Тома, и здесь что-то не так’. Ее глаза блуждали по моему кабинету в поисках какого-нибудь указания на то, что это могло быть. ‘Он привел какую-нибудь причину?’ И когда я не ответил, она сказала: ‘Я так понимаю, это Брайан’.

Я ничего не сказал, задаваясь вопросом, как она догадалась. Я спрашивал его об этом — почему младший сын? Но когда он сказал, что обучал мальчика лесному хозяйству, я понял смысл этого с его точки зрения. Мириам все еще владела шахтой, и это было то, что действительно имело значение. А старший сын, Мартин, унаследовал все акции Halliday Special Bodies, что, по-видимому, было тем, чего он хотел, поскольку он более или менее руководил работами для своего отца. ‘Мартин - инженер", - сказал Холлидей. ‘Он не отличит один конец дерева от другого’.

‘Это была шахта или та земля в Британской Колумбии?’ Она пристально наблюдала за мной, ее глаза искали. ‘Не компания, конечно. Брайану это не подошло бы, он терял деньги годами. Должно быть, все дело в деревьях — в земле, которую отец Тома посадил пятьдесят или больше лет назад.’ Ее глаза, все еще устремленные на меня, поймали свет, своего рода бирюзово-голубой с зелеными вкраплениями, очень яркий. Я не видел их так отчетливо раньше, солнце светило прямо на нее. И эти ее волосы, почти рыжие. ‘Он назвал какую-нибудь причину" 5 У Брайана есть чувство к деревьям, я это знаю. Но должна быть причина, что—то, что побудило Тома приехать и повидаться с тобой - прямо тогда, сразу после того, как он вернулся из Канады.’

‘Мне жаль’, - сказал я. ‘Я не могу это обсуждать. Я действительно не могу.’

‘Яйца! В самом деле, Филип.. ‘Внезапно она стала больше похожа на саму себя — энергичная, очень живая, с тем острым умом, который так привлек меня. ‘Он приезжал сюда в прошлый вторник, а Брайан вернулся около месяца назад, прямо из какой-то Забытой Богом деревни в Гималаях, где он сидел у ног мусульманского факира — гуру, волшебника, я не знаю, как вы бы его назвали’. И она добавила, совсем тихо: ‘Он дикий, этот мальчик, всегда был. Том однажды сказал, что у него должно быть несколько собственных деревьев. Единственные деревья, которые он мог бы ему подарить, растут на рукаве Холлидея. Одна из лучших насаждений западного красного кедра в Британской Колумбии. Именно так он однажды описал это мне, и единственное дело, которое у него было к тебе, - это его Воля.’ Она остановилась там, почти не дыша, потому что это вырвалось у нее в спешке, ее глаза все еще были прикованы к моим. Казалось, она собиралась сказать что-то еще, но затем отвернулась, запирая то, что это было, внутри себя, тишина затягивалась.

‘Полагаю, вы скажете мне, в чем проблема?’

Она сделала легкое движение головой в знак отрицания. ‘Я подумал, что вы могли бы помочь, что он, возможно, сказал вам что-то". Еще одно долгое молчание, а затем внезапно она снова повернулась ко мне. ‘Он был в Канаде, поездка была дольше, чем обычно, и когда он вернулся… Это были выходные — воскресное утро. Он видел тебя во вторник и уехал в Лондон тем же вечером. С тех пор я его не видел.’

‘Итак, его не было два с половиной дня, вот и все’. Я не понимал, почему она была так обеспокоена. Лондон, его клуб, компания, которая находилась в местечке под названием Хаверхилл недалеко от Кембриджа, ралли старых автомобилей и автосалоны. Мириам была дочерью профессора археологии в Кембридже. Ее интересовали старинные здания, в частности, деревянные. Она много знала о крышах с коваными балками и старинной дубовой резьбе. Ничего о машинах, кроме как как средстве добраться куда-нибудь. В результате она часто была сама по себе, что и произошло, мы вдвоем устроили вечеринку в паре, а затем стартер моей машины заглох, как раз когда мы уезжали. ‘Он сказал, зачем едет в Лондон?’

Она покачала головой. ‘Нет, он бы мне ничего не сказал’.

Тогда я напомнил ей, что она сама говорила мне, что он довольно часто уходил ни с того ни с сего, чтобы встретиться с каким-нибудь коллегой-автолюбителем в его клубе, посмотреть на старую посуду, которую можно было бы восстановить на заводах компании, или сходить на шоу, о котором он только что услышал, но она снова покачала головой. ‘Ты знаешь, он продал свой парк старых автомобилей. Остался только этот прекрасный Rolls tourer ’. И она добавила, что попробовала RAC в Пэлл-Мэлл, все его обычные места, работы в Хаверхилле, даже Болье, где, как она знала, он пытался выставить Rolls на всеобщее обозрение.

Значит, другая женщина? Такая возможность была всегда, особенно в его возрасте. Но когда я намекнул на какую-то личную привязанность, она отмахнулась от этого. ‘Нет!’ Она сказала это взрывоопасно, добавив с легкой улыбкой: ‘Что бы ты ни думал, мы с Томом очень близки".

Тогда я заколебался, не уверенный, насколько это было серьезно. ‘Можем мы вернуться немного назад?’ Я сказал. ‘Вы говорите, он вернулся из Канады на выходных?’ Она кивнула. И он видел меня во вторник. ‘У него была какая-нибудь встреча, о чем-нибудь, о чем он вам не сказал — кто-нибудь приходил к нему?’

‘Нет, никто. Я заехал за ним в Гэтвик рано утром в воскресенье, и остаток того дня мы провели дома. Он много времени спал. В понедельник утром мы были на вечеринке с выпивкой — у Грисонов, ты знаешь их прекрасное местечко недалеко от Фирле. В тот день он разобрался с кучей накопившейся почты, продиктовал множество писем, а вечером мы поужинали в соседнем ресторане.’

‘И он никого не видел с момента своего возвращения в Англию и до прошлого вторника, когда он уехал в Лондон. На машине?’

‘Да, на машине’.

‘И никто не связывался с ним?’

‘Нет, насколько я знаю — никого, кто был бы мне незнаком, если ты это имеешь в виду’.

Телефонные звонки?’

‘Да, несколько’. Она поколебалась, затем сказала: ‘Я знаю, там был его бухгалтер. В остальном это были светские визиты.’ И она добавила: ‘Он никогда не говорил со мной о деньгах. Полагаю, в этом никогда не было необходимости. Он был гражданином Канады, как вы, наверное, знаете, и у нас всегда было то, что нам было нужно. Но у меня было чувство — оно у меня уже некоторое время — что все становится немного сложнее. И был один звонок, как раз перед его возвращением — человек по имени Джозеф Волчак, кажется, американец. Он хотел знать, когда ожидается возвращение моего мужа. Он должен был увидеть его — срочно, сказал он. Я помню звонок, потому что никогда раньше не слышал об этом человеке, и когда я упомянул об этом Тому, он на мгновение казался совершенно потрясенным.’

‘Возможно, именно поэтому он поехал в Лондон", - предположил я.

Но, похоже, она так не думала. ‘Я уверен, что он бы упомянул об этом. И почему он мне не позвонил?’

Я не сказал ей, что он упомянул Волчака на нашей встрече во вторник, спрашивая, связывался ли со мной кто-нибудь с таким именем. И когда я сказал "нет", он, казалось, почувствовал облегчение. Даже если так, это не объясняет его внезапного молчания. Я все еще мог видеть, как он сидит там, в кресле, где сейчас сидела его жена, его черты лица были такими напряженными, и в его манерах чувствовалось напряжение. ‘Этот его сын", - сказал я, думая о дополнении. ‘Я встречал другого, Мартина, но не Брайана’.

‘Он дикий, как я и говорил. Внезапно появляется в начале месяца, выглядя как смерть. Это была дизентерия, но он все равно настоял на встрече со своим отцом. Деньги, конечно. Он хотел денег для этого гуру, с которым он был в Гималаях. Это всегда одно и то же, всегда деньги. Всякий раз, когда он появляется. Хотя я скажу это за него, это не для него самого, всегда какая-то причина.’ И она добавила: ‘На этот раз это были деревья. До этого это были тюлени. Он хотел, чтобы Том создал на своих работах что-нибудь такое, что заглушило бы инструменты канадских герметиков. Он сумасшедший, ’ тихо добавила она. ‘Совершенно сумасшедший’.

‘Но он тебе нравится?’

‘Как ни странно, да’. Она кивнула. ‘Да, я верю. Он очень странный, с ним очень интересно общаться.’

Это было что-то, подумал я. По крайней мере, она не стала бы обращаться в суд, когда пришло время и она обнаружила, что земля и деревья в Британской Колумбии на самом деле отошли сыну другой женщины. Я пытался вспомнить слова Тома Холлидея, все, что он сказал. Но это было не так уж много. Он фактически сам написал дополнение. Все, чего он хотел, это чтобы это было оформлено должным образом. Не было никаких обсуждений, никаких объяснений. Я просто сделала то, что он хотел, и все. Правда, черты его лица выглядели вытянутыми и довольно напряженными, и он, казалось, был простужен. Но люди часто подхватывают микроб в конце долгого тяжелого путешествия. ‘С его здоровьем все в порядке" 5, - спросил я.

Она быстро взглянула на меня. ‘Почему? Ты замочил его, он выглядел больным?’

‘Нет. Немного напряжен, вот и все, но всегда удивляешься, когда человек начинает играть со своей Волей.’

‘Физически с ним все в порядке. Я отправил его на обследование, прежде чем он отправился в Канаду в этот последний раз. Мы были в Лондоне, на одном из приемов по случаю презентации нового автомобиля.’ Она поколебалась, затем продолжила: ‘Отчет доктора Весслера поступил сразу после его ухода: все системы функционируют нормально, только уровень холестерина слегка повышен. Больше упражнений и меньше жира. Это было все, за исключением ссылки на нервное напряжение и предложения, что я должен увезти его на каникулы куда-нибудь на солнце, предпочтительно на остров без дорог и машин.’ Она насмешливо фыркнула. ‘Сейшельскиеострова. Это было то, что он посоветовал. Лодка до отеля на телеге, запряженной волами, можете себе представить?’ Она посмотрела вниз на свои руки, на свои теплые золотисто-коричневые волосы, упавшие ей на лицо. ‘Мы ни разу не отдыхали вместе со времен нашего медового месяца, и это было в Брайтоне. Мы ездили туда на "де Дион Бутон" 1913 года выпуска.’ Она подавила смешок. ‘Это почти так же нелепо, как полковник, женатый на своем полку, который водил свою невесту по полям сражений Второй мировой войны’.

Затем вошла девушка, чтобы сообщить мне, что назначенная на десять часов встреча состоялась. Мириам не двигалась. ‘Что мне делать, Филип?’

Я не знал, что сказать. На самом деле это была не моя проблема, если бы этого человека не было дома пару дней. Я слышала разговоры о том, что последние несколько месяцев он часто отсутствовал, так что она уже должна была привыкнуть к этому. Но когда я сказал это, она настояла, чтобы он всегда звонил ей каждый вечер, когда его не было. ‘Всегда", - настаивала она. ‘Даже на Юконе, когда он посещает шахту, он по-прежнему звонит мне почти каждый день — у них там в грузовиках есть радиотелефон. И если он не может дозвониться до меня, он очень расстраивается. Иногда, - добавила она, - он забывает о разнице во времени и будит меня посреди ночи’. Она улыбнулась. ‘Он сделал это дважды во время последней поездки, когда был в Британской Колумбии’.

‘Тогда, может быть, он страдает амнезией?’ Я предложил. Но она отмахнулась от этого. ‘Только не Том. Он может вспомнить каждый старый кувшин, который когда-либо видел.’ Тогда я был на ногах, и она пробормотала что-то о том, чтобы обзвонить еще нескольких людей, которые, возможно, имеют какое-то представление о том, где он был. ‘Я подожду еще один день, тогда, если я все еще не знаю — ‘ Она оставила все как есть и медленно поднялась со стула. ‘По крайней мере, я теперь знаю, почему он пришел к тебе… Но изменить его волю, а затем уйти - мне это не нравится, Филип. Ты думаешь, с ним что-то случилось?’ И когда я не ответил, она добавила: ‘Ты уверен, что он ничего не говорил - о том, куда он направлялся? Ни малейшего намека 5’ Я покачал головой, и она снова сказала: ‘Я подожду еще день’.

Затем она повернулась, очень резко и без лишних слов, и после того, как она ушла, я вернулся к своему столу и некоторое время сидел там, думая о Холлидее, пытаясь представить, что, должно быть, происходило у него в голове, пока он ждал здесь, в моем кабинете, пока девушка печатала дополнение. Он не разговаривал. Он просто сидел там, его серые глаза смотрели на высокую гряду холмов, совершенно ничего не выражая, так что у меня было ощущение, что мысленно он был далеко.

Примерно через час мне позвонил журналист-фрилансер из Брайтона, чтобы узнать, правда ли, что Том Холлидей ушел от своей жены. Он не сказал, откуда у него появилась информация, только то, что это была другая женщина, и затем он предположил, что Холлидей ‘ушла гулять’, была ли у меня какая-либо информация на этот счет? Я сказал, что нет, не видел; что на самом деле я видел мистера Холлидея совсем недавно, в прошлый вторник, и не было ничего, что указывало бы на то, что мой клиент собирался "прогуляться", как он выразился. Затем он задал мне много вопросов, личных вопросов, в основном о деньгах, на которые я отказался отвечать. Наконец я кладу трубку.

Я нашел этот звонок очень тревожным. Во-первых, это было напоминанием о том, как мало я знал о Томе Холлидее; я знал больше о его отце. Но моей главной заботой был тот факт, что журналист проявлял интерес к его передвижениям; это наводило на мысль, что действительно было что-то серьезно не так. Я, должно быть, выкурил почти целую трубку, пока думал об этом. В конце концов, я выбросил из головы мысль о том, что он, возможно, действительно исчез, и продолжил дневную работу. Я был в Дичлинге уже три с половиной года, и в этом Я создал процветающую практику, основанную в основном на том, что, когда дело доходит до завещаний, люди хотят, чтобы адвокат был местным и легко доступным, но не жил в том же городе и, следовательно, не был частью их собственного сообщества. Дитчлинг был идеальным местом, будучи немногим больше деревни и удаленным от приморских городов Истборн, Брайтон и Уортинг, которые были моим основным водосборным бассейном, у барьера даунленд. И теперь, когда я нанял младшего партнера, мои выходные стали принадлежать только мне. Я только что купил свою первую лодку, переделанную на хлам Времяшутовства корабль, а вместе с ним и мечта о трансатлантическом путешествии, стали на шаг ближе.

На следующий день, в субботу, я был в Шорхэме рано, ехал по длинной док-роуд к восточному входу в гавань, где я оставил свою детскую коляску на грязном участке гравия среди разбросанных старых гребных лодок, ржавых буйков и деревянных бревен. Лодка стояла на дальней стороне гавани на заимствованном причале. Многое еще предстояло сделать, и я остался на ночь на борту, чтобы помочь, когда в воскресенье утром приехал инженер, работающий по совместительству, чтобы установить дизельный двигатель, который я наконец купил, отдав предпочтение подвесному мотору. Я работал с ним пару часов или около того, затем отправился в яхт-клуб выпить. В тот день была какая-то гонка, и в баре было довольно многолюдно. Я оказался рядом с мужчиной, перед которым была разложена одна из воскресных газет; именно так я узнал об этом — не от Мириам, или полиции, или какого-либо официального сообщения, а случайно, заглянув в заголовок через плечо другого мужчины:

ВЛАДЕЛЕЦ ЗОЛОТОГО РУДНИКА ИСЧЕЗАЕТ

ЧЕКИ МИЛЛИОНЕРА ОТСКАКИВАЮТ

‘МОГЛО БЫТЬ САМОУБИЙСТВО", - ГОВОРИТ СЫН.

Боже милостивый! Должно быть, я сказал это вслух, потому что мужчина поднял глаза. ‘Ты его знаешь?’ И когда я кивнул, он подтолкнул бумагу ко мне. ‘Угощайтесь, я с этим закончил. Но человек с золотым рудником на Юконе — можно подумать, у него должно быть больше здравого смысла, чем позволить всему этому утечь у него сквозь пальцы, так что он совершенно разорен.’ Он перевернул страницы, положив газету ровно там, где крупный заголовок кричал через две страницы: ЗОЛОТОЙ ПЛЕЙБОЙ ТЕРПИТ КРАХ — Его три любви - Красивые машины — Красивые женщины — и скорость. Полная история ‘роскошной жизни’ Томаса Фрэнсиса Холлидея и его ‘Золота Клондайка" была перенесена с первой страницы почти на две полные внутренние страницы. Трое журналистов-расследователей, участвовавших в расследовании, явно потратили много сверхурочных, потому что это был очень полный, очень красочный отчет о жизни богатого плейбоя, и это было хорошее чтение, такой стиль жизни, за который половина жителей пригородов страны отдали бы свои души.

Бедная Мириам! Они относились к ней по-доброму, но все равно это было тяжело: имена, а иногда и адреса нескольких девушек, которые добивались его внимания, включая ту, с которой он разговаривал в клубном баре Брайтона во вторник вечером. Также ссылка на наркотики и на то, как он занялся добычей серебра в Перу и потерпел неудачу. Но главной историей было его исчезновение, предположения о причинах этого и о том, был ли он жив или мертв. Некто, соответствующий его описанию, поздно ночью сел на паром Таунсенд-Торесен из Феликсстоу в Роттердам в среду. Также считалось, что его видели на станции технического обслуживания Aust у моста Северн. Это было в пятницу. Там была цитата от владельца гаража в Полегейте и строителя в Льюисе, оба из которых представили чеки на совместный счет, подписанный Мириам, и им было сказано ссылаться на ящик. Банковский менеджер Hallidays, конечно, отказался от комментариев. Затем журналисты перешли к обсуждению возможности самоубийства, и статья завершилась цитатой его врача— ‘С ним ничего органического не случилось, совсем ничего’.

‘Ну, и что вы об этом думаете?’ - спросил владелец газеты, когда я сложил ее.

‘Извини, - сказал я, - не могу это обсуждать’. Я думал об одинокой Мириам в том большом кремневом доме под Даунсом, окруженном реликвиями давно умершей золотой лихорадки. Я не мог вспомнить, была ли ее семья все еще в Кембридже, даже живы ли они, и было ли ей на кого опереться. На самом деле я знал о ней меньше, чем о ее муже, только то, что я чувствовал побуждение увидеть ее и убедиться, что с ней все в порядке. Те газетчики, они бы вышли на нее, а теперь были бы и другие, телефон постоянно звонил.

Я поблагодарил мужчину, сунул газету под мышку и протолкался к выходу из переполненного бара, спустился к своей прогулочной лодке и быстро поплыл через гавань к тому месту, где я оставил свою машину. В Брайтоне я остановился у телефонной будки и позвонил Холлидеям домой. Ответа не было. Тогда мне пришло в голову, что, возможно, кто-то нашел тело, и в этом случае его нужно было бы опознать. Я проехал мимо пристани для яхт, поехал по прибрежной дороге через Рортингдин и Пис-хейвен и поднялся по Вестдинскому лесу над Кукмером.

Было сразу после половины первого, когда я добрался до старого фермерского дома флинта, приютившегося в лощине холмов недалеко от "Длинного человека". Были выходные, вокруг никого не было, и место имело сонный вид, коровы паслись в загоне с сочной травой, и все было очень тихо в тени Бычьего леса. Мириам сама открыла мне дверь, ее лицо было бледным и застывшим. ‘Филипп!’ Она не улыбнулась. Она просто упала в мои объятия, на мгновение крепко прижавшись ко мне. ‘Боже! Я думал, вы еще один репортер. Сегодня утром я выпил две, и телефон … Ты видел эту статью, не так ли?’

‘Вот почему я пришел’.

‘Они, должно быть, получили это от полиции. Я уведомил полицию на следующий день после того, как увидел тебя — в субботу.’ Она высвободилась. ‘Я не представлял, что ты можешь вызвать такой переполох, просто уйдя от всего. Это то, что он сделал, не так ли? Просто ушел и оставил других людей собирать осколки. Если только он не покончил с собой. Ты думаешь, он покончил с собой?’

‘Нет, конечно, нет’.

Но она, казалось, не слышала меня. ‘Я должна была вытянуть это из него", - быстро продолжила она. ‘Я знал, что было что-то … Но уйти вот так — не сказав ни слова. Почему?’ И она повторила это, ее голос ломался и был немного диким. ‘Почему, ради бога, почему?’

‘Не хотели бы вы где-нибудь пообедать?’ Я подумал, что это могло бы немного расслабить ее, находясь вдали от дома.

Она кивнула, и когда она была в машине, и мы выехали на Льюис-роуд, она сказала: ‘Мы поссорились. Нет, не ряд. Для этого нужны двое. Он просто взорвался, нервный, на пределе своих возможностей сын извержения. Я думал, у него будет сердечный приступ, его лицо было залито кровью, руки дрожали. Он был довольно взвинчен, поэтому я не давила на него. ’ И она медленно добавила: ‘ Возможно, мне следовало это сделать, но в то время ... На этом она и остановилась. "Ты пришел прямо со своей лодки?" Я слышал, что это было закончено. Вы никогда не приглашали нас на запуск.’

‘Мы просто сбросили это в воду’.

Я отвез ее в гостиницу "Тайгер", и поскольку я знал, что она хотела, чтобы ее вывели из себя, я поговорил с ней о лодке, обо всех моих планах. Только когда мы сели за стол, мы вернулись к теме Тома Холлидея, и именно она настояла на том, чтобы поговорить о нем — не о том, что произошло, а о самом человеке. Я не уверен, почему она решила рассказать мне о нем. Возможно, это была попытка объяснить, даже оправдать, его поступок перед самой собой. Какова бы ни была причина, как только она начала, слова, казалось, полились из нее, так что у меня возникло ощущение, что она ничего не могла с собой поделать, и в конце я был просто благодарен, что не родился с золотой жилой на шее.

У него было все, весь мир, преподнесенный ему на блюдечке. Я так и видел его сейчас, сидящего в конце стола, с маленькими подстриженными усиками, выделяющимися в свете свечи, с высокими скулами, порозовевшими, когда портвейн разливался по столу своим винтажным рубиновым оттенком, снова рассказывающего историю о том, как его отец в молодости отправился на Клондайк, вверх по Уайт-Пасс от Скагуэя до самого Доусона, затем по чему-то под названием Далтон-Трейл, где дикарь, прорубивший ее в кустах, ездил верхом на дробовике, чтобы не пускать незваных гостей, которые не заплатили его плата за проезд. Где-то вдоль этой тропы, или еще в Доусоне, Джошу Холлидею, который был сыном страхового агента в Сан-Франциско, была продана та шахта. ‘Счастливчик’ Карлос Деспера. Так звали человека, который продал ему это, а название шахты было Айс-Колд-Крик. Я запомнил названия из-за того, как Том перекатывал их с языка, смеясь при этом, — и Шумный диапазон тоже. Затем он рассказывал, как его отец отправился в эту шахту и нашел ее высоко возле огромного горного массива, который ревел со звуком движущихся ледников.

‘Том был как маленький мальчик’. В этот момент Мириам наклонилась вперед, поставив локти на стол, положив подбородок на руки, которые были сжаты в кулаки с побелевшими костяшками пальцев, ее глаза смотрели в никуда. ‘Дерзкая показуха. Это было частью привлекательности, его необычайной харизмы, всей его энергии — а он был неутомим, совершенно неутомим, жизненная сила била через край — и все это без выхода. Нет позитивного, реального, конструктивного выхода.’

Я мог видеть его, такого уверенного в себе - и эту фотографию его отца. Мина, конечно, была неисправной. Джош понял это, как только забрался в белое ледяное сердце горы. Были люди, работающие на участках ниже по течению ручья, которым едва удавалось сделать достаточный поворот, чтобы вселить в них надежду, и все они говорили, что верхний конец Айс-Колд-Крик был разработан, пройден, закончен.’ И все же, в отчаянии, бедняга продолжал разгребать камни, надрываясь, пока хватало еды, и у него все еще оставалось несколько долларов. Затем, в тот день, когда он решил выйти из игры — это, вероятно, было неправдоподобно, но когда его деньги почти закончились — внезапно ему улыбнулась удача. ‘Не просто обычные деньги, а маленькие самородки золота’. И то, как Том это сказал, вы могли видеть, что там было в мозолистой руке, рот, открытый в громком крике, ноги, выбивающие возбужденную, неистовую джигу радости.

Автомобили, скоростные катера, Ле-Ман, гоночные самолеты тоже. Он летал на собственном самолете. И женщины. Сначала я этого не понял. Его потребность в женщинах. Я думаю, он бы хотел переспать с каждой из них, которая ему приглянулась. Просто чтобы что-то доказать. Что он был мужчиной, я полагаю.’ Она быстро покачала головой, улыбаясь. ‘Он не был гомосексуалистом — я не это имею в виду. Но когда у тебя есть горшок с золотом там, на Юконе, где его никто не может увидеть… Для тебя все по-другому, Филип. Вы можете привести людей в свой офис и сказать: "Посмотрите, это то, что я сделал со своей жизнью". Я создал практику. Вы обладаете опытом, который приводит людей к вам за советом, за помощью. Но у Тома не было ничего подобного.’

‘Фабрика’, - сказал я.

Она пожала плечами. ‘Это был не он. Она принадлежала Мартину. Мартин руководил этим. Это была его идея. Том заплатил за это, вот и все. Точно так же, как он платил за свои машины, свой самолет, скоростной катер, на котором он мог мелькать вокруг королевской яхты в Каузе и на случайной фотографии в одном из гламурных журналов. Но ничего своего, ничего, что он создал сам. Все это пришло из шахты, все, чем он обладал. Периодически он выходил туда. Я не знаю почему. У него был превосходный менеджер. Джонни Эпинар. Абсолютно прямая. Но время от времени он отправлялся на Юкон. Иногда я думал, что это просто для того, чтобы убедиться, что это все еще там, что это реально.’

Она медленно покачала головой. ‘Иногда я и сам задавался этим вопросом. Все эти годы — при жизни его отца, а теперь и его самого — все это время и неуклонно собирая свой золотой урожай, поддерживая семью Холлидеев таким образом, чтобы ... ’ Она издевательски рассмеялась. ‘Но, о, какой вред подобная вещь может нанести неуверенному в себе подростку! Он однажды ездил в Южную Америку, он тебе говорил?’

Я покачал головой, и она улыбнулась. ‘Перу. Он купил серебряный рудник на высоте десяти тысяч футов в Андах, чуть выше Кахамарки, где Писарро убил беспомощную свиту короля инков. Но ему не повезло, как Писарро. Он пробыл там несколько лет, добыча на шахте неуклонно снижалась, и когда она, наконец, иссякла, он вернулся домой. Это был единственный раз, когда он предпринял серьезную попытку построить собственную империю. После этого это были просто игрушки, забавные штучки. Все, что он получил от Перу, - это чувство неудачи, которое усилило его и без того хорошо развитый комплекс неполноценности, и сука жена, которая следила за тем, чтобы он никогда этого не забывал. Термагант. Это мнение Брайана о ней, не мое. Я никогда не встречал эту женщину, слава Богу. Она была метисом. Смешанная испанская и индейская кровь. Она утверждала, что происходит от вождя инков, убитого конкистадорами. Вот почему Брайан такой, какой он есть, почему он выглядит немного странно — эти уши, нос, эти широкие скулы. И его темперамент, его горячая агрессивная, торжественная манера, молниеносные смены настроения...’ Она пожала плечами. ‘Немного от его отца — мужественность, щегольство, решимость проецировать себя как образ, плод его собственного воображения, если хотите’. Она вздохнула, глубокий вдох. ‘Но Том все равно был замечательным человеком, с которым было приятно общаться. Вся эта жизненная сила, и время от времени звезды у меня на коленях, как подарок с небес. Он вытащил их из ночи рано утром, заставил меня почувствовать, что я катаюсь по миру — вихрь. Иногда. У других ...’ Уголки ее губ дрогнули, отблеск веселья от ее собственной непосредственности. ‘В другое время ...’ Она повернулась лицом к окну, ее глаза были устремлены на холмы, возвышающиеся над домами и морем. ‘Я мог бы убить его за его наглую глупость, его бесчувственность, его тотальную вовлеченность в себя — его кровожадный эгоизм. Его эгоизм. Господи! что за ублюдок!’

Она засмеялась. ‘Потом, когда я думала, что больше не смогу этого выносить’, — она качала головой, как будто удивляясь собственному поведению, — ‘Тогда были бы цветы, шампанское и мужчина, этот переменчивый, невозможный мужчина у моих ног, звезды снова у меня на коленях’. Она наклонилась вперед, ее большие глаза внезапно уставились на меня почти умоляюще. ‘Ты понимаешь, Филип? Он был таким живым, с ним было так чудесно. Когда он был на вершине мира. Я не мог не заметить, что она говорила о нем в прошедшем времени, и она продолжила, все еще в потоке слов: ‘Затем, когда он принимал слишком много — взлетал слишком высоко — наступала реакция, все рушилось — от звезд до отчаяния в одном быстром дьявольском прыжке — Впадении Кристиана в Уныние.

‘Боже мой! Жить с таким мужчиной, зная, что это была та стерва Мартина, которая познакомила его со всем этим, и я ничего не могла с этим поделать. Он не стал бы слушать. Сказал, что он время от времени употреблял кокаин с тех пор, как в двадцать с небольшим уехал в Южную Америку. Временами у него даже была маленькая мини-ложечка, кажется, серебряно-позолоченная, которая висела у него на шее на тонкой золотой цепочке. Все это часть мистики. О, я знаю, я не должна была тебе всего этого рассказывать, но я должна с кем-нибудь поговорить о нем." И она продолжила: "Кокаин всегда был наркотиком для элиты, и он не вызывает привыкания. По крайней мере, это то, что он сказал, не самое хорошее. Он заставил меня попробовать это раз или два, и я не попался на крючок. Но то, как он принимал это в последнее время … Я не знаю, возможно, он достиг возраста, когда он обнаружил, что смотрит через край и ему не нравится то, что он видит, его сексуальное мастерство снижается, его дух соперничества ослабевает. Даже его интерес к машинам уменьшился, и он целую вечность не навещал Мартина на фабрике, шахта отнимала у него все больше и больше времени, он был вспыльчив, лицо напряженное, внезапно стало заметно его легкое заикание, и иногда по ночам я слышал, как он бормочет себе под нос. Вы думаете, у него был нервный срыв?’

Но я видел его всего пару раз за последний год и понятия не имел, что он употребляет наркотики, пока не прочитал статью в воскресной газете. ‘Я не знаю’, - сказал я. ‘Я не уверен, как ведут себя люди на грани нервного срыва’.

‘Нет, и я тоже Я могу только догадываться. И его врач ничего не сказал о нервном срыве — я позвонил ему прошлой ночью. Он сказал, что, по его мнению, его нервы были на пределе, что ему нужен отдых. От чего? Это то, что я сказал. От чего, черт возьми, Тому понадобился отдых? И он повторил то, что написал в своем отчете — выведите его куда-нибудь одного, чтобы он лежал на солнце, плавал, ничего не делал и принимал минимум пищи — здоровой, натуральной пищи — без алкоголя. Я не думаю, что Том рассказал ему о приеме кокаина, но он, вероятно, догадался. Он был перекормлен, по его словам, истощен, страдал от нервного истощения.’

Я тоже этого не понимал, и я так и сказал — мужчина со всеми деньгами в мире, очаровательной женой, прекрасным домом, машинами, интересами, мужчина, которому никогда в жизни не приходилось работать… у него не было никакого чертова права страдать от нервного истощения.

‘Для тебя все это очень хорошо", - продолжила она. ‘Ты такой твердый, на тебя можно положиться’. Я мог бы дать ей пощечину за то, как она говорила о своем муже, но она продолжала, слова все еще срывались с нее — Том был всего лишь ребенком. Избалованный ребенок, да. Но нечто большее. Своего рода Питер Пэн из реальной жизни, со всем эгоизмом и очарованием этого существа.’ Она кивнула, ее волосы рыжевато заблестели на солнце. ‘Да, именно так — справедливое сравнение - и если бы Питер Пэн внезапно обнаружил, что взрослеет ...’ Она посидела некоторое время, склонив голову, размышляя об этом. "Но уйти вот так, не сказав ни слова — мне, кому бы то ни было. Он никому не сказал, совсем никому. Он просто сбросил с себя всех, всю свою жизнь — как змея, сбрасывающая старую кожу...’ И вдруг она заплакала, ее плечи затряслись, но не раздалось ни звука.

Тогда я отвез ее домой. Я думаю, что в тот момент она была почти эмоционально и физически истощена. В то время я этого не осознавал — хотя газетная статья намекала на это, — но дело было не только в том, что Том исчез, был финансовый беспорядок, который он оставил после себя.

Это стало очевидно только на следующей неделе, когда посыпались счета, а в банке не было наличных, чтобы их оплатить.

2

Никогда не будучи зависимым от денег, которые я не зарабатывал, мне всегда трудно оценить, насколько напуганными могут стать люди, когда источник их дохода проявляет признаки иссякания. Это был следующий вторник, прежде чем я начал понимать, что это то, что, вероятно, случилось с Томом Холлидеем, и к тому времени его сын Мартин дважды звонил мне по телефону. Он нанял на завод почти дюжину человек, и их зарплата просрочена за пять недель, его собственная зарплата тоже; была задолженность по арендной плате, электричеству, газу, тарифам, воде, телефону, и кроме того, он задолжал несколько тысяч за материалы. У него была одна машина, готовая к доставке, но это все. Он хотел денег, чтобы продержаться, но мне пришлось сказать ему, что в данный момент их нет и потребуется время, чтобы все уладить. ‘Но мне нужны какие-то деньги’. Этот полный боли крик человека, который всю свою жизнь жил за счет своего отца … Я сказал ему, боюсь, довольно прямолинейно, что ему лучше подумать в терминах продажи и встать на собственные ноги. Я больше беспокоился о Мириам.

Она позвонила мне в понедельник с просьбой разобраться с финансовыми проблемами, возникшими в связи с исчезновением ее мужа. У них был совместный счет в филиале его банка в Льюисе, но это было только для удобства, поскольку счет пополнялся из филиала головного офиса в городе. Именно отделение в Льюисе отказалось обналичить два чека, упомянутых в газетном отчете. Том Холлидей, по-видимому, снял весь остаток средств со счета в тот самый день, когда пришел ко мне. Поэтому казалось вероятным, что его исчезновение было преднамеренным актом, а не результатом какого-либо несчастного случая.

Это стало более очевидным после того, как я поговорил с его лондонским банком. Очевидно, они получали прибыль от рудника раз в полгода. Иногда его счет оставался на балансе от полугода до следующего, в других случаях он был переполнен. Соглашения об овердрафте были щедрыми из-за регулярности полугодовых платежей. Однако в последнее время они стали менее регулярными, и Холлидей воспользовался возможностью овердрафта. Другими словами, банк авансировал деньги в ожидании дохода от рудника. Последний полугодовой платеж должен был быть произведен почти два месяца назад, и менеджер позволил овердрафту действовать в течение этого периода времени, потому что его клиент перед отъездом в Канаду заверил его, что он разберется с этим вопросом, пока он там. Однако две недели назад он начал наводить свои собственные справки. Это было осложнено тем фактом, что платежи не поступали напрямую из Канады. Вместо этого они были направлены через швейцарский банк, оплата производилась раз в полгода через их лондонский офис. Он подумал, что это, вероятно, по налоговым соображениям, поскольку цюрихский банк сообщил ему, что это номерной счет, и они не в состоянии разглашать какую-либо информацию.

Я пытался связаться с ними сам. В конце концов, я был одним из душеприказчиков Тома Холлидея, но это ничего не меняло. Они отказались обсуждать этот вопрос, пока не появятся какие-либо определенные новости относительно того, что случилось с Холлидеем, и если выяснится, что он попал в аварию или покончил с собой, тогда это будет делом не его душеприказчиков, а того, кто унаследует — другими словами, Мириам.

Однако у меня сложилось отчетливое впечатление, что они действовали по правилам, а не защищали важный аккаунт, и именно после разговора с ними я отправил телекс в Департамент шахт правительства Юкона в Уайтхорсе. Два дня спустя я получил этот ответ: ДОБЫЧА ЗОЛОТА На РУДНИКЕ АЙС-КОЛД-КРИК За ПОСЛЕДНИЕ ТРИ ГОДА СОСТАВИЛА: 60,136, 27,35 И 43,574 унции. ЗА ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ ОБРАЩАЙТЕСЬ К ДЖОНУ ЭПИНАРУ, ТАКХИНИ ТРЕЙЛЕР ЭЛТ, УАЙТХОРС.

Это не имело смысла. Доходность такого рода, возможно, не покрывала даже себестоимость производства, не говоря уже о том, чтобы производить такого рода полугодовые выплаты, о которых говорил английский банк. Именно младший сын, Брайан Холлидей, первым заставил меня понять, откуда могли поступать деньги. Он позвонил, чтобы спросить, связывался ли со мной американец по имени Волчак. И когда я сказал, что нет, он спросил, есть ли у меня документы на собственность его отца в Британской Колумбии.

‘Нет, ’ сказал я, ‘ они есть у банка. Почему?’

‘Волчак хочет купить. Он выступает в качестве агента американской компании и говорит, что они готовы заплатить наличными за опцион на покупку.’ А затем он прямо спросил меня, была ли недвижимость в Британской Колумбии оставлена ему. ‘Мириам говорит, что я получу деревья, верно?’

‘Нет причин предполагать, что твоего отца нет в живых", - сказал я ему.

‘Конечно. Но что насчет деревьев — они приходят ко мне или нет?’ У него был довольно глубокий, мягкий голос, его манеры по телефону были немного резкими, так что у меня создалось впечатление человека, которому нужно было самоутвердиться.

Казалось, не было смысла скрывать от него, что собственность Британской Колумбии перейдет к нему, если его отец внезапно умрет. ‘При условии, конечно, - добавил я, ‘ урегулирования любых непогашенных долгов’.

‘Я полагаю, вы имеете в виду ваши гонорары", - грубо сказал он. И когда я сказал ему, что, естественно, будут гонорары адвоката, он сказал очень резко: ‘Ну, я не продаю. Просто пойми это, ладно? The Cascades не продается — ни сейчас, ни когда-либо.’

‘Тебе поступало предложение, не так ли?’ Мне было интересно, какую цифру поставил Вольчак на собственность.

‘Не я. Мириам. Она сказала ему встретиться с тобой. Вот почему я позвонил — чтобы предупредить вас и прояснить свою позицию. Он видел ее этим утром, и она говорит, что он связывался с ней на прошлой неделе, желая увидеть Тома, а затем спрашивал, когда он вернется.’

‘Он виделся с вашим отцом после его возвращения из Канады?’ Я спросил.

‘Да. В понедельник, здесь, в Буллсвуде. Утро понедельника.’

И на следующий день Том Холлидей пришел ко мне, чтобы изменить свое завещание. Я мог бы согласиться с тем, что люди действительно пугались, когда иссякал источник их дохода или когда они теряли свои деньги в результате какой-нибудь финансовой катастрофы. Я видел, как это происходило с пожилыми людьми — один из моих клиентов покончил с собой именно по этой причине. Но Том Холлидей был все еще относительно молодым человеком, и он исчез, владея участком земли в Канаде, который, по-видимому, можно было продать. И что было еще более необычным, он изменил свое завещание таким образом, что земля перешла к его сыну вместо его жены, причем к его младшему сыну. Либо Мириам была неправа, когда сказала: "Мы с Томом очень близки’, либо этот ее пасынок оказал совершенно исключительное давление на своего отца.

‘Если я получу известия от мистера Волчака, я свяжусь с вами", - сказал я ему и положил трубку. Моя секретарша вернулась из отпуска, и примерно через час, должно быть, она вошла, чтобы сказать, что Волчак разговаривал с ней по телефону и она договорилась о встрече в пятницу днем, в четыре пятнадцать. ‘Десять минут, это все’. Она знала, что я хотел опробовать лодку на выходных. ‘Между прочим, он говорит, что понимает ваши трудности и готов предложить решение’.

Я уже договорился с банком о том, чтобы они забрали Буллсвуд Хаус в качестве обеспечения овердрафта. К счастью, Том не заложил ее. Он не мог обойтись без того, чтобы не стало очевидно, что у него финансовые трудности, поскольку фригольд был оформлен на имя его жены, а также на его собственное. Но дом и его содержимое, это было почти все, что там осталось. Они арендовали большую квартиру в Белгравии и виллу в Алгарве на 99 лет, но он продал их за последние два года, и совсем недавно он расстался с кремовым Rolls tourer, который был гордостью его коллекции старых автомобилей — "построен для магараджи незадолго до раздела, - сказала мне Мириам, ‘ дверные ручки, фары, вся отделка позолочены’. И она рассмеялась. ‘Проблема в том, что для этого нужна шкура норки или леопарда, что-то в этом роде, и ничто не заставило бы меня обернуть вокруг себя какое-то несчастное животное’.

С моим партнером в отпуске объем работы, навалившийся на мой стол, отодвинул проблему Холлидея на задний план, так что, когда я получил из банка запрошенные мною ксерокопии документов, которые они хранили, у меня не было времени сделать больше, чем проверить, что они включают документы на лесную землю Британской Колумбии и что она не была заложена или иным образом обременена для получения кредита.

Волчак опоздал в ту пятницу днем, и мне пришлось заставить его ждать. ‘Какой он из себя?’ - Спросил я свою секретаршу, когда она вернулась после того, как проводила мою встречу, назначенную на четыре тридцать. Она поколебалась, затем улыбнулась, уголки ее рта опустились. ‘Ты увидишь", - сказала она и пригласила его войти.

Он суетливо подошел к моему столу, протягивая руку, невысокое, толстое тело, большая квадратная голова и улыбка, которая сверкала, как маяк, глаза горели, как включенная лампа накаливания, а зубы казались очень белыми на фоне загорелой кожи. Джозеф Волчак, - сказал он, пожимая мне руку. У него был легкий акцент, который было трудно определить.

Я усадил его, и он сказал: ‘Ты занят, я тоже. Я буду краток. Речь идет об этой собственности Halliday в Британской Колумбии. Я действую от имени американской компании. Они хотят это купить. У тебя здесь документы?’

‘Они в банке’.

‘Но ты их видел’.

‘У меня есть фотокопии’.

‘И в них нет ничего, что могло бы помешать продаже — закладная, что-нибудь в этом роде?’

‘Насколько я знаю, нет’.

‘Хорошо, хорошо. Дело в деревьях, мистер Редферн, а не в земле. Моим клиентам не обязательно нужна земля. Их интересуют деревья. ’ Он достал бумажник из кармана своего пиджака, достал визитку и передал ее мне через стол. Такова компания. Вы обнаружите, что это старое оборудование для фрезерования древесины и распиловки. Существует более полувека. Любой в Сиэтле скажет вам ’. На карточке было просто указано название компании — SVL Timber and Milling Inc. — и адрес в Сиэтле. ‘Это к северу от набережной, на Эверетт-роуд", - сказал он. ‘Они уже связались с адвокатами в Ванкувере, которые имели дело с мистером Холлидеем. Но теперь, когда он объявлен пропавшим без вести...’ Он выразительно пожал плечами. ‘Мне посоветовали, что я должен связаться с вами’.

‘Кем?’ Я не знаю почему, но я был уверен, что, судя по тому, как он особо информировал меня о компании, в этом должен был быть замешан человек. ‘Для кого ты на самом деле выступаешь?’

Последовало небольшое колебание, затем он сказал: ‘Берт Мандола. У него есть интересы в ряде компаний, в Чикаго и на западе.’

Я записал это на обратной стороне карточки компании, на всякий случай, в то же время указав ему, что я не в состоянии распоряжаться какой-либо частью собственности моего клиента. И я добавил: "Вы должны понимать, что мистер Холлидей может появиться в любой момент’.

‘Да, конечно. Но предположим, что он этого не сделает, а?’ Он уже поговорил с "молодым Холлидеем’. И он добавил: ‘Здесь есть проблема, но если человек мертв, а поместье в долгах, а так и будет, ваши английские налоговики позаботятся об этом ...’

‘Я уверен, что мистер Холлидей жив и в добром здравии", - сказал я, мне не понравилось, как он пытался поторопить меня.

‘Да, да, но, как я уже говорил, если он мертв, а имущество погрязло в долгах или возникнут финансовые трудности ...’ Сейчас он не улыбался, его маленький рот превратился в тонкую, жесткую линию. ‘Вы были там, чтобы посмотреть Каскады, мистер Редферн?’

Я покачал головой.

‘Ну, у меня есть", - сказал он. ‘Мы с мистером Мандолой взглянули на это некоторое время назад. Довольно симпатичное место, но очень отдаленное — около восемнадцати с половиной квадратных миль, это считая горные вершины и водопады, которые дали ему название. Есть несколько дорог для вывозки древесины в плохом состоянии, остатки старого лагеря лесозаготовителей в начале рукава Халлидей, буровой грузовик с А-образной рамой, который выглядит так, как будто он был построен еще во времена нефтяных месторождений Ред-Ривер, и много москитов. Там нет ничего особо ценного, кроме древесины на дне.’

‘Так почему ваш клиент заинтересован в этом?’ Я все еще пытался сообразить, что все это значит. Я подумал, что сам Волчак, вероятно, принадлежал к одной из тех этнических групп, которые происходят от потока беженцев из Америки. Акцент был, но, как сказал Брайан Холлидей по телефону, это было скорее подводное течение, которое трудно определить. Он мог быть ирландцем, подумал я, или в равной степени выходцем из одной из стран Средиземноморья; в нем чувствовалась живость, а также загорелое лицо, нос, темные глаза. Но определенно мужчина, который довольно много времени прожил в Америке, лет сорока с небольшим, хорошо сложенный, лицо немного загорелое. Возможно, в Калифорнии. Но это было только предположение. Я никогда не был в Калифорнии — или где-либо еще, если уж на то пошло.

‘Это древесина в нижней части. Вся остальная территория вырублена, ничего хорошего не осталось, но ниже по течению реки и вокруг озерных пристроек есть стоянка из действительно хорошей древесины, и все это из западного красного кедра. SVL Timber специализируется на западном красном кедре, либо пропускает бревна через свою лесопилку, либо перевозит их на другие предприятия в Штатах. Это просто материал для дна, в противном случае собственность разорвана и выеденного яйца не стоит. Итак, мы говорим о квадратной миле или около того первоклассной древесины.’ Он взглянул на часы и поднялся на ноги. ‘Я держал тебя достаточно долго’. Эта улыбка стала сигналом. ‘Подумай об этом. Поговорите с Брайаном Холлидеем — это если он согласится на это, как я понимаю, он согласится.’

‘Это он тебе сказал?’ Я спросил.

‘Он не отрицал этого’. Он достал свою визитку и бросил ее на мой стол. ‘Я остаюсь с друзьями в Брайтоне на выходные, в понедельник вернусь в свой лондонский отель. Свяжись со мной, когда примешь решение.’ Он протянул руку. ‘Я так понимаю, вы свяжетесь с юристами в Ванкувере и договоритесь с фирмой консультантов по лесному хозяйству о проведении независимой оценки. Если да, то, пожалуйста, сразу же возьмите ее в руки, и как только она у вас будет, мы сможем начать обсуждение цифр. Деньги за опцион - десять процентов от согласованной суммы, управление в руках компании SVL с даты подписания. Улыбка снова вспыхнула на его лице. ‘Думаю, когда вы получите оценку, вы будете приятно удивлены. Эта нижняя стойка должна вывести вас из любых трудностей с хорошим запасом.’

‘Предположим, случилось худшее и мистер Холлидей мертв", - сказал я. ‘Я думаю, исполнители вполне могут решить выставить имущество на аукцион’.

Он пристально посмотрел на меня. ‘Лесоматериалы - это постоянно развивающийся бизнес. В данный момент она закрыта, так что на другой стороне не так много покупателей, а это заведение Каскейдс находится на севере, так что до рынков добираться долго. Кроме того, аукционы - это не гарантированные деньги, и они не приносят наличных за опцион. Если Холлидей мертв, то, я полагаю, вам очень сильно понадобятся наличные, и это то, что я вам предлагаю. ’ Он кивнул и собирался выйти, когда оглянулся на меня. ‘Я занимаюсь этим ради комиссии, вы понимаете’. Его глаза, острые и серые, были прикованы к моим. "Я уверен, что мы с тобой сможем прийти к разумному соглашению’. Он кивнул, уверенно улыбаясь, как будто подкуп адвокатов был частью повседневной работы. ‘Просто до тех пор, пока сделка состоится. И не задерживайтесь с принятием решения, мистер Редферн.’ Его глаза широко распахнулись от пристального взгляда, а затем он ушел, широкоплечий, аккуратно одетый мужчина неопределенного возраста с чем-то похожим на подпрыгивание в походке.

Три часа спустя я был на борту своей лодки и готовился к плаванию в Литлхэмптон и обратно в выходные. Поскольку это было ново и все проверялось методом проб и ошибок, мой разум был настолько сосредоточен на бизнесе парусного спорта, что я не думал ни о чем другом, пока в понедельник утром не зашел в свой офис и не обнаружил Брайана Холлидея, сидящего в маленькой комнате ожидания, которая на самом деле была частью старого вестибюля, когда дом был частной резиденцией. У него не было назначено, но я предположил, что это было типично. Я был совсем не доволен, поскольку тем утром должен был предстать перед судом в Брайтоне по делу клиента, которого обвинили в вождении в нетрезвом виде.

Он был невысоким и темноволосым, с вытянутым лицом, носом, похожим на клюв, и большими ушами, высокими скулами — не то чтобы уродливым, но определенно странной внешностью, его волосы были черными и несколько жидковатыми. На нем были джинсы и футболка с надписью "Гринпис", на ногах парусиновые туфли. Он казался очень взволнованным, и сначала я подумала, что это из-за ухода Мириам. Он выпалил это почти сразу, как мы вошли в мой кабинет, и я сначала подумал, что именно поэтому он пришел ко мне. С женской практичностью она, очевидно, собрала некоторые из самых ценных вещей в доме, главным образом серебро, а также золотую коробку для сигарет, которую я видела на обеденном столе, и ночной горшок с серебряной позолотой, который был центральным элементом. Она сняла их в своей машине в субботу — ‘предположительно, чтобы отвезти их дилеру за наличные. Ты видел ее?" - спросил он меня.

‘Нет’.

‘Значит, ее здесь не было?’

Я покачал головой, и в этот момент вошла моя секретарша и вручила мне отпечатанный на машинке листок. ‘Это было на телефонной пленке. Я подумал, что ты захочешь увидеть это прямо сейчас.’

Это было сообщение от Мириам. Она позвонила в воскресенье утром, чтобы сказать, что в тот день улетает в Канаду и будет отсутствовать неделю, может быть, дней десять. Я буду оставаться часть времени в Bayshore, Ванкувер. Очень экстравагантно с моей стороны. Но какого черта! И она добавила: я свяжусь с тобой, если у меня будут какие-нибудь новости о Томе.

Я показал это Брайану Холлидею, и он сказал: "Вы думаете, она собирается продавать каскады?" Ты видел Волчака, не так ли?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я не получил от него ни слова с тех пор, как позвонил тебе. Ты думаешь, это то, что задумала Мириам?’

‘Она не может это продать", - сказал я ему.

‘Ты уверен?’

‘Конечно’.

‘Тогда зачем она едет в Ванкувер? Это прямо через пролив Хуан-де-Фука от Сиэтла с ежедневным паромным сообщением, и Волчак сказал, что он работает в лесной компании в Сиэтле. Если Мириам может вот так свалить с серебром ...’

‘Тебе не следует делать поспешных выводов’. Я мог видеть признаки жестокой семейной ссоры и, заметив почти дикий огонек в очень темно-карих глазах, уставившихся на меня через стол, я быстро добавил: "Вы, кажется, забыли, что ваш отец объявлен пропавшим без вести, не более того. И в любом случае, участок леса в Британской Колумбии - это совсем другое дело, чем несколько предметов домашнего обихода из серебра.’

Он медленно кивнул, откидываясь назад, но все еще напряженный. Наконец он сказал: ‘Я хотел бы увидеть дела. Если окажется, что деревья теперь принадлежат мне...’

‘Я же сказал тебе, документы в банке’.

‘ Ваша секретарша сказала, что у вас есть фотокопии.

Я колебалась, не уверенная, что у меня будет право отказать ему. А потом он сказал: "Том сказал, что есть проклятие’.

‘Проклятие?’ Я уставилась на него, гадая, о чем он говорит. ‘Что ты имеешь в виду под проклятием?’

Он покачал головой. ‘Я не знаю, на самом деле нет. Это было довольно давно. Почти восемь лет. Мы вместе жевали коку в индейской хижине, не листья, а измельченный сорт, который они называют пату... — Он улыбнулся сонной, почти кошачьей улыбкой. ‘Это была действительно мощная штука, вроде пыли — перехватывало дыхание, если ты вдыхал ее до того, как набиралось достаточно слюны, чтобы сделать из нее жевательный шарик ....’

‘Где это было?’

‘В Андах. Ниже перевала, который ведет в Кахамарку. Во всяком случае, так он сказал.’ И он добавил: ‘Он не видел дела. Во всяком случае, не тогда. Его не очень интересовали деревья. Но он сказал, что его отец сказал ему, что он наложит проклятие на любого, кто их порежет.’

‘Почему?’

‘Он посадил их, не так ли? Не все деревья, но действительно хорошие на дне долины, область, которую Том всегда называет высокой посадкой. Посадил их своими руками.’

‘И это проклятие в деяниях?’

‘Я так думаю. Я не знаю. Понимаете, я не был настолько заинтересован, не в то время. Я был все еще подростком, и хотя я занимался лесным хозяйством — мы проводили много посадок для правительства Перу — Британская Колумбия казалась за миллион миль отсюда, и в любом случае шансы на то, что я когда-либо буду связан с проклятием, казались очень незначительными, мой отец только что развелся и снова полон энергии. Разве ты не чувствовала этого по отношению к нему?’ Снова эта странная, почти загадочная улыбка. ‘Весь этот мачизм, поток адреналина... " Улыбка превратилась в смех, когда он добавил: "А потом внезапно вы увидели бы, что все это было притворством. Он был просто ребенком, ничего настоящего, мир был игрушкой.’ Лицо стало серьезным, в глазах появилась печаль, так что у меня сложилось впечатление, что он любил своего отца.

Я поднял трубку внутренней связи и попросил своего секретаря достать мне файл. ‘Это очень необычно, - сказал я, - что-то настолько личное, как то, что включено в акт на землю’.

Он кивнул, его взгляд приковался к бумагам, как только она принесла их, выражение его лица было сосредоточенным, почти алчным. Я не думаю, что это была жадность, скорее волнение от того, что он взялся за то, во что хотел быть вовлечен.

Всего было три документа: первоначальная покупка индейской земли, передача этой земли лесозаготовительной компании и дальнейшая передача от компании Джошуа Фрэнсису Холлидею. Проклятие было добавлено к последней странице этого итогового документа. Под всеми подписями и правительственными печатями был приклеен листок бумаги другого оттенка и консистенции. Даже на плоской поверхности фотокопии это выглядело как нечто добавленное позже. "Я зачитаю это вам вслух", - сказал я, и он кивнул, сидя, сгорбившись вперед, его глаза остановились на странице, которую я открыла и положила плашмя на стол передо мной. "Это односторонне - Всем, кто придет после меня и унаследует или любым другим способом приобретет эту землю: знайте", — его выбор слов указывал на его намерение сделать это заявление как можно более торжественным — "Знаете ли вы, что когда я купил эту землю, которую я называю Каскадами, лесозаготовительная компания, которая продала ее мне, вывезла весь крупный лес на дне долины вдоль реки Змеиная Кожа, над ущельем и рядом с участками озера на равнинах, все, что можно было легко вывезти. Они сказали, что это был большой материал, в основном из западного красного кедра и Дугласа, как у фирмы Macmillan, который хранится к западу отсюда, на дороге Порт-Альберни ...’ Я бросил взгляд на Брайана Холлидея. ‘Где он жил, когда писал это?’

‘Вероятно, остров Ванкувер. В любом случае, там он и умер. Недалеко от места под названием Дункан, к северу от Виктории.’ Его глаза на мгновение ярко сверкнули. ‘Хорошая страна, хорошие лесные угодья. И у него была рыбацкая лодка.’ И он добавил почти мечтательно: ‘Я ездил туда однажды, просто чтобы посмотреть, где он жил, а затем я отправился на западное побережье, по адской дороге, больше похожей на тропу на самом деле. Соборная роща.’ Он кивнул, как бы подтверждая название для самого себя. ‘Так это называют лесозаготовители "Макмиллан Бледел". Там растут деревья, которым четыреста-шестьсот лет. Туя пликата — это западный красный кедр — высотой двести футов и более, одна из последних сохранившихся насаждений первобытного прибрежного леса, у некоторых из них окружность ствола достигает тридцати футов или около того. Соборная роща.’ Он улыбнулся с почти мечтательным выражением лица. ‘Интересно, к чему теперь тянутся каскадные деревья. Сказано ли здесь, когда он их посадил? Указывает ли это дату? Сейчас они увидят настоящее зрелище, кое-что, на что стоит посмотреть.’

Я оглянулся на транспорт. Но я смог найти только дату, когда он купил землю, и я повернул документы так, чтобы он мог видеть.

‘Это было более семидесяти лет назад. Сейчас они могли бы достигать ста пятидесяти футов. Возможно, больше. ’ Он вернулся к последней странице, продолжая читать, шевеля губами. ‘Видишь, он говорит это здесь — он сам все это посадил. Пригласили индейцев, очистили кустарник, привезли саженцы из Дункана и засадили все это, всю территорию, которая была опустошена лесорубами.’ Он откинулся назад, глядя прямо на меня, широко раскрыв глаза под прямыми черными волосами. ‘Один человек определяет будущее, обеспечивая долговечный памятник своей жизни на земле’. И он добавил: ‘Боже мой! Какая титаническая задача — по его подсчетам, более восьмисот акров. Это более трехсот гектаров. Такая плантация, как эта, должна быть уникальной. Неудивительно, что он наложил проклятие на любого, кто осмелится подойти с бензопилой к любому из его деревьев.’ Он внезапно рассмеялся. ‘Нет, конечно, это, должно быть, было во времена Первой мировой войны. Тогда у него и в мыслях не было, что тридцать-сорок лет на бензопилах позволят одному человеку за считанные часы повалить трехсотфутового гиганта из красного дерева, которое росло пять столетий и более. Но часы, дни — это не имеет значения. Он увидел угрозу и сделал единственное, что, по его мнению, могло удержать будущего владельца, жадного до денег ...’ Он на мгновение замолчал, его губы шевелились, пока он читал. Затем он откинулся назад. ‘Ты читал это? Я имею в виду проклятие. ’ И когда я покачал головой, он вернул мне документ. ‘Я думаю, ’ пробормотал он, ‘ если бы я прочитал это и думал о том, чтобы рубить Высокий стенд, отсек за отсеком, я думаю, что передумал бы. Либо это, либо...’ Он сделал паузу, снова качая головой и что-то бормоча себе под нос.

Затем я прочитал остальное: "Сколько бы я ни прожил, наступит время" — это был последний абзац — ‘когда мое физическое присутствие больше не будет гарантировать безопасность моих деревьев. Но вы, кто читает это Заявление, будьте предупреждены — я человек, который посадил их, они моя семья и мой дух. Как его предок для индейца, так и я буду для своих деревьев. Они - мой тотем. Пусть любой человек срубит хотя бы один из них, кроме как в интересах рационального ведения лесного хозяйства, тогда с первым взмахом пилы или топора мое проклятие падет на него? Наконец, словно указывая обвиняющим перстом, он перешел от третьего к первому лицу: "Сделай это, и я никогда не покину тебя, ни днем, ни ночью, пока твои нервы не истают, и ты не умрешь от своей собственной руки, мертвый и проклятый вечно гнить в аду? И заканчивалось оно такими словами: ‘Это проклятие остается в силе на все времена, оно будет возобновлено с моим последним вздохом, и пусть Добрый Господь поможет мне достичь моей цели’. Дата не была указана.

‘Видите ли, он не исключает прореживания, или расчистки от кустарника, или чего-либо еще, что будет способствовать максимальному росту деревьев. В интересах рационального ведения лесного хозяйства.Это современная терминология, которая показывает, насколько он был вовлечен в бизнес лесного хозяйства.’

‘Когда он умер, ты знаешь?’

Он качнул головой, пренебрежительный жест, как будто я прервал ход его мыслей. ‘Не уверен. Я думаю’ — Он нахмурился. ‘Должно быть, это было в 1947 году.Я знаю, что ему было семьдесят четыре, когда он умер, и я, кажется, помню, что мне сказали, что он родился в 1873 году, так что, я думаю, именно тогда начинает действовать проклятие.’ Он посмотрел на меня через стол, его глаза все еще были пустыми, брови нахмурены. ‘Мне просто интересно — о Томе, что с ним случилось. Видите ли, я нашел несколько договоров купли-продажи в его столе. Они существуют почти семь лет. Четкие соглашения о лесопилении, которые предусматривают добычу и транспортировку до бурно развивающегося участка на рукаве Холлидей. Также счета за буксировку. Он продавал древесину Каскадов. Не высокая подставка, а более бедный, заросший кустарником материал на склонах выше. То есть, до последнего из этих соглашений...’ Он покачал головой. ‘Суммы все время сокращались, вплоть до этого последнего. Это было для двух гектаров западного красного кедра, и это дало привязку к сетке.’

Он сделал паузу, глядя прямо на меня, ожидая, пока до меня дойдет. ‘Возможно, для вас это звучит не так уж важно. Не очень реальная, я имею в виду, здесь, в Сассексе, в адвокатской конторе. Но там, на западе, так много изнасилованной лучшей древесины — ты что-нибудь знаешь о деревьях?’

Я покачал головой.

‘Тогда позволь мне сказать только одно: если бы не деревья, нас с тобой не было бы в живых’. Он наклонился вперед, в его манерах и голосе была странная напряженность. ‘Именно деревья с их бесконечным количеством листьев и иголок превратили нашу атмосферу из смертоносного углекислого газа в кислород, которым мы дышим. Это помогает тебе понять? Я имею в виду проклятие - и реакцию Тома на это, когда он понял, что натворил.’

‘Ты намекаешь на самоубийство, не так ли? Ты думаешь, что твой отец мог быть мертв.’

Он пожал плечами. "Как ты думаешь, теперь ты знаешь об этом проклятии?" Поставь себя на его место. Как бы вы себя чувствовали, договорившись о продаже двух гектаров и все это время зная, что ваш собственный отец проклял любого, кто срубит хотя бы одно дерево? И он действительно знал. Ему не нужно было забирать документы из банка. Старик сказал ему, и услышал это вот так прямо, когда он сам был чуть больше ребенка — как ты думаешь, почему он рассказал мне об этом, если это не было всегда в глубине его сознания? И он только что был вон там. Всего несколько дней назад он смотрел на эти деревья.’ Напряженность вернулась в его голос, когда он добавил, деревья живые, ты знаешь. У них есть аура, очень сильное ощущение от них. И такое проклятие, как это — ‘

‘Да, но я не думаю, что твой отец был из тех людей, которые обращают внимание на подобные вещи’. Я думал, он несколько дал волю своему воображению. ‘Он, конечно, был слишком экстравертом’.

‘Том?’ Он покачал головой. ‘Никто, кому нужен наркотик, даже если это всего лишь выпивка или никотин, не может быть полностью экстравертом. И просто подумайте о том, как это повлияло на него в подростковом возрасте — он был сыном от позднего брака, так что, должно быть, в то время ему было примерно столько же. И он не был лишен воображения. В некотором смысле совсем наоборот. Затем, годы спустя, когда доходы от добычи исчезли, а вся древесина на склонах была вырублена и обналичена, ничего особенного не осталось, кроме Высокого Стенда… И потом, после того, как он продал те два гектара, в какой-то момент, когда он был по-настоящему под кайфом, вспомнив это проклятие — ну, тогда он был бы способен на все, не так ли? Или, может быть, разочарованный, в приступе маниакально-депрессивного состояния ...’ Он слегка пожал плечами, жест окончательности. ‘Да, я думаю, он мертв. Я думаю, он сделал то, что, как поклялся его отец, заставил бы сделать любого, кто срубит эти деревья.’

‘Вырубка была произведена, предположительно, лесозаготовительной компанией’.

‘Но он подписал соглашение. Он заставил это свершиться.’ И затем он переключил мои мысли обратно на Юкон. ‘Я полагаю, шахта закончена?’ И когда я назвал ему цифры за последние три года, он кивнул, как будто это было то, чего он ожидал. ‘Но вы не проверили саму шахту. У вас не было консультанта по горному делу, который подошел бы и взглянул на это?’

Я покачал головой. ‘Что вы предполагаете — что кто-то снял сливки с лучшего золота?’

‘Ну, это случалось и раньше’.

‘Ты, кажется, забываешь, что твой отец только что вернулся с Юкона, из более длительного путешествия, чем обычно", - сказала Мириам.

‘Да, он был в Канаде. Но он ничего не сказал о Юконе или шахте. Он мог бы быть в Британской Колумбии, организуя продажу еще двух гектаров Высокого стенда.’ Он довольно беспомощно пожал плечами. ‘Я был на нескольких золотых приисках, но все они с рудными телами, где вы бурите заранее и имеете хорошее представление о том, каковы запасы. Ледяной ручей - добыча россыпи. Вы просто перемещаете тонны речного ила, просеиваете, промываете — да, я предполагаю, что все может закончиться вот так, без предупреждения.’ Карие, отстраненные глаза снова уставились на меня. "Это туда ушла Мириам?" Внезапно ее там больше не было, дом заперт.’

‘Итак, как ты узнал о серебре?’ Я спросил.

"Я ведь там живу, не так ли?" А у тебя, я полагаю, у тебя тоже есть ключ?’

Я кивнул.

‘И вы один из исполнителей?’

‘Да’.

Он снова вернулся к деревьям. ‘Имеете ли вы какое-либо представление о ценности этого стенда? Только за эти два гектара он получал более трех тысяч долларов — это постоянная позиция, никаких обвинений. Деньги на кону, как у Иуды или любого другого проклятого убийцы. В любом случае, это цифра, указанная в договоре купли-продажи, так что они платили что-то около пяти или шести долларов за куб. Я не знаю, хорошо это или плохо, принимая во внимание рынок в то время и проблемы доставки его к воде, а затем долгую буксировку до Сиэтла, но с площадью почти в тысячу акров High Stand оценивается примерно в шестьсот тысяч долларов. Есть люди, на которых давят гораздо меньше, чем на моего отца, которые сделали бы почти все за такую сумму. Интересно...’ Он закрыл глаза руками, задумчиво склонив голову. ‘Интересно, ’ пробормотал он, ‘ не поэтому ли он оставил эти деревья мне’.

‘Потому что вы требовали у него денег?’

Его голова дернулась вверх, глаза внезапно вспыхнули. ‘Нет. Потому что он знал, что я бы никогда их не обрезала. Потому что на нем было проклятие, а я принадлежал к Людям Деревьев. Он знал это. Он знал, что я не продам их. Не сейчас. Никогда.’ И затем, его голос внезапно стал встревоженным: ‘Он действительно оставил их мне, ты уверен в этом?’

‘Конечно’, - сказал я. ‘Я сам составил дополнение, и он подписал его в тот день, когда был здесь, в этом кабинете, сидя там, где вы сейчас сидите’.

‘Но душеприказчики, они все еще могут продать их, чтобы оплатить счета, я имею в виду, если имущество в долгах. Это верно?’ Он не стал дожидаться ответа. ‘Ты один из них, и Мириам, я полагаю, она тоже исполнитель. Кто еще?’

‘Его бухгалтер в Лондоне", - сказал я. Тревор Ричардсон.’

‘Не Мартин. Не я. Только вы трое. ’ Я кивнула, и он внезапно поднялся на ноги. ‘Хорошо. Что ж, просто запомни это — это проклятие, оно реально. И это относится к тебе, к любому — ты позволяешь им вонзить бензопилу в единственное дерево без лесохозяйственной причины, — его голос повысился, его темные глаза смотрели прямо в мои, — и это не обязательно должен быть человек, который управляет пилой, это тот, кто несет ответственность… Вы продаете высокую стойку лесопильной компании— ‘ Он наклонился еще дальше вперед, почти присел, глаза странно загорелись. "Сделай это, и если это единственный способ остановить тебя, я убью тебя сам’.

Он уставился на меня мгновение, довольно дико и в абсолютной тишине. Затем он резко повернулся и покинул мой кабинет, не сказав больше ни слова.

Я сидел там, думая о нем некоторое время, о его индийском происхождении, о том, каким опасным он может быть. Затем, почти бессознательно, я взял документ и снова прочитал слова Джошуа Фрэнсиса Холлидея, написанные много лет назад.

А затем мой секретарь убрал папку обратно в хранилище, и я уехал в Брайтон, едва успев на заседание суда. Оглядываясь назад, я полагаю, что мне следовало приложить больше усилий. Но между нами была скрытая враждебность, и хотя есть вещи, которые он мог бы рассказать мне о своем отце, если бы я нашел время и потрудился задать правильные вопросы, мне никогда не приходило в голову, что у меня не будет другой возможности, пока не стало почти слишком поздно.

Неделя пролетела в мгновение ока, в суматошной суете работы, и по-прежнему никаких новостей о Томе Холлидее. Полиция получила негативные отчеты от КККП в Канаде. Не было никаких указаний на то, что он посещал Юкон или Британскую Колумбию, и у эмигрантов не было записей о том, что он покидал Великобританию или въезжал в Канаду. Казалось, единственной надеждой было то, что Мириам раздобудет какую-нибудь информацию в Ванкувере, где, предположительно, у него были друзья. Мой партнер все еще был в отпуске, и когда моя секретарша пришла с почтой в пятницу утром , я откинулся на спинку стула, глядя на облака, низко плывущие над холмами, и думал, на что это было бы похоже той ночью в Ла-Манше. Я планировал доплыть до побережья Франции, и теперь казалось, что у меня будет быстрый переход. ‘Я подумал, что вы хотели бы увидеть это сразу — это выглядит немного личным’. Она положила тонкие листы на стол передо мной, ее лицо было невозмутимым, без тени улыбки, когда она добавила, что моя первая встреча уже ждет меня.

Я уставился на него, слишком удивленный, чтобы что-то сказать. Это было на почтовой бумаге отеля под названием "Шеффилд", адрес Уайтхорс, Юкон: Мой дорогой Филип, я внезапно чувствую себя здесь очень одиноким и обращаюсь к тебе по причинам, в которых я не совсем уверен, знаю только, что письмо тебе каким—то образом поможет. Глупо, не правда ли — я не знаю вашего домашнего адреса, или, если вы сказали мне, я забыл его, поэтому я отправлю его в ваш офис. Но, пожалуйста, не взимайте плату за время, необходимое для чтения! Денег нет. Это был шок — сначала исчезновение Тома, затем звонок из банка, чтобы сказать, что я не могу обналичить ни одного чека. Это был совместный аккаунт, как вы знаете. Том был хорош в этом плане. Он всегда доверял мне. Боже! ‘Какой беспорядок!.. В нем было пять страниц, на тонкой авиапочтовой бумаге, чернила имели тенденцию растекаться, и ее каракули нелегко было прочесть. Я аккуратно сложил его и сунул обратно в конверт. Если бы она обнаружила что-то новое, это, несомненно, было бы упомянуто в том первом абзаце. Я сунул это в карман, чтобы прочитать позже, и сказал своей секретарше проводить мужчину.

В тот вечер я снялся с якоря и направился ко входу в гавань, когда солнце село и холмы потемнели, сливаясь с линией облаков, надвигающихся с северо-запада. Парус шел под уклон, без двигателя, и все было очень тихо, когда я скользил на юг со скоростью около 5 узлов, маленькая лодка мягко покачивалась на длинной волне, надвигающейся с запада. К рассвету, если ветер продержится, я буду во Франции.

Было за полночь, прежде чем я пересек судоходный путь в западном направлении и удовлетворился тем, что предоставил управление ветровому движению и спустился ниже. Именно тогда, в тепле салуна, залитого светом ламп, со своей трубкой и бокалом солодового виски, я прочитал остальную часть письма Мириам. Это было необычное письмо, потому что оно было полно описаний, и то, что она описывала, было очень странной частью мира. И за мной следят.Это было на странице 2, слова, бросающиеся в глаза. Ты подумаешь, что я сумасшедший, но это правда. Каждый раз, когда я выхожу из отеля, он там, преследует меня по пятам. И это не мое воображение. Я проверил, дважды обойдя отель. В нем два входа: передний на Вуд-стрит, а задний - по длинному коридору, мимо магазина, полного прекрасных арктических принтов, на Стил-стрит, где, кажется, тусуются все турагенты. Это очень маленький человечек с морщинистым, грубоватым лицом, высокими скулами и припухшими веками, очень черными прямыми волосами - мало чем отличающийся от некоторых индейцев, которые слоняются здесь по улицам.Возможно, дело просто в том, что женщина, гуляющая по этой северной границе в одиночку, выглядит немного странно. Кстати, о Стил-стрит, разве Стил не был тем конником, о котором говорил Том, человеком, который практически в одиночку управлял Севером в 98-м? И затем она описывала Уайтхорс, его пограничную атмосферу, сетчатый рисунок грязных улиц, прекрасное правительственное здание на берегу реки Юкон в непосредственной близости от старого белого деревянного парохода, который лежит, как выброшенный на берег кит, на дальней стороне моста, смесь золотой лихорадки и современных зданий, рев поезда, прибывающего из Скагуэя на Аляске. Все это так странно, так волнующе. Я хочу спать сейчас. Это из-за сухого воздуха. Завтра я беру напрокат машину и поеду по шоссе Аляска до перекрестка Хейнс, затем по шоссе Хейнс до Лейксайд Лодж, который находится рядом с озером под названием Дезадиш. После этого мне сказали, что мне понадобится грузовик "четыре на четыре", который они называют полноприводным грузовиком. Похоже, мне придется посмотреть, смогу ли я очаровать кого-нибудь из местных. Неудачная поездка от Далтонз-Поста до ледяного холода будет чем-то особенным. Это прямо на краю Клуане, который, согласно брошюре моего коттеджа, является страной чудес площадью 8500 кв. м. мили, которые включают в себя самую высокую горную цепь в Северной Америке, ледяные поля, которые являются самыми большими в мире за пределами полярных регионов, массы ледников и один, который ‘скачет’. Половина здешних мужчин, похоже, индейцы, а белые носят подтяжки, цветные рубашки и широкополые шляпы с пятнами от пота. Заставить одного из них отвезти меня в зону шумного полигона должно проявить мои таланты ’ В любом случае, вы можете представить, как я радуюсь завтрашнему дню. Я буду прямо под "Передними рядами" Клуане (они произносят это Клеверни).. Затем она нацарапала: У меня есть машина, я уже в пути. Я оставлю это на столе. Если ты не получишь от меня вестей, ты будешь знать, что я потерялся в Клуане. Я вижу, как мой ‘последователь’ наблюдает через дорогу. Как ты думаешь, он запрыгнет в пикап и последует за мной, когда я поеду по шоссе Аляска на своем маленьком Форде? Любовь. М. Я не придал особого значения ее заявлению о том, что за ней следили. Ее описание Уайтхорса, затерянного в темной еловой глуши, где Юкон течет глубоко и быстро вдоль железнодорожного полотна, вероятно, сделало бы любого посетителя объектом любопытства, особенно одинокую женщину. В любом случае, Мириам была не против небольшой сексуальной игры, даже в нынешних обстоятельствах. Что заинтересовало меня гораздо больше, так это то, что она написала мне — и эффект, который это произвело на меня, что заметила моя секретарша. Я видел, как она узнала это отразилось в ее глазах, и теперь, все еще в непромокаемых куртках, развалившись на своей койке, под шум воды, бегущей по обшивке корпуса, и поднимающуюся и опускающуюся западную зыбь, меня клонило в сон, я мог так ясно видеть ее лицо, небрежную манеру, с которой она повязала шарф на шее, волосы, отливающие тициановским теплом в солнечном свете моего кабинета, большие, почти зеленовато-голубые глаза…

Я засунул письмо обратно в старый портфель, который поставил сзади на откидную полку, служившую одновременно столешницей для еды и картографическим столом, и просунул голову в пластиковый обзорный купол. Группа огней по левому борту, вероятно, рыболовецкие суда, тралящие один из берегов, маяк на Дандженессе, ясно и ярко мигающий на востоке, и я все еще думаю о Мириам, которая ведет машину по шоссе Аляска, соблазняя какого-то дикого незнакомца подвезти ее по трассе от Далтонс-Пост до шахты в верховьях Айс-Колд-Крик.

Она была со мной всю ту ночь, которая была очень беспокойной, будильник будил меня каждые двадцать минут. В Ла-Манше слишком оживленное движение, чтобы одинокий моряк мог сильно рисковать сном и думать о Мириам, которая в одиночку отправляется в арктический север Канады, чтобы выяснить, что, черт возьми, случилось с той шахтой… уйти вот так, прихватив серебро, чтобы заплатить за поездку, и вот я здесь, бреду в Фекамп, никогда в жизни не бывая дальше Европы. Неплохая девушка, подумал я, зная, что я наполовину влюблен в нее и что, если я позволю этому завладеть собой, у меня будут проблемы. Мириам была слишком привлекательной собственностью, чтобы я мог с ней справиться. Я улыбался про себя, что—то вроде застывшей ухмылки - я чувствовал, как мышцы моего рта напряглись, когда я смаковал слово "собственность", думая о той ночи на холмах, о ее настойчивости. Было чуть больше трех, небо на востоке побледнело от первого дуновения рассвета, и я устал.

Когда взошло солнце, я смог увидеть побережье Франции, и к полудню моя маленькая лодка уютно устроилась в Фекаме, а я сидел один в кафе, ел круассан и запивал кофе коньяком, завершив первое плавание в одиночку на моей собственной лодке. Я должен был чувствовать возбуждение, наполняться чувством достижения, но на самом деле я ничего не чувствовал. Если бы у меня был кто-то, с кем я мог бы разделить это …

Я вернулся на борт и лег на свою койку, слишком усталый, и мои нервы все еще были слишком напряжены, чтобы спать, мой разум блуждал с ощущением пустоты — дом, офис, клиенты, а теперь и лодка. Это было настоящим достижением, начинать с нуля, и все же это казалось таким пустым - лежать одному на своей койке, слышать вокруг себя голоса французов, ссорящиеся семьи и смех молодежи. Была ли это смыслом жизни, общим счастьем самой маленькой и элементарной из племенных единиц? И я имел дело со смертью и семейным несчастьем, грязными ссорами из-за денег.

Я провел ночь в Фекампе, поужинал в одиночестве в ресторане, а затем прогулялся по бистро на левом берегу, в которых постепенно становилось тесновато с арманьяком, и рано утром в воскресенье я вышел в море при юго-западном ветре силой 6 и повышении уровня моря, которое вскоре стало довольно жестоким. Тогда я не думал о Мириам. Шел дождь, видимость была плохой, но, по крайней мере, я быстро добрался до места, и на следующее утро я был в суде, рассматривая дело об установлении отцовства.

Мой молодой партнер вернулся, и жизнь внезапно стала проще, до моего собственного отпуска оставалось всего две недели. На следующее утро я снова получил известие от Мириам, просто открытку, на которой были изображены деревянные домики, темные на фоне яркого восхода солнца, отражающегося в оловянной поверхности озера, и поперек него, жирным черным шрифтом:

ДОМИК НА БЕРЕГУ ОЗЕРА

ДЕЗАДЕАШ

Шоссе Хейнс, 123 миля

На обороте она нацарапала:

Мне повезло. Итальянец из Medicine Hat — что за название для места рождения! — настоящий милый парень с домом 4 на 4 , который проводит лето, отрабатывая участок на Скво. Наш ручей впадает в него, он знает дорогу, и мы уезжаем утром. Это действительно очень волнующе, все такие добрые, но говорят, что Л.К. вычищен. Напишу тебе снова, когда вернусь в Уайтхорс. Как дела на лодке — счастливого плавания! M. Это было последнее, что я от нее слышал. Она никогда не писала из Уайтхорса или откуда-либо еще. Я не мог винить ее. С ее стороны было мило подумать обо мне, но я не питал иллюзий. Она была одна в Уайтхорсе, и я полагаю, что в то время я занимал главное место в ее мыслях, так тесно связанных с тем, что произошло, но как только она привыкла к сельской местности и начала заводить новых друзей, ее потребность в каких-либо контактах дома отступила бы. Действительно, Англия, вероятно, показалась бы мне такой же далекой, как Юкон, и она уже указала, что рудник закончен. Она, вероятно, чувствовала, что больше нечего сказать, но меня это все равно раздражало, и хотя я был очень занят обкаткой своего нового партнера и освоением лодки, мне все еще было трудно выбросить ее из головы. Однажды я поехал в Буллсвуд-Хаус, чтобы убедиться, что все в порядке. Персонал был обеспечен — я уже проверил это. Мириам выслала им зарплату за четверть аванса перед отъездом в Канаду. Миссис Стидинг, экономка, открыла мне дверь. ‘Мистер Брайан все еще здесь?’ Я спросил ее.

Она покачала головой.

‘Он оставил адрес?’

Снова отрицательное покачивание головой. Она была маленькой, очень тихой женщиной, родилась в местных условиях и до сих пор живет в деревне. ‘Никогда не говорил ни слова. Один день он был здесь, а на следующий его уже не было.’ Я уже знал, что она его не одобряла.

‘Чего-нибудь не хватает?’ Я спросил. Мне пришлось узнать о серебре самому, но теперь она не колебалась. ‘Две картины", - сказала она и повела меня в кабинет Тома Холлидея, указав на то место, где они висели, по обе стороны от печального лося, который доминировал над камином. Я их смутно помнил, две картинки с маленькими корабликами, очень голландские. ‘Мистер Холлидей много думал о них."Я задавался вопросом, у кого они были, сколько получил за них его сын, отдал ли он их торговцу картинами на Брайтонских улицах или отвез в Лондон, на Портобелло-роуд, что-то в этом роде, где их никогда не отследят. ‘Ты говорил об этом кому-нибудь еще?’ Я спросил ее.

Она покачала головой. ‘Не мое дело, но раз ты спросил, я тебе сказал’.

‘Очень любезно с вашей стороны, миссис Стэдинг", - сказал я, задаваясь вопросом, что, черт возьми, с этим делать теперь, когда она мне рассказала. Я действительно не мог винить никого из них, Мириам использовала деньги, чтобы взглянуть на шахту, а Брайан — куда он уехал, обратно в Индию к своему гималайскому гуру? Или он пошел охранять те каскадные деревья? Я присел на минутку за стол Тома Холлидея, и мои глаза невольно обратились к той необычной фотографии, на которой его отец танцует и кричит от радости у деревянного сливного ящика, его зубы блестят, а рука с протянутой сковородкой, снег на горе позади него желтовато-белый и испещренный влажными следами.

Экономка ушла от меня. Я слышал, как она ходит наверху. Я быстро просмотрел ящики, ни один из них не был заперт, и все они были полны обычных бумаг, банковских выписок, старых корешков чеков, а в верхнем правом ящике - договоров купли-продажи древесины. Как сказал его сын, соглашения о продаже и связанная с ними переписка, включая контракты на вырубку леса и буксировку, а также отчеты по лесному хозяйству консультанта из Кэмпбелл-Ривер, остров Ванкувер, заключались семь лет назад, новые соглашения заключались каждые шесть месяцев, а выплаты неуклонно снижались. Все соглашения были заключены с канадскими компаниями, за исключением последнего, которое было с SVL Timber и Milling Coy. Inc. из Сиэтла, и с этим контрактом не было никаких контрактов на рубку и буксировку, только письмо от консультанта по лесному хозяйству, в котором сообщалось, что американская компания более экономична в организации рубок и буксировки и поэтому предлагает лучшую цену, имея также торговые точки на среднем западе Америки, в частности в Чикаго.

Я записал даты этих соглашений, а также адрес ванкуверских адвокатов, которые их составили. Затем я откинулся назад, снова посмотрел на стену над столом, думая о Томе - и о Мириам, о жизни, которую они разделили вместе в этом доме. К настоящему времени она была бы там, где стояла шлюзовая камера на той фотографии, где молодой Джош Холлидей с нелепо обвисшими усами и потрепанной шляпой оказался никчемным рудником, настолько полным золота, что это давало ему и его сыну постоянный приток богатства на большую часть столетия. Было ли здесь что-нибудь, что она хотела бы сохранить, если он не появится, что—нибудь личное - Тома или шахты? Я лениво начал выдвигать ящики письменного стола, не ища ничего конкретного, просто думая о том, как странно было сидеть здесь, в кабинете Тома, все точно так же, как было, когда я в последний раз был на обеде, и, возможно, скоро это будет принадлежать кому-то другому, кто, вероятно, все здесь изменит, выбросит эту фотографию, голову лося и обрывки шахтного оборудования, которые висели на стенах и валялись разбросанными у камина. Я был удивлен, что Брайан не сделал фотографию, напоминание о человеке, который посадил Высокую подставку много лет назад.

Письменный стол был старым, времен королевы Анны, судя по виду, из прекрасного орехового дерева, слегка запачканного чернилами, с откидной крышкой, маленькими ящичками и ячейками, полными бумаги для заметок, конвертов и открыток. Я видел нечто подобное в доме нефтяника на пенсии, и я осторожно провел руками по плоской деревянной поверхности под ячейками, нащупывая движение. Вот так я ее и нашел: потайной колодец с выдвижной крышкой, пространство под ним широкое и неглубокое, а в нем золотоискатель с откидной крышкой и позвякивающим звоном, золотая цепочка с самородком необработанного золота размером с кусок сахара, а рядом с ним тонкая книга, скорее похожая на гроссбух, чернила выцвели до тускло-коричневого цвета.

Это был дневник Джошуа Холлидея. Это началось 20 июля 1898 года:

Мой день рождения и все, чем я владею сейчас на борту этого корабля. Также множество людей, многие, как и я, с магазинами, также лошади, несколько волов, несколько больших чугунных печей, и набережная SF переполнена, шум возбуждения нарастает все время, захватывая меня до глубины души. Так надеюсь, каждый мужчина, с которым я разговариваю, уверен, что он добудет золото и вернется миллионером. Я перевернул страницы. Жизнь на борту судна. Сиэтл. Ванкувер, 5 сентября: В этот день мы добрались до Скагуэя. Большое волнение, но также и хаос. Так много людей на берегу, палатки и самодельные хижины, убожество и вонь - и возвышающиеся над этим жалким лагерем горы, которые нам предстоит пересечь.

После этой записи почерк стал менее четким, местами довольно шатким, чернила часто уступали место карандашным каракулям, которые были настолько расплывчатыми, что слова было трудно разобрать. Но все это было там — как он пересек замерзшее пространство озера под названием Беннетт и добрался глубокой зимой до Доусона, а затем до Далтон Трейл и Скво. было почти закончено, когда я начал подниматься по ледяному холоду, мое дыхание замерзало у меня на бороде, хребет был весь белый, а на следующий день подул западный ветер, поднялся густой туман, и снег растаял, превратившись в слякоть на поверхности, похожую на лед под ним. Это был первый день апреля, и на следующее утро он добрался до участка.

Я откинулся назад, уставившись на ту фотографию. Так ли Том впервые прочитал дневник, сидя за своим столом с той выцветшей фотографией, висящей на стене перед ним, или он отправился на остров Ванкувер после смерти своего отца и прочитал его там? Как бы то ни было, он определенно получил это здесь, за этим столом. Я поднял часы с цепочкой и самородком и сунул их в карман, уверенный, что Мириам предпочла бы, чтобы они хранились в надежном месте, особенно теперь, когда она побывала в шахте.

Я взглянул на другие реликвии, потрепанную металлическую сковороду на стене позади меня, кусочки железа и дерева у очага. Я не был уверен, была ли сковорода той, с помощью которой он сделал первую находку. Там было что-то вроде лопаты, проржавевшей до дыр, с тщательно зачерненным наконечником, патронташ, бутылка для воды военного образца, две ржавые банки тушенки и, висевшее над каминной полкой под головой лося, длинноствольное ружье с наполовину сгнившим деревом приклада, стволом и прикладом, изъеденным ржавчиной. Это были вещи, которые вы ожидали бы найти выброшенными вокруг старого кемпинга, гниющими на влажном воздухе.

Я закрыл дневник, сунул его под мышку и поднялся на ноги. Я тоже сделал фотографию. Я, конечно, рассказал миссис Стэйдинг, но не о дневнике и часах, а когда вернулся в офис, убрал их в коробку с документами Холлидея, и на этом мои мысли переключились на другие вещи, на нефтяника, умирающего от рака, и на все его дела, с которыми нужно было справиться в спешке.

Последние дни августа ускользнули в летнюю жару, и теперь была середина сентября, и шел дождь, до моего первого настоящего отпуска оставалось меньше недели. Я спустился на лодке в Бембридж. От Мириам нет вестей, а ее муж все еще отсутствует. На следующий день я отправился в Бретань с девушкой, с которой встречался всего один раз, на вечеринке, устроенной клиентом, и у нас ничего не вышло. Это был ритм всю дорогу, временами довольно тяжелый, и у нее была морская болезнь. Она оставила меня в Пемполе, и именно после этого, когда я был предоставлен самому себе, начав танцевать рок-хоп на запад вдоль побережья, я снова начал думать о Мириам и о том, что было бы, если бы она была со мной на борту, задаваясь вопросом, что она задумала, с кем она была — почему после той открытки и ее визита на шахту она не удосужилась написать.

Я был успокоен на целый день Les Sept lies, когда мне нечего было делать, кроме как слушать радио. Именно тогда я начал беспокоиться о ней. Прошло уже две недели, чуть больше. После Уайтхорса она, вероятно, отправилась бы в Ванкувер или Викторию, где у Тома, по крайней мере, были бы друзья, но, какой бы бурной ни была общественная жизнь, казалось странным, что она не написала мне снова, хотя бы для того, чтобы убедиться, что я присматриваю за домом.

Именно там, в одиночном заключении моей маленькой лодки, при восходе луны и хлопанье парусов, без малейшего дуновения ветра, я принял решение. Максимум это займет не больше недели, и даже если бы она совсем забыла обо мне и о своем обещании написать после того, как побывает на шахте, это, по крайней мере, развеяло бы мучительную мысль, что с ней что-то случилось. И в то же время я мог бы сам проверить, действительно ли шахта истощена, возможно, увидеть собственность Британской Колумбии и этот лес в долине Каскадес.

Ранним утром, как раз на рассвете, с запада снова налетел ветер, и все начало затягиваться облаками. Я развернул лодку и направился домой. И когда я добрался туда, мой партнер сказал мне по телефону, что мы получили ответ на письмо, которое я отправил адвокатам в Ванкувер перед тем, как отправиться в отпуск. В нем недвусмысленно говорилось, что соглашение о продаже древесины в сентябре прошлого года было последним, которое они составили для мистера Холлидея. Но он был в их офисе в четверг, пятнадцатого в прошлом месяце, чтобы узнать о возможности продажи всей собственности Cascades через номинального владельца или, возможно, создания специального траста для управления продажей. С тех пор они его не видели, только миссис Холлидей, которая навещала их 9 сентября, в тот день, когда я получил ее открытку. Его поведение на той встрече в августе было описано как ‘вполне нормальное, но не расслабленное’. И письмо заканчивалось словами: "У нас нет оснований предполагать, что наш клиент был болен, и при этом он не проявлял никаких признаков того, что находился на грани нервного срыва или любого другого расстройства, которое могло бы объяснить его исчезновение’. Это было подписано McLaren & Partners.

Два дня спустя я летел рейсом Wardair из Гатвика в Ванкувер, направляясь через вершину мира в Ванкувер.

ЧАСТЬ II

Ледяной ручей

1

Это странное чувство, когда сидишь в наушниках с напитком в руке, слушаешь симфонический концерт и смотришь вниз сквозь плывущие облака на россыпь гроулеров так далеко внизу, что море кажется припорошенным солью, а за ним - паковый лед и редкие айсберги. Тим Северин был бы рад этому виду с высоты птичьего полета, когда его кожаная лодка застряла во льду, поскольку это показало, что святой Брендан был прав. Даже сейчас, почти через полторы тысячи лет после того, как этот ирландский святой записал подробности своего путешествия в Северную Америку, между паком и побережьем Гренландия. С того места, где я сидел, на высоте 37 000 футов над уровнем моря, было довольно ясно видно темную полосу воды, а за ней огромные реки снега и льда, несущиеся вниз между черными жерлами перекрывающихся кратеров, а затем белую пустоту из векового, бездонного снега, когда мы шепотом пересекали ледяную шапку Гренландии. Обед на Баффиновом острове, солнце стояло неподвижно, когда мы летели почти так же быстро, как земля, и айсберги, похожие на корабли, вращались между темными вспышками суши. Черные, черные горы, отвесные скалы, все хрупко-яркое, прозрачность воздуха невероятная.

Мужчина рядом со мной наклонился ко мне. ‘Не хочешь заскочить на эту стоянку, а?’ Это был первый раз, когда он произнес хоть слово. ‘Полагаю, мы, должно быть, почти над тем местом, где Франклин и все остальные зимовали и умерли’. Он посмотрел на меня жестко, серо-стальными глазами и лысоватой головой. ‘Ты впервые участвуешь в этом забеге?’

Я кивнул.

‘Так и думал. Я делаю это три, четыре раза в год. Всегда защитная.’ Он выразительно кивнул. "У меня есть контракты на поставку вам фруктов, в основном яблок’. Он улыбнулся жесткой улыбкой с плотно сжатыми губами. ‘Вы не поверите, но мы выращиваем их прямо посреди Скалистых гор. Виноград тоже. Вы должны совершить поездку наверх и убедиться в этом сами. И это подходящее время, погода бабьего лета, по-настоящему теплая. ’ Он полез в карман пиджака, достал визитную карточку и положил ее на мой поднос с едой. ‘Буду рад показать вам окрестности.’ Он кивнул, вернул наушники на место и снова был потерян для мира.

Мы пересекли Невольничье озеро, впереди маячили Скалистые горы, рокот двигателей был едва слышен, когда мы начали скользить по небу к миру зубчатых вершин и грязно-желтого снега, который пролежал обнаженным все лето. Время от времени я думал о Мириам. Почти месяц назад она проделала этот путь, возможно, на этом самом месте, поскольку она тоже летала на Wardair. Было ли небо таким же чистым, как сейчас? Сидела ли она там, глядя вниз на бесплодную, покрытую ледяными шрамами землю внизу, думая о своей цели, зная, что граница с Юконом находится всего в нескольких сотнях миль от Старб'да? И ни слова с той открытки.

Это казалось достаточно странным тогда, в Англии, но теперь, когда подо мной расстилалась дикая унылость северной Канады, ее необъятность и одиночество, это казалось еще более странным. Протянуть кому-то руку, как протянула она — неважно, по какой причине, — а затем прервать контакт, как будто это больше не имело значения. Все это пространство, дикая местность из гор, озер и кустарника, только начинающего приобретать осеннее сияние на высотах ниже линии снега, и на Юконе, на земле, это все еще было бы бескрайним пространством, полным скал и деревьев, людей мало и они странные. Конечно, в отдаленности этого ледникового национального парка, добравшись до Ледяного ручья, она бы срочно вернулась, чтобы рассказать мне об этом, о шахте, о том, что она нашла. Казалось неестественным, что она внезапно замолчала обо мне, не теперь, когда я тоже осознал необъятность, испытывая то чувство малости и одиночества, которое, должно быть, испытывала она.

Когда мы заходили на посадку, открывался изумительный вид на Ванкувер, похожий на миниатюрный Манхэттен, окруженный бескрайними водными просторами, сверкающими на солнце. Корабли и буксиры с длинными вереницами барж, некоторые с бревенчатыми плотами, пролив Хуан-де-Фука, тянущийся к американскому материку, и далекие очертания покрытых снегом гор. Именно ради этого и вида на Северный Ледовитый океан я полетел северным маршрутом вместо более прозаичного и немного более дешевого маршрута через Эдмонтон. Как только я поселился в своем отеле, который находился в довольно перенаселенной восточной части Ванкувера, известной как Газовый городок, я взял такси через весь город до отеля Bayshore. Это было прямо на воде, рядом со старыми причалами и верфями Коул Харбор.

На стойке регистрации я смог подтвердить, что Мириам действительно провела три ночи в отеле в предыдущем месяце, но она не оставила адреса для переадресации и больше не бронировала номер. Предположительно, во время пребывания в Bayshore она вступила в контакт с друзьями или людьми, которых знал ее муж, и была приглашена остаться с ними по возвращении из Уайтхорса. Это было то, чего я ожидал, но все равно это стало разочарованием. В глубине души, я полагаю, я надеялся провести вечер в ее компании. Вместо этого я прогулялся по Стэнли-парку до светофора на Броктон-Пойнт, откуда открывается вид на Ферст-Нэрроуз и мост Лайонс-Гейт, затем пообедал в ресторане в Коул-Харбор.

Этот наполовину заброшенный район между железнодорожными путями Канадиен Пасифик и набережной - почти последний оставшийся реликт старой части Ванкувера, и после еды я обошел весь комплекс разрушающихся верфей, полуразрушенных причалов и офисов чартерных судов. Воздух был очень неподвижен, стояла теплая, благоухающая ночь, вода была абсолютно спокойной, и единственным звуком был плеск волн о деревянные пирсы, когда прибой случайной яхты или моторного крейсера достигал берега. Это была ночная экскурсия по одной из самых атмосферных частей города, которая позже спасла мне жизнь. Но, конечно, в то время я этого не знал и провел несколько минут в конце полуразрушенного мола, с завистью глядя через воду на эту необычную пристань из деревянных корпусов, ведущую к острову Мертвеца, где находится флот моторных крейсеров Королевского яхт-клуба Ванкувера. Я бы очень хотел ‘одолжить’ одно из этих судов, чтобы исследовать воды между островом Ванкувер и материком. По крайней мере, было бы неплохо остановиться здесь, на берегу залива, откуда открывается великолепный вид на огни Северного побережья и Скалистые горы за ним. Так много нужно увидеть, так много величия и красоты, и ни времени, ни денег.

На следующее утро с ясного голубого неба засияло солнце, и я прогулялся по Кордова-стрит, Гранвиллу и Дансмуиру, а затем на юг по Беррард до площади Робсона. Именно на Робсон-стрит располагались офисы адвокатов, составлявших соглашения на лесоматериалы, на двадцать первом этаже высокого стеклянного здания с видом за зеленую медную крышу отеля Vancouver на причал BC Ferries и железнодорожные пути, ведущие к Коул-Харбор. По сравнению с моим небольшим заведением в Дитчлинге их помещения были роскошными. У меня не было назначено никакой встречи, и я был вполне готов договориться о встрече либо на следующее утро перед вылетом моего самолета в Уайтхорс, либо по возвращении. Однако партнер, который занимался канадскими делами Холлидея, был свободен, и после недолгого ожидания меня провели в его кабинет. Его звали Рой Макларен, это был пузатый, крепко сложенный мужчина лет пятидесяти в очках с толстыми стеклами в золотой оправе, которые придавали его круглому, довольно мальчишескому лицу выражение вопрошающего удивления. Да, миссис Холлидей заходила к нему — он потянулся за своим дневником, переворачивая страницы— ‘Кажется, я указал вам дату в своем письме’.

Я кивнул. ‘И с тех пор вы ее не видели?’

‘Это также я сказал в своем письме. Ни она, ни ее муж.’ Он посмотрел на меня из-за своих очков. ‘Ты хорошо знал Тома?’

Тогда мне пришлось объяснить, что я действовал от его имени только в соответствии с его волей и знал его не более трех лет. ‘Ну что ж, - сказал он, - мы действовали для него с тех пор, как умер его отец. И фирма, конечно, действовала в интересах его отца до этого. Боюсь, я никогда не знал Джоша Холлидея. Отличный характер, по всем отзывам. Мой дядя был тем, кто имел с ним дело. ’ Он сложил руки вместе, пальцы образовали шпиль, сильно сжимая их, и вопросительно уставился на меня с выражением невинности в широко раскрытых глазах. "Когда Том унаследовал, мой дядя передал его моему отцу. Видите ли, это очень породистая фирма. Даже моя старшая сестра является партнером. К тому же чертовски хороший адвокат.’ Он расслабил пальцы, улыбаясь. ‘Я возглавил здесь дела Тома, когда мой отец ушел на пенсию около шести лет назад’.

‘Примерно в то время, когда добыча на руднике Юкон начала снижаться’.

‘Я ничего об этом не знал. Конечно, позже об этом пошли разговоры, но в то время все, чем я был озабочен, - это составление соглашений о продаже древесины на его участке на севере вдоль побережья. Он действовал по совету лесничего по имени Хью Рингстроп, живущего у реки Кэмпбелл.’

‘Рингстроп договаривался о цене?’

Он кивнул. ‘Да. И он обозначил области. Он был советником Тома по лесному хозяйству.’

‘А что с тем последним соглашением о продаже?’ Я спросил. ‘Он договорился со мной о цене и за это тоже?’

Пальцы снова крепко сжались. ‘Не уверен, но я думаю, что да. Я помню, он сказал, что будет трудно получить экспортную лицензию, и в любом случае стенд был действительно слишком молодым. “Не достиг зрелости” - так он выразился об этом.’

‘Но вы все равно составили соглашение’.

‘Да’.

‘Зная о проклятии’.

‘Ах!’ Пальцы сжаты очень крепко, глаза широко раскрыты и невинны за толстыми стеклами очков. ‘Да, конечно — мы отправили документы в его банк в Лондоне более пяти лет назад. Это было после того, как состоялся развод, и он снова женился.’ Он улыбнулся. ‘Вы, конечно, никогда не встречались с его первой женой’. Руки внезапно упали плашмя на стол. ‘Очень красивая, очень ужасная женщина. Я думаю, он мог бы убить ее, если бы она не ушла с другим мужчиной. Мартина. У них было два сына. Что подводит меня к кое-чему другому. Произошло одно небольшое изменение с тех пор, как я ответил на ваше первоначальное письмо.’ Он нажал на звонок на своем столе, и вошла очень строгого вида женщина в ярко-розовом хлопчатобумажном платье и вручила ему папку. Младший из этих двух сыновей — ты его знаешь?’

‘Брайан?’

Он кивнул. Женщина вышла, беззвучно закрыв за собой дверь.

‘Да", - сказал я. ‘Ты видел его, не так ли?’

Он снова улыбался, теперь глаза сузились, и появились морщинки. Он открыл папку. В нем был один лист машинописи и несколько газетных вырезок. ‘Он приходил повидаться со мной на позапрошлой неделе. Его отец оставил ему Каскады, это верно?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Я не совсем одобрял его манеру поведения или его одежду, если уж на то пошло, поэтому я записал все интервью. Это продолжалось недолго. Пять или шесть минут, вот и все. Затем он ушел.’

"Это было из-за Каскадов, он приходил к тебе повидаться, не так ли? Участок леса, который он называет высокой подставкой.’

‘Вот и все. Четыреста гектаров того, что Рингстроп описывает как самую прекрасную плантацию западного красного кедра, которую он когда-либо видел.’ И он добавил: ‘Я написал тебе, изложив суть нашего разговора, но мое письмо, вероятно, пришло после того, как ты ушла. На прошлой неделе я был в отпуске, ловил рыбу на побережье залива Келси. ’ Он взял самую большую из газетных вырезок, развернул ее и передал мне через стол. ‘Это появилось, когда я был на побережье. Узнаете кого-нибудь?’

Это была целая страница Vancouver Sun, половину которой занимала фотография огромной баржи на буксире. Баржа была завалена округлыми стволами больших деревьев, а под стальными тросами буксировочной уздечки, на носовой волне баржи, сидел человек в надувном костюме, держа в воздухе знамя. На нем была бейсбольная кепка и футболка с надписью "Гринпис", а слова на баннере совпадали с заголовком, который красовался на странице:

ЗЕЛЕНЫЕ СОЛДАТЫ ПРОТИВ ЗАГРЯЗНЕНИЯ, погибшие в бою Ниже были три фотографии поменьше, на одной из которых изображено дерево, падающее на вырубленном участке леса, а под ней цитата - Неизвестный солдат леса. На среднем снимке крупным планом был изображен человек, держащий баннер. Продолговатое лицо, выступающий нос и высокие скулы, черные волосы, выбивающиеся из-под кепки, и то, как торчат уши, даже та же футболка. На третьем изображена надувная лодка, одна сторона которой обвалилась, человек с плакатом ныряет за борт, а над ним мужчина, перегнувшийся через нос баржи с багром в руке.

Я посмотрел на McLaren. ‘Брайан Холлидей?’ Он кивнул. Снято в прошлую среду. Мне сказали, что глупый дурак чуть не расстался с жизнью. Но он все это организовал и был полон решимости вызвать у компании SVL Timber Company и буксировщиков как можно больше враждебной огласки. Там были кинокамеры, и он намеренно позволил себя сбить. Как вы видите, он нырнул за борт, как раз в тот момент, когда надувная лодка была раздавлена носом буксира. Чертовски повезло, если хотите знать мое мнение. Его подобрал ловец лосося. К тому времени он был наполовину полон воды, но не пострадал, за исключением нескольких синяков и ссадин. Все это было по телевизору в тот же вечер. И на следующий день Гринпис отрекся от него. Сказал, что это не имеет к ним никакого отношения. Они снова сосредоточены на китобойном промысле, а не на проведении кампании по спасению деревьев на Западном побережье. Без их поддержки история быстро умерла, но он, безусловно, оказал влияние. Я смотрел телевизионный фильм об этом на лодке друга, и это было довольно захватывающее действие.’

‘Бревна, предположительно, были из собственности Каскадов’. Он кивнул. ‘С плантации, которую он называет Высокий Стенд. Все это есть в заголовке статьи внизу страницы.’ Он снова позвонил в колокольчик, и появилась женщина в розовом платье. ‘Скопируйте эти вырезки для мистера Редферна, будьте добры’. Он протянул ей папку. ‘Тогда ты сможешь просмотреть их на досуге. Не то чтобы они сказали тебе что-то, чего ты уже не знаешь. ’ Он взглянул на часы.

Я снова извинился за то, что перебил его, и он улыбнулся, пожал плечами и сказал: ‘Не беспокойся, но сегодня понедельник, а это никогда не бывает хорошим днем. Могу ли я еще что-нибудь для тебя сделать?’

‘Только одна вещь", - сказал я. ‘Это соглашение о продаже датировано 20 сентября прошлого года. Я так понимаю, это был единственный снимок, который вы нарисовали для Тома Холлидея, освещающего западный красный кедр у реки, район Высокого Стенда?’

Он кивнул, улыбаясь, его руки снова сложились в треугольник из пальцев. ‘Я знаю, о чем ты собираешься спросить. Я позвонил в офис на следующий же день и попросил моего сына связаться по телефону с SVL Timber в Сиэтле. Ему сообщили, что они все еще работают над соглашением, охватывающим два гектара. Бревна были исключительного качества, и из-за этого их не доставали из воды, не сплавляли на плоту и не ставили на стоянку в болотистой местности, как делают целлюлозу. Вместо этого они доставляли их на барже и, опять же из-за качества, перенесли сроки поставки. Буксировка на прошлой неделе была второй из трех отдельных поставок, которые были сделаны на завод.’

‘И они больше не будут рубить деревья?’

‘Определенно нет. Хью Рингстроп дал им это предельно ясно понять — никакие деревья не могут быть срублены за пределами первоначального участка площадью в два гектара, пока не будет согласован и подписан новый договор купли-продажи.’ Пальцы крепко сжались, и он добавил: ‘И, конечно, ничего нельзя подписывать, пока не будет найден мистер Холлидей. Которое они понимают и принимают.’

Я не был уверен в этом, и мне было интересно, насколько убедительно его сын изложил свою точку зрения. Но когда я рассказал ему о предложении Волчака, он кивнул. Они сделали похожие подходы, сначала через Ringstrop, затем напрямую к нам. Это было сразу после того, как Тома объявили пропавшим.’

‘Ты ничего не сказал об этом в своем письме ко мне’.

‘Нет?’ Он колебался. ‘Нет, ты прав. Я думал об этом, но это не казалось уместным. Не тогда. Если бы Том Холлидей был мертв, тогда, конечно, я бы дал вам знать. Но прямо сейчас ни о какой продаже собственности юридически не может быть и речи.’

У меня было несколько других вопросов, небольших юридических, в основном касающихся положения Тома Холлидея как гражданина Канады и того, как обстояло бы дело с точки зрения налогообложения, если бы это оказалось основой, на которой нам пришлось действовать. Затем я оставил его с заверением, что увижусь с ним снова перед отъездом в Англию, если мои посещения шахты или лесного хозяйства вызовут какие-либо дополнительные вопросы. К моему удивлению, он сам не был ни в одном из объектов недвижимости. ‘Наш бизнес в значительной степени сосредоточен на Ванкувере, в основном на компаниях’. Это, когда он поднялся, чтобы проводить меня до двери. ‘У моего отца и моего дяди было очень много личных клиентов, но большинство из них мертвы, как и времена изменились. Сыновья имели тенденцию переходить в компании. Это просто способ, которым мы расширились.’

Я взяла копии газетных вырезок из "розового платья", которая теперь выглядела еще более суровой в очках на кончике носа и сидела за текстовым процессором.

Позже тем утром я пообедал в рыбном ресторане практически под высоким пролетом моста Гранвилл, внимательно просматривая вырезки из прессы во время еды.

В одной из вырезок было указано название буксирной компании как Angeles Georgia, буксирующей Порт-Анджелес, который, как показывала моя карта, находится прямо через пролив Хуан-де-Фука от Виктории и южной оконечности острова Ванкувер, идеальное место для буксирной компании. Я позвонил им, как только вернулся в свой отель, и когда я сказал, что у меня есть вопрос о Каскадах, меня соединили прямо с мистером Штутцем, который говорил грубовато и очень по-скандинавски. Что я хотел подтвердить, конечно, так это то, была ли это вторая из трех барж с грузом и не производилась ли дальнейшая вырубка леса. "Да", он ответил немедленно, "я думаю, тебя проинформировали правильно, нужно изготовить еще один буксир’.

‘Только один?’ Я спросил.

‘Да, только вун’.

‘Когда вы будете буксировать его вниз?’

‘Я не знаю. Заказов пока нет.’

‘Но определенно есть еще несколько бревен, которые нужно сбросить?’

Он не ответил на это, и когда я спросил его, сколько именно древесины разрешено в экспортной лицензии, он сказал: ‘Послушайте, кто вы такой? Газетчик, нет?’

‘Английский адвокат владельца", - сказал я, и он замкнулся на мне, отсылая меня к SVL Timber. Мы просто буксируем. Я ничего не знаю о собственности на древесину, ничего о законодательстве. Хорошо?’

Тогда у меня возникла мысль. ‘Сколькими буксирами вы управляете?’ Я спросил его.

‘Что ты говоришь? — сколько у меня рывков? Не твое дело. Ты поговоришь с SVL, хорошо?’ И он положил трубку.

Но когда я дозвонился до SVL Timber, я обнаружил, что имею дело с мистером Барони, который был настолько же мягок, насколько человек из буксировочной компании был груб. Согласно существующему соглашению, необходимо было отбуксировать еще один груз. Еще не было решено, когда. ‘Я думаю, вы видели сообщения о том, что молодой Холлидей подставился под баржу. Что ж, мы не хотим повторения этого, не так ли, член он Гринпис или нет, так что вы поймете, что когда мы определимся с датой эвакуации, мы не будем объявлять об этом прессе.’ И он издал мягкий, заговорщицкий смешок.

Однако он был не столь откровенен, когда я спросил его, ведут ли они переговоры о новом соглашении о продаже. ‘Мы бы хотели, но, как вам должно быть известно, мистер Редферн, в данный момент существуют определенные трудности’. Он имел в виду, конечно, исчезновение Холлидея, и когда я спросил его, сколько времени прошло с тех пор, как он видел мистера Холлидея в последний раз, он сказал: ‘Я никогда его не видел. Все наши дела велись через Рингстропа, его лесничего, и Макларенса, адвокатов. Если ты знаешь, где он, пожалуйста, скажи мне."И когда я сказал, что не знаю, и это было причиной, по которой я был в Канаде, он мягко вздохнул и сказал, что это очень жаль. ‘Если вы найдете его, пожалуйста, немедленно свяжитесь с нами’.

‘Конечно’, - сказал я. ‘Между тем, могу ли я вас заверить, что на данный момент вырублено не более двух гектаров высокого насаждения?’

Лесорубы вырезают только ту область, которую отмечает мистер Рингстроп. Это я обещаю. Все это делается через мистера Рингстропа, вы понимаете.’

‘И у вас нет планов вырубить какую-нибудь дополнительную площадь?’

‘Мы бы хотели. Вот почему нам нужен мистер Холлидей - или, возможно, вы или его жена. Если он мертв, нам сообщают из Лондона, что душеприказчиками являетесь вы, а не его сын. Возможно, скоро нам придется иметь дело с тобой. Дайте мне знать, мистер Редферн. Дайте мне знать, как только мы сможем договориться о покупке. Хорошо?’

‘Последний вопрос", - сказал я. ‘Миссис Холлидей была в Ванкувере около трех недель назад. Ты ее не видел?’

‘Нет. Нет, я ее не видел.’

‘И она тебе не позвонила?’

‘Нет, мистер Редферн. Нет, она не звонит. Итак, я жду известий от вас или от мистера Макларена, да?’

На этом все, и остаток дня я провел в парке Стэнли, часть его наблюдая за выходками дельфинов и крупных черно-белых косаток и белух в их очень ограниченном бассейне для публичного показа. Находясь в отеле, я, конечно, позвонил Рингстропу, но в тот день его не было в офисе, и девушка, которая ответила на звонок, сказала, что он будет в лагере лесозаготовителей Crown Forest в Бивер-Коув. Я мог бы позвонить ему туда. Я объяснил, кто я такой, и попросил ее передать ему, что я собираюсь посетить Каскады через несколько дней, и если он что-то хочет мне сказать, пусть позвонит мне в тот же вечер в мой отель, в противном случае я свяжусь с ним по возвращении в Ванкувер.

Вернувшись в свой отель, я снова просмотрел вырезки из газет. Одна информация была для меня новой — вес и размер бревен. Используя свой карманный калькулятор, я подсчитал, что в каждом дереве содержится примерно кубический метр древесины, бревна длиной более 36 метров с диаметром торца около 15 сантиметров. Возможно, они ошиблись. Репортер Sun, предположительно, смотрел на верхний слой бревен, измеряя их на глаз и, вероятно, преувеличивал, но даже с учетом этого можно предположить, что High Stand в целом стоил больше, чем указал Брайан Холлидей, или что его отцу заплатили меньше истинной стоимости. Я не мог быть уверен в этом, поскольку я просто умножал на рыночную стоимость за куб кедра, которую мне дала девушка с Кэмпбелл-Ривер, и это была цифра, которая, по ее признанию, была текущей ценой в уотерсайде на древесину острова Ванкувер. Как сказал Брайан, от Каскадов до Сиэтла было далеко, и стоимость очень сильно зависела от цены буксировки.

Я спустился к пирсу Канадской национальной железной дороги, наблюдал, как большой сухогруз ржавого цвета заходит в бухту Беррард из пролива Нэрроуз, берет буксиры и причаливает к пирсу. Затем я прошел по Мейн до Гастингса и прогулялся по ярким огням Чайнатауна, где отлично поужинал в маленьком ресторанчике, посещаемом скорее китайцами, чем туристами, в основном владельцами магазинов и местными бизнесменами, как я догадался по их внешнему виду. Я читал книгу в мягкой обложке "История золотой лихорадки Юкона", которую купил в соседнем книжном магазине.

На следующий день я выписался из своего отеля и сел на автобус, который идет через Фолс-Крик и на юг по Грэнвилл в международный аэропорт, расположенный на Си-Айленде, который представляет собой немногим больше илистой отмели в Северном рукаве дельты реки Фрейзер. Мне пришлось ждать там рейса "Уайтхорс" из Виктории, и когда мы, наконец, взлетели, небо заволокло облаками, так что я лишь на мгновение увидел Ванкувер и Фрейзер, с поросшими деревьями горбами островов Мексиканского залива, сливающимися в большую часть острова Ванкувер, когда мы сделали вираж, пролив Джорджия, проходящий на северо-запад между островами и материк, оловянное спокойствие его вод, пересеченное кильватерными полосами паромов, каботажных судов, рыболовецких судов и моторных крейсеров — также одна или две яхты на ходу, их паруса безвольно повисли. Затем мы оказались в облаках, когда поднимались через Скалистые горы, чтобы встретиться с самолетом из Эдмонтона в Форт-Сент-Джон, и оставались в облаках, пока не начали снижаться в провинции Альберта, где в одно мгновение воздух очистился, открыв коричневый и засушливый мир с вкраплениями тополиной зелени, нарушающей мрачное однообразие елей, и рекой Пис-Ривер, извивающейся лентой воды между берегами цвета глины.

Когда они открыли дверь, жара была невыносимой, и вместо бизнесменов в светлых костюмах, прилетевших в Форт-Сент-Джон, пассажиры, присоединившиеся к нам из самолета в Эдмонтоне, были выходцами из другого мира — мужчины в выцветших рубашках "Буш", широкополых ковбойских шляпах и подтяжках, девушки с блестящими черными волосами и смуглыми, скуластыми, слегка приплюснутыми лицами и чистокровные индейцы, двигающиеся так, как будто им никто не рассказывал о силе тяжести, и весь самолет внезапно наполнился атмосферой пограничья.

Теперь мы летели на северо-запад, наискось пересекая серию высоких, зазубренных хребтов, на западе собирались облака. Мужчина на сиденье рядом со мной, одетый в зеленоватую униформу, оказался одним из смотрителей парка Клюан. Его звали Джим Эдмундсон, и без всякого подталкивания с моей стороны он начал говорить о дикой природе и описывать образ жизни индейцев в те дни, когда Маккензи и жители Северо-Запада впервые открыли страну для ловли бобров. "Теперь мы содержим индейцев на условиях социального обеспечения, эскимосы тоже, и бобры находятся под защитой.’У него был медленный, очень канадский голос, почти протяжный. ‘Но мы, черт возьми, чуть не убили их однажды, я имею в виду бобра’. В результате сокращение бобровых плотин означало, что не было ничего, что могло бы остановить сток дождевой воды с гор. ‘Вскоре началась засуха, и Альберта превратилась в пыльную яму’.

Он был таким легким и дружелюбным, что я не обиделся, когда он прямо спросил меня о цели моей поездки в Уайтхорс. Мой портфель и вопросы, которые я задавал, должно быть, дали понять, что я не просто турист. Он никогда не встречался с Томом Холлидеем, но он знал историю шахты и смог многое рассказать мне об этом районе. Он тоже говорил о золотой лихорадке. Но больше всего он говорил о горах, всей окружающей среде и природном балансе, а также о лесах. Он обучался на лесничего. Он даже написал книгу о развитии лесного хозяйства на острове Ванкувер и в Шарлоттсе. Крупный мужчина с избитыми чертами лица, похожий на боксера, который был полностью поглощен своей работой.

Облака под нами сгустились, и вскоре после начала захода на посадку в Уайтхорсе мы попали в них и летели вслепую в сером, призрачном мире.

"Ты направился прямо к Клуане?" - спросил он меня, его произношение подтвердило впечатление Мириам о нем как о Клеверни.‘Я никогда не бывал в шахте, но Шумный полигон я знаю, и если он рядом с Шумным ...’ Он покачал головой. ‘Я бы не советовал заходить за передние ряды в такую погоду’.

‘Я, вероятно, останусь на ночь в Уайтхорсе и уеду утром", - сказал я.

‘Кто тебя встречает?’

‘Никто’, - сказал я ему. ‘Но у меня есть адрес управляющего шахтой. Площадка для трейлеров Тахини. Это недалеко от Уайтхорса, не так ли?’

Он кивнул. Примерно в миле вниз по шоссе от аэропорта.’

‘Возникли трудности с наймом машины?’ Я спросил его.

‘Не в это время года. Туристический сезон почти закончился.

Но если вы планируете поездку на эту шахту, вам понадобится площадка четыре на четыре, это точно.’ Он кивнул в сторону серого облачного вихря, проносящегося мимо крыльев. ‘Пусть на землю прольется дождь. В горах по направлению к Хэйнс-Джанкшен может даже пойти мокрый снег. Похоже, зима в этом году начнется рано.’

Мы вырвались из облаков под проливной дождь, Уайтхорс - прямоугольная сетка широких, мрачно сияющих улиц, проложенных вдоль изгиба реки. ‘Юкон’, - сказал он. ‘Одна из немногих рек, которая течет с севера на юг’. Я проследил его маршрут по карте, разложенной на моем портфеле. Она началась в Британской Колумбии, почти достигла моря у перевала Уайт над Скагуэем, тянулась на север до Доусон-Сити, затем на запад почти до Берингова пролива, прежде чем повернуть на юг и закончиться через две тысячи миль в проливе Нортон.

Я снова повернулся к окну, река подо мной, широкая коричневая лента воды, быстро бегущая вдоль одной стороны города, параллельно железнодорожной линии, а на другой стороне аэропорт, раскинувшийся на вершине коричневого откоса. ‘Зависит от того, как долго идет дождь, доберешься ли ты до своей шахты, но в любом случае идти будет тяжело ...’ Он посмотрел на меня, нахмурившись. ‘Полагаю, у вас не было бы большого опыта обращения с полноприводными грузовиками в старой англии’.

‘Я справлюсь’, - сказал я ему.

‘Конечно. Но это плохая страна, чтобы увязнуть в ней. Половина моего времени уходит на то, чтобы помогать мужчинам выпутываться из неприятностей, которых они могли бы избежать, если бы у них хватило ума осознать, с чем они столкнулись. Вот что я тебе скажу, Филип’ — с самого начала он использовал мое христианское имя — ‘Мой грузовик припаркован в аэропорту. Почему бы мне не отвезти тебя к Тахини? Это не займет у меня и пяти минут, и я должен повидаться с парковщиком в правительственном здании, а также с Met. people. Я пробуду в городе около часа, потом заеду за тобой, и мы поедем на перекресток Хейнс. Там находится наша ШТАБ-квартира, и это переносит вас почти на сотню миль по пути, прямо к передним хребтам Клуане.’

Я сказал ему, что не хотел бы доставлять ему столько хлопот, но я сейчас в стране, где помощь другим является частью жизни. Его друг мог бы даже одолжить мне свой домик четыре на четыре, если бы это было всего на пару дней, и там был довольно удобный коттедж недалеко от Хэйнс-Джанкшн. ‘С едой тоже все в порядке", - сказал он. ‘И, может быть, к утру дождь прекратится’.

Мы приземлились под проливным дождем, брызги взлетали выше крыльев, колеса скользили по поверхности воды, и поскольку он не принял отказа, даже сказав, что если в коттедже не найдется места, его жена постелит мне постель в том, что они называют детской, я принял его предложение подвезти. Перспектива составить компанию по дороге в Хэйнс-Джанкшен была слишком хороша, чтобы отказаться.

Мы поспешили по мокрому бетону, побросали наши чемоданы в большой автомобиль Паркса и набились внутрь. Внутри грузовика было сыро и холодно, окружающая местность терялась под проливным дождем, а плоский прямоугольник Уайтхорса был едва виден, как игрушечный городок под нами. Шоссе Аляска, ’ сказал он, когда мы выехали из аэропорта на север, асфальтовая дорога блестела, приближалась чернота елей. Почти сразу же мы въехали в поселение Тахини, и он свернул направо, на грунтовую дорогу, которая вынудила его перейти на полный привод. Поверхность была чем-то вроде валунной глины. "Скользко, как в аду , как только начинается дождь’. Впереди нас река разливалась в небольшое озеро. Повсюду ели. Белая ель, сказал он, хотя лес, который она создавала, был похоронно-черным.

Площадка для трейлеров была мокрой и липкой от грязи, вокруг никого не было, так что я с трудом нашел кого-нибудь, кто мог бы меня направить. Человек, к которому я пришел, жил в дальнем конце, в большом доме на колесах с именем Джонни Эпинар, нарисованным на двери. Рядом с ним стоял красный пикап Dodge, почти полностью покрытый блестящим слоем грязи. Может быть, это был дождь или тот факт, что его жена была в больнице, но он был там, дверь открылась почти сразу, как я в нее постучал. Он был жилистым маленьким человеком, скорее похожим на ирландца, с темным, морщинистым лицом. В то утро он не брился, в щетине проглядывала седина, хотя его волосы были черными, как смоль, и очень прямыми. В своей выцветшей рубашке bush с расстегнутым воротом и заляпанных грязью джинсах, удерживаемых подтяжками, а также толстым кожаным ремнем, он имел дикий, диковинный вид.

Его темные глаза переключились с меня на смотрителя парка, затем снова на меня. ‘Кто ты?’ Его хватка на двери усилилась, его голос стал немного высоким. ‘Чего ты хочешь?’

"Ответы", - сказал я. ‘Отвечу на несколько вопросов’. Я мог слышать его прерывистое дыхание, когда я сказал ему, кто я такой, и достал свой портфель из грузовика. Я думаю, тогда он хотел бы закрыть передо мной дверь, но Джим Эдмундсон крикнул: ‘Возвращайся примерно через час, хорошо?’ И, не дожидаясь ответа, уехал. Тогда у мужчины не было выбора: ‘Вам лучше войти", - сказал он неохотно.

Задняя часть трейлера была оборудована как гостиная: ситцевые занавески, кресла из искусственной кожи, шкафы и полки из светлого дерева. Он указал мне на место, но затем остался стоять, уставившись в пол, как будто не знал, что со мной делать. Я позволил тишине затянуться, пока, наконец, он не сказал: ‘Ну?’ Вопрос повис в воздухе. Он нервничал, и я задавался вопросом, почему. ‘ Хочешь пива? - спросил я.

Я покачал головой.

Его глаза метались по комнате, как будто искали какой-то способ убежать. Затем он резко сел. ‘Вы говорите, что вы адвокат Тома Холлидея’. Его взгляд остановился на портфеле. Я открыл его и показал ему копии нескольких писем, в которых был указан адрес моей фирмы, но я мог видеть, что он уже принял мою личность. ‘Что ты хочешь знать?’ Его язык скользнул по губам. ‘Уверен, что не хочешь пива?’

‘Нет, спасибо", - сказал я. ‘Я выпил в самолете’.

Он кивнул, затем внезапно снова поднялся на ноги. ‘Что ж, я думаю, что так и сделаю. Ты не возражаешь, не так ли?’ Он открыл шкаф, занятый поиском среди бутылок и банок. ‘Вы проделали весь этот путь из Англии?’

‘Да", - сказал я.

Чтобы увидеть меня? Или чтобы увидеть шахту? Ты идешь туда?’ Он оглянулся на меня. Здесь не на что смотреть. Шахта закончена.’ В руке у него была банка, и он щелкнул кольцом. ‘Она закончилась много лет назад. Но ты знаешь это, не так ли?’

‘Сколько лет назад?’

Он уставился на меня, его глаза изучали, как будто он пытался решить, был ли этот вопрос какой-то ловушкой. ‘Разве он тебе не сказал?’ Я ждал, и, наконец, он снова сел, сделав глоток прямо из банки. ‘Это произошло не сразу. Плодородие почвы просто поредело, урожайность с каждым годом становилась все меньше.’

‘Когда вы впервые поняли, что золото на исходе?’

‘Трудно сказать точно, но около семи лет назад, я думаю. Почему? Для чего вы хотите знать? Потому что Том на мели, не так ли?’

‘Это вам сказала миссис Холлидей?’ Я думал о ее описании мужчины, наблюдающего через дорогу. ‘Ты поговорил с ней в конце, не так ли?’

Но он все еще думал о Томе. ‘С ним было приятно работать’. Он внезапно улыбнулся. ‘Раньше выходил примерно раз в год. Не очень интересовался добычей полезных ископаемых, только оборудованием — ему это нравилось. На самом деле он пришел за рыбалкой. И слежка за камерой. Не хотел ничего снимать. Но если бы он мог снять крупным планом с помощью своей камеры лося в парт'к'ларе — он бы весь день преследовал лося на болоте ниже водопада Найн-Майл.’ Он покачал головой, все еще улыбаясь — слегка кривой, немного неуверенной улыбкой.

‘Ты поддерживал шахту в рабочем состоянии’.

Это верно.’

‘Зачем ты это сделал? Это были потери денег.’

‘Он хотел, чтобы это продолжалось, вот почему. Не плоская, как раньше, а тикающая.’

‘Почему?’ Я повторил.

Он пожал плечами. "Зачем человеку что-то делать, если у него есть деньги?" Ему это нравилось, нравилась идея быть владельцем шахты, вот что он мне сказал. Я думаю, это было у него в крови, его отец нашел там золото, когда все сказали ему, что его продали за ненадобностью. Рек'н Том не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что золото закончилось.’

‘Должно быть, это стоило ему немалых денег’.

‘Конечно, но такой богатый человек, как он— ‘ Он засмеялся. ‘Хотел бы я быть достаточно богатым, чтобы управлять шахтой просто ради удовольствия, просто чтобы соблюсти приличия. Это то, что он делал. Соблюдение приличий. И что теперь?’ Его глаза метнулись ко мне, встревоженные сейчас и обеспокоенные будущим. Это была страна молодого человека, и он, безусловно, был не на той стороне пятидесяти. Он наклонился вперед: ‘Вы его адвокат. Если выяснится, что он мертв, что тогда будет с шахтой? Сейчас здесь только я и молодой индеец-полукровка Джек Макдональд, но нам нужно знать.’

Я мгновение не отвечал ему, размышляя, какую линию занять. ‘Вам придется спросить об этом миссис Холлидей", - сказал я. ‘В случае, о котором ты говоришь, шахта будет принадлежать ей’.

‘Миссис Холлидей?’ Он, казалось, внезапно смутился.

‘Ты видел ее здесь, в Уайтхорсе, не так ли? Когда она останавливалась в отеле "Шеффилд".’ Или это был индеец-полукровка, который последовал за ней? Это должен был быть один из них. ‘Она взяла напрокат машину и поехала к озеру под названием Дезадиш’.

‘Дездиш’. По тому, как он это произнес, я понял, что он исправил мое произношение, чтобы дать ему время подумать. ‘Она остановилась в доме Кевина Маккая - Лейксайд’.

‘Вы разговаривали с ней как раз в тот момент, когда она отъезжала, не так ли?’

‘Нет’.

‘Но ты наблюдал за ней с другой стороны дороги’.

Он не ответил.

‘Она сказала, что за ней следили, когда она останавливалась в отеле. Это был ты?’

Он тупо уставился на меня, его лицо стало угрюмым, и в этот момент он сам отчасти походил на индейца.

‘Она написала мне", - сказал я. ‘Кто-то следил за ней повсюду, наблюдал за ней. Это был ты, не так ли?’

Он кивнул, медленно и неохотно.

‘Почему?’

Он колебался, качая головой. И затем внезапно он выпалил: ‘Видите ли, я был напуган. Я не мог решиться.’ И он продолжил, слова сыпались с языка в спешке: "Том говорил о ней, как о принцессе. Не часто, но иногда — у лагерного костра, когда ему было одиноко. И то, как он говорил о ней...’ Он сделал паузу, его разум вспоминал. ‘Видите ли, она никогда не выходила сюда с ним. Я никогда не встречал ее, и когда я увидел ее ... Ну, я думаю, в ней было что—то такое... ’ Он внезапно наклонился вперед, обеими руками сжимая банку пива. ‘Что бы ты сделал? Она выглядела такой красивой и в то же время такой далекой — как лед или закат над замерзшим озером. Я знал, что она, должно быть, здесь, чтобы узнать о шахте — те же вопросы, что и ты, задаешь. Должен ли я был подойти прямо к ней и сказать, как насчет моей работы — моя жена больна, и у меня больше полугода не было денег? Могу ли я подойти прямо к ней и сказать это? Ты бы сделал это на моем месте?’

Он смотрел на меня, его пристальный взгляд был настойчивым, в его глазах была почти мольба. Было очевидно, чего он хотел, чего хотел бы любой человек, который годами занимал, казалось бы, безопасную работу, а теперь не знал, будет ли это продолжаться и даже получит ли он причитающиеся ему деньги. И я не мог помочь. Кроме того, было кое-что, что меня озадачило. ‘Как вы узнали, что миссис Холлидей остановилась в отеле "Шеффилд"? Ты говоришь, что она никогда не была здесь раньше, и все же ты был там, поджидая ее, повсюду следуя за ней.’

Он ничего не сказал, и его глаза опустились, одна рука под мышкой рассеянно почесывалась.

‘Она написала тебе, что приедет?’

Он покачал головой, его взгляд переместился к окну.

‘Но ты знал, что она придет’.

‘Да.’ Он допил свой напиток и медленно поднялся на ноги, поставив пустую банку и потянувшись к ящику, набитому бумагами. Она не написала ему. Она телеграфировала ему. Он протянул мне листок. Оно было адресовано на почтовый ящик в Уайтхорсе. Он сообщил ей дату прибытия и номер рейса и попросил его встретить ее либо в аэропорту, либо в Шеффилде. ПОЖАЛУЙСТА, ОРГАНИЗУЙТЕ ПОСЕЩЕНИЕ ЛЕДЯНОЙ ШАХТЫ. МИРИАМ ХОЛЛИДЕЙ. ‘Тогда я впервые увидел ее, в аэропорту’.

‘Но тогда ты с ней не разговаривал’.

‘Нет’.

‘А как насчет визита на шахту — ты это починил?’

‘Ага. Она вошла с парнем, который обрабатывает участок на соседнем ручье. Я починил это для нее в аэропорту. Немного повезло, он был там, чтобы забрать запчасти для радио.’

‘Итальянец’.

Он кивнул. Тони Тараскони. Она остановилась в Lakeside Lodge. Он поднял ее оттуда и отнес к себе.’

‘Ты починил это для нее, в аэропорту. Но ты не представился ей, хотя ты был там, и она попросила тебя встретиться с ней. Чего ты боялся?’

‘Ничего’. Он сказал это быстро, его глаза метались. ‘Я говорил тебе — я беспокоился о будущем. Я не мог смириться с этим, не тогда.’

‘Так когда ты, наконец, поговорил с ней?’

‘Позже. Я говорил с ней позже.’

‘После того, как она побывала на шахте?’

‘Ага’.

Я вернула бланк телеграммы, задаваясь вопросом, что заставило его передумать. ‘Я сам поднимусь на шахту", - сказал я, и на мгновение в его темных глазах появилось выражение, почти враждебное.

‘Для чего?’ Он уставился на меня. ‘Там никого нет, ничего — только оборудование. Все, что вы хотите знать, я могу рассказать вам прямо здесь. Есть вопросы о производстве, о том, сколько будет стоить переместить сортировочную установку и попробовать подняться по оврагу каменной горки.’ Было ясно, что он не хотел, чтобы я был там. Но почему? ‘Я пытался убедить Тома попробовать себя в Stone Slide, но он отказался. Я предполагаю, что к тому времени ему было трудно. В финансовом плане, я имею в виду. Мы резко сократили. Все, что мы можем, так что тебе нет смысла туда идти.’ И он добавил: ‘Идти плохо в любое время, но после всего того дождя, который у нас был —‘

‘Это не из-за дождя", - сказал я. ‘Это что-то другое’. Он покачал головой, его лицо приняло тот самый угрюмый вид, его руки были очень крепко сжаты, когда я сказал ему, что я был полон решимости увидеть шахту теперь, когда я здесь. В конце концов, он согласился связаться с итальянцем для меня. Он не мог сам отвезти меня из-за своей жены. Я не мог понять, почему он захотел поговорить с Мириам после того, как она побывала на шахте, когда он не хотел говорить с ней раньше. А после того, как она побывала на шахте, Мириам провела в отеле "Шеффилд" всего одну ночь, а утром она села на поезд до Скагуэя на Аляске.

‘И что после этого?’ Я спросил. ‘ Куда она направлялась после Скагуэя? - спросил я.

Он слегка пожал плечами и покачал головой. ‘Ванкувер, я полагаю’. Не ему было спрашивать ее, куда она направляется, и он добавил, что люди, которые добирались до Скагуэя по старой железной дороге, соединяющей Юкон и Уайт-Пасс, обычно возвращались в Ванкувер морским путем, и в этом случае она должна была сесть на одно из американских судов до Принс-Руперта, а затем пересесть на паромы Британской Колумбии. Я предположил, что она, возможно, не сразу вернулась в Ванкувер. ‘Давала ли она какие-либо указания на то, что хочет увидеть лесные угодья, унаследованные ее мужем на западном побережье Британской Колумбии?’

Он ничего не сказал, легкое покачивание головой, вот и все.

Я спросил его тогда о Брайане, встречался ли он с ним когда-нибудь. ‘Нет", - сказал он. И затем, после паузы: ‘Том хотел, чтобы он вышел. Он сказал это несколько раз. Но Брайан так и не пришел. Сначала он был в Перу, потом, кажется, в Индии.’ Нетерпение, с которым он ответил, делало очевидным, что он был рад, что мои расспросы переключились не на Мириам. Том думал, что его заинтересуют здешние еловые леса, но у меня сложилось впечатление, что на самом деле его сына интересовали люди — я имею в виду людей, попавших в беду. Как у перуанских индейцев или тех, кто был истреблен в результате уничтожения дождевых лесов Амазонки.’Он увидел, что я удивлен, и молниеносно сказал: ‘Видите ли, мистер Редферн, мы не в неведении о том, что происходит в мире, даже если мы всего лишь горстка людей на краю Северного Полярного моря. Журналов много, и у нас есть все время в мире для чтения — и хорошая библиотека тоже.’ Тогда он улыбнулся и на какой-то мимолетный момент вдруг показался более расслабленным, когда я спросил его об интересе Тома Холлидея к лесным угодьям. ‘Он говорил об этом?’

‘Возможно, он и сделал’. И он добавил: ‘Я не знаю. Я не могу вспомнить.’

"Он когда-нибудь спускался туда?" Перед тем, как прийти повидаться с тобой на шахте, или после?’

‘Возможно, он и сделал’. Он коротко рассмеялся. ‘Видите ли, я сам не очень заинтересован. Деревья отлично подходят для укрепления и промывки, строительства бревенчатого домика. Но если вы шахтер, как я, вы склонны думать о них как о чем-то, что нужно убрать с дороги, прежде чем начинать разгребать грязь.’

‘Вы не думаете, что он платил за продолжение эксплуатации шахты из продажи древесины?’

‘Я бы не знал — о его деловых делах, я имею в виду.’ Он сказал это быстро, вставая и направляясь к буфету за еще одним пивом. ‘Уверен, что не передумаешь?’

Я покачала головой, наблюдая за ним и задаваясь вопросом, почему он вдруг снова занервничал.

Он щелкнул кольцевым уплотнителем и сделал глоток из банки, стоя перед окном, расставив ноги, одной рукой держась за ярко-красную резинку своих подтяжек, глядя на дождь. ‘Он был богатым человеком, не так ли?’ Затем он посмотрел на меня, его глаза были карими и обеспокоенными из-под темных складок на лбу. Тогда я понял, что он хотел подтверждения этого. ‘Он был богат, не так ли? Я имею в виду, когда он приехал сюда, он нанимал самолеты, все, что хотел, швырялся деньгами ...’ Его голос затих.

‘Он был на мели", - сказал я, думая, что лучше всего рассказать ему худшее прямо. ‘Когда он исчез— ‘ Я остановился. ‘Ты ведь знаешь, что он исчез, не так ли?’

Он снова сел, его руки вцепились в пиво, как будто ему отчаянно нужно было за что-то ухватиться. ‘Да", - пробормотал он, его голос был таким приглушенным, что я едва расслышал его ответ. Но, конечно, Мириам сказала бы ему. И затем он сказал: ‘Я слышал это по радио. Однажды поздно ночью. Это тоже показывали по телевизору. Просто объявление о том, что он пропал без вести. Сам не видел, но по радио сказали что-то о финансовых проблемах. Это был адский шок, я могу вам сказать, всегда думать о нем как о таком богатом — до этих последних нескольких месяцев, то есть.’

‘И это было в средствах массовой информации’. Я не ожидал, что исчезновение мужчины станет новостью здесь, на крайнем севере.

‘Шахта, ты видишь. Все, что связано с майнингом, здесь новость, и он был неплохим парнем. Поговоришь с парнями в аэропорту, которые летают на Клуане, они были о нем самого высокого мнения, как и Кевин Маккай и некоторые другие в Дезадише и Лейксайд Лодж.’

‘Вы имеете в виду, что он произвел на них впечатление, или он был популярной фигурой здесь?’

‘О, он был действительно популярен — всем, кого он встречал, он нравился’.

‘Так что, если бы он подошел сюда, его бы сразу узнали’.

Он колебался, темные глаза внезапно насторожились. ‘Конечно. Если бы он прилетел в Уайтхорс, шумиха мгновенно поднялась бы над половиной города. Большинство из них в аэропорту знали его.’

Итак, его здесь не было. Я смутно надеялся ... но КККП знала бы, и они бы уведомили нашу местную полицию. Возможно, его сын был прав, и он был мертв. ‘Брайан Холлидей связывался с вами?’ - Спросила я, думая, что, возможно, он не направлялся к Каскадам, а поднялся сюда, как это сделала Мириам, чтобы увидеть шахту своими глазами.

‘Нет’.

‘Он не на Юконе?’

‘Насколько я знаю, нет’.

‘И он тебе не написал?’

‘Нет’.

Все время, пока я разговаривал с ним, с того момента, как я постучал в дверь его трейлера, я ощущал блокировку, недостаток открытости. Он ничего не предлагал добровольно. Может быть, это был север. Я привык к другому типу людей. Если бы он был наполовину индейцем, это могло бы объяснить его скрытность. Но не нервозность. Человеческая природа здесь не могла быть настолько иной, даже с учетом расового смешения. Мужчина был на грани. И все же он был совершенно откровенен по поводу шахты. Он довольно свободно отвечал на мои вопросы об этом, но он не хотел, чтобы я ходил туда. Почему? Что ему было скрывать? ‘Вы упомянули овраг", - сказал я. ‘Каменная горка’.

Он кивнул.

‘Ты думаешь, там золото?’

‘Там следы. Это все, что я знаю. ’ И затем его глаза внезапно заблестели, его голос повысился на ноту возбуждения, когда он сказал: ‘Но там есть золото, конечно’. И он продолжил объяснять, как русло Ледяного ручья сворачивало в узкую долину с пологими склонами, и в том месте, где оно сворачивало, справа появлялось старое русло ручья, сплошь усыпанное валунами, а гора за ним была изрезана обвалом, образовавшим овраг размером с Гастингс-стрит в центре Ванкувера… "Я снимал там, в заиленном бассейне после того, как сильный дождь привел к тому, что вода затопила овраг. Там действительно есть золото. Теперь, если бы вы могли убедить — ‘ Тут он остановился, внезапно бросив настороженный взгляд. Это тот путь, которым мы должны были пойти. Гора выше сильно наклонена, горка проходит прямо через скамейки. Семь или восемь лет назад, именно тогда мы достигли перекрестка Стоун-Слайд, но консультант, которого вызвал Том, сказал, что перспектива слишком мала. Он посоветовал продолжать движение вверх по главной долине, поэтому мы держались ручья и в кратчайшие сроки удвоили количество породы и ила для получения того же урожая.’ Он колебался, глядя мимо меня в окно. ‘У нас там почти все оборудование стоимостью в миллион долларов, просто гниющее изнутри. Теперь, если бы вы уговорили кого-нибудь перенести сортировочную установку обратно к перекрестку со Стоун-Слайдом — миссис Холлидей, кто бы это ни был, у кого есть необходимые наличные ... ’

Он все еще говорил о своей мечте взять ‘флайер’, как он выразился, в районе Галли, когда Джим Эдмундсон вернулся за мной. Он не выходил из такси, просто опустил стекло. ‘Эй, Джонни, ’ позвал он, ‘ у тебя есть смотритель на этой твоей шахте?’

‘Смотритель? Что ты имеешь в виду?’ Он выглядел пораженным. ‘Кто сказал, что у меня там есть смотритель?’

‘Мэтт Ллойд. Он был в Дезадише несколько дней назад.’

‘Для чего?’

‘Двое мужчин из-за границы. Они провели ночь в Lakeside Lodge. Охотники, сказали они, но Кевину не понравился их вид, поэтому он позвонил на пост КККП на перекрестке Хейнс. В отчете Mart говорится, что у них были охотничьи лицензии, и один из наших людей отправился вверх по Айс-Колд и Скво-Крикс, чтобы проверить, не охотились ли они в национальном парке Клуан.’

‘Ледяной холод находится сразу за границей Клуане’.

‘Конечно. Но он подумал, что они могли бы разместиться там как удобная отправная точка для охотничьих экспедиций на территорию парка. На самом деле, когда он проезжал мимо вашего сортировочного цеха, ему показалось, что он увидел, как кто-то приближается к хижине, где у вас есть стол для окончательного просеивания. Никто не отвечал на его звонки, но были свежие следы в грязи у уборной и у входа в двухъярусную хижину.’

‘Все хижины заперты", - быстро сказал Эпинар.

‘Да, они были заперты’.

‘Вы говорите, ему показалось, что он кого-то видел. Если бы он увидел только мельком, то это могло быть игрой света, птицей или оленем. Мы ловим оленей там, наверху.’

‘Это не объясняет следы’.

‘Это могли быть те охотники’.

Эдмундсон кивнул. ‘Могло быть’. Он повернулся ко мне. ‘Ты готов? Как бы то ни было, будет почти темно, прежде чем мы войдем.’

Я предложил Эпинару, чтобы он попросил итальянца отвезти меня на шахту. Он сказал, что попробует, но его голос звучал не очень уверенно. ‘Если нет, я доеду сам", - сказал я ему, забираясь в грузовик Паркса.

Затем он вышел под дождь. ‘Я бы этого не сделал. Трасса будет покрыта толстым слоем грязи, очень сложная. Несколько неприятных капель, и после всего этого дождя...’ Его голос потонул в реве двигателя. ‘Я буду в The Lodge завтра вечером", - крикнула я ему, когда мы отъехали, оставив его стоять под дождем с широко раскрытыми глазами и открытым ртом, как будто он что-то кричал.

Проехав несколько миль, мы оказались на перекрестке с шоссе Клондайк, где оно следует вдоль реки Юкон на север, к Доусону. Мы направились на запад мимо крошечного поселения Тахини Кроссинг. Тогда мы ехали по грязи, шины гудели на твердой, неровной поверхности, дворники на ветровом стекле щелкали взад-вперед. Впереди нас шоссе Аляска тянулось, как огромный удар меча, ели черной стеной стояли по обе стороны, случайные бревенчатые хижины, окруженные колесными следами на грязной поляне, одна или две лошади, пасущиеся на широкой обочине дороги, вот и все, телеграфные столбы либо упали, либо пьяно наклонились без проводов, проблески тарелок-отражателей через определенные промежутки времени, отмечающие СВЧ-технологию, которая их заменила, и непрекращающийся дождь.

Едва ли мимо нас проехала машина, низкие облака и движущиеся завесы облачного тумана скрывали все, кроме бесконечной черноты елей по обе стороны. Кузов грузовика был перегрет, и мои глаза отяжелели, когда я смотрел в пустоту впереди, белые столбы указателей расстояния скользили мимо, пустота и одиночество страны овладевали мной. У меня появилось странное чувство, что Том Холлидей был со мной, что мы были каким-то образом связаны друг с другом. Он бы спустился по этой дороге, направляясь к Дезадичу и Далтонову посту, направляясь к шахте, чтобы половить рыбу в ручье или выслеживать лося на равнинах.

Возможно, он был немного плейбоем, но он все еще был частью этой страны. Эпинар ясно дал это понять, теперь это сделал и Джим Эдмундсон: ‘Почти все здесь знают о Джоше Холлидее и the Ice Cold mine’. И тогда он сказал мне кое-что, о чем Том никогда не упоминал. Через несколько лет после того, как его отец добыл золото в Айс-Колд-Крик, он начал вывозить его через Доусон вместо Хейнса. Это было в то время, когда Сильвер-Сити, торговый пункт в верховьях озера Клуан, процветал на задворках россыпных золотых приисков озерного края Клуан. "Вы все еще можете видеть бревенчатые здания, - сказал он, ‘ старую кузницу, ряды конюшен, придорожный сарай и казармы Северо-Западной конной полиции, так тогда называлась конная полиция’. Это было к северу от Силвер-Сити, где он снова столкнулся с Счастливчиком Карлосом Десперой. Произошла драка, и он оставил его лежать без сознания там, где тропа проходила недалеко от озера. Позже он вернулся с несколькими друзьями и обнаружил тело Десперы, лежащее в воде.

‘Мертв?’ Я спросил его.

‘Ага. И история в том, что у Десперы была дочь от какой-то индианки, с которой он встречался. Она родилась после его смерти, и Джош Холлидей отправил их двоих в Ванкувер.’ Затем он посмотрел на меня, искоса— ‘Она вышла замуж за итальянца’. И он добавил, очень быстро: ‘У нас здесь ужасная смесь рас. Конечно, есть индейцы и шотландцы.’ Он рассмеялся. В первые дни Британской Колумбии практически управляли шотландцы. Когда Канадский Тихоокеанский флот и Национальный были вытеснены через Скалистые горы — итальянцы, поляки, немцы, ирландцы, всевозможные беженцы помогали строить эти железные дороги. Затем на рудники привезли корнуолльцев из Англии, а также валлийских шахтеров.’

Он уже сказал мне это в самолете, когда мы прилетали в Уайтхорс, но тогда это не имело для меня особого значения, мой разум был сосредоточен на том, как я собираюсь справиться с управляющим шахтой и где я его найду. Но теперь это дополняло сложившуюся у меня картину отца Тома Холлидея, так что сам Том, казалось, приобрел новое измерение.

Должно быть, я задремал, потому что мои глаза внезапно открылись при звуке голоса Джима, говорящего что-то о шампанском. "Не хочешь остановиться выпить пива или еще чего-нибудь?" Мы примерно на полпути.’

‘Я не возражаю. Это зависит от тебя, ’ сказал я. ‘Ты ведешь машину’.

Он кивнул. ‘Что ж, если тебе все равно, я бы предпочел продолжать. Сегодня ночью стемнеет рано.’

Невероятно, но там действительно было место под названием Шампань, кучка бревенчатых хижин, окруженных несколькими грузовиками в море грязи, в которые можно попасть через деревянную арку с названием, написанным большими деревянными буквами. Должно быть, работал генератор, потому что в двух хижинах горел свет. А потом мы миновали ее, мир снова опустел, и вскоре после этого дождь начал барабанить по ветровому стеклу большими размытыми пятнами. Это был не мокрый снег, и это был не снег, но скорость нашего движения сделала стекло достаточно холодным, чтобы на мгновение заморозить его.

Мимо нас быстро проехал грузовик, четверо индейцев в кузове съежились под пластиковыми пакетами. Знак с изображением камеры обозначал мост, который служил обзорной площадкой для посетителей. Дождь на мгновение прекратился, видны неясные очертания гор с белыми вершинами по обе стороны, шоссе, уходящее впереди в бесконечность, черные ели и одинокая лошадь.

‘Еще месяц, и здесь был бы весь снег’.

Я кивнул, видя это в своем воображении, белую пустыню. ‘На шахте сейчас будет идти снег?’ Я спросил.

‘Могло бы быть. Я не знаю, какой она высоты, но она выше линии леса, я это знаю.’

Я попытался представить его по уши в снегу и себя, управляющего грузовиком, за рулем которого я никогда раньше не был. Был ли действительно какой-то смысл в том, чтобы я поднимался туда? Простой взгляд на шахту не имел бы никакого значения для проблем, с которыми я столкнулся, занимаясь делами Холлидея.

‘Того итальянца, который оформляет иск на Скво, зовут Тони Тараскони. Верно?’

Я кивнул.

‘Я так понимаю, ты пойдешь с ним’.

‘Если Эпинар сможет это починить’.

‘Кое-что, что я узнал в городе сегодня днем’. Он колебался. ‘Может быть, это просто совпадение, но Мэтт Ллойд подумал, что в этом что-то есть. Он читал старое полицейское досье.’ Он взглянул на меня, затем продолжил: "Помнишь, я говорил тебе, что дочь Счастливчика Карлоса Десперы вышла замуж за итальянца? Ну, его звали Тараскони.’ И он быстро добавил: ‘Как я уже сказал, это может быть просто совпадением ...’ На этом он остановился, и вскоре после этого мы въехали на перекресток Хейнс. В предрассветных и сгущающихся сумерках, с огнями, мерцающими на лужах воды, это на первый взгляд выглядело полуразрушенным пограничным поселением из деревянных лачуг и бензоколонок. Но затем мы свернули направо, с шоссе, и оказались в Парковой зоне, аккуратно застроенной жилыми и офисными зданиями.

‘Это не займет много времени", - сказал он, остановившись у одного из домов и выпрыгнув, оставив двигатель включенным. Сквозь щелкающие дворники я мог разглядеть очертания штаб-квартиры Parks, очень современного комплекса с почти сплошной стеклянной ротондой, которая явно была построена для того, чтобы открывался вид на горные хребты, возвышающиеся над парком. Я задавался вопросом, как это будет выглядеть утром, какой будет тропа до шахты. Тогда я мог бы быть сам по себе, тропа непроходима … Я внезапно почувствовал себя очень неполноценным, сидя в этом теплом такси и глядя в серо-черную пустоту, которая скрывала горные склоны. Время шло, пустота за последним проблеском света усиливалась по мере того, как чернота ночи опускалась на землю.

Прошло, вероятно, всего около десяти минут, прежде чем Джим поспешил обратно через ram, но мне показалось, что прошло больше времени. ‘Что ж, все улажено", - сказал он, запрыгивая внутрь. ‘Я заеду за тобой утром, около девяти. Затем вы можете заглянуть в Парк-музей, посмотреть киносеанс — вы должны понять, что, пока вы здесь, это нечто совершенно особенное, — затем около десяти моя жена заедет за вами и отвезет в Лейксайд.’ Мы снова выехали на шоссе, свернули с Хейнс-роуд и направились на север. ‘Между прочим, прогноз хороший. По крайней мере, на завтра." И он добавил: "Я позвонил в гостиницу, но итальянец не появлялся уже пару дней. Они ожидают его с минуты на минуту, но если он не появится, у них есть машина четыре на четыре, которую ты можешь одолжить, если, конечно, дорога на шахту пригодна для движения. Хорошо?’

Я поблагодарил его, все еще удивленный тем, что он доставляет столько хлопот совершенно незнакомому человеку, и мгновение спустя мы свернули прямо на гравийную площадку перед заправочной станцией, тускло освещая ребристый и заклепанный боевой фургон автобуса, стоящий носом к деревянному зданию, на котором было написано, что это ресторан. "Это автобус "Грейхаунд". Это их остановка на обед.’ Он припарковался рядом с ним, и я увидел надпись "Анкоридж-Уайтхорс".

Пассажиры только начали возвращаться на свои места, когда мы протиснулись ко входу, который был частью магазина, торгующего сувенирами и книгами в мягкой обложке. У них был свободный номер, и как только я был забронирован, Джим ушел от меня. У него было двое детей, и он спешил вернуться к ним. ‘Увидимся утром", - крикнул он, и я стояла там на деревянных ступеньках, наблюдая, как его задние огни исчезают под дождем, вокруг меня звучали голоса американцев, до Анкориджа всего несколько минут езды на автобусе.

Я подхватил свой чемодан и поспешил к жилому блоку. В комнате, которую мне предоставили, отопление было включено на полную мощность. Окно выходило на посыпанную гравием переднюю площадку и припаркованные автомобили и грузовики других гостей. Прямо подо мной стоял грузовик с чем-то похожим на снегоуборочную машину сзади, на которой было видно только слово SKI-DOO. К левому переднему брызговику также было что-то прикреплено веревкой и в значительной степени скрыто под пластиковым листом, виднелись только ножки, похожие на жесткие палки. Это была туша оленя, его изящные маленькие копытца черно блестели в свете фонарей переднего двора.

Автобус Greyhound уехал, и я быстро принял душ, прежде чем побежать обратно через ram в ресторан, где я поужинал в компании, казалось, непомерного количества чучел животных и трофеев из голов. Как обычно, когда я питаюсь в одиночестве, у меня была с собой книга, так что я обратила внимание на двоих, сидящих под головой лося в дальнем углу, только когда мужчина толкнул меня под локоть, проходя мимо по пути в туалет. Это был невысокий смуглый мужчина в бывшей армейской камуфляжной куртке и кепке с козырьком. Он не извинился, возможно, поэтому я ждал, когда он выйдет. У него было походка человека, который думал, что ему принадлежит любой участок земли, по которому ступают его ноги, высокомерие его движений отражалось в твердости его черт, непреклонно сжатой челюсти. Его глаза встретились с моими, очень быстро, затем метнулись в сторону, чтобы осмотреть всю комнату, так что у меня создалось впечатление, что он постоянно настороже. Его спутник был крупнее, плотнее, в его бороде и усах пробивалась седина, нос широкий и плоский, почти негроидный, за исключением того, что его окрас был светлее. У него было телосложение, круглая голова, толстая шея и уши боксера-тяжеловеса, и он тоже носил камуфляжную куртку-анорак, но его шапка была из меха с небольшим хвостом. Она лежала на столе рядом с его кофейной чашкой, и его частично лысая голова сияла в свете флуоресцентных ламп.

Они уже закончили свою трапезу и вскоре после этого ушли. Я наблюдал за ними через окно, как они подошли к грузовику с привязанным к капоту мертвым оленем, сели внутрь и уехали в сторону перекрестка Хейнс. Я покончил с едой, а когда вернулся в свою комнату, дождь прекратился и над черным контуром гор виднелась пара звезд. Будучи один, я выпил слишком много кофе, так что долгое время не мог уснуть. Возможно, дело было не столько в кофе, сколько в мысли, что теперь я был очень близок к цели моего путешествия. Завтра я был бы в домике, где остановилась Мириам, где она написала ту открытку, и на следующий день я, вероятно, был бы на шахте. Я много думал о Мириам. Время от времени фары автомобиля, выезжающего с перекрестка Хейнс, скользили по занавешенным окнам. По какой-то странной причине я не мог выбросить этих двух мужчин из головы. Один невысокий и изящно ступающий, другой крупный, с круглой головой и медленной, обдуманной походкой, оба с желтоватой кожей, почти смуглые, с настороженностью, которая каким-то образом отличала их от любого из канадцев, которых я видел с момента прибытия в аэропорт Ванкувера.

Должно быть, было далеко за полночь, когда фары автомобиля осветили мое окно, став такими яркими, что вся комната была освещена, когда раздался скрип шин по гравию и приближающийся шум двигателя. Он остановился, двигатель был заглушен, и внезапно в комнате снова стало темно. Хлопанье дверей, звук мужских голосов, постепенно затихающий, и мгновение спустя шаги в коридоре снаружи, возня с ключом в замке. Они были в комнате рядом со мной, и я мог слышать их голоса. Они, конечно, были размыты деревянной перегородкой, но все равно были вполне слышны, и все же я не мог разобрать ни слова из того, что они говорили. Я, должно быть, слушал их несколько минут, прежде чем понял, что они говорят не по-английски, а на каком-то незнакомом мне языке.

Любопытство и необходимость облегчиться подняли меня с постели. Я подошел к окну и отдернул занавеску. Грузовик с мертвым оленем вернулся, припаркованный прямо подо мной, жесткие палки с копытами на конце выглядели жутко в свете молодой луны. За шоссе горы Передних хребтов казались черной стеной, закрывавшей половину неба, а высоко чернота резко сменилась сверкающей белой мантией. Я зашел в туалет и душевую кабину, голоса стали тише, едва ли больше, чем бормотание. И когда я покраснел, они совсем прекратились.

Грузовик уехал утром, и солнце сияло с голубого неба. Я был собран и расправлялся с жирной тарелкой бекона и яиц, когда приехал Джим Эдмундсон. ‘У тебя хороший день для поездки на озеро Дезадиш", - сказал он. ‘Джин сама этого с нетерпением ждет. И если завтра погода продержится, трасса до шахты должна быть в порядке ’. Позже, когда мы подъезжали к штаб-квартире Паркса, он сказал: ‘Между прочим, эти охотники снова забронированы в Лейксайд Лодж. Я поговорил с Кевином, пока ты собирала свою сумку. Так что просто будь осторожен. Некоторые из них немного не в ладах со спусковым крючком, стреляют во все, что движется. В прошлом году к нам приходил парень из ‘For onto, с двумя пистолетами, со всеми необходимыми разрешениями, и этот придурок пошел и застрелил пони, сказав, что он подумал, что это медведь, выходящий на него из кустарника. Сможешь ли ты победить это?’ Он не любил охотников. ‘Будь моя воля, я бы вообще запретил съемку. Но игра "здесь, наверху" - это все, что у нас есть, чтобы привлекать посетителей и продолжать приток денег. И все же, если бы вы приехали на Юкон с оружием, я бы вас не подвозил, это точно.’

Он оставил меня в Выставочном центре. ‘У меня есть работа’. И он добавил: ‘Я поставил на презентацию фильма. Человек, который управляет этим, будет у вас в девять тридцать. Это длится двадцать семь минут, и к тому времени, когда все закончится, машина Джин будет ждать тебя снаружи. Хорошо?’

В то утро, когда сияло солнце и ослепительно белый свежий снег покрывал вершины гор, как сахарная глазурь, вид из больших окон Центра был захватывающим. Таким же был и показ фильма. Там было, наверное, с десяток туристов, смотревших это вместе со мной, но в течение получаса, пока я был в той затемненной комнате, я не осознавал их присутствия. Слайды, передаваемые на настенный экран шестью проекторами, перенесли меня в мир, столь же далекий, как тот, на который я смотрел вниз во время полета над вершиной североамериканского континента. Лед , снег и ледники, оттепель и текущая вода, редкие цветы, раскрывающиеся под лучами солнца, маленькие животные, выращивающие детенышей, полярное сияние и хватка зимы на замерзших вершинах — я сидел, завороженный видом чего-то настолько первозданного, настолько ужасного в своей холодной красоте, что человеческая раса и все ее проблемы, причина моего собственного присутствия здесь, на перекрестке шоссе Аляска, все казалось не имеющим значения, как будто я присутствовал при родовых муках мира, живя Творением.

Затем внезапно все закончилось, и зажегся свет. Я вернулся в штаб-квартиру Парков, реальный мир обрушился на меня с появлением маленькой пухленькой женщины с улыбающимся лицом. ‘Вы Филип Редферн, не так ли?’

Я кивнул, мой разум все еще был ошеломлен дикой отдаленностью того, что мне только что показали.

‘Я Жан—Джин Эдмундсон. Я веду тебя к Дезадишу, это верно, не так ли? Джим сказал отвести тебя в тамошний домик и познакомить с Кевином Маккаем. Он владелец этого места.’ И она принялась разглагольствовать о том, что Джиму пришлось отправиться в залив Деструкшн, что у полицейских был отчет о ком-то с ружьем, выслеживающем овец Далл в горах над озером Клуан. Она распахнула двери и повела меня туда, где была припаркована ее машина. "Я бы пришел раньше, но мне нужно отвести моего маленького мальчика в школу, он еще слишком мал, чтобы ходить самостоятельно, а потом есть обычные домашние дела. Приятно иметь повод съездить в Дезадиш. Это прекрасный забег по всем передним рядам.’ Она распахнула дверцу машины. ‘И к тому же такое прекрасное утро, после всего этого дождя и снега в горах. Джим говорит, что зима в этом году будет ранней. Джим обычно прав насчет погоды. Шесть лет он был здесь надзирателем. В марте следующего года исполняется шесть лет. До этого мы работали в Службе лесного хозяйства. У нас был прелестный маленький кукольный домик недалеко от Порт-Харди, на Бивер-Харбор-роуд. Джим делал все что угодно, но эта работа нравится ему больше всего. Думаю, теперь он останется с Клуан Паркс, и я не возражаю против этого — пока он счастлив …‘Она продолжала лепетать, выезжая на Хай-уэй и поворачивая налево, где знак показывал, что шоссе Хейнс отделяется от шоссе Аляска № i, которое было дорогой в Анкоридж.

Мы миновали полицейский пост и станцию метро, несколько других зданий, а затем не было ничего, кроме дороги, тянувшейся впереди через ели и кустарник, с передними хребтами, возвышающимися 8000-футовым валом справа от нас, осенняя окраска верхних склонов золотисто-красная в солнечном свете, сменяющаяся кристальной белизной свежего снега на вершинах. Я задавался вопросом, на что это было похоже, когда Мириам ехала в Лейксайд Лодж по этому же шоссе — испытывала ли она какое-либо чувство неловкости? Я хотел, чтобы женщина перестала говорить. Мне бы хотелось подумать, было ли какое-либо реальное оправдание растущему во мне напряжению — или это было просто мое воображение? Почему это слайд-шоу должно было так на меня повлиять? Это было так, как будто мне было дано заглянуть в холодные реалии потустороннего мира, в то, что я не мог до конца осознать — пыль в пыль, городские огни и офисы, все превращенное в ледяной холод жизни после смерти, ядерную зиму …

Возможно, я устал. Возможно, это была смена часовых поясов, о которой говорят некоторые люди, или это дух этой далекой северной страны проник в мою душу — или это было предчувствие?

‘Джим сказал, чтобы мы убедились и показали вам наш скальный ледник. Ты когда-нибудь видел скальный ледник, Филип?’ Машина замедлила ход, и мы повернули направо, на парковку. ‘Вы можете просто увидеть это вон там, над елью’. Она указала на длинную коричневую рану в покрытых кустарником склонах, которая выглядела как осыпь, за исключением того, что это был более тяжелый материал, сплошь валуны и скалы. ‘Пойдем, я тебе покажу’. Она была бодрой и полной энергии, ее глаза светились девичьим наслаждением жизнью, белки сияли от здоровья, которое исходило от нее. ‘Давай, сюда."Она углубилась в еловый лес по протоптанной тропинке, которая превратилась в дощатый настил там, где пересекала область болота. Затем мы резко взбирались вверх, пока не достигли края оползня, который возвышался над нами, как полуразрушенные остатки гигантской каменной крепости. ‘Он движется точно так же, как ледник, очень медленно, но никогда по-настоящему не останавливается. Я не понимаю механики — валун на отполированной льдом поверхности скалы под ним, я полагаю. Ты должен спросить Джима. Он все объяснит.’

Валун и щебень длинной вереницей пронеслись высоко надо мной. ‘Это что-нибудь вроде россыпного рудника после того, как они извлекут золото?’ Я спросил ее.

‘Я не знаю’, - сказала она. ‘Я здесь шесть лет, но все шахты Клуане сейчас закрыты. Им не разрешено добывать золото или что-либо еще, не в парковой зоне.’

Ноги протоптали дорожку в скале к обзорной площадке. Когда я добрался до него, я увидел дорогу, уходящую на юго-восток, и вдалеке отблеск воды. ‘Это озеро Дезадиш", - сказала она.

Менее чем через час мы были в The Lodge, и Кевин Маккай сказал мне, что я никак не смогу подняться на шахту. ‘Там была горка, и трасса непроходима’. Он посоветовал мне вернуться с Джин Эдмундсон в Хейнс Джанкшен и забыть все о Айс Колд Крик. ‘Все закончено. Том знал это, так в чем смысл?’

‘Я просто хотела убедиться", - сказала я, наблюдая за его руками. Мы были в ресторане, и они были крепко зажаты на краю длинной стойки.

‘Конечно, не нужен адвокат, посещающий шахту, чтобы подтвердить, что золото закончилось. В любом случае, откуда тебе знать? Кроме того, ’ добавил он, ‘ все отсюда до Уайтхорса, я думаю, вплоть до Хейнса, знают, что Джонни годами не управлял ничем, кроме символического рудника.

‘Тогда я останусь и поговорю с некоторыми из них’. Он не хотел, чтобы я был там, и я задавался вопросом, почему. ‘Джим Эдмундсон сказал, что приготовил для меня комнату’. Он не мог отказаться, потому что у него все еще была табличка с вакансией на краю шоссе. ‘И если бы кто-нибудь одолжил мне пару ботинок, а затем подвез меня до горки, остальное я мог бы пройти пешком’.

Он покачал головой. ‘Не по своей воле. Слишком рискованно. Предположим, вы встретили лося или гризли… В любом случае, мой грузовик вышел из строя.’ Он сказал, что, вероятно, оторвалась половина шахты, но я ему не поверил.

‘Тогда я подожду, когда выйдет Тони Тараскони’.

Ему это не понравилось. ‘У него есть свои козыри’.

‘Я проделал весь этот путь не для того, - сказал я ему, - чтобы меня сейчас повернули назад’.

Он поколебался, затем пожал плечами. ‘Как вам будет угодно’. Затем он зарегистрировал меня, и в книге было указано, что Тараскони уже был в Ложе. У него была каюта № 3, и он предположительно прибыл этим утром. На ту же дату были также введены два других имени — Камарго и Лопес. - Испанский? - спросил я. Я спросил. ‘Нет, южноамериканец", - ответил он. ‘У нас довольно много южноамериканских джентльменов, приезжающих на Юкон поохотиться’.

2

Поскольку юрист тратит так много своего времени на то, чтобы иметь дело с причудами человеческой природы, я полагаю, что подозрительный элемент, который есть во всех нас, становится сильно развитым. Конечно, было бы преувеличением сказать, что Маккай принял меня враждебно, но именно так я к этому относился в то время. У меня сложилось впечатление, что он пытался что-то скрыть от меня, и если бы я только мог раздобыть транспортное средство, я бы обнаружил, что оползня нет и дорога к шахте открыта.

Тогда у меня не было возможности подумать об этом. Джин Эдмундсон осталась на ланч, и на протяжении всего ужина ее болтовня отвлекала меня, чего, как ни странно, мне не хватало, как только она ушла, потому что она говорила об обычных вещах, а ее жизнерадостность была заразительной. Тогда я внезапно почувствовал растерянность, потому что был один, без машины, а на Юконе без машины примерно то же самое, что быть рыцарем без лошади.

Я спустился к озеру, где доски вели к маленькой лодочной площадке. Цапля поднялась, выпуская белую струю, когда она изо всех сил пыталась набрать высоту. Солнце было теплым, земля все еще покрывалась инеем в тени. Вернувшись в Сторожку, я обошел сараи сбоку. Там был грузовик с домкратом под задним колесом, но никто с ним не работал. В корпусе генератора я обнаружил светлобородого гиганта в изысканной индийской куртке, перекачивающего дизельное топливо из бочки в бак. Я спросил его о грузовике, но все, что он сказал, было: "Кевин механик. Лучше поговори с ним об этом. Я здесь просто бармен и мастер на все руки.’ Его звали Эдди, и когда я начал расспрашивать его о дороге к шахте, он покачал головой. ‘Извини, парень, мне здесь не место. Я взялся за эту работу всего пару недель назад.’

Затем я пошел в свою каюту, которая была последней в очереди. Все они были построены из дерева с гонтовыми крышами и оленьими рогами на двускатных концах над верандой. Я лежал на своей кровати и пытался думать, преследуемый той открыткой от Мириам — Напишу тебе снова, когда вернусь в Уайтхорс.Почему, черт возьми, она этого не сделала? И почему она смогла подняться в шахту, а не я? Я чувствовал себя ограниченным и разочарованным, слишком беспокойным, чтобы оставаться в каюте. Мое время здесь было драгоценно, и я знал, что должен что-то делать. Но что?

В конце концов я снова вышел, прихватив с собой старый парусный анорак и бретонскую кепку, купленную во Франции. Солнце теперь опускалось к горам, тени удлинялись, когда я быстрым шагом направился по тропинке вверх по долине за Домиком. Она проходила через заросли осины и бальзамического тополя и указывала на Олдер-Крик и озеро Муш. Я добрался до ручья, прежде чем повернуть обратно, и я не знаю, зачем я зашел так далеко, за исключением того, что ходьба помогла мне подумать, и у меня возникло инстинктивное желание акклиматизироваться в сельской местности.

Задолго до того, как я вернулся, солнце опустилось за хребты, трасса темнела в тени деревьев. Я услышал генератор еще до того, как увидел Домик. Огни были включены, несколько грузовиков теперь припарковались возле коттеджей. Одного из них я узнал, хотя мертвый олень больше не был привязан веревкой к брызговику. Аляскинская регистрация и ски-ду сзади указывали на то, что они не были местными; это определенно были те же двое охотников, и, похоже, они будут со мной за ужином.

Они сидели у одного из окон, крупный мужчина склонился над своей тарелкой, его лысоватая голова блестела в свете лампы, челюсти двигались. При моем появлении он поднял глаза и что-то сказал, его собеседник мгновенно обернулся, так что я почувствовал, что они оба наблюдают, как я направляюсь к свободному столику. К тому времени, как я сел, они снова склонились в молчаливой сосредоточенности над своей едой, оба были одеты в ту же одежду, в которой были прошлой ночью, но теперь их сапоги до икр были заляпаны грязью до подвернутой проймы джинсов. Единственными звуками были журчание генератора и бренчание гитары из задней комнаты. Охотники не разговаривали даже за чашкой кофе, тот, что поменьше, сидел напротив меня и курил сигару в полной тишине. Они ушли до того, как я доела основное блюдо, которым был пирог с олениной.

Это было после ужина, когда я встретил Тони Тараскони в задней комнате. Там была барная стойка и большой камин; Маккай и еще несколько человек сидели за столом и пили. Итальянец, одетый в пончо из медвежьей шкуры, балансировал на деревянной спинке стула, гитара висела у него на шее. Он пил пиво из банки, одновременно бренча, его ноги в поношенных ковровых тапочках отбивали такт. При упоминании моего имени он остановился, его темные глаза вытаращились, отблески огня отразились в его очках. "Ты тот парень, которого хотят подвезти до ледяного холода?" Его голос был немного невнятным, пот выступил бисером на его высоком лице.

‘Держись подальше от этого, Тони’. Голос Маккая был тихим, но твердым. ‘Твои претензии не касаются скво’.

‘Хорошо, хорошо, но если он адвокат Тома ...’

‘Просто продолжайте играть музыку, маэстро, и перестаньте беспокоиться о канаве’. Маккай сказал это в шутку, но я уловил скрытую нотку командования в его голосе. И когда я сказал итальянцу, что мне дали понять, что для него все решено, чтобы он взял меня к себе, он покачал головой. ‘Я туда не поднимаюсь. Больше нет.’

Я спросил его почему, но он не ответил, его глаза были прикованы к Маккаю. ‘Ты взял миссис Холлидей", - сказал я.

Последовало долгое молчание. Это было довольно давно. Милая леди.’

‘Был ли там Эпинар?’

‘Джонни? Нет, его там не было.’

‘ Ты хочешь сказать, что она была заброшена?

‘За исключением Джека-Мака’.

‘Кто?’

‘Мак. Индеец, который помогает Джонни.’

‘Ты помнишь, о чем они говорили?’

Конечно, нет. У меня были дела, не так ли? Я просто оставил ее там с ним, а потом вернулся за ней позже.’

‘Через сколько? Как долго она была там, наверху?’

‘Пару часов. Может быть, три. Черт! ’ сказал он. "Вы хотите знать, что она ела на обед, зачем она пришла в гости, куда собиралась идти дальше?" Я могу сказать тебе это. Она собиралась вернуться в Уайтхорс, чтобы повидаться с Джонни, а затем сесть на паром до Ванкувера.’ И он добавил: ‘Что вообще здесь делает чертов адвокат? Ты собираешься продавать права?’ Его глаза внезапно стали яркими, как у птицы. ‘И это все?’

Я не ответил на это, но я указал, что пытаюсь выяснить, какое значение следует присвоить шахте.

‘Джонни - тот человек, который скажет тебе это’, - быстро сказал Маккай. И он еще раз подчеркнул, что на руднике долгое время не производилось ничего особенного в виде золота. ‘Джонни провел его в растерянности. Спроси любого здесь.’ Он оглядел остальных, большинство из которых были местными мужчинами в шерстяных рубашках и заляпанных грязью ботинках. Они кивнули, и один из них сказал, что для шахты не имеет никакого значения, жив Том Холлидей или мертв, потому что она все равно не стоит ни цента. ‘Иск отработан, и Джонни знает это, бедняга’.

Рука коснулась моего плеча. Эдди вышел из-за стойки. ‘За счет заведения", - сказал он, всовывая мне в руку бокал. Это была большая порция скотча, и я посмотрел на Маккая, который кивнул и поднял свой стакан. Камин, над ним голова лося с огромными, похожими на пластины, рогами, обветренные лица и диковинная одежда — я был во многом пришельцем из космоса. И Тони Тараскони, ярко-красный шарф, завязанный узлом на шее, его волосы очень черные, не прямые, как у индейца, а волнами спадающие на его узкую голову, его глаза яркие, он похож на птицу. Он начал играть снова, теперь мягко и напевая себе под нос. Несколько раз он с любопытством поглядывал на меня, как будто пытаясь принять решение о чем-то. У меня было чувство, что он бы заговорил, если бы мы были одни.

Я купил выпивку и вскоре после этого пошел спать. В полудреме я услышал голоса, хлопанье автомобильных дверей, затем звук двигателей, затихающий в ночи. Журчание генератора внезапно прекратилось, и свет на веранде погас. Мгновение спустя раздался стук в мою дверь, и когда я открыл ее, то увидел стоящего там Тони Тараскони. Он слегка покачивался, смутная тень, узнаваемая только из-за гитары, все еще висевшей у него на шее.

‘Ты все еще хочешь поехать в Айс-Колд-Крик?’ Его голос был чуть громче шепота. ‘Я возвращаюсь к своей заявке завтра. Я могу поднять тебя — если хочешь.’ Его голос звучал неуверенно.

Было ужасно холодно стоять там в моей пижаме, но он не заходил, его взгляд был прикован ко входу в ресторан. - Во сколько? - спросил я. Я спросил.

В десять, или, возможно, чуть позже.’

- А как насчет горки? - спросил я.

‘Я не знаю. Возможно, вам придется немного пройтись. Посмотрим. Но будь готов к десяти, хорошо?’ Он хотел, чтобы я отправился пешком в сторону Хейнса, и он бы подобрал меня. ‘Так Кевин не узнает, что я тебя подвозил, понимаешь. Никто не узнает.’

Я спросил его, почему это нужно было делать так тайно, но он покачал головой, небрежно пожелал мне спокойной ночи и, пошатываясь, отправился в свою каюту.

К тому времени я дрожал от холода, поэтому не пытался остановить его. Теперь я был настолько убежден, что именно Овраг и золото, которое могло быть спрятано там в земле, мотивировали их всех, что я почти не думал об этом больше. Завтра я бы взглянул на Стоун-Слайд-Галли, и итальянец, несомненно, сделал бы какое-нибудь предложение, которое спровоцировало бы предложение Маккая и других. Возможно, мне не нужно было бы ничего делать с деревьями, которые посадил отец Тома. Несколько мгновений, и я заснул, а когда я проснулся, солнце поднималось над озером в виде огромного красного огненного шара, на котором все обширное водное пространство лежало подобно расплавленной лаве на фоне черных очертаний далеких гор по направлению к Уайтхорсу.

Я быстро оделся и вышел. Небо было ясным, солнце ярким, и мое дыхание дымилось в воздухе, в котором был привкус мороза, а не дуновение ветра. Прошло несколько часов, и я должен знать, почему они не хотели, чтобы я поднимался на шахту. Было ли там золото, о котором Том не знал? Работоспособная шахта? Но тогда Мириам написала бы. И если бы не было ничего — ничего ценного… но вопрос, казалось, засел у меня в голове — почему она не написала? Это раздражало. Я полагаю, что так оно и было. Удар по моему мужскому достоинству, хотя, видит Бог, морозный воздух тоже не принес мне никакой пользы, и холодная удаленность этого плоского спокойного озера заставила меня казаться очень маленьким, длинный высокий вал Передних хребтов простирался вдаль, осенние краски вспыхивали лимонным на солнце, а на вершинах свежевыпавший снег сиял кристальной белизной. Это была сказочная сцена, такая яркая и прекрасная, что в тот момент я понял, почему разумные городские бизнесмены отказались от поездок на работу ради тяжелой жизни северных поселенцев. Я добрался до озера, цапля наблюдала за мной из зарослей тростника, все еще как часовой, ожидающий снайперов.

Когда я вернулся в лодж, Тони и еще один мужчина разгружали забрызганный грязью пикап. Он взглянул в мою сторону, затем намеренно отвернулся. Грузовик охотников уехал. Я зашел в ресторан. Никаких признаков Маккая, но Эдди был там, и девушка, которая совмещала уборку с подачей. Я купил пару открыток с видом на озеро Дезадиш и написал их, пока ждал свой кофе и большую тарелку бекона, яиц и сосисок. Открытки, яркость дня, перспектива поездки вглубь горных хребтов, в тени которых я, казалось, находился так долго, подарили мне ощущение праздника. Я отправил одну открытку своей матери, другую той надоедливой маленькой сучке, которую взял с собой в Бретань — почему, я не могу придумать, разве что как своего рода росчерк, вроде как воткнуть булавку в Северный полюс и сказать, что вот где я сейчас, разве ты не впечатлен? Боже, как просты, как очевидны потребности человеческой психики!

Теперь на шоссе было движение, несколько грузовиков направлялись в Хейнс, одна машина заправлялась, другая сбросила американскую семью, направлявшуюся домой и желавшую позавтракать, несколько лесников. Я сидел за чашкой кофе, наблюдая за ними всеми, расслабленный и наслаждающийся необычностью происходящего. Грузовик с двумя индийцами, затем еще несколько американцев, пожилых и в раздражительном настроении, везут свой дом на колесах вниз, чтобы успеть на паром до Принс-Руперта. "Если хочешь, можешь вернуться в Уайтхорс". Кевин Маккай был у меня под локтем, кивая в сторону большого универсала, набитого детьми, который как раз отъезжал от заправочных станций. Они говорят, что еще один ничего не изменит.’

Я покачал головой. ‘Слишком прекрасный день’, - сказал я. ‘Я пойду прогуляюсь и разминаю ноги’.

‘Хорошо. Но я предупреждаю вас, в Уайтхорс собирается не слишком много. Посетители покидают Юкон, поэтому большая часть трафика направляется в другую сторону.’ Он колебался, глядя на меня сверху вниз. И не думай, что ты можешь просто отправиться в Клуан в одиночку. Закон гласит, что вы должны уведомить власти парка.’

‘Ледяной холод не в национальном парке Клуане", - сказал я.

Его глаза сузились, голос стал жестче. ‘Конечно, это не так, но это чертовски близко, и вы легко можете заблудиться, или вас занесет снегом, или гризли загонит на дерево, и поблизости тоже есть охотники. Нам не нравится, когда нас вызывают посреди ночи на поиски людей.’

‘Я буду осторожен", - сказал я ему.

Он кивнул. ‘Хорошо, но ты помнишь, что мы здесь на краю множества гор и льда, к тому же на пороге зимы. Погода может меняться очень быстро. ’ окликнул его один из лесничих, крупный мужчина с бочкообразным животом, в подтяжках поверх ярко-красной рубашки и шляпе с пером, туго надвинутой на круглую круглую голову. ‘Через мгновение буду с тобой, Род. ’ Его рука сжала мое плечо. ‘Если у тебя возникла какая-то идея войти в шахту, забудь об этом. До поворота на Далтонов пост двадцать две мили, а когда доберешься до поста, до шахты еще двадцать с лишним. Нужно пересечь два брода, подняться на несколько тысяч футов, и это нелегко даже для здорового мужчины. И у меня нет места для тебя после сегодняшней ночи. Это начало выходных, и мы полностью заняты.’

На мгновение я подумала, что он собирается надавить на меня, чтобы я передумала насчет лифта, но вместо этого он улыбнулся и отпустил мое плечо. ‘Если случится худшее, я думаю, я всегда могу позвонить Джин. На перекрестке Хейнс с тобой все было бы в порядке. Хорошего дня, - добавил он, уходя. ‘И если ты хочешь упакованный ланч, скажи Эдди или Сью, кто бы ни был рядом’.

Через окно я наблюдал, как Тони Тараскони и его напарник заканчивают разгрузку своего грузовика "четыре на четыре". Когда он опустел, и все аккуратно сложили, накрыв брезентом, они пошли завтракать, Тони взглянул на меня, проходя под окном, и кивнул в сторону шоссе. Учитывая, сколько он, должно быть, выпил накануне вечером, что он играл на гитаре по меньшей мере три часа и только что разгрузил полный грузовик, он выглядел почти искрящимся здоровьем и энергией, когда он ворвался торопливо, как бантамский петух, наполовину скрытый под своим пончо. Всем доброго утра. Это - доброе утро, нет?’ Он ухмылялся, показывая белые зубы на загорелом от ветра лице, преувеличение его итальянского акцента, его искрящееся добродушие мгновенно оживили лица в комнате. ‘Слава, слава — ты чертовски голоден. Подавать в суд! Mia amorata — девушка практически упала в его объятия, когда он обнял ее. ‘Mia amorata, да? Из-загигантских завтраков . Subito, subito.Это означает чертовски быстро и побольше. Он и его напарник придвинули стулья, чтобы присоединиться к форестерам, шум их разговора заметно усилился.

Завтрак был трапезой, которая, по-видимому, продолжалась с рассвета до обеда. Около десяти я оставил свои открытки на стойке и взял заказанный обед. Эдди достал для меня рюкзак. ‘Когда вы съедите свой ланч, можете засунуть туда свою парку. К тому времени может быть довольно тепло.’ Он предложил мне одолжить пару ботинок, но его ноги были намного больше моих, и в любом случае у меня хватило ума надеть прочную пару прогулочных туфель, когда я садился в самолет в Гатвике.

Было сразу после десяти пятнадцати, когда я вышел из своего домика и вышел на шоссе, повернув направо и направляясь к Хейнсу. У меня была с собой камера, и если Маккай хотел узнать, где я был, я всегда мог сказать, что поймал попутку и дошел пешком по Далтон Трейл до Олд Пост. Это было очевидным делом для посетителя, поскольку Далтон напал на его след еще в 1898 году, и накануне вечером Маккай сказал мне, что на посту есть барак и конюшня, даже туалет на два отверстия, все построено из бревен и ‘все еще в хорошем состоянии, как старый перевалочный пункт Силвер-Сити на озере Клюан’.

Машина замедлила ход, направляясь в Хейнс, но я помахала ей рукой, продолжая, счастливая от свободы ходьбы по твердой грязи шоссе, наслаждаясь свежестью воздуха, теплом солнца. В течение пяти минут еще две машины остановились, чтобы подвезти меня, и когда я снова оглянулся на звук двигателя, ожидая, что это будет Тони, и снова обнаружил незнакомца, притормаживающего, чтобы подобрать меня, я подумал, что за черт! Если бы он задержался, или Маккай остановил его, у меня все еще было бы время пройти двадцать с лишним миль до Ледяного холода и обратно.

Транспортное средство было одним из тех больших американских кемперов размером с автобус Greyhound, за рулем сидел коренастый калифорниец, его жена на камбузе варила кофе, его запах наполнял кабину. ‘Куда ты идешь?’ Когда я произнес пост Далтона, он кивнул. ‘Мы остановились на одной из стоянок для кемпинга недалеко от Силвер-Сити в поисках тамошних горных овец Далл. Получил несколько хороших снимков. Думаю, мы видели довольно много того старого следа.’ Он снова зажег тонкую сигару, которую жевал, и снова завел большую машину. ‘Вы из Англии, не так ли?" Тогда ты, вероятно, не ездил бы на одном из этих— ‘ Он похлопал по рулю. -... ‘Впервые у нас с Мэй - отличный способ увидеть страну. Единственный способ, я полагаю. Вы не знаете, открыт ли еще осенний кемпинг Million Dollar Fall? Это на 102-й миле.’

‘Извини’, - сказал я. ‘Для меня это все ново’.

‘Значит, ты просто в гостях?’ Он кивнул, замедляясь перед поворотом, когда мы начали устойчивый спуск, его голос продолжал монотонно рассказывать мне о своей семье, своем доме, машине, которую он только что купил, и своем бизнесе, который был электроникой.

Они были добрыми людьми, но я почувствовал облегчение, когда мы подошли к указателю на Далтонов пост, и я снова был один, солнце грело мне спину. Я перешел дорогу на хорошо проторенную грунтовую дорогу, ведущую в горы, и через несколько минут шоссе исчезло, кустарник сомкнулся, ни звука машин, только полная тишина, за исключением слабого журчания воды вдалеке и шелеста легкого ветерка, колышущего листья осин.

Вода, когда я подошел к ней, была необычайно широкой для того, что называлось ручьем; больше похоже на реку, ее русло изобиловало низкими берегами из камней и валунов. К берегу была протоптана колея, спускающаяся в воду, на первом сером берегу из гальки и крупного песка видны следы шин. Это был первый брод, и я никак не мог пересечь его, не промокнув. Впереди меня трасса Далтон Трейл заканчивалась на поляне среди плоских лугов, где все еще стояли разбросанные остатки бревенчатых хижин с дерновыми крышами и оконными проемами без стекол. Ручей повернул и довольно быстро побежал вдоль берега, где еще больше следов шин вели вниз, в воду. Стоя в высокой траве у кромки бурлящей воды, я попытался представить Почту такой, какой она была, когда она была полна людей, лошадей и фургонов, и горячей лихорадки золотой лихорадки. Облака нависли над горами впереди, но здесь солнце все еще светило ярко, его тепло охлаждалось легким ветерком, дувшим с ручья.

Просигналил клаксон, и я обернулся, чтобы обнаружить грузовик почти рядом со мной, звук его двигателя перекрывал журчание воды у моих ног. ‘Привет!’ Он остановился рядом со мной, Тони Тараскони высунулся из окна кабины. ‘Кто-то подвез тебя, а? Меня задержали. Не думал, что ты зайдешь так далеко.’

Я сфотографировал пост Далтона, еще один снимок места перехода вброд, затем забрался в грузовик. ‘Это наша дорога, вон там’. Тараскони кивнул в сторону дальнего берега, развернулся и направился туда, где первая цепочка следов шин вела к воде. Он перевел рычаг переключения передач в положение "сначала", когда желтое рыло грузовика с защитным кожухом радиатора погрузилось в ручей, и мы начали с хрустом перебираться с одного серого галечного берега на другой, пока, наконец, не выехали на дальнюю сторону, с которой капала вода, а трасса впереди неуклонно поднималась. ‘Здесь все в порядке. До моего участка всего около десяти миль, и весь путь довольно хорош. Но утверждение ...’ Он пожал плечами. ‘Мои претензии не так хороши, много работы, мало золота. Это, конечно, добыча россыпей. (Он произнес это ‘плассер’.) Считаю, что парни, которые работали над этим раньше, получили от этого лучшее. В любом случае, я плачу слишком много роялти. Тридцать процентов - это слишком много.’ Он ухмыльнулся мне, обнажив белые зубы под крючковатым носом. ‘Выше - это другое. Выше линии леса у них есть настоящая шахта “плассер”, уступы четко очерчены, как приподнятые пляжи, хороший выход платиновой почвы, а внизу, рядом с золотом коренных пород, которое вы можете видеть.’

Мы стабильно развивали скорость 30 км / ч по расписанию, грузовик взбрыкивал и вставал на дыбы, когда мы поднимались к горбатой местности, которая была похожа на небольшой перевал. ‘Зачем ты это делаешь, если это не окупается?’ Я спросила, и он рассмеялся: ‘Это хороший вопрос. Зачем я это делаю, а? Ты когда-нибудь был сантехником?’ Он увидел выражение моего лица и снова рассмеялся, постучав рукой по боковой стороне своей двери. ‘Шесть месяцев сантехники, смывания чужого дерьма — тогда тебе нужен глоток чистого свежего воздуха, так что шесть месяцев добычи. Ты знаешь Medicine Hat? Нет? Это в прериях , провинция Альберта, старинный городок для реанимации. Достаточно шести месяцев сантехники в Medicine Hat. Хорошо? Итак, теперь ты знаешь, почему я прихожу сюда. Когда—нибудь, — его глаза снова засияли, - когда-нибудь я разбогатею. Не по иску, которым я сейчас работаю, но где-то… Возможно, каменный обвал— ‘ Он бросил на меня быстрый, косой взгляд, а затем мы перевалили через горб и резко пошли вниз. Ущелье там, внизу.’ Он дернул головой вправо, и мгновение спустя грузовик уже вписывался в поворот, скользя по скользкому слою замерзшей грязи, только что оттаявшей на солнце. Боковая дорожка уходила вправо, и он свернул на нее, и в одно мгновение мы уже мчались вниз по крутому склону, который выглядел так, как будто во время сильного дождя или когда таял снег, он превращался в русло бурного потока. ‘Теперь ты видишь разницу’, - крикнул он мне. ‘Мы на ледяной дорожке. Плохая, эта. Никто ничего с этим не делает уже много лет. Ни золота, ни денег — так заведено в этой чертовой стране.’

Он все время боролся с рулем, его губы растянулись в гримасе сосредоточенности. ‘Скоро мы доберемся до Скво. Как только мы вернемся на северную сторону ручья, тогда вы увидите, насколько плохой может стать трасса без какого-либо обслуживания.’

Мы достигли дна и оказались в грязи, трасса была изрыта глубокими колеями. Он выбрал участок жесткой стойки и остановился. ‘Думаю, нам пора перейти на полный привод. В любом случае, мне нужна течь.’ Это был старый Ford, и для того, чтобы перевести его на полный привод, ему пришлось выйти и повернуть ступицы на передних колесах специальным гаечным ключом. Он выключил двигатель, и в тишине я мог слышать слабое журчание воды, текущей по ущелью. Теперь мы были в густом кустарнике, ничего не было видно, кроме зелени и черноты бальзамина, осины и ели, блеска грязи и воды.

Менее чем через милю после того, как мы снова тронулись в путь, золото покрытых инеем листьев осины начало мерцать и дрожать на ветру, которого мы не могли услышать из-за сплошного скрежещущего шума двигателя. Внезапно за ними показалась вода, мерцающая миазмами яркости. Деревья отступили. Тогда мы ехали вдоль берега ручья, вода неслась мимо, а впереди открывалась местность, ручей расширялся, пока мы не оказались на его дне, с рычанием прокладывая себе путь по скальным выступам и валунам на дальнюю сторону, где дорога снова становилась руслом потока, круто взбирающегося на плечо горы.

Гребень, когда мы достигли его, появился очень внезапно, земля резко обрывалась от поднятого капота грузовика, и там, за покрытыми инеем милями осинника и бальзамина, с проблесками воды на заболоченных лугах, была огромная сверкающая баррикада высоких гор. ‘Вот ты где — Шумный диапазон’.

Я подсчитал, что если передние хребты достигали 8000 футов, то этот горный хребет, который закрывал весь вид на запад, должен быть по меньшей мере 16 000. От подножия до вершины, вдоль всего огромного массивного бастиона, это была стена из совершенно нового, белее белого снега — сказочный хребет бесконечной красоты в резком солнечном свете и на фоне синевы неба.

‘Летом он рычит и стучит в любое время дня и ночи’. Он остановился, чтобы перевести рычаг переключения передач в режим нормальной езды. ‘Теперь все снова замолкает, поскольку лед крепчает’. Он кивнул влево, где за округлыми очертаниями другой горы Переднего хребта виднелся белый гребень, усеянный серо-черными обломками расколотых льдом скал. ‘Мы обходим ее, пока не окажемся с другой стороны, затем проходим через небольшую ложбину и оказываемся у истоков Ледяного ручья. Итак, это примерно то, что ближе всего к Шумному.’

‘Где Ледяной холод присоединяется к Скво?’ Я спросил.

Он наклонился вперед, указывая через мое левое плечо. ‘Прямо там, примерно в паре миль выше того места, где мы только что перешли вброд’. Он выжал сцепление, и мы начали скользить по трассе, которая была бы хорошей, если бы не тот факт, что мы находились выше линии деревьев, ничего, кроме небольшого кустарника, своего рода арктического маки, и солнце, светившее прямо на трассу, расплавило поверхность, образовав вязкую пленку грязи. ‘Сейчас мы поворачиваем на юг. Затем мы снова начинаем подниматься, и еще через десять минут мы обогнем эту гору и окажемся намного выше линии леса.’

Я спросил, какой высоты мы будем тогда, но он не знал. ‘Четыре тысячи, может быть, пять. Тогда мы будем в Британской Колумбии, и никакие законы о парках или заповедниках не будут применяться. Ты можешь охотиться, добывать, делать практически все, что угодно. Страна индейцев.’ Он засмеялся, его глаза заблестели, когда он задумчиво посмотрел на меня. ‘Я бы не возражал против иска в Британской Колумбии’. И он добавил: ‘Вы действительно адвокат Тома Холлидея, не так ли?’

‘Да’.

‘И миссис Холлидей тоже?’

Я кивнул. Он внезапно остановил грузовик, облокотившись на руль, уставившись на меня. ‘И у них не хватает денег, верно?’

Я ничего не сказал. Вот оно, предложение, которого я ожидал, причина, несомненно, по которой он предложил подвезти меня сюда. ‘Хорошо, так что ты собираешься делать с Оврагом? Это не стоит многого — я имею в виду, что это очень спекулятивно. Ты говорил с Джонни, не так ли?’

‘Да", - сказал я. ‘И если вы думаете о торгах за участок в Стоун-Слайд-Галли, то я должен предупредить вас, что он тоже заинтересован в этом’.

‘Конечно’. Он кивнул, все еще низко склонившись над рулем. ‘Джонни хотел бы заминировать овраг. Но у него нет денег. У меня есть. - Его зубы блеснули белизной в быстрой усмешке. ‘Здесь больше нет никого, кто был бы настолько глуп ...’ На этом он остановился, ожидая моей реакции.

‘Ты хорошо знал Тома?’ Я спросил его.

‘Не совсем. Я не думаю, что кто-то мог его хорошо знать.’

‘Он когда-нибудь говорил с вами о своем отце?’

Он пристально посмотрел на меня. ‘Итак, ты знаешь, не так ли?’ И он включил передачу, вцепившись руками в руль, пока мы скользили по покрытой талой водой поверхности к стофутовому спуску к небольшому оврагу, где в тени скал виднелись участки нетронутого снега.

‘Я знаю, что он был причиной смерти Карлоса Десперы", - сказал я.

‘Ладно, значит, ты знаешь. Но это не имело никакого значения. Это не повлияло на нас с Томом. Он был не очень хорошим человеком, Счастливчик Карлос Деспера. И, судя по всему, это была его собственная вина.’

‘Вы никогда не чувствовали никакой обиды?’

‘Насчет шахты?’

Я кивнул.

‘Удача в игре, не так ли? Счастливчик Карлос продал отцу Тома участок, который, по его мнению, был пустышкой. Очень плохо! Он был неправ. Тот факт, что он пил и проигрывал наличные, был частью этого человека. Он посолил шахту. Он признал это. Это то, что сказала мне моя мама — признался в этом в одном из своих приступов опьянения. Ей было всего семь, и ее собственная мать умирала. Вот почему она это запомнила.’

‘ И с тех пор Джош Холлидей присматривал за ней?’

Он кивнул. ‘Пока она не вышла замуж за моего отца, который был сыном одного из бурильщиков кабельных линий, которые следовали линии CPR, когда она строилась. Они бурят скважину для воды. В "Медисин Хэт" они нашли масло, а не воду— ‘ Его зубы блеснули. ‘Глупо, не правда ли, но кому было нужно масло, когда двигатели работали на угле и требовалась вода для поддержания пара? Бурение и слесарное дело, не большая разница, да? Итак, он выбирает дочь поселенца, женится на ней и оседает, чтобы присматривать за трубами и стоками, за тем, что они теперь называют инфраструктурой.’

Я снова спросил его, насколько хорошо он знал Тома Холлидея, и он бросил на меня быстрый косой взгляд, пытаясь угадать по выражению моего лица, что лучше всего послужит его интересам. Это был странно лукавый взгляд, как будто внезапно он стал другим человеком — или, скорее, я увидела оборотную сторону его личности. ‘Хорошо ли я знал Тома?" - повторил он про себя. Он на мгновение замолчал, обдумывая это. ‘Зависит от того, что вы называете "хорошо", не так ли? Я имею в виду, насколько хорошо человек вообще знает кого-то другого?’ Он сделал паузу, его хватка на руле усилилась. ‘Достаточно сложно познать себя, верно? Он был хорошей компанией, я это знаю.’ И через мгновение он продолжил: ‘Часто он проводил день, ловя скво, затем он подъезжал к моему лагерю, и если ему удавалось поймать форель или лосося, то мы готовили это, выпивая. У него всегда было пиво в грузовике. А после еды мы бы пели. У него был неплохой голос.

Вот сколько я его знал. Мы бы пили и пели вместе. Но он никогда не говорил, ни о чем серьезном — он был чем-то вроде lep ... Как назвать того, до кого ты никогда не можешь достучаться?’

‘Лепрекон?’

Вот и все — лепрекон. Он был похож на лепрекона. Так что нет, я никогда не знал его хорошо.’ Затем он замолчал, гора впереди становилась все больше, трасса неровной линией взбегала по ее склону и исчезала из виду на горизонте, так что зарубка, оставленная лезвием бульдозера, резко выделялась на фоне голубого неба. Он начал напевать себе под нос, своего рода защита, как я подумал, от дальнейших расспросов. Несколько минут, и мы снова поднимались, трасса ухудшалась, неприятный уклон вправо. Мы достигли точки, где она начала изгибаться вокруг горы. Именно здесь добывали камень для мощения дорожки в те дни, когда за ней должным образом ухаживали.

Он остановился. ‘Не знаю, как вам, но мне нужна еще одна утечка. Я думаю, это из-за холода. Кофе и холодное не сочетаются.’ Он ухмыльнулся, выпрыгивая и становясь рядом с кабиной. ‘Мы могли бы повернуть здесь", - сказал он мне, с надеждой оглядываясь через плечо. ‘Ты согласен, чтобы я попытал счастья в овраге‘, и мы могли бы развернуться и быть в Уайтхорсе сегодня вечером. Там есть адвокат — Уильямс. Завтра все это может быть подписано и скреплено печатью — аренда или покупка, как вам больше нравится.’

Он застегнул молнию, наклонившись к открытой двери, в его глазах была мольба. ‘Я хочу попытаться сделать то, что делал старина Джош Холлидей, взять никчемный участок, месторождение, которое размыто, и пока я не стал слишком старым ...’ Он улыбнулся и пожал плечами, его глаза были очень яркими, в них светилось напряженное возбуждение. ‘Может быть, там ничего и нет, но попробовать стоит. И это моя мечта. Это всегда было моей мечтой. Чтобы ему повезло.’ Затем он подождал, пока я что-нибудь скажу, и когда я этого не сделал, он медленно забрался внутрь. "Ну, что ты скажешь?" Я сэкономил деньги. Это самое выгодное предложение, которое вы можете получить. Джонни почти на мели, а его жена больна. Он не может на это купиться. И никто больше не ищет размытых претензий. Ты скоро это поймешь. Ну?’

‘Мы поговорим об этом, - сказал я, - после того, как я увижу шахту. Может быть, через день или два, после того, как я снова поговорю с Эпинаром.’

Это будет слишком поздно.’ Он быстро произнес это, затем нажал на стартер. Завтра вечером я отправляюсь в Хейнс, сесть на пароход. Вернемся к сантехническому бизнесу.’ Он остановился там, уставившись на меня, в его глазах снова появился умоляющий взгляд. ‘ Ну? - спросил я.

‘Как далеко до шахты?’ Я спросил.

‘Каким-то образом еще’. Он все еще смотрел на меня, как будто пытался принять решение о чем-то. ‘Тогда ладно’. Он резко включил передачу. ‘Ты посмотри на овраг, затем прими решение’.

После этого он не разговаривал. Казалось, что вопрос с Оврагом настолько возник в его сознании теперь, когда это было открыто между нами, что он не мог думать ни о чем другом. Он вел машину быстро, перегнувшись вперед через руль, подгоняя грузовик вверх по трассе и пробиваясь сквозь участки подтаявшего инея, где мелкая пыль от использования свернулась в слизь, скользкую, как лед. Дважды я пытался заставить его рассказать о его матери. ‘На момент своей смерти, - сказал я, ‘ Джош Холлидей все еще поддерживал ее?’

Он пожал плечами и покачал головой. ‘Меня тогда не было рядом, не так ли?’

‘Но вы, должно быть, говорили с ней об этом?’ Он не ответил. ‘Тогда она была замужем?’

‘Я не знаю. В любом случае, какое это имеет значение?’ И когда я спросил его, когда его мать и отец поженились, он ответил: ‘Это не твое дело, не так ли?’

‘Нет. Но если я собираюсь посоветовать Холлидеям сдать вам этот участок в аренду, мне нужно знать о вас немного больше, чем я знаю в данный момент.’

Он на мгновение задумался над этим, сосредоточенно нахмурившись. ‘Хорошо’, - сказал он наконец. ‘Я полагаю, ты имеешь в виду, насколько я сын своего отца, и сколько я унаследовал от происхождения моей матери.’ Он быстро взглянул на меня краешком глаза, переднее колесо скользило по поверхности слизи. ‘Достаточно справедливо’. Он кивнул. ‘Но я не уверен, что знаю ответ. Иногда я думаю, что я отчасти индеец. Иногда я ловлю себя на том, что думаю как индеец, или, скорее, так, как я представляю, что думают индийцы, поскольку я не могу быть уверен, не так ли, как в той или иной ситуации повела бы себя моя бабушка . Ты знаешь об этом, да?’ Снова этот быстрый косой взгляд. ‘Когда Джош Холлидей убил Счастливчика Карлоса — ‘ Он, должно быть, увидел выражение моего лица, потому что быстро добавил: ‘Хорошо, заставил Карлоса уйти и дать себя утопить … Когда он умер, у него на буксире была индианка. Она была с ним в Силвер-Сити, на самом деле молодая девушка, и беременная. Она была моей бабушкой. И когда родилась моя мать, у Джоша Холлидея, по крайней мере, хватило порядочности отправить их двоих в Ванкувер, к своему другу, который занимался искусственным дыханием. Они закончили в Нельсоне в Скалистых горах, моя бабушка работала на одного из региональных инженеров по дорожному хозяйству. Она умерла от туберкулеза, чего—то, что было очень распространено среди индейцев - лагерной жизни, перенаселенности, антисанитарных условий. После этого моя мама пошла работать в семью фермера недалеко от Медисин Хат. Тогда была депрессия, и в 1932 году. она выходит замуж за безденежного напарника водопроводчика.’

‘Сколько ей тогда было лет?’

Я думал, он собирался сказать мне, чтобы я не совал нос не в свое дело. Мы пересекали старый эстакадный мост, внизу был скальный каньон, и шины глухо стучали по тяжелым бревнам, которые от времени расшатались и засалились. Он сосредоточился на вождении, пока мы не пересекли дорогу, затем сказал: ‘Двадцать три, может быть, двадцать четыре’.

‘А ты родился — когда?’

‘Первые дни войны’.

Итак, он был старше, чем выглядел; на самом деле, слишком стар, чтобы продолжать играть в шахтерство на Юконе намного дольше, не в том случае, если бы он работал сам. ‘Я так понимаю, ты женат’.

‘Да, женат, у него две очаровательные девушки — одной двадцать два, она замужем за страховым агентом и живет в Виннипеге, другая только что закончила школу’. Мы поднимались круто, и он внезапно указал на вершину с белой вершиной, видневшуюся через пролом в горах справа. ‘Вот тогда мы узнаем, что пересекаем границу Британской Колумбии. Как только мы увидим гору Армор.’

‘Мы сейчас в Британской Колумбии?’

Он кивнул. ‘Это верно. Юкон позади нас. Нет

"Пасифик" прямо по курсу — это если бы у моего старого ящика были крылья.’ И он вдруг начал петь что-то о крыльях голубя. ‘Тебе нравятся гимны, религиозная чепуха?’

‘Немного", - сказал я.

‘Я тоже. Как Иерусалим.Но на самом деле это не гимн, не так ли?’

‘Нет, это стихотворение’, - согласился я.

Он кивнул и засмеялся. По'ms — вот что мне нравится, операции по фильтры, предлагаемые в ней есть качели для нее.’ И вдруг он пел Иерусалим в верхней части его голос, стучать в руку на его панели двери, чтобы держать ритм — ‘принеси мне мой лук ожога-iing золото, принеси мне мои стрелы желания, принеси мне мое копье, — он перестал есть, рука. ‘Овраг. Каменная осыпь в овраге.’ Затем он так сильно ударил по тормозам, что я чуть не врезался в лобовое стекло.

Мы огибали изгиб на склоне горы, сбоку от тропы справа от нас обрывалось каменистое русло ручья, за которым начинался V-образный овраг, и почти отвесно поднималось слева от нас, где оно было выбито взрывом из скалы. Солнце светило прямо нам в лица, и внезапно дорожки там больше не было, ее поверхность была уничтожена массой камня.

Грузовик остановился, упершись капотом прямо в первый большой кусок скалы с необработанными краями и чистыми гранями там, где он откололся от нагроможденного склона горы. Итак, произошел разлив через трассу, и это было все. А в начале долины справа от нас, черное на фоне слепящего солнечного света, русло реки сужалось до огромной скалы V, из которой вода вытеснила россыпь камней и валунов, напомнивших мне скальный ледник, который Джин Эдмундсон показывала мне накануне. ‘Овраг", - повторил он, сидя там и уставившись на него.

‘Когда это произошло?’ Спросил я, кивая на массивную кучу мусора, которая блокировала трассу.

‘Не знаю’. Он заглушил двигатель и выпрыгнул из кабины. Я последовал за ним. ‘Кевин или Джонни, кто-то разбил автомобиль на этой стоянке’. Он прикрывал глаза от яркого света, указывая на параллельную линию следов шин, поднимающуюся в

через щебень туда, где на дальней стороне снова был виден четкий след. ‘Это мог быть Джонни, или, может быть, Мак, этот его индеец, Джек Макдональд. Выглядит так, будто они провели по нему лопатой. Не могу сказать наверняка. Следы шин расширились из-за всех этих движений взад и вперед. И они тоже спускались в овраг. Посмотри на эти следы.’

Он подумал, что они, вероятно, доставали припасы и оборудование до наступления зимы. ‘Я впервые вижу, как падает этот камень’. Он повернул голову, уставившись на отвесную каменную стену над нами. За ним плечо горы переходило в подобие амфитеатра с широкими террасами, едва различимыми, как мучнистые заросли какой-нибудь древней индийской цивилизации.

‘Это шахта там, наверху?’ Я спросил его. Повсюду был снег, ослепительно белый, так что очертания предметов было трудно определить, но я смог разглядеть то, что выглядело как жестяная крыша хижины, а за ней что-то вроде сторожевой башни, костлявый скелет из бревен, покрытый смерзшимся снегом.

‘Ага. Это барак, а на еловых помостах они подвешивают мясо, наверху, подальше от койотов и медведей. Сама шахта, сортировочная установка и все остальное, что находится вне поля зрения, прямо в русле верховьев ручья.’ Он покачал головой, его взгляд метнулся к оврагу, глаза снова заблестели, руки буквально дрожали, как будто у него была лихорадка, что, как я думаю, и было — золотая лихорадка. Он сказал, что не был здесь долгое время.

‘Но ты привел сюда миссис Холлидей", - напомнил я ему.

Он покачал головой. ‘Не здесь, наверху. Они не позволили бы мне подняться сюда. Мак встретила меня с маленькой тракторной лопаткой у брода, и она поднялась на ней. Лучший способ. Был сильный дождь, и трасса была плохой.’

‘Как долго она была здесь, наверху?" Я спросил.

‘Часа четыре, может быть. Нет, меньше. На самом деле у нее не могло быть здесь больше двух с половиной часов, потому что я снова подобрал ее в "форде" около четырех часов дня.’

‘И она направлялась в Ванкувер?’

‘Это то, что она сказала. Возвращаюсь в Уайтхорс, чтобы повидаться с Джонни, затем сажусь на поезд до Скагуэя. Она садилась на паром.’ ‘Она сказала, зачем едет в Ванкувер?’ ‘Нет. Почему она должна?’ И он отвернулся, его глаза были устремлены на огромную V оврага, чернеющую на фоне солнца на дальней стороне русла реки.

‘После того, как она увидела шахту, - сказал я, - была ли какая-либо разница в ее настроении?" Когда ты снова подобрал ее там, у брода...’

‘Я не знаю’. Теперь он смотрел на камнепад, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Я не заметил", - сказал он и двинулся к обломкам, которые преграждали нам путь. И когда я надавил на него, спросив, о чем она говорила, он быстро ответил: ‘Я не помню — думаю, не очень много. Она была немного замерзшей, немного уставшей, я думаю. Она почти не разговаривает всю обратную дорогу до Сторожки.’ Затем он снова отвернулся, наклонился и посмотрел на следы от падения. ‘ Здесь всегда были проблемы, ’ бросил он через плечо. И затем быстро, как бы для того, чтобы я больше не задавал вопросов: ‘У них определенно были проблемы здесь, когда они начали устанавливать новое оборудование. Сама установка, только сортировочная установка, стоила более полумиллиона долларов. Вы поймете почему, когда увидите это. Она большая и тяжелая, много стали. Два месяца, вот что им потребовалось, чтобы перетащить это сюда — на эту трассу.’ Он оглянулся на меня, подчеркивая свою точку зрения выразительным кивком— ‘Это верно. Два месяца, чтобы перетащить это, кусок за куском, с шоссе на ледяной холод. Именно тогда они взорвали этот участок трассы. Им пришлось, она была недостаточно широкой. Они добрались до самых тяжелых участков, вплоть до того поворота или погрузочной площадки, которую мы проезжали пару сотен метров назад, затем они застряли; они не смогли обогнуть плечо горы здесь, поэтому они взорвали новую дорогу, и сразу после этого у них начался обвал с вершины— ’ Он кивнул на осыпь и щебень, наполовину забившие русло ручья под нами. Потребовалось две недели, чтобы расчистить его, и с тех пор здесь были проблемы, всегда что-то падало сверху, когда от мороза трескаются камни и начинается оттепель. Зимой здесь, наверху, адски холодно.’

Он наклонился, разглядывая острый край скалы, который почти упирался в переднее ограждение грузовика. 'Недавно разделен, этот большой ’оон.' Он покачал головой, проведя рукой по открытой стороне. ‘Никогда не думал, что что-то настолько большое, как это, приходит сверху. Как я и говорил, от мороза она раскалывается, так что дорогу здесь загораживает в основном мелкий хлам, щебень, расчистить который бульдозером - полдня работы. Эта партия заняла бы неделю или больше, и некоторые из них большие, как этот парень. Он выпрямился, снова уставившись на овраг, больше ничего не говоря , просто стоял там, впитывая это. И солнце было почти теплым, хотя ветер с запада был немного влажным, и чувствовалось, что поднимается дымка, потому что это был тихоокеанский воздушный поток, который пронесся над горами и ледниками высотой почти 20 000 футов.

‘Думаю, тебе придется войти отсюда’. Он достал мой рюкзак из кабины и бросил его к моим ногам. ‘У тебя в нем есть немного еды?’

Я кивнул.

‘Хорошо. Потому что мне нужно кое-что сделать, вернуться к себе домой на Скво. Я ненадолго. Хорошо?’

Я не ожидал этого, не знаю почему. Полагаю, я этого не сделала. остановилась, чтобы подумать, что он не проделал бы весь этот путь в горы только для того, чтобы подвезти меня. Очевидно, что поездка должна была соответствовать цели. ‘Со мной все будет в порядке", - сказал я.

‘Гризли - это все, о чем вам нужно беспокоиться, но они не побеспокоят вас, не днем — пока вы производите много шума. Только не отправляйся бродить по ледяному холоду в кустарник ниже линии леса. Там, внизу, довольно густо.’ Он забирался на водительское сиденье, и я спросила его, когда он вернется, чтобы забрать меня. Он взглянул на часы на приборной панели. ‘Встретимся здесь, скажем, около половины четвертого. Это произойдет не раньше этого. Я должен ехать обратно, перейти Скво вброд, а мой дом в десяти милях после этого. В общей сложности около сорока миль туда и обратно, все медленно, и мне нужно погрузиться и перекусить на другом конце. Назначь на четыре часа, тогда, если я приду пораньше, а тебя здесь не будет, я смогу на минутку поднять ноги и отдохнуть.’ Его губы дрогнули в улыбке, но это была нервная улыбка, его глаза смотрели на Овраг, теперь настороженные, как будто ожидая, что призрак какого-нибудь давно умершего шахтера материализуется из скал. Он резко повернул ключ зажигания и завел двигатель. ‘Хорошо", - сказал он, и ему удалось помахать рукой и жизнерадостно улыбнуться, когда он переключил рычаг переключения передач на задний ход.

Но затем, когда грузовик начал съезжать с горки, он нажал ногой на тормоз и высунулся из окна, глядя на меня сверху вниз. ‘Слово предупреждения", - сказал он, его голос был на высокой ноте. ‘Не забывай, что вокруг охотники. И в Канаде охотникам нужно остерегаться не только оленей. Это тоже люди. К концу сезона охотники получают хорошую партию людей, и для отстрела себе подобных лицензия не требуется!’ Он рассмеялся, и эхо этого смеха гулко прозвучало среди скал. Затем он положил руку на клаксон, и длинный звук прокатился по руслу ручья в овраг, чтобы вернуться к нам, когда он остановится. Он проделал это три раза, затем кивнул мне. ‘Это должно предупредить любого, что здесь кто-то есть. Хорошо. Будем рады видеть тебя.’

Затем он повернул голову и начал вести грузовик задним ходом по трассе, в то время как я стоял там, наблюдая, как его помятая, заляпанная грязью морда медленно исчезает за поворотом. Затем внезапно все исчезло, и я остался ни с чем, кроме звука двигателя, который поднимался и опускался, когда он маневрировал в поворотном отсеке, затем постепенно затих, пока я не перестал его слышать.

Это было, когда я осознал тишину. Внезапно наступила напряженная тишина, слышалось только журчание воды в камнях внизу и ветерок, треплющий воротник моей куртки. Боже! Было тихо. Двадцать миль до Далтонс-поста, и вокруг меня ничего, кроме гор, и призраков людей, которые работали здесь, в Айс-Колд-Крик, с начала века. Я внезапно почувствовал себя холодным и очень маленьким, одиноким там, на просторах пограничных гор между Британской Колумбии и Юконом. Я встряхнулся, взяв себя в руки. Не думай об одиночестве или о том, что произойдет, если грузовик Тони сломается и он не вернется. Сконцентрируйтесь на оценке потенциала шахты, ценности оборудования и на том факте, что вот уже почти сто лет люди живут и работают здесь в течение летних месяцев. И в любом случае, всегда был трек out. Прогулка в двадцать с лишним миль обратно к шоссе принесла бы мне больше пользы, чем мотание в кабине грузовика, так какая, черт возьми, разница, опоздал Тараскони или даже если он вообще не вернулся за мной?

Должно быть, вскоре после полудня я перебрался через камнепад к тропе на дальней стороне и начал следовать по ней вокруг горы, все время взбираясь, постепенно в поле зрения появлялось все больше и больше Ледяной шахты. Лагерь показался первым, он находился дальше и выше в гору, два или три здания прилепились к краю заснеженного уступа в начале долины, которая сужалась до оврага. Справа от меня на каменной горке лощины больше не было четко выгравированной буквы V. Действительно, теперь это было почти позади меня, расселина была видна только как уродливый разлив разбросанных потоком валунов , выходящих из скалы, ее серый цвет пронизан быстро бегущими струйками белой воды и неровной дорожкой, огибающей скалу и сворачивающей в овраг.

Эта дорожка сливалась с руслом ручья подо мной, неуклонно поднимаясь, пока не соединилась с главной дорогой, по которой я шел. В этом месте долина переходила в голое плато из серого ила и щебня, на котором тут и там были разбросаны остатки старых хвостохранилищ, похожих на курганы какого-нибудь горного племени каменного века. Идти стало легче, когда я добрался до первого отвала, поверхность трассы была плотно и гладко усеяна мелкими камнями и илом, все было очень серым, а бесплодный лунный пейзаж постепенно спускался вниз.

Затем я смог разглядеть сортировочную установку, примерно в полумиле впереди и немного ниже меня, черный стальной скелет, похожий на какого-то доисторического монстра, весь покрытый снегом, тяжелый бульдозер на гусеничном ходу, припаркованный рядом с ним, и повсюду насыпи и отвалы камня, хвостохранилища намного выше там, внизу, и тонкие воды Ледяного ручья, бегущего через них, серебряные нити, мерцающие в солнечном свете. Тогда я остановился и сделал свой первый снимок, затем посмотрел на часы.

Время было 12.23, и что поразило меня сильнее всего, так это то, насколько заброшенным все это выглядело, все было так тихо и неподвижно, вокруг никого, ничто не двигалось, вся сцена представляла собой застывшую неподвижность, с лагерем на заднем плане и Ледяным ручьем, стекающим с вершины горы в расширяющееся ущелье.

Я думаю, что именно тогда по мне пробежал первый холодок, первое чувство неловкости. Это казалось неестественным, горы вокруг, настороженные и белые, чужой мир, из которого с наступлением зимы исчезла вся жизнь. Солнце окружал слабый ореол, воздух становился все холоднее, и я начал быстро идти, преодолевая пропасть, отделяющую воду Каменной горки от ледяной, дорожка больше не изгибалась, а вела прямо к сортировочной установке, а на склоне горы слева от меня редкие низкорослые кусты ненадежно цеплялись за жизнь. Дорожка спускалась к руслу ручья, поверхность его становилась очень каменистой, струйки воды замерзали, а форма скелета растения становилась все больше, пока, затаив дыхание, я не остановился в нескольких метрах от него и не увидел, как облупилась краска, а сталь заржавела от времени. Но рабочие части были в порядке. Они были сильно смазаны.

То же самое было и с бульдозером, поршни с гидравлическим приводом для подъема и опускания отвала были тщательно защищены грязно-желтым слоем смазки. Листы жести гнили на свалке камней, а рядом стояли ковш и навесное оборудование для бульдозера. Немного выше по ручью лежал брошенный и гниющий гусеничный трактор, в металлической конструкции кабины виднелись отслаивающиеся дыры ржавчины. Еще больше механизмов, шестеренок и колес, длинная, скрученная змеей проволочная привязь, все свалено там и распадается на холоде, ветру и снегу. Вся сцена представляла собой запустение, шокирующую картину заброшенности в этом затерянном амфитеатре в горах, ничего, кроме выбеленных снегом скал и ржавеющего оборудования.

Очевидно, у меня не было возможности проверить, действительно ли шахта разрабатывалась или нет, но я сделал несколько снимков на всякий случай и несколько крупных планов сортировочной установки, которая должна была бы чего-то стоить, если бы ее можно было демонтировать и доставить на Хайвей Хейнс. Тогда я пошел по пути, где из светлого дерева из полуфабриката с их жестяными крышами стояли в силуэт выше меня, трек скалолазание очень круто здесь и здания, казалось бы балансируют на грани, что становится очень крутые долины, балансирующих что балансирует Хижина в Чаплина "Золотая лихорадка", фильм. Всего было пять зданий, плюс небольшая коробка с туалетом на одно отверстие. Первое из зданий было довольно большим, окруженным свалкой старых запчастей, обломками двигателя, кастрюлями для приготовления пищи, остатками старого холодильника, который практически развалился, кухонной плитой, которая выглядела так, как будто это была дровяная печь. Хижина, конечно, была заперта, но через засиженное мухами окно я мог видеть большой двигатель, похожий на генератор, и там был стол, наклонный и ребристый, со слоем мелкого ила в нижней части. На столе стояла форма для запекания, а также ведро, наполовину заполненное осадком. К столу был прикреплен небольшой двигатель с ременным приводом, так что создавалось впечатление, что именно здесь был проведен окончательный процесс просеивания золота.

Остальные здания находились примерно в пятидесяти метрах от нас, все на краю оврага, откуда открывался вид на сортировочный завод. Там была кухня со столом и двумя скамейками, плитой, полками и раковиной, которая сливалась прямо в небольшой каменный канал, проходящий по краю оврага. Неподалеку стоял фургон, забитый до отказа, с проржавевшими колесами и дырами в боку. Предположительно, это было раннее жилое помещение, привезенное взамен первоначальных бревенчатых хижин. Я прошел мимо остатков трех из них, поднимавшихся из скального обвала. Наконец, появились два готовых жилых блока, один намного старше другого, и туалет. Более старый из двух бараков не был заперт, как и туалет, в котором, как я был рад видеть, на двери висел наполовину использованный рулон туалетной бумаги, отсыревший. Именно возле туалета я обнаружил четкие отпечатки ботинок.

Я не знаю, почему это стало для меня шоком, когда мне уже сказали, что индеец все еще здесь, присматривает за вещами. Я полагаю, это было потому, что все оборудование, все, что было связано с шахтой, громко кричало о том, что она была заброшена. За последние двадцать четыре часа выпал свежий снег, так что отпечатки этих ботинок были оставлены совсем недавно, этим утром, снег вокруг барака весь примят там, где солнце превратило его в слякоть. Там была желтая отметина, где кто-то помочился, и протоптанная дорожка к двери кухни.

Все мои чувства внезапно обострились, когда я обыскивал территорию лагеря в поисках следов, ведущих к горе выше, или даже какого-нибудь указания на направление, откуда пришел владелец ботинок. Но все, что я смог найти, это следы, где что-то большое и тяжелое большими прыжками спускалось к руслу ручья, чтобы затеряться в первой тонкой струйке воды, стекающей по долине.

В старом бараке спали. Я почувствовал этот запах, как только толкнул дверь, во влажном воздухе витал привкус спешки. Окна были заколочены, но света из открытой двери было достаточно, чтобы увидеть, что одна из коек была занята. Предположительно, здесь спал Джек Макдональд, а другое, более новое жилое помещение, которое было заперто, занимал управляющий шахтой. Была, конечно, и другая возможность, особенно учитывая, что Эпинару не платили уже несколько месяцев. Лагерь мог быть сдан в аренду нескольким охотничьим отрядам, в все это организовал Кевин Маккай в Лейксайде. Это объяснило бы поведение Маккая и нервозность Эпинара, и это не было необоснованным, поскольку это принесло бы немного денег и в то же время означало, что шахта не осталась полностью заброшенной. Это также объяснило бы первоначальное нежелание Тони Тараскони везти меня сюда и его предупреждение об охотниках, трех звуках клаксона. Для Маккая все это было бы так просто организовать, что стало бы дополнительной привлекательностью для вечеринки, посещающей его домик в Дезадише, когда все участники зарабатывали бы несколько долларов на стороне.

Я пообедал, сидя на солнышке у открытой двери барака, откуда открывался вид прямо на усыпанную валунами долину, на скелет мамонта сортировочной установки и далекий вид на горные хребты, белые на фоне молочно-голубого неба. Когда я закончил, я раскурил свою трубку, впервые выкурил после завтрака, время пролетело незаметно, пока я набрасывал план шахты в конце моего дневника, солнце было довольно теплым, когда я сидел, укрывшись от ветра. И вид был великолепным, потому что я смотрел назад, на Юкон, и за вершинами Передних хребтов все было белым, открывалась панорама сверкающих вершин и далеких снежных полей.

Было сразу после двух, когда я сделал последний снимок шахты и начал спускаться обратно по тропе, направляясь теперь к Стоун-Слайд-Галли. Это означало, что после пересечения водораздела мне пришлось свернуть на трассу, которая следовала течению небольшого ручья, вытекавшего из Ледяного русла. Странно было то, что у меня возникли некоторые трудности с поиском ее, так что в первой части я буквально шел по руслу ручья, временами вода заливала мои ботинки, ноги промокали. Ущелье становилось круче, резко понижаясь, когда оно огибало плечо горы. Наконец-то я смог разглядеть каменный обвал, срывающийся со скалы впереди, и четко различимую дорожку там, где она огибала выступ и сворачивала в овраг.

Конечно, я никак не мог оценить потенциал Оврага для добычи полезных ископаемых, но как только я его увидел, у меня должно было по крайней мере сложиться визуальное впечатление и некоторое представление о физической проблеме работы с тем, что выглядело как тяжелая вскрыша упавшей породы. Это позволило бы мне вести переговоры об аренде с определенной степенью уверенности. И если уж на то пошло, то я надеялся, что Мириам тоже взглянула на него по пути в гости к Ice Cold. Если бы она этого не сделала, тогда я мог бы сделать несколько фотографий, чтобы показать ей, в чем были проблемы.

Без сомнения, были проблемы. Извлечение для одного. И опасность работы с угрозой нависания над помещением еще одной горки. Теперь я был под навесом, утесы вздымались над импровизированной тропой, и все справа от меня, заполняя всю расщелину, огромная масса зазубренных камней, некоторые из них размером с барак, который я только что покинул, и через середину этого, уже прокладывая и разглаживая себе путь, белые пенящиеся воды небольшого потока, который казался холодно-зеленым от растаявшего снега там, где он спокойно лежал в лужах среди камней. Шум от этого, нависающие темные скалы — это место было намного более резким, чем Ледяной холод, ощущение пустоты было намного сильнее, солнце скрылось за горами, все в тени, бесконечный журчащий звук воды, звук, который, казалось, становился громче, когда я шел по тропинке вокруг самого оврага.

Как только мы оказались в этой пещерообразной кишке, стал очевиден весь масштаб оползня. Весь склон горы, скамейки и все остальное, обвалился, залив большую часть огромной чаши, которая была похожа на кратер, со всех сторон покрытый снегом. Здесь гусеница проходит по диагонали через корпус горки, местами следы от бульдозерного отвала довольно четкие. Шум потока постепенно стихал, когда я перешел на дно чаши, струи воды теперь стекали со всех сторон, чтобы встретиться в центре, стекая по голой, покрытой ледяными шрамами скале, чтобы одним единственным потоком вырваться наружу через расщелину оврага.

Дно чаши не было ровным, его разделяли большие обнажения голой скалы, трасса огибала массивные скальные сооружения, некоторые из которых были размером с нормандский замок. В этом мрачном и лишенном солнца месте было необычайное ощущение геологической мощи.

После пересечения одного или двух притоков, стекающих со снежных склонов выше, я был достаточно далеко в центре чаши, чтобы сделать снимок, оглядываясь на овраг, его V-образную форму, затемненную тенью, проблема добычи полезных ископаемых очень очевидна, весь передний план - дикое нагромождение камней. Теперь передо мной было первое из больших обнажений, и, пробираясь к нему по усыпанной валунами поверхности трассы, я несколько раз останавливался в поисках пути к его вершине. Но скала была довольно вертикальной и очень гладкой у основания, вероятно, истертая льдом; весной, когда со всех гор вокруг стекал растаявший снег, объем воды, устремляющийся в чашу и вытекающий через овраг, был бы очень значительным.

Я не знаю, когда я услышал это впервые, потому что звук этого лишь постепенно дошел до моего сознания. Это было похоже на рев далекого водопада или другого потока за вторым выступом скалы, который только появился в поле зрения, когда я следовал по дорожке вокруг основания первого. Тогда я был на голой, обледенелой скале, по которой текла вода.

Между этим первым выступом и следующим вода местами стала глубже. Я прошел через нее, давно перестав беспокоиться о том, что промочу ноги. На полпути между двумя обнажениями я остановился, чтобы сделать еще один снимок; затем я постоял там мгновение, оглядываясь вокруг. Где вся жизнь умирает, смерть живет, а природа дышит, Извращенная, все чудовищное, все поразительное ... Эти строки Мильтона вспыхнули у меня в голове, когда я задавался вопросом, как, черт возьми, Тони Тараскони или кто-либо другой, если уж на то пошло, думал, что сможет добывать золото здесь, в этой пустыне из скал и снега, когда все это место промерзает намертво шесть месяцев в году, а бушующая ярость ледяной воды составляет, возможно, треть оставшегося времени. Это оставило бы четыре месяца, всего четыре месяца из двенадцати, и трассу нужно было бы воссоздавать ежегодно. Это было безнадежное предложение, и мой совет Мириам, несомненно, заключался бы в том, чтобы сдать его в аренду любому, кто достаточно глуп, чтобы попытаться сделать невозможное, но на условиях долевого участия или роялти, чтобы, если арендатор обнаружит карман с золотыми самородками, она получила бы его долю.

Думаю, тогда я бы повернул назад, но, глядя на большое обнажение впереди, я подумал, что увидел способ, которым я мог бы взобраться на его вершину. Ее высота составляла не более пятидесяти футов или около того, и она была плоской, так что при длительном использовании я мог делать снимки, покрывающие весь бассейн. Рев воды впереди, казалось, теперь прекратился, как будто его источник внезапно перекрыли. Я предположил, что это была какая-то уловка топографии, звук, заглушенный огромной протяженностью обнажения, к которому я приближался.

Подъем выглядел довольно легким, за исключением первых нескольких футов. Она снова была вертикальной и гладкой. Я медленно пробирался вдоль нее, ища точку опоры, и в дальнем конце обнаружил наклонный разлом с трещиной для моих пальцев выше. Я как раз подтягивался, когда услышал звон металла о металл, и чей-то голос спросил: ‘Что ты здесь делаешь, парень?’

Я повернулась, мое сердце ушло в пятки. Там, где кончался выступ, стоял человек с винтовкой в руке. На нем была широкополая шляпа, его волосы, черные и прямые, свисали почти до шеи, лицо широкое и плоское, глаза с прорезями и слегка припухшие, кожа темная. "Что ты делаешь?" - повторил он, дергая винтовкой в мою сторону, бахрома на его индейской куртке из мягкой кожи танцевала, когда он двигал руками. Он был невысоким мужчиной, его джинсы были заправлены в кожаные сапоги до икр, заляпанные грязью, за исключением тех мест, где вода отмыла верх начисто. Все это я осознала в мгновение ока, его присутствие было настолько неожиданным, что я чуть не отпустила камень. ‘Вы, должно быть, Джек Макдональд", - сказал я. Он, очевидно, был индейцем.

‘Джек-Мак’. - Он кивнул. ‘Как тебя зовут?’ И когда я сказал ему, он спросил: ‘У тебя здесь дело?’

Я опустился на землю и попытался объяснить, но бизнес адвоката казался выше его понимания. Он смотрел на меня деревянным взглядом и продолжал смотреть, когда я спросил его, что он делает здесь, в Овраге. ‘Ты на охоте?’ Я спросил.

Он не ответил, его карие глаза уставились на меня, его широкий лоб сосредоточенно наморщился. Единственным звуком в холодной тени амфитеатра было журчание воды, бесконечно текущей по наклонному полу из камня и ила. ‘Вы помните, как миссис Холлидей посещала шахту?’ Я спросил. ‘Около трех недель назад’.

‘Миссис Холлидей. Да. ’ Он кивнул, его глаза были настороженными.

‘Она спускалась сюда?’ И когда он не ответил, я спросил его, кто еще недавно посещал Ice Cold. ‘Тараскони? Маккай? Кто?’

Он покачал головой, его лицо было бесстрастным, абсолютно пустым. Я начал обходить его, но он преградил мне путь, направив пистолет и держа руку на спусковом крючке. ‘Пожалуйста, возвращайся’. И когда я начал спорить, он сказал: ‘Пойдем. Я показываю тебе ледяную шахту. Здесь ничего. Здесь ничего не видно.’ И он начал отталкивать меня назад тем путем, которым я пришел.

Я думаю, что, вероятно, сделал бы так, как он сказал, потому что я стоял неподвижно уже несколько минут и чувствовал холод, особенно моим ногам, которые были в ручейке воды, покрытом льдом, но в этот момент я снова услышал это, звук стекающей воды. Или это было? Звук начался так внезапно. Поток водопада не останавливается и не начинается, он продолжается и продолжается. И он двинулся, чтобы преградить мне путь.

Машина! ‘Вы здесь занимаетесь добычей полезных ископаемых", - сказал я. ‘Здесь кто-то ведет добычу полезных ископаемых’. И я протиснулся мимо него, не обращая внимания на пистолет, двигаясь быстро, так что оказался за краем скального выступа, прежде чем он догнал меня. Он схватил меня за плечо, но к тому времени я остановилась по собственной воле. Всего в двухстах ярдах от нас, вплотную к склону горы, небольшой колесный трактор с лопатой, прикрепленной к гидравлическому подъемному механизму, копал в старом русле ручья и сбрасывал поднятые камни и ил во что-то похожее на деревянную опалубку. Мужчина за рулем был скрыт за кабиной. ‘Кто это?’ Я спросил. - Это мистер Эпинар? - спросил я.

‘Джонни? Нет.’

Опалубка вела от основания каскадного потока. Я мог видеть, как в ней пенится вода, стекая по наклонному деревянному каналу, чтобы вылиться в большое, похожее на коробку приспособление, которое я узнал по старым фотографиям золотой лихорадки, которые я видел. Это был шлюзовой отсек, большой, старомодный рабочий шлюзовой отсек. Неудивительно, что они не хотели, чтобы я поднимался сюда. ‘Кто это делает?’ Я сердито повернулся к индейцу. ‘Давай, ты мне скажи. Вы занимаетесь майнингом, и я хочу знать, кто за этим стоит.’

Он медленно покачал головой, его лицо все еще было деревянным, но в глазах появилось слегка озадаченное выражение.

‘Ну, кто?’ И еще раз я объяснил, что я был адвокатом и действовал от имени владельца.

Он покачал головой. Я не думаю, что он понимал в законности этого не больше, чем знал о солиситорах, но он понял, что от меня одни неприятности, его взгляд переместился на далекий трактор, затем снова на меня, когда он сказал: ‘Хорошо. Оставайся здесь.’ Его хватка на моем плече усилилась, и он развернул меня, дав толчок, который отбросил меня к скале обнажения. ‘Ты остаешься. Хорошо?’ После этого он оставил меня и вприпрыжку побежал по мокрому серому мусору туда, где трактор все еще убирал землю. Когда он дошел до нее, машина остановилась с занесенной лопатой, и из кабины высунулись голова и плечи мужчины . Они немного поговорили, трактор тронулся с места, и водитель, повернув голову так, что он снова смотрел на меня. Наконец он кивнул и отошел, двигатель трактора снова взревел, когда он выгрузил груз, затем подал его задним ходом к шлюзовой коробке, развернул ее и маневрировал вплотную к нижнему концу.

Макдональд съехал вниз вместе с трактором, и теперь они вдвоем прикрепили широкую петлю ремня от силового привода трактора к большому колесу сбоку от шлюза. Как только она была отрегулирована правильно и силовой привод был включен, шлюз начал раскачиваться взад-вперед. Только тогда водитель повернулся и направился ко мне. Было что-то в том, как он двигался, как подергивал головой, когда говорил, но даже тогда я не догадывался. На самом деле, только когда он оказался в нескольких ярдах от меня и заговорил со мной, я понял, кто он такой.

Даже тогда я с трудом могла в это поверить, он так изменился. Во-первых, он сильно похудел. Все признаки хорошей жизни исчезли, его тело было таким худым, что он выглядел как человек, оказывающий помощь голодающим. И его лицо тоже изменилось, оно стало намного тоньше, и кости черепа просвечивали, так что он выглядел почти изможденным, его некогда черные волосы поседели и стали такими длинными, что закрывали уши. Но больше всего его изменили усы. Он сбрил их, и отсутствие их, казалось, изменило все его лицо.

На мгновение я был так потрясен, что не мог ничего сказать. Он тоже казался ошеломленным. В момент узнавания его рот открылся, а затем он просто стоял, уставившись на меня, мы оба стояли там, ничего не говоря. Наконец-то он обрел голос. ‘Кевин должен был предупредить меня", - пробормотал он себе под нос. Затем мне— ‘Как ты сюда попал?" Кто тебя воспитал?’

Тараскони, ’ сказал я.

Он кивнул, как будто ожидал этого. ‘Итак, ты догнал меня. Что теперь?’

Мне все еще было трудно поверить, что это правда, и когда я достаточно оправился, чтобы задать ему вопрос, я хотел спросить его, видел ли он Мириам. ‘Она написала мне, что собирается перейти в Ice Cold. Ты встретил ее, вы поговорили?’

‘Какое это имеет отношение к тебе?’

‘Она сказала, что напишет снова. Это было три недели назад, а она этого не сделала.’ В его глазах внезапно появилась враждебность. ‘И ты — вот так исчезаешь. Почему?’ Я, конечно, знал почему, но так оно и вышло. Я был так потрясен его внешностью, его лицо было таким изможденным, глаза ввалились в глазницы, а тело худым, как щепка, как будто он страдал от какой-то изнуряющей болезни. ‘Ты не можешь надеяться вернуть свое состояние, работая здесь в одиночку’.

‘Почему бы и нет?’ Мои слова проникли ему под кожу, и он внезапно ощетинился. ‘Здесь, наверху, золото. Почему я не должен быть удачливым, как мой отец? Он работал здесь самостоятельно.’

‘Это не то же самое, что шахта Айс-Колд-Крик", - сказал я.

‘Почему бы и нет? В чем разница?’

‘Просто посмотри на это’. Я сделал неопределенный, всеобъемлющий жест рукой. ‘Ситуация, логистика, все остальное — все это намного сложнее’.

‘Хорошо, но если там есть золото — ‘ В его глазах появился тот лихорадочный блеск, который я видела у Тараскони. ‘И там есть золото. Действительно хороший прочный материал. Наггетсы. Смотрите!’ И он потянул за кусок оранжевой сельскохозяйственной бечевки у себя на шее, вытаскивая маленький белый хлопчатобумажный мешочек, привязанный к его концу. ‘Посмотри на это!’ Он присел на корточки на валуне, его бедра были плотно прижаты друг к другу, образуя страховочную сетку, когда он высыпал содержимое на мозолистую ладонь. ‘Нашел это пять дней назад."Это было, когда я впервые осознал легкую неуверенность в его голосе, почти заикание, о котором говорила Мириам. Он протянул руку. ‘Они были все вместе, маленький карман в скальной породе’. Они были темно-золотистого цвета, и их, должно быть, было больше дюжины, размером примерно с горошину, некоторые немного больше, некоторые меньше. ‘И, конечно, на нас падает пыль. На нас все время падает пыль.’ Он положил наггетсы обратно в маленький хлопчатобумажный мешочек, медленно стряхивая их с ладони, как будто не хотел, чтобы они исчезли из поля его зрения.

Засунув пакет обратно под рубашку, он поднялся на ноги. ‘Ты не сказал мне, почему ты здесь. Уайтхорс - это не совсем центр вселенной, и подняться сюда непросто. У тебя должна была быть причина. И как ты узнал? — Я полагаю, Мириам...’

‘Так ты видел Мириам?’

‘О, да. Но она поклялась, что никому не расскажет, и я ей поверил.’ Он сказал это покорно. ‘Я всегда верил всему, что она мне говорила. Вероятно, это была ошибка.’ Он уставился на меня так, как будто ненавидел меня до глубины души. Тогда я поняла, что он знал, знал все это время, и мне стало жаль его.

‘Где она сейчас?’ Я спросил.

‘Ванкувер. Сейчас она должна быть в Ванкувере или вернуться домой.’ И он добавил с холодным проблеском улыбки: ‘Значит, она больше тебе не писала’.

‘Нет’.

И вы примчались сюда, чтобы выяснить, почему? О, мой дорогой друг. Мое сердце обливается кровью за тебя. ’ Он постучал себя по груди, улыбка стала шире. ‘Давай’. Он поднялся на ноги. "Мы пойдем в "Айс Холод" и выпьем чаю. Сюда попадает не так много солнца, и здесь холодно. Джек-Мак здесь не возражает. Никто из индейцев особо не беспокоится о холоде. Но я верю. Раньше так не было, но теперь ...’ Он засмеялся, пожимая плечами, и добавил: ‘Старею, я полагаю. И мы двинулись обратно по наклонному полу амфитеатра, через огромную каменную осыпь и через Овраг с его нависающими скалами, и все время, пока он говорил, слова лились из него так, как будто он ничего не мог с собой поделать. Он был общительным человеком, который, вероятно, очень мало был сам по себе. Теперь, после месяца или больше пребывания здесь, большую часть времени в компании одного индейца, неудивительно, что ему отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить.

Я на самом деле не вникал в то, что он говорил, за исключением того, что это было о том, как он, Джонни и индеец попытались добраться до золота, которое, как они убедили себя, находится под тем массивным слоем породы в овраге. Это был разговор ради разговора, и я слушал лишь частично, мой разум был сосредоточен на попытке понять, что стоит за его необычным поведением. Уйти , не сказав ни единой душе… даже Мириам или его сын, хотя он жил в доме. ‘Если бы только мы пробурили, пробно пробурили прямо здесь, когда у меня были деньги."Тогда мы были под утесами, в самом овраге. ‘Если и есть чертова удача, то она будет прямо здесь, глубоко под горкой. Как бы то ни было, все, что я могу сделать с помощью того маленького приспособления, которое у меня есть, это откопать верхний конец. Это не тот конец. Всегда двигайся вверх, мальчик. Это то, что сказал мне мой отец. И именно он сказал мне, что приобрел права по другую сторону водораздела, чтобы всегда было на что опереться. - И он медленно добавил, его голос звучал устало: ‘ Он знал. У него был нюх на золото. Он был уверен, что здесь, в Овраге, есть еще одно богатство. Но к тому времени его интересовали только его деревья. Он получил столько денег, сколько хотел, и ему было все равно. И я иду и слушаю этого гребаного консультанта по шахтам.’ Он фыркнул, что-то вроде смешка. ‘И сейчас лучшее, на что я могу надеяться, - это добиться чего-то большего, чем безубыточность, и молиться Богу, чтобы я обнаружил действительно глубокий разлом в скальной породе, битком набитый самородками’. Он взглянул на свои часы. ‘Тони возвращается за тобой?’

‘Около четырех", - сказал я.

‘Ладно, у тебя чуть больше часа. Он подождет, не так ли?’ И когда я кивнул, он сказал: ‘Хорошо. Но тебе лучше спуститься туда вовремя. Я не хочу, чтобы он заходил и искал тебя. Я не хочу видеть этого ублюдка.’

‘Потому что он привел Мириам?’

‘Это и другие вещи. Привлекаю тебя.’

‘Он знает, что ты здесь, не так ли?’

‘Я не думаю, что он знает. Но Кевин говорит, что подозревает. Он маленький коварный засранец, этот человек. Ты знаешь, что он потомок Счастливчика Карлоса Десперы по материнской линии.’

‘Да’.

‘Обломок от старого блока’. Он рассмеялся, но без юмора. ‘Он не может забыть, что у его дедушки было состояние в кармане, и он выбросил его на ветер. Он хочет прибрать к рукам the Gully, и если бы он это сделал, Кевин говорит, что у него есть друзья, как он думает, из Южной Америки, которые бы его поддержали.’

‘Они будут финансировать его?’ В этом не было сомнений, все они верили, что там есть золото, но, оглядываясь назад на огромный вес камня, который был срезан с горы тем обвалом, я подумал, что финансировать это было бы чертовски рискованно. ‘Это будет стоить дорого", - пробормотал я.

‘Конечно. Но в такого рода ситуации, когда овраг подобен горлышку бутылки, а камни горки закрывают пробку ...’ Он сделал паузу, его голос почти задыхался. ‘Это могло бы стать еще одним Б-Бонанзой’.

‘В равной степени это может быть вообще ничем", - резко сказала я, пытаясь вернуть его к реальности.

‘О, да’. Он кивнул. ‘Жизнь такая, не так ли? Все - азартная игра. Один человек курит и пьет всю свою жизнь и доживает до ста; другой не курит и заболевает раком в пятьдесят; или парень не пьет и умирает от болезни печени. Я учился в школе с парнем, который умер в шестнадцать. Просто азартная игра.’ Затем он остановился. Как это было, когда приехал Джош, и он чуть не покончил с собой, пытаясь доказать, что то, что все говорили ему, невозможно. Когда они говорили ему это, он показывал на скамейки, которые украшают так много горных склонов здесь, и продолжал разгребать землю. И он сделал это киркой, лопатой и собственным потом, не так, как я, которому легко управляться с машиной.’ Тогда мы достигли водораздела и смотрели вниз, на ледяной холод и скелетообразную форму сортировочной установки.

Я ничего не сказал, и он добавил, указывая направо, в сторону истоков Ледяного ручья: "Все эти скамейки, которые вы видите там, над лагерем, на склоне той горы… На горных склонах, которые окружают бассейн внутри оврага, есть скамейки побольше, и чертовски много их упало с той горки. Господи! Я бы хотел свернуть шею этому чертову маленькому консультанту. Но тогда я не читал о геологической подоплеке россыпных месторождений золота. В этом не было никакой необходимости. Он рассмеялся тем же невеселым, ржущим смехом, и после этого мы шли молча, пока не пришли в лагерь. "Что будем пить — чай?" Или ты хочешь чего-нибудь покрепче? У меня есть бутылка солода, которую я держу для особых посетителей.’ Он слегка улыбнулся.

‘Чай", - сказал я. Здесь дул холодный ветер, и это была такая успокаивающая мысль, что я почти чувствовал ее тепло у себя во рту.

Он достал связку ключей из кармана своих старых вельветовых брюк и открыл дверь кухни. Он был хорошо укомплектован: полки, заставленные консервами, раковина и сушилка, холодильник, плита с духовкой внизу, а на другом конце - стол из голой ели и две скамейки. ‘Довольно примитивно, - сказал он, - но как только вы к этому привыкнете...’ Он наполнил чайник из бака, прикрепленного к стене. ‘Ты говоришь, что получил известие от Мириам. Когда?’

‘Около месяца назад", - сказал я. "Письмо из отеля "Шеффилд Хаус" в Уайтхорсе, затем открытка из Лейксайд Лодж’.

‘Но с тех пор ничего’.

‘Нет’.

Он вздохнул, чиркая спичкой. ‘На мгновение — только на мгновение я надеялся...’ Плита, как и холодильник, работала от большого газового баллона с бутаном, и когда он зажег ее и поставил чайник, он кивнул в сторону стола. ‘Садись. Раз уж ты здесь, есть несколько вопросов ...’

Я села, наблюдая за ним, пока он готовил чайные принадлежности. Удивительно, как он изменился без усов и длинных седых волос. Я сделала какой-то комментарий по этому поводу, и он сказал: "Вы, должно быть, знали, что я покрасила волосы. Если ты женат на женщине намного моложе себя, то ты стараешься соблюдать приличия, не так ли?’ Он сказал это печально, роясь в кармане. - У тебя есть сигарета? - спросил я.

Я потянулся к своему рюкзаку, нашел пакет и передал ему. Я также нашел свою трубку и начал ее набивать. ‘Вы не могли знать о соблюдении приличий - пока’, - продолжил он. ‘Ты молод, и ты просто приближаешься, как молодой олень в сезон гона. У меня было чувство — ’

‘Это было только один раз", - быстро сказал я.

Он засмеялся, показав зубы в том, что было почти гримасой. ‘Но ты оставил свой след, а? Она написала тебе.’ Затем он замолчал, стоя там, уставившись на пламя под чайником, его мысли, казалось, витали где-то далеко. ‘Почему ты не остановил ее?" - внезапно спросил он.

‘Остановить ее?’ Я повторила, задаваясь вопросом, что он имел в виду.

‘Да", - сказал он довольно сердито. ‘Останови ее, чтобы она не выходила сюда. У меня и так достаточно неприятностей — ’

‘Почему я должен?’

Он склонил голову набок, прислушиваясь. ‘Ты что-нибудь слышал?’

‘Нет", - сказал я.

‘Мне показалось, я что-то слышал’. Он подошел к открытой двери, прислонился к косяку, его тело было очень неподвижным.

Я ничего не слышал, только тихое журчание ручья внизу. ‘Ради Бога, заткнись", - сказал я. Это место становилось похоже на ледяной дом. ‘Как вы покинули Англию?’ Я спросил. ‘На лодке?’

‘На лодке, да. Паром из Феликсстоу в Роттердам, затем рейс на ‘Для онто из Схипхола’. Он поднял руку. ‘Вот! Ты слышал это?’

‘Что?’

‘Звон камня’.

‘Это ручей’, - сказал я.

Он слушал еще мгновение, затем кивнул. ‘Да, ручей — ты прав. Жить практически одному в таком месте, как это, в конце концов, действует на нервы.’ Он начал закрывать дверь, но потом сказал: ‘Я собираюсь купить себе шерстяной’. Он дрожал от холода. ‘Я изрядно попотел, управляя этой лопатой. Не хочешь одолжить один?’

‘Нет, со мной все в порядке’.

Он вышел, закрыв за собой дверь, а я сидел там, размышляя о нем и о том, какой совет я собирался ему дать теперь, когда наткнулся на его убежище. Я замерз, стоя в овраге, но на мне была куртка с капюшоном, и прогулка до лагеря согрела меня. При закрытой двери в кухне уже начинало холодать, так как под чайником зажегся газ.

Его не было дольше, чем я ожидал, и чайник только начал свистеть, когда дверь распахнулась, и он вошел с газетой в руке, его лицо было совершенно белым, глаза вытаращенными. ‘Ты оставил это? Я нашел это под дверью. Ты положил это туда?’

Я уставился на него, задаваясь вопросом, о чем, черт возьми, он говорит, почему он был так расстроен. ‘Конечно, я этого не делал’.

‘Кто тогда? Тони? Где бы он это взял?’

‘В чем проблема?’ Я спросил.

‘ Мириам. ’ Он захлопнул дверь, подошел к столу и склонился надо мной. ‘Ты уверен, что не п-подсунул это под дверь?’ Он протянул мне конверт. Это ее почерк, не так ли?’

Оно было адресовано: Тому Холлидею, Ice Cold Mine, через Хейнс Джанкшен, Юкон, Канада. ‘Ты знаешь ее почерк лучше, чем я", - пробормотал я, зная, что это ее почерк, и задаваясь вопросом, как он туда попал. Тони не мог поставить это туда, ’ сказал я. ‘Я бы его увидел’. И я рассказал ему о своих движениях.

‘Тогда кто?’ Его голос дрожал, в нем слышались нотки почти паники.

‘Где она?’ Я спросил.

Он колебался. Затем внезапно он сунул ее мне. ‘Они схватили ее, кровавые коварные ублюдки. Они где-то ее спрятали, и теперь...’ Его голос срывался, лицо исказилось, он был на грани слез. ‘Прочти это’, - крикнул он. ‘Ты прочитал это. Тогда скажи мне, что я должен делать. Боже мой! Я никогда не думал...’ И он внезапно рухнул на скамейку рядом со мной и закрыл лицо руками.

Чайник настойчиво свистел, и он снова медленно поднялся. ‘Если это не ты подсунул его под дверь, и это был не Тони — кто? Как ты думаешь, тот звук, который я слышал ...?’ Но он покачал головой. ‘Я бы увидел любого — любого так близко’. Я не думаю, что он ожидал, что я отвечу; он действительно задавал себе вопросы, когда потянулся за жестянкой для чая, выключил газ и налил воду в чайник, его движения были как у человека в оцепенении. - Сахар? - спросил я.

Я покачала головой, уставившись на конверт, письмо под которым было нацарапано аккуратным наклонным почерком. Это был почерк Мириам, все верно:

Дорогая, меня подобрали в Ванкувере и доставили сюда на лодке почти две недели назад, как раз когда я думала, что нашла тебе спонсора для твоего проекта "Каменная горка". Прилагается мое обручальное кольцо в качестве доказательства того, что меня держат здесь, очевидно, в качестве гарантии того, что вы будете выполнять уже данные вам инструкции. Могут последовать "Более личные напоминания’ о моем присутствии здесь, если они не получат от вас вестей в ближайшее время. Я не знаю, кто эти люди и какова их цель, но, ради Бога, сделай то, чего они хотят, и вытащи меня отсюда. Ты замешан в чем-то, о чем не сказал мне, и я очень, очень напуган. Любовь — M.

У моего локтя появилась дымящаяся кружка с чаем, и я с благодарностью выпила ее, обжигающая жидкость почти обожгла мне рот, когда я снова перечитала эту жалкую маленькую записку, все еще находя ее почти невероятной. И это звучало не так, как у Мириам. ‘Где кольцо? Она говорит, что вложила кольцо.’ Он протянул это мне, платиновый круг, который тускло поблескивал в свете из грязного окна, рисунок был настолько потертым, что казался почти гладким. Вероятно, это было продиктовано ей, по крайней мере, последняя часть. ‘Она права?’ Я спросил. О том, что ты во что-то замешан? Ты сказал что-то о том, что у тебя неприятности.’

‘Неужели я?’ - Он сел рядом со мной. ‘Что мне теперь делать? Что, черт возьми, мне делать?’ Он снова разговаривал сам с собой.

‘Вам лучше рассказать мне, о чем все это", - сказал я, все еще глядя на письмо, задаваясь вопросом, как оно сюда попало, откуда взялось. Где она это написала? Она сказала, что они отвезли ее туда на лодке. Но почти в любую точку канадского побережья можно добраться на лодке. И кто они были? ‘ Ну? - спросил я. Я спросил.

Он покачал головой, ничего не говоря.

‘Ты в беде и не знаешь, что делать. Как, черт возьми, я могу вам помочь, если я не знаю, в чем проблема?’ Его руки дрожали, глаза были широко раскрыты и смотрели безучастно. Он надел толстый свитер с воротником-поло, но все еще дрожал, его тело, казалось, было поражено лихорадкой, его разум погрузился в какое-то собственное забытье.

Я кладу свою ладонь на его руку, сильно сжимая ее. ‘Кто—то держит вашу жену в заложниках - кто? Ты знаешь?’ Мне пришлось снова прокричать ему вопрос, прежде чем мои слова дошли до него, и все, что он сделал, это покачал головой. ‘Почему?’ Я накричал на него. ‘Что они хотят, чтобы ты сделал?’

Он снова покачал головой, не отвечая.

‘Ты сказал, что у тебя неприятности — какие неприятности?’

Затем он повернулся ко мне, его лицо исказилось. ‘Заткнись и дай мне подумать, не так ли? Я должен подумать. Я должен подумать, что делать.’ И внезапно он заплакал, его нервы ни к черту, а плечи вздымались от рыданий, которые сотрясали все его тело.

Я поднял письмо, сунув его ему под нос. ‘Прочти это’, - сказал я. ‘Прочти это еще раз. Это твоя жена, и она в опасности. Ты что, впутался во что—то политическое - экстремисты?’

‘Политические экстремисты?’ Он посмотрел на меня, дико вытаращив глаза и заржав своим глупым смехом.

Значит, террористы?’

Он просто уставился на меня. ‘ Ты н-не понимаешь, ’ выдохнул он.

‘Это ты, кажется, не в состоянии понять", - сказал я ему, помахав письмом. ‘Это Мириам — твоя жена. Она в опасности, и она просит тебя о помощи.’

‘Позже’, - пробормотал он. ‘Мы поговорим об этом позже’.

‘Позже меня здесь не будет’.

‘Да, ты будешь — ты мне нужен’. Он все еще бормотал, но его голос стал более высоким. ‘И М-Мириам — с ней все будет в порядке’.

‘Будет ли она? Откуда ты знаешь?’ И еще раз я спросил его, чего они хотели.

Он покачал головой, и когда я попыталась настоять, он повернулся ко мне, его голос внезапно потерял всякий контроль, когда он закричал: ‘Ты глупый маленький блудливый ублюдок, ты думаешь, мне все равно? Я ужасно волнуюсь, так что заткнись. Заткнись, слышишь, и дай мне подумать. С Мириам все будет в порядке. Я позабочусь об этом - как-нибудь. ’ Он произнес это медленно, поднимаясь на ноги и наливая еще чая.

Я посмотрел на свои часы. Было почти три тридцать. Но когда я сказал, что мне пора возвращаться, он настоял, чтобы я остался на ночь. ‘Здесь есть свободные койки, много еды, и ты нужен мне, Филип’. Теперь он умолял. ‘Я действительно верю. Ты нужен мне. Есть юридические вопросы ...’ Его голос затих, когда он допил свой чай, проглотив его так, словно был наполовину мертв от жажды. ‘Видишь, это Каскады. Собственность Британской Колумбии. Это то, чего они хотят.’

‘Волчак?’ Я спросил.

‘Волчак?’ Он покачал головой. ‘Я не знаю, кто это’.

‘Он упомянул человека по имени Мандола’.

‘Ты видел Волчака, не так ли?’

Я кивнул.

‘И вот откуда ты знаешь о Мандоле?’

‘Да’.

‘Мандола — один из них, но независимо от того, является ли он боссом ...’ Он слегка пожал плечами. - Еще чаю? - спросил я.

Я покачал головой.

Он встал, отнеся кружки к раковине. ‘Я скажу Маку, чтобы он немедленно переходил на главную дорожку. Тони может сообщить Кевину, что ты придешь завтра.’ Он потянулся к ряду настенных крючков, на которых висели старые анораки, заляпанные грязью комбинезоны и непромокаемые куртки, снял ручной передатчик и направился к двери. ‘Это ненадолго", - сказал он. ‘Лучше работает в нескольких сотнях ярдов отсюда, на тропе к Скво. Мы немного заблокированы здесь для коротковолновой передачи в овраг.’ Он закрыл дверь, и я остался один, размышляя, оставаться с ним или пойти ко дну с Тараскони. Еще было время, если бы я ушел сейчас. Я мог бы вернуться в Лодж и позвонить в полицию самое позднее к шести.

Но помогло бы это Мириам? Я взял ту записку и перечитал ее снова, видя ее запертой в какой-то маленькой хижине где-то на побережье Британской Колумбии, или это могло быть в Америке, за проливом Хуан-де-Фука в штате Вашингтон. Если бы только она могла сказать нам, что это за лодка, какой длины переход. Как бы то ни было, мне нечего было сказать полиции. Ее записка просто предупредила бы их о присутствии Тома на Юконе, и не мне, его адвокату, было делать это, когда я знал, что он в беде.

Я встал и направился к двери, чтобы выбить трубку. Ветер стих, и было не так холодно. Я мог видеть его силуэт на фоне заходящего солнца, там, где конец скамейки показался из-за склона горы, рация была близко к его лицу, антенна торчала, как стебель, растущий из его головы.

Я снова набил трубку, все еще не зная, что делать, зная только, что я должен подумать о Мириам, но совершенно неспособный придумать, что я мог сделать, кроме как связаться с властями. Я видел, как Том засунул антенну в корпус передатчика и направился обратно по дорожке ко мне, и я думаю, что в тот момент я почти решил сохранить свое рандеву с Тони и вернуться в Домик к телефону как можно скорее. Но затем он подошел ко мне, его изможденное лицо побледнело, в глазах был испуг. ‘Двое мужчин", - сказал он. ‘Оба с винтовками. Мак видел, как они спускались по главной дорожке.’

Два! ‘Как они выглядели?’ Я спросил.

‘Один большой, один маленький. Это то, что он сказал.’

‘Но ты не можешь видеть основную трассу из своего шлюзового отсека’.

‘Он был в устье оврага, проверял, нет ли небольшого камнепада. Такое случается постоянно. Он видел их совершенно ясно.’

‘Они видели его?’

‘Нет, он совершенно уверен, что они этого не делали. Они спешили, шли быстро.’

Тогда я рассказал ему о двух охотниках, остановившихся в Лейксайде. Но когда я спросил его, говорят ли ему что-нибудь имена Камарго и Лопес, он покачал головой. ‘Мак сейчас поднимется сюда, как только перекинется парой слов с Тони’. Он произнес это медленно, почти нерешительно. ‘Ты не можешь быть уверена", - пробормотал он. ‘Но если Тони привел их сюда...’ И затем внезапно он спросил меня о национальности двух мужчин, остановившихся в Коттедже.

‘Южноамериканская", - сказал я.

Мы вернулись в относительное тепло кухни, и он обернулся, закрывая дверь, уставившись на меня. ‘Откуда ты знаешь?’ Он задал вопрос так неохотно, что у меня сложилось впечатление, что он не хотел знать о южноамериканских связях.

‘Кевин Маккай", - сказал я. И тогда я спросил его, где еще он был в Южной Америке, кроме Перу.

Он покачал головой, выглядя странно сбитым с толку, так что мне пришлось повторить вопрос. ‘Повсюду", - сказал он. ‘Мартина и я, после того, как мы поженились… Ты знаешь о Мартине, не так ли?’

‘Мириам сказала мне’.

Он кивнул. ‘Конечно’.

‘Она сказала мне после того, как ты исчез", - сказал я.

‘ Итак, вы двое— ’ он пожал плечами. ‘Ну что ж, я полагаю, теперь это не имеет значения’. Он отвернулся, качая головой и направляясь к столу, где все еще лежали письмо и конверт. ‘Но, отвечая на ваш вопрос, мы вроде как побывали в Южной Америке — Эквадоре, Колумбии, Венесуэле, старых Гвианах, Бразилии и обратно через Аргентину, Чили и Боливию. Отличное путешествие!’ Он стоял там, разговаривая сам с собой, его разум был в оцепенении и пытался затеряться в прошлом. ‘Она была сукой, конечно. Мириам, должно быть, говорила тебе об этом. Но, о боже!’ Он издал тот самый ржущий смешок. ‘Если бы дьявол пришел искушать меня желанием, это то, чего я бы хотел — снова отправиться в это путешествие ... Верховая езда, серфинг, все эти индийские руины, вверх по Урубамбе и жаркие ночи… Боже! Эта женщина знала, как это сделать. Но да, она была сукой, разрази ее гром!’

Я не стал настаивать на этом дальше, зная, что у меня был весь вечер, чтобы допросить его. Но когда приехал Мак и по его описанию подтвердил личность двух мужчин, я начал сожалеть о своем решении остаться. Тогда, конечно, было слишком поздно. Он нашел Тони, ожидающего в карьере под камнепадом, и сказал ему, что я не вернусь в Лейксайд той ночью. Он также спросил его, видел ли он охотников или видел ли какой-нибудь грузовик по пути от брода. Тони не нравится мой вопрос, скажи мне, чтобы я отвалил. Затем он уезжает.Все это было сказано с улыбкой, хотя в остальном его лицо ничего не выражало, а тон голоса был совершенно бесстрастным.

Во время написания этого отчета о самом странном периоде моей жизни я несколько раз пытался оценить свои реакции и поведение. Но все, что я могу сказать, это то, что это было похоже на то, как если бы тебе раздали карты, никогда не зная, что выпадет, только то, что джокером должна была быть Мириам. Я совершенно уверен, что без ее участия мои собственные действия были бы простыми и прямолинейными. Как бы то ни было, они, похоже, были примерно такими же непредсказуемыми, как у Тома Холлидея. Юридическое образование не подготовило меня к решению вопросов, которые не имели прецедента в праве. Терроризм, или что-то сродни ему, было совершенно за пределами моего опыта и за пределами моей способности справиться. Я был более чем в шести тысячах миль от своей родной базы, в незнакомой стране, где ничего не знал ни о золоте, ни о деревьях. Думаю, единственное, что я знал в то время, это то, что Мириам значила для меня больше, чем что-либо другое.

Я не могу этого объяснить. Я была там, на Юконе, на том, что из-за запустения можно было бы назвать крышей мира, наедине со своим мужем и североамериканским индейцем. У меня не было с ней романа. Всего лишь один короткий сексуальный контакт, несколько случайных встреч, в основном светских, званый ужин у них дома, то интервью в моем офисе, затем одно письмо и одна открытка. И все же … весь тот вечер я мог видеть ее так ясно, как если бы она сидела там с нами, ее блестящие волосы цвета тициана, большие глаза, которые были почти бирюзовыми, скулы и нос, этот рот — губы, которые я все еще мог чувствовать.

И ее муж постоянно двигается, не в силах успокоиться, его нервы натянуты, лицо еще более изможденное, чем когда я впервые увидел его там, внизу, в той чаше за оврагом. Он не сказал мне, во что он ввязался. Он не хотел говорить о своих проблемах. Он не доверял мне. Я думаю, что это было все. Были юридические вопросы, связанные, по его словам, с собственностью Британской Колумбии… Ему нужен был мой совет, но он не доверился мне. А время шло.

Мы поужинали — бекон, яйца, немного консервированных бобов, что-то вроде лепешки из муки и меда, еще по кружке чая. Именно после этого, после того, как он прошел в барак, чтобы "освежиться", его манеры изменились, угрюмость, казалось, спала с него. Он внезапно стал очень разговорчивым, его лицо слегка раскраснелось, глаза намного ярче. Я подумал, что, возможно, он тайный любитель выпить, но затем он внезапно вскочил на ноги, потянулся к шкафчику над раковиной, где Мак мыл посуду, и достал бутылку. ‘Это солод. Это все, что у меня есть. Я храню это для Кевина. Ему это нравится. Я надеюсь, что ты это сделаешь.’

‘А как насчет тебя?’ Я спросил.

‘Я?’ Он криво улыбнулся мне. "У меня есть свой собственный яд. Разве Мириам тебе не сказала?’ Он взял с сушилки недопитую кружку, плеснул в нее немного виски и протянул мне. ‘Рад, что ты пришел. Девушка в беде — по моей вине. Я назвал ей имена нескольких людей, которых я знаю в Ванкувере и Виктории, людей с деньгами, которые, как я подумал, могли бы захотеть немного поиграть с золотом.’ Его глаза блеснули почти злобно. ‘Это тебя шокирует? Женщины иногда лучше справляются с такого рода вещами… Я видел это так часто, по всему миру, даже мусульманских женщин.’ И он добавил: "Должно быть, они следили за ней.

На тебе тоже. Наверное, Волчак. И когда он сказал им, что ты направляешься сюда — адвокат… Думаю, это то, что заставило их забеспокоиться.’

Его слова были странно бессвязными. Но не его мысли. Они были вполне логичны и ясны, и они были сосредоточены на Тони Тараскони. ‘Я должен был знать, что задумал этот маленький ублюдок. Но я этого не сделал, не так ли? Я не знал, что он вращался в таком мире, имел связи...’ Его рот плотно сжат. ‘Боже! Я был так слеп. Но как я мог догадаться? Я не знаю этого человека по-настоящему. Он отсутствовал полгода в Medicine Hat или где-то еще, и я был здесь лишь изредка. Откуда мне знать, кто были его друзья? Есть южноамериканские финансы тут и там в шахтах по всему Юкону, в основном в Бразилии. Когда Кевин сказал мне, что у него может быть поддержка, мне это никогда не приходило в голову ...’

Он внезапно сел, лицом ко мне через стол, рассказывая о старой тропе, которая вела по восточной стороне Айс-Колда к броду через Скво чуть выше того места, где встречались два ручья. Участок Тараскони находился на дальнем берегу Скво, немного ниже по течению от брода. Если бы двое южноамериканцев были в его лагере, тогда мы могли бы допросить их там; в противном случае мы бы позаимствовали пикап Тараскони и догнали их в Лейксайде. "Тогда мы поедем в Уайт-хорс — может быть, Джонни что-нибудь слышал, в противном случае мы сядем на паром на юг и полетим в Каскады.’По его словам, у него были друзья среди пилотов гидросамолетов. ‘Я выпрошу билет на самолет, и когда мы поговорим с Тором Олсеном … Что ж, посмотрим. Он наполовину финн, наполовину круг. Он присматривает за лагерем лесозаготовителей, что-то вроде смотрителя. Его дедушка приехал с северным оленем, которого они пригнали по тропе Далтона в Доусон в попытке утолить голод. Это был первый год золотой лихорадки. Он будет знать, происходило ли что-то странное в районе руки Холлидея. Это вход, ведущий к Каскадам.’

К тому времени он убедил себя, что Мириам содержится либо в лагере лесозаготовителей, либо в одном из плавучих домов на окраине. ‘Они построены на бревнах и передвигаются на буксире", - сказал он. ‘Что-то вроде караванов для перевозки воды, но все из цельных еловых и кедровых бревен’.

Он не сказал мне, почему он думал, что она может быть там. Каждый раз, когда я затрагивал эту тему, он замолкал, внезапная угрюмость охватывала его, как будто опускался занавес, закрывающий его разум.

Мы легли спать вскоре после девяти, поставив будильник на три часа ночи. Он достал для меня старый спальный мешок, но я все еще был в одежде, потому что одеяла на койке напротив его были влажными, а воздух в жилом блоке был чуть выше нуля. Но не сильный холод мешал мне спать. Это было осознание того, что я была вовлечена во что-то, чего не понимала, и соглашалась с человеком, который не только отказался довериться мне, но и казался напуганным до полусмерти. Я обдумывал последовательность событий с тех пор, как сел на рейс CP Air в Уайтхорс, эта записка от Мириам все крутилась и крутилась у меня в голове, а затем я был разбужен светом фонарика в лицо и его голосом, говорящим: ‘Проснись! Только что сработала сигнализация.’

Чай с печеньем, а потом мы ушли. Было холодно и очень тихо, небо чистое, звезды яркие, как бриллианты, тропа была хорошо видна, как только наши глаза привыкли к ночи. Он повторял контурную линию горы, проходя над россыпным заводом, затем довольно резко понижался. Вскоре мы оказались ниже линии леса, сначала небольшие палочки, но кустарник постепенно становился выше и гуще. Том шел впереди, винтовка висела у него за спиной. ‘На случай, если мы встретим гризли’. И он улыбнулся мне, его глаза блестели, а зубы были белыми в свете звезд. Позже, когда лес стал выше, а растительность более густой, нам пришлось использовать наши факелы. Он сказал, что это около шести миль и займет у нас не более двух часов. Фактически, мы достигли Скво сразу после пяти, вода была довольно мелкой там, где мы переходили ее вброд, и через десять минут мы приближались к участку Тараскони по хорошо развитой трассе.

Это был огонь, который мы увидели первыми. Мы повернули за поворот, и темнота впереди озарилась оранжевым мерцанием пламени. Лагерь располагался у серого галечного русла притока реки. Там был видавший виды фургон, поднятый домкратом на валуны, сарай для хранения бревен, старая палатка с небольшим ковшовым трактором рядом и два пикапа бок о бок, обращенные вниз по течению. Лагерь был фактически демонтирован на зиму, и они спали под открытым небом. Мы могли видеть их фигуры, трое из них плотно свернулись в своих спальных мешках рядом с огнем.

Том остановился. ‘Значит, он действительно привел их сюда’. Снова эта нерешительность и дрожащий голос. Его руки шарили в карманах. "У тебя есть с собой какие-нибудь бумаги?" Долларовая банкнота — что угодно?’ Он затащил меня обратно в укрытие какой-то маленькой ели, его тон был настойчивым.

Тогда я дрожал, мои ноги промокли от перехода Скво вброд и было очень холодно. С высоты дул ледяной легкий ветерок. Я пошарил в заднем кармане и вытащил пачку канадской валюты, которую получил в Ванкувере, задаваясь вопросом, на кой черт ему понадобились деньги. ‘Сколько?’ Я протянул это ему.

‘Что угодно — не имеет значения’. Он схватил десятидолларовую купюру, его пальцы дрожали; затем он исчез в кустах. Я увидел вспышку его фонарика, и через некоторое время я услышал, как он принюхивается. На самом деле это было больше похоже на фырканье, а затем тишина. Мгновение спустя он появился. Он ничего не сказал, просто вернул записку. Теперь она была свернута, как будто ее свернули в тугую трубку.

Тогда меня осенило — ‘Кокаин?’ Я спросил его.

Он издал звук, похожий на хихиканье. ‘Три к трем, вот и все, и она хорошо вырезана. Хочешь немного? У меня еще немного осталось.’

‘Нет", - сказал я. ‘Нет, конечно, нет’.

‘Ты кое-что пропустил. Лучше, чем алкоголь, если вы правильно питаетесь и делаете это правильно.’ Это тихим шепотом, слова сливаются воедино.

‘Ты пытаешься обкуриться?’ Я спросил.

‘Конечно’. Он снова издал этот короткий смешок. ‘Чего ты ожидал? Недели одиночества, затем ты — и прямо за тобой по пятам эти два ублюдка. И теперь … Я никогда раньше не делал ничего подобного.’

‘Говори потише’, - прошептал я. Это стало невнятным и очень возбужденным. ‘Чего ты раньше не делал?’

‘Неважно. Просто делай, как я говорю.’ Он обнажил зубы, и я почувствовала в нем дикость, его дыхание дымилось в сыром воздухе. ‘Давай сейчас. Давайте покончим с этим.’ Его рука сомкнулась на моей руке, его хватка была судорожной, когда он потащил меня вперед.

‘Что ты собираешься делать?’ Теперь я его боялся.

Поговори с ними. Я должен поговорить с ними.’ И внезапно он выбрался на открытое место, пригнувшись, побежал через заваленное обломками старое русло ручья. Он почти добрался до костра, и я последовал за ним, когда одна из лежащих фигур зашевелилась, села, затем начала изо всех сил пытаться высвободить руки из спального мешка. Это был тот, что поменьше ростом из двух южноамериканцев, мужчина по имени Лопес, и он полез под куртку, когда Том крикнул: "Не двигаться!", повторив это по—испански: "No se mueva!Тут я остановился, видя сцену как фильм в замедленной съемке, три фигуры, освещенные красным сиянием тлеющих углей, и все они в движении, Лопес высвобождает руку из-под куртки, тускло поблескивает красноватый оружейный металл, лысая голова здоровяка похожа на полированную слоновую кость, когда его рука сжимает винтовку рядом с ним, и Тони Тараскони с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. И затем резкий щелчок пистолета, шлепок пули, высекающей искры о камень, и вой ее рикошета, все фигуры внезапно застыли в неподвижности, и голос Тома, дико кричащий: ‘Брось это! Молодец!’ И затем мне, резко через плечо— ‘Возьми их оружие. Быстро. И не путайтесь под ногами.’

Тогда он был у костра, и пока я подбирал пистолет, который выронил Лопес, он ткнул здоровяка в живот, требуя сказать, кто их послал. ‘Ты принес это?’ Он вытащил записку Мириам из кармана своей куртки и сунул ее мужчине под нос. ‘Ну, а ты? Его оставили на ледяном холоде, подсунули под дверь барака некоторое время назад.’

Именно тогда маленький человечек вскочил на ноги со скоростью кошки, вцепившись когтями в мою руку. Следующее, что я помнил, его плечо врезалось мне в ребра, и меня швырнуло на землю. Я поднял глаза, и он стоял надо мной, протягивая руку за пистолетом, который я уронил, здоровяк отступил назад, а Том обернулся. Я увидел все это как мгновенную вспышку, они все трое были захвачены яростным движением, их лица освещал огонь. Том издал вопль, что-то по-испански, ствол его винтовки опустился на цель, его колено поднялось, когда здоровяк со вздохом согнулся пополам. Раздался булькающий крик, тело корчилось на земле на расстоянии вытянутой руки от меня, темное бородатое лицо исказилось от боли, по лысой голове струился пот. ‘Держи это! Не двигаться!’ Винтовка была направлена мужчине в живот, рука Тома была на спусковом крючке, а человек надо мной застыл в неподвижности, когда слова были повторены на испанском. ‘Возьми его пистолет’. И когда я не двинулся с места, Том заорал на меня: ‘Возьми это, слышишь!’

Затем я вскочил на ноги и схватил мужчину за руку, вырывая ее из его хватки, отвратительный маленький автоматический пистолет из черного металла. Когда я сунул его в карман, Том наклонился, его винтовка все еще была уперта в живот здоровяка; он расстегнул молнию на парке мужчины, потянувшись за автоматом в держателе подмышкой. Я внезапно почувствовал себя ошеломленным, осознав, что Тони Тараскони, освещенный вспышкой пламени, застыл в неподвижности на полпути к грузовикам. И все это время Том говорит, задает вопросы на испанском, ствол его винтовки упирается в тело у его ног, мужчина отвечает одними губами.

Наконец он отступил. ‘Ты разбираешься в узлах. Свяжи их", - сказал он мне и крикнул Тараскони, чтобы тот принес веревку. Он не получил ответов, которые хотел, и он был под кайфом от кокаина, его настроение было опасным. Но, казалось, альтернативы не было, поэтому я сделал то, что он просил, Тони передал мне веревки, его руки дрожали, а глаза были такими большими от страха, что, казалось, они вылезают из орбит. Как только они были связаны веревкой, Том перевернул здоровяка на бок и, держа в руке скомканную бумагу, начал дергать за веревку, связывающую запястья с лодыжками, повторяя снова и снова: "De donde lo consiguio устал? Quien les mando? Camargo — Digame donde — donde — quien les mando?’Наконец он обратил свое внимание на другого мужчину. ‘Ваша фамилия Лопес?’

Маленький человечек кивнул и начал отползать.

‘Ese tnensaje. De donde lo consiguio? Quien les mando?’ Он повторил вопрос несколько раз. Затем внезапно он подошел к огню, выбрал наполовину сгоревшую поленницу и повернулся обратно к Лопес, которая закричала: "Нет. Нет. Нет, хага устед’.‘Ты не можешь этого сделать’. Мой голос звучал хрипло.

Затем он повернулся ко мне, его глаза сверкали— ‘Значит, ее жизнь не идет ни в какое сравнение с этой маленькой крысой. Тебе все равно — ‘ я начала протестовать, но он перебил, говоря очень тихо— ‘ Тогда ладно. Давай посмотрим, как ты это сделаешь’. И он протянул мне светящееся клеймо. ‘А еще лучше, подними это маленькое дерьмо и брось его в огонь. Ну?’ Он засмеялся, наблюдая за мной. ‘Значит, тебе все равно, где она. Ну, я делаю— - И он повернулся, поднося уголек к лицу мужчины.

"Нет ло се, нет ло се". Лопес внезапно разразился потоком непонятных слов. Он перекатился и оказался лицом к Камарго. Том присоединился к бормотанию голосов, все трое говорили одновременно, их лица освещались сиянием этого тлеющего уголечка, а я просто стоял там. Я не думал о двух мужчинах, лежащих на земле. Я думал о Томе, через что ему пришлось пройти, чтобы довести его до такой степени отчаяния… И Мириам. Во что, черт возьми, он ввязался, что двое вооруженных людей отправились на север, на Юкон, разыскивая его, и принесли ему ту записку от его жены. Богота ... Лопес снова упомянул об этом, большой человек ответил ему. Богота была Колумбией, а Колумбия была страной Эльдорадо Роли. ‘Что они говорят? Где она?’

Том покачал головой, с отвращением отворачиваясь. ‘Он не знает’. Он бросил уголек обратно в огонь. ‘Ни один из них не знает’. Его голос звучал горько и уныло. ‘Давайте начнем. У тебя есть ключи от их грузовика?’

‘Нет’.

Он склонился над Камарго, обыскивая его карманы. Тони начал ускользать в тень, но он остановил его. Ключи от твоего грузовика тоже.’ Он взял их и постоял мгновение, глядя сверху вниз на двух колумбийцев. Они были наняты в Боготе и вылетели в Сан-Франциско. Именно там им передали записку Мириам. В баре у рыбацкой пристани. Мужчина, которого они никогда раньше не видели, и он не назвал своего имени. Передал им записку и дал устные инструкции, детали счета, на который они могли бы открыть в отделении Банка Канады в Ванкувере, и это практически все, что они могут нам сообщить, за исключением того, что они должны были сообщать о моих передвижениях; о ваших тоже, если вы подниметесь сюда.’ Он повернулся к Тони. ‘Ты идешь с нами. Приятная долгая прогулка, и пока ты идешь, а эти два хулигана жуют свои веревки, ты можешь подумать о Лощине и о том, как она завела тебя в опасную компанию, а?’ Он смеялся.

‘Перед кем они отчитываются?’ Я спросил.

‘Просто номер телефона’. Он повторил это, и я записал это, номер Беллы Кулы.

‘Без имени?’

‘Нет’.

‘И люди, которые их наняли, не сказали, почему их послали сюда?’

Он покачал головой. ‘Они ничего не знают’. Он стоял там, выглядя ошеломленным. И все же это казалось очевидным. ‘Это овраг, который им нужен. Разве это не так?’ Я спросил. ‘Тот второй участок, который приобрел твой отец’. Но было невероятно, что он должен был стать психически неуравновешенным и исчезнуть, и все потому, что в шахте, на которой он жил всю свою жизнь, закончилось золото, в то время как у него была вторая шахта, которая все еще не разрабатывалась.

‘Золото?’ Он уставился на меня так, как будто не мог в это поверить. Затем он снова засмеялся, совершенно неконтролируемо, звук его смеха эхом отразился от скал наверху, и его голос, наполовину слившийся с журчанием воды в русле ручья, сказал: "Значит, это правда — Мириам не писала тебе из Ванкувера; ты действительно не знаешь’.

ЧАСТЬ III

Bella Bella

1

Эта поездка по ледяной трассе соответствовала остальной части ночи, это была кошмарная поездка, которая на заключительных этапах потребовала от меня всей концентрации, чтобы не заснуть и продолжать вести машину. Том ехал впереди на старом "Форде" Тараскони. Первые десять миль или около того я не могу вспомнить ничего особенного, кроме трассы и задних огней грузовика впереди, который взбрыкивал и вилял, и себя, борющегося с передачами большого Шевроле, с которым я столкнулся, подпрыгивающего вверх и вниз, передние колеса дико скользят по колеям, дрожат и скрежещут по брызговикам на неровной каменистой дороге. секции. Я смутно осознавал, что Том вел машину адски быстро; осознавал также жару в кабине и то, что сам вспотел от усилий не отставать от него в незнакомой машине, но мне не приходило в голову, что в этом было что-то странное. Я просто объяснил его скорость тем фактом, что он был очень опытным гонщиком.

Но затем, после того, как он высадил Тараскони, сказав ему, что тот может либо вернуться пешком в Айс-Колд и освободить двух боевиков, либо выйти на шоссе и попросить подвезти его до Сторожки — ‘Я советую Сторожку. Там ты найдешь свой грузовик, сможешь купить немного еды и подумать, что ты собираешься делать со своими друзьями на шахте.’ Это кричали Тараскони. ‘Но я говорю вам вот что: вы никогда не доберетесь до Оврага. Не сейчас’. И он включил передачу и помчался вниз по трассе.

Я помню лицо Тараскони, освещенное моими фарами, выражение замешательства, страха и ненависти — да, ненависти. Это было в его глазах, мелькнуло на мгновение. Он что-то крикнул, когда я проходил мимо него, а затем он исчез, одинокая, жалко выглядящая фигура, поглощенная ночью.

Именно после этого я начал замечать неустойчивое поведение грузовика впереди. К тому времени, я думаю, я начал привыкать к автомобилю, которым управлял, поэтому мог не думать о том, что происходило передо мной; также, конечно, Том был теперь предоставлен сам себе. Трасса стала круче. Это был участок, где все выглядело как русло ручья, сплошь каменное, с обрывом слева, покрытым кустарником. Я закрыл машину, и мои фары освещали всю заднюю часть пикапа, так что я мог следить за его курсом, когда он вилял из стороны в сторону. Том вел машину как человек в полусне. Мои собственные веки казались тяжелыми, но теперь я полностью проснулся. Камни и валуны уступили место грязи, мои колеса заблокировались, когда я затормозил. Я быстро перестроился и мгновением позже увидел, что грузовик впереди скользит почти боком. Он взял ситуацию под контроль, но затем это случилось снова, и он вовремя не исправился. Левое переднее колесо коснулось края трассы, на мгновение проехалось по ней, затем соскользнуло на склон, кабина накренилась, шасси опрокинулось, медленно заваливаясь на бок.

К тому времени я остановился и сидел, наблюдая, как она скользит и врезается в какую-то низкорослую осину, ломая тонкие стволы, пока, наконец, не остановилась, повиснув там.

Он не загорелся, и через мгновение Том выбрался наружу, по-видимому, невредимый. Он окликнул меня, но звук моего двигателя заглушил его слова. Мгновение он шатался, как пьяный, затем остановился, уставившись на меня, его лицо было бледным, а волосы, почти белые, стояли густой щеткой. Наконец он вскарабкался на борт кабины, снова распахнул дверцу и полез внутрь за своими вещами.

Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что он страдал от шока, а также от последствий употребления наркотиков. Вероятно, усталость также повлияла на это. Он был таким подтянутым и взволнованным, когда противостоял этим людям, неудивительно, что его вождение было беспорядочным. Мне пришлось помочь ему подняться по склону, он был так слаб. И когда я усадил его в кабину своего автомобиля, он погас, как свет, его лицо было таким бледным, что я сначала подумал, что он потерял сознание.

На самом деле, он спал и не просыпался, пока мы не достигли нижнего брода через Скво. Рассвет показывал слабое мерцание над постом Далтона, деревья чернели силуэтами за ручьем, вода и берега из камня и ила казались не более чем серым пятном. Мне пришлось по-настоящему сильно встряхнуть его, прежде чем он пришел в себя настолько, чтобы вести меня через место перехода вброд, и он снова уснул, прежде чем я добрался до другого берега, его голова моталась и кивала, как у какой-нибудь сломанной куклы, когда мои колеса пробирались по камням и валунам русла реки, а вода закручивалась до капота, просачиваясь под дверцу и расплескиваясь по полу кабины.

Он больше не просыпался, пока я не выбрался на шоссе и мы не проехали несколько миль по пути к Домику. На самом деле, я не понимал, что он проснулся, пока не услышал странное сопение и не увидел, что он сидит, наклонившись вперед и обхватив голову руками. В чем дело?’ Я спросил. "С тобой все в порядке?’

Он медленно кивнул.

‘Ты не ранен?’

‘ Нет. ’ Он откинулся на спинку стула, ощупывая карманы своей куртки. Только тогда я поняла, что он плачет. Он достал грязный на вид носовой платок и вытер лицо. ‘Я должен поблагодарить тебя", - пробормотал он. И затем, через некоторое время, он сказал: ‘Все пошло не так’. Казалось, он взял себя в руки. ‘У меня была чудесная жизнь — и вдруг...’ Снова тишина. Я ничего не сказала, думая, что он вспоминает свою жизнь, но затем он наклонился вперед и схватил меня за руку, его губы дрожали. ‘Ты видел дела, не так ли? Эта плантация — деревья моего отца. Ты видел, что он написал?’

‘Да", - сказал я, готовясь к тому, что он спросит дальше.

‘Шахта, которую я мог бы выдержать. Я мог бы с этим жить. Но теперь… теперь я молю Бога, чтобы я был мертв.’ Он издал что-то вроде смеха, насмешливого над самим собой. ‘Но я не мог этого сделать. Когда дело дошло до сути — ну, это было просто притворство. Я не мог этого сделать, не должным образом.’ Его хватка на моей руке усилилась. "Вы верите, что дух человека может восстать из могилы, чтобы защитить то, что он создал при жизни?" Ты веришь в это?’

‘Это скорее вопрос, верите ли вы в это", - ответил я ему, и он кивнул.

‘Это было только тогда, когда я подписал это соглашение, и я поднялся туда и увидел, как они рубят — это было только тогда… Странно, не правда ли?’ Он убрал свою руку. ‘Чертовски пугающая’. Затем он приложил свой носовой платок к лицу и снова заплакал, издав тихий булькающий звук.

‘Знала ли Мириам?’

‘Что-за дела?’

‘Это, и о том, что ты продаешь те два гектара’.

‘Нет. Она ничего не знала. Единственные люди, которые знали, что шахта закончена, были здесь, такие люди, как Джонни и Кевин — Тони, тоже.’

‘А как насчет каменной горки?’

Овраг? Да, я мог бы продать the Gully. Или сдал иск в аренду. Но не на многое, и это было бы лишь каплей в океане того, чем я начинал быть обязан.’ И он добавил: ‘Но это была хорошая жизнь. Проблема в том, что это не решает проблему сегодняшнего дня, не говоря уже о будущем и оглядке назад… Я никогда не был из тех, кто оглядывается назад.’ Тогда он молчал, не плакал, просто смертельно молчал, когда наступил рассвет, серая полоса шоссе между стенами елей становилась четче с каждой минутой, мои фары слабели.

Я думал, он снова спит, откинув голову на спинку сиденья, его глаза закрыты. Его лицо выглядело морщинистым и усталым, рот под толстыми раздутыми ноздрями превратился в узкую щель, обнажившую зубы в гримасе. Он всегда выглядел таким молодым, но, казалось, постарел за последние несколько месяцев. Я, конечно, знал его возраст — ему было пятьдесят семь. Но теперь он выглядел намного старше.

Тогда я думал о его отце, о том проклятии, которое он вписал в документы. Очевидно, он видел в своем сыне человека, которым тот вырастет, и сделал все возможное, чтобы тот не выбрал легкий путь выхода из любых финансовых трудностей. Возможно, он даже знал, что через несколько лет на руднике закончится золото. По крайней мере, он предвидел это. И теперь Том сделал то, чего боялся старый Джош Холлидей, он начал переходить в "Высокую позицию". Но я не мог понять, что вырубка этих деревьев могла стать причиной того, что его жену схватили и наняли южноамериканских боевиков следить за его передвижениями. Но, возможно, он продал всю партию по слухам, а затем отказался предоставить документы? Или, что более вероятно, гораздо более вероятно, это касалось ледяного холода, или, может быть, Оврага — это наверняка должно было быть золото.

Я все еще думал об этом, когда он внезапно сел, его глаза широко открылись. ‘Где мы находимся?’

‘Хейнс-роуд", - сказал я.

‘Я знаю, я знаю - но как далеко мы продвинулись? Мы проехали водопад Миллион долларов, кемпинг?’ Он покачал головой, выглядя внезапно смущенным. ‘Нет, конечно, это обратно к Хейнсу’. Он наклонился вперед, наблюдая за следующей отметкой расстояния. Он появился, белый столб с цифрами на нем черным — 172. ‘Тридцать километров до Лейксайда. Мы заедем к Кевину позавтракать. Я так понимаю, у вас там есть хижина ...? Хорошо. Тогда мы можем позавтракать в твоем номере.’ И он добавил: ‘Кевин был для меня хорошим другом. Я расскажу ему, что произошло. Потом, если ты доедешь до озера Кэтлин, я возьму на себя долгую поездку в Уайтхорс. К тому времени я буду в порядке. Прямо сейчас я не чувствую себя так хорошо.’ Он откинулся назад, снова закрыв глаза. ‘Сейчас меня иногда так берет. Старость подкрадывается, я думаю. Я немного вздремну … К тому времени, как мы доберемся до Лейксайда, все будет в порядке. Разбуди меня — когда мы доберемся туда ...’ Его голос затих, сон приближался, оставляя меня наедине со своими мыслями и серым изогнутым горбом дороги, простирающейся впереди.

Было 07.37, когда мы въехали в Лейксайд Лодж, на воде лежал туман, а солнце только что поднялось над черным краем восточных гор. Я помню то время, потому что после того, как я остановил грузовик, я просто сидел там, слишком уставший, чтобы двигаться, и на верхней панели прямо передо мной были чьи-то часы. Том тоже не пошевелился. Он развалился в своем углу и крепко спал. Мы оставались так несколько минут, мой разум пытался привести все в некое подобие порядка, чтобы я мог правильно расставить приоритеты.

Я мог бы, конечно, собрать вещи прямо тогда, позвонить Джин Эдмундсон и попросить ее приехать и забрать меня. Полагаю, причина, по которой мне пришло в голову позвонить ей, а не пытаться поймать попутку, заключалась в том, что она олицетворяла обычную канадскую жизнь, и ее будничное здравомыслие было как раз тем, что мне было нужно, чтобы противостоять сумасшедшему миру, в который я внезапно оказался вовлечен. Местный адвокат из Сассекса, специализирующийся на завещаниях и имуществе душеприказчиков, и вот я был на Юконе, на волосок от того, чтобы меня застрелили хулиганы из Боготы, угоняющие грузовики… Тогда я смотрел на Тома, его подбородок опустился на грудь, тяжелые ноздри трепетали от свистящего звука его храпа. Боже! Он выглядел по меньшей мере на десять лет старше своих лет, и я вспомнил, как Мириам говорила о нем в то воскресенье, когда мы вместе обедали после того, как я прочитал ту статью в газете. Теперь он ни в малейшей степени не был похож на настоящего Питера Пэна. И, вспоминая ее, оживление ее лица, то, как сияли ее глаза, когда она описывала волнение и очарование, которое этот человек испытывал к неопытной дочери археолога, я почувствовал тоску и страх за нее … Это было так нелепо, возбуждаться и преисполняться страстного желания, сидя там в кабине грузовика возле мотеля с бревенчатым домиком на берегу озера на Юконе, когда ее муж храпел рядом со мной. Это не имело смысла. Ничто не имело смысла. Только то, что я не мог пойти домой, пока не узнаю, что с ней случилось.

Как будто мои мысли каким-то образом передались ему, он пошевелился, его глаза прищурились от солнца. ‘Где мы находимся?’ ‘В сторожке’.

Затем он сел, очень резко, его глаза широко открылись. ‘Завтрак", - сказал он, его голос звучал бодро и был полон энергии. ‘Какой у вас номер в каюте?’ Я указал на последнего в очереди. ‘Хорошо. Ты получаешь ключ и просишь Кевина прийти и посмотреть на нас там. Скажи ему, чтобы принес чемодан, который я оставил у него. И закажи нам что-нибудь на завтрак.’ Я спросил его, чего бы он хотел, и он рассмеялся. ‘Все, что угодно, лишь бы этого было много — бекон, яйца, сосиски, тосты и кофе, много кофе. Боже, как я голоден.’

‘Не лучше ли тебе рассказать мне, что все это значит?’ ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Нам нужно двигаться.’ Мы пробыли в The Lodge меньше часа, и за это время заправили грузовик, плотно позавтракали, а Кевин одолжил нам немного денег. Тому не нужно было просить об этом. Кевин просто предположил, что у него будет нехватка наличных, сказал, что в сейфе в офисе есть что-то около тысячи долларов, и если это поможет, мы будем рады. Он не просил никакой охраны, даже расписки. Он просто подошел и взял его, высыпав пачку банкнот на поднос с завтраком.

Я не знаю, как много знал Кевин. У меня сложилось впечатление, что он думал, что "For n" влез по уши в долги каким-то очень опасным людям и скрывался от них, притворяясь мертвым. Это было такое же хорошее объяснение, как и любое другое, и щедрость Кевина, его участие в делах Тома, могло быть мотивировано надеждой на еще одну золотую жилу в Ледяной зоне. Единственный вопрос, который он задал, по крайней мере в моем присутствии, был о Тони и двух мужчинах, оставшихся в лагере Скво Крик. "Ты хочешь, чтобы я поехал туда и спустил их на грузовике?" Я мог бы довезти их до границы с США. Это всего в пятидесяти милях от поворота на Далтон-Пост.’

"Ты думаешь, они перейдут дорогу?’

‘Они могли бы’.

Том покачал головой. ‘Я сомневаюсь в этом. И в любом случае, ты уже сделал достаточно, чтобы помочь мне. В какой-то момент этим утром либо этот маленький ублюдок Тараскони вернется на свое место и освободит их, либо им удастся освободиться самим. Если они появятся здесь и спросят о своем грузовике, скажи им, что я оставлю его в Уайтхорсе, возможно, на парковке аэропорта.’

‘И где ты будешь?’

Том покачал головой. ‘Будет лучше, если я оставлю это при себе’.

Кевин кивнул. ‘Я думаю, ты прав’. Он поколебался, затем поднялся со своего места на кровати. ‘Ну, теперь я тебя покину. У меня все равно есть работа, которую нужно сделать.’ Он протянул руку. ‘Удачи, Том’.

‘Спасибо’. Он был на ногах, схватив руку Кевина обеими своими. ‘Я не знаю, как я смогу когда-либо отблагодарить тебя’. Он посмотрел на меня через стол и ухмыльнулся. ‘Я, конечно, дам указания своему адвокату. Но чертовски много хорошего от этого будет — в данных обстоятельствах.’ Ухмылка исчезла, когда он это сказал. ‘Если бы я сказал тебе ...’ Но он покачал головой. ‘Ты бы мне не поверил. Никто бы мне не поверил. ’ Тогда он разговаривал не с Кевином. Он ни к кому не обращался, только к самому себе.

Вскоре после этого мы ушли. Я доехал до Кэтлин Лодж, где мы выпили еще немного кофе, затем Том занял место. Он хорошо выспался и выглядел намного лучше. Но он не стал отвечать на мои вопросы. ‘Ты бы не поверил’. Он повторил это несколько раз, что-то вроде рефрена, но он не сказал, чему именно я бы не поверил. В конце концов я задремал. Я помню перекресток Хейнс, пост КККП, а затем поворот на восток, прочь от Передних хребтов и великой белой стены гор. После этого я проспал большую часть девяноста восьми миль до Уайтхорса.

Он поехал прямо в аэропорт, где припарковался между другим пикапом и пустым домом на колесах, чтобы нас видели, когда мы собирали наши вещи. Мы взяли такси в терминале и поехали вниз по Двухмильному холму, мимо торгового центра и множества заправочных станций к Четвертой авеню и Вуд-стрит, где забронировали номер в отеле Sheffield House на ночь. Меня ждало письмо, отправленное авиапочтой, с напечатанным на машинке адресом и почтовым штемпелем Уортинга. Это было от моего партнера, который надеялся, что оно дойдет до меня вовремя и что я наслаждаюсь поездкой. Он приложил письмо от Брайана Холлидея — / подумал, что это важно, чтобы оно было у вас, поскольку вы, возможно, захотите связаться с ним или сами увидеть, что происходит в поместье Холлидей Форест в Британской Колумбии.

Брайан Холлидей написал из местечка под названием Белла Кула в Британской Колумбии, короткими каракулями на канадской почтовой открытке, чтобы сообщить мне, что в старом лагере лесозаготовителей в рукаве Холлидей было несколько человек, двое из них рубили высокую подставку большими мощными бензопилами. Он думал, что они уже вырубили больше двух гектаров, разрешенных соглашением о продаже, но он не мог быть уверен, поскольку ему не разрешили проверить вырубленную площадь. На самом деле, как только он оспорил их право продолжать рубку, они вызвали человека по имени Лорьян, который утверждал, что он менеджер, но больше походил на охранника. Он сказал мне, что участок был лицензирован для рубки американской лесной компанией и не мог бы я , пожалуйста, убраться к черту.Американской компанией была, конечно же, SVL Timber. Он попросил позвать Тора Олсена, управляющего его отца, но Лорьян сказал ему, что смотрителя не было, что лагерь был пуст, когда они прибыли.

Письмо заканчивалось просьбой телеграфировать в полицию с просьбой проверить местонахождение Тора Олсена, а в заключительном абзаце задавались два вопроса: Какова моя юридическая позиция? Могу ли я добиться, чтобы закон выгнал их с моей земли? Пожалуйста, дайте совет. Также подтверждаю, что любая вырубка дополнительно к двум гектарам, предусмотренным соглашением о продаже, подписанным моим отцом, является незаконной. Пожалуйста, пришлите ваш ответ на эти вопросы как можно скорее. И он назвал номер почтового ящика в Белла Кула.

Письмо было датировано 20 сентября, через два дня после того, как он позволил отбуксировать баржу с бревнами за его надувной лодкой для показа телекамерам. Казалось странным, что он обратился ко мне за юридической консультацией, когда он был на побережье Британской Колумбии и мог бы получить гораздо лучший совет от канадских адвокатов своего отца. И почему он сам не связался с КККП по поводу Олсена? Кроме того, информация о лесозаготовках в Каскадах прямо противоречила заверениям, данным мне по телефону компанией Barony of SVL Timber.

Я отнес письмо Тому в его комнату дальше по коридору. Он принимал душ и прочитал это, когда вода стекала по его спине, а с его обнаженного тела стекала дымка пара. Его глаза казались слегка расширенными. ‘С этим мальчиком всегда одно и то же’. Он вернул мне вялые каракули. ‘Почему, черт возьми, он не может оставить все как есть?’

‘Это правда?’ Я спросил.

- Что это? - спросил я. Он вышел из душа и начал вытираться полотенцем. ‘Что является правдой?’

Что они все еще рубят те деревья? Вы подписывали что—нибудь - кроме соглашения о продаже с SVL Timber, покрывающего эти два гектара?’

Он перестал вытираться полотенцем, стоя там совершенно голый, с полотенцем на плечах. ‘Ты знаешь об этом?’

‘Соглашение было в твоем столе’.

‘Я вижу’.

‘Вы подписали какое-либо другое соглашение?’

‘Нет, конечно, нет’. И он добавил: "Я полагаю, вы видели дела? Вы читали, что написал Старик. Никто в здравом уме... ’ Он отбросил полотенце, отворачиваясь и потянувшись за брюками.

"А как насчет Мириам? Вы давали ей доверенность, что-нибудь в этом роде?’

‘Нет’. Он натянул штаны, затем повернулся ко мне. ‘Если Мириам что-нибудь подписала...’ Он улыбнулся мне. ‘Это твоя проблема. Ты присматривай за этим’. Он пристально смотрел на меня, его тело было твердым и загорелым от работы на высоте, на ветру и солнце. ‘Если Мириам что—либо подписала - даже если она утверждала, что выступала в качестве исполнителя… это не будет считаться, не так ли?’

‘Нет’.

Он слегка дрожал. ‘Если я умру, лес принадлежит Брайану. Это верно, не так ли? Так сказано в Завещании.’ Он подождал, пока я кивну в знак согласия, а затем добавил: ‘И если я не умру, это все еще принадлежит мне’.

‘И вы ничего не подписали?’

‘Нет, я отказался. В этом все дело.’ Он все еще смотрел на меня широко раскрытыми глазами с испуганным выражением на лице. ‘Я бы не стал подписывать’. Затем внезапно он, казалось, взял себя в руки. ‘Забудь об этом. Вот почему я завещал это Брайану. Позволь ему справиться с ублюдками. Я беспокоюсь о Мириам.’ Он подошел к своему чемодану и порылся в поисках чистой рубашки. ‘Больше месяца грязи и пота, я только что протерла эту вставную скважину, и ни черта не видно за это. Ничего не изменилось — только Мириам, она была на грани заключения сделки, которая дала бы мне снаряжение, в котором я нуждался, чтобы доказать, что Гулли.’ Он пожал плечами. ‘Ну что ж, ты свяжись с Брайаном. Скажи ему, что мы будем в Белла-Белла через три дня. Ну, три с половиной. Это будет во вторник. Если он сможет встретиться с нами там ...’ Он подошел к кровати, где кучкой лежала его одежда. ‘Как только я оденусь, я договорюсь о бронировании билетов на поезд и паром, затем перекину словечко с Джонни, и после этого мы прогуляемся по городу вечером, хорошо? Пойдет на пользу нам обоим.’ Он сказал это с неожиданной бодростью — решительной бодростью, которую ему удавалось поддерживать весь вечер.

Место, которое он выбрал, показалось мне самым дорогим рестораном в Уайтхорсе, красной плюшевой копией богатых заведений эдвардианской эпохи, полных зеркал из гравированного стекла с изображениями Даймонд Лил и всех других персонажей золотой лихорадки, смотрящих на нас со стен, и мы ели клешни омара и гигантских крабов Аляски и выпили много вина и довольно много виски. Бог знает, на что был выставлен счет, но почему-то мне было все равно. Все стало настолько безумным, что вся моя подготовка в качестве адвоката, вся моя природная осторожность, казалось, исчезли, Том Холлидей говорил и говорил — о странных местах, в которых он побывал, о странных передрягах, в которые он попадал, о маленьких самолетах и вынужденных посадках, партизанах на границе Перу и Эквадора, о Ле-Мане и до этого биржевых гонках в детстве на олд бэнгерсе, о авариях, в которые он попал. Это было так, как будто ему нужно было пробежать через всю свою жизнь в тот единственный вечер — почти как если бы он пытался оправдать это; для меня, для себя, я не уверен, для чего.

Он был под кайфом, конечно. Бог знает, где он раздобыл все это. Предположительно, в Уайтхорсе были торговцы наркотиками, такие же, как и в других городах, или, возможно, он держал немного про запас в Лейксайде и получил это от Кевина. Он просто не мог перестать говорить. Кроме как ближе к концу. Ближе к концу, когда он пил скотч, его настроение изменилось.

Впоследствии, лежа в своей постели в натопленной комнате с простыми деревянными стенами, я произвел на него впечатление человека, отлитого по образцу блудного сына. Не имело значения, что он занял тысячу долларов и что он, вероятно, никогда не сможет ее вернуть, у него были деньги в кармане, и деньги были для трат. И в обстановке того ресторана 19005 года, он казался таким похожим на мужчин того периода, что деньги, легко вырученные за хорошую заявку, легко тратились в хонки-тонках Доусон-Сити, главная улица которого была воспроизведена почти повсюду в Уайтхорсе.

В городе все еще были видны остатки золотой лихорадки. Мы возвращались пешком, ночь была полна звезд, и наше дыхание дымилось, лед скользил по лужам. Он повел меня по Четвертой авеню, мимо старой бревенчатой церкви и деревянного небоскреба на Третьей, затем к массивному зданию правительства территории и через железнодорожные пути к автомобильному мосту через Юкон, где "Клондайк" лежал килем на траве берега, его деревянный корпус и высокие надстройки мерцали белизной, как корабль-призрак.

Он облокотился на парапет моста, глядя вниз, на темное булькающее течение реки. ‘Почти столетие назад", - пробормотал он. ‘Таким пришел мой отец — совсем мальчишкой, только что закончившим школу и зеленым как огурец. Вверх по Уайт-Пасс к Линдеману и Беннетту — завтра вы увидите озеро Беннетт — затем вниз по реке и через каньон к Лабержу на плоту с полудюжиной лошадей, большой печью и роялем. К тому времени, как он добрался до Доусона, он должен был знать, что за человек Деспера. Двадцать пять тысяч из них спустились по реке за тот год, и повсюду мошенники и взяточники. Он должен был знать.’ Тогда он рассмеялся. ‘И я тоже должен! Тараскони, я имею в виду. Как дед, так и внук, а?’ Это был смех без всякого юмора. "Позже у них там были пароходы, похожие на старый Клондайк, но когда он спустился вниз по реке, его сплавили ... просто связку бревен.’ Он выпрямился, потянулся и зевнул. ‘Вот как они вывозят древесину из таких мест, как рукав Холлидей - сплавляют ее или используют шаланды. Это то, что ты мне сказал, не так ли?—’

‘Баржа", - сказал я. Так это называлось в подписи к фотографии в газете.’

Но он не обратил на это внимания. ‘Вот так они вывезли первый груз. На скауте. Должно быть, это было два месяца назад. Нет, больше.’ И затем, его голос слегка дрожал: "Интересно, что случилось с Олсеном. Надеюсь, он не мертв. Что ж, еще несколько дней, и мы узнаем ответ — на этот и другие вопросы.’ Он отвернулся. ‘Сейчас лучше вернуться в отель и немного поспать. Боже, как я устал!’

Я тоже был рад переодеться в пижаму и расслабиться на простынях. Но уснуть было не так-то просто, мой разум снова и снова прокручивал события последних двадцати четырех часов. Я рассказал ему о его сыне, о том, как он пытался поднять общественный протест против американской компании, вырубающей кедровый лес, посаженный канадцем, который сделал свои деньги на Клондайке, но все, что он сказал, было: "Много хорошего в этом, глупый дурак. Он не знает, с чем столкнулся.’

Может быть, дело было в кофе или в прохладе ночного воздуха, или в том, что в моей комнате было холодно, потому что я выключила отопление перед уходом, но я, казалось, проснулась больше, чем когда-либо, беспокоясь о том, что мне следует делать. Мне не нужно было идти вместе с ним в Скагуэй и на паром. Вместо поезда я мог бы сесть на самолет из аэропорта, пересесть в Форт-Сент-Джон и сесть на рейс Wardair из Эдмонтона прямо в Гатвик. Еще двадцать четыре часа, и я мог бы быть дома. Но там была Мириам. И Том — что бы он ни сделал, я не мог просто оставить его.

На человека оказывается такое давление, что он исчезает почти без следа, выпадая из всего своего предыдущего существования и исчезая в изолированной и заброшенной шахте на Юконе … Видите ли, я все еще думал, что это золото, и за ужином я спросил его о камнепаде, было ли это сделано намеренно. Да, сказал он, он сделал это сам. Он попросил Кевина принести дрель и немного динамита, и когда я выразил удивление тем, что он мог самостоятельно провести камнедробилку, он рассмеялся и сказал совершенно небрежно: "Хотя мой отец жил на острове Ванкувер, он выселил меня, так сказать, у безденежной тетки в Эдинбурге. Думал, что получу лучшее образование в Шотландии. Я ездил в Гордонстоун, и каждый год, во время долгих летних каникул, я летал обратно в тот большой дом в стиле ранчо, который у него был к северу от Дункана - там было что—то вроде пляжа, деревянная пристань и потрясающий вид за острова залива на пролив Джорджия и Скалистые горы за ним. Рыбалка, катание на водных лыжах, а иногда мы отправлялись на западное побережье, в район вокруг пролива Нутка и Дружелюбной бухты, где Кук совершил свое последнее плавание." И он продолжал рассказывать о серфинге среди скал, обнаженных вечеринках на скалистом побережье, где тихоокеанские волны накатывают с Китайского моря за пять тысяч миль и более, рыбалке, охоте и кемпингах на берегах уединенных бухточек. ‘Думаю, я там здорово разгулялся, так что Гордонстоун был хорош для меня. А потом, после Гордонстоуна, для этого парня не было университетской ерунды, но была такая штука, как Национальная служба. Конечно, я мог бы сослаться на канадское гражданство, но, имея и то, и другое, никто не задавал никаких вопросов, когда я отчитывался и подписывал форму. Не помню, что я должен был подписать, но что-то; с моей точки зрения, все это было чем-то вроде вызова, и поскольку я уже подсел на биржевые гонки и был без ума от любой быстроходной техники, они отправили меня в резервацию и вместо транспортных средств дали мне взрывчатку для игр.’

Тогда он рассмеялся и сказал: ‘Вы упомянули террористов, там, на шахте. Из меня вышел бы чертовски хороший террорист. В любом случае, именно так я узнал о закладке заряда в скалу. Предотвратить это падение было проще простого, как только Кевин достал мне инструменты. Это не пускало этого маленького ублюдка Тараскони и всех остальных, кому просто было любопытно узнать, что происходит. Еще неделя или около того ...’

Я не знаю, был ли это напиток или кока-кола, что заставило его так дико фантазировать, но каким—то образом он, казалось, убедил себя, что, будь у него еще месяц или около того, он и тот индеец открыли бы новую шахту - только они вдвоем работали с тем единственным трактором и деревянным коромыслом и шлюзовой коробкой, которые он соорудил своими руками. ‘Я бы сделал это", - сказал он. ‘Я хорошо знаю дэма’, я бы так и сделал. Если бы не наступление зимы, мы бы добрались до коренных пород, а там все самое тяжелое. Зима, и Тараскони, указывающий на меня пальцем, и те двое ублюдков. Я мог бы сломать им шеи, просто так— ‘ Он щелкнул пальцами. ‘Но я хотел, чтобы они поговорили. А потом оказалось, что они были всего лишь парой наемных убийц, нанятых доставить ту записку и следить за мной. Они не знали, где она была.’ И он внезапно схватил меня за руку, его лицо приблизилось к моему, зрачки его глаз выглядели очень странно, а рука дрожала. ‘Разве ты не знаешь? Вы только что приехали сюда из Ванкувера, вы видели Роя, вы говорили с Барони в Сиэтле — вы должны что-то знать."И когда я не ответила — кажется, я просто покачала головой, — он сказал: ‘Ради бога, неужели ты не представляешь, где она может быть?’

Тогда он долго смотрел на меня, как будто был в трансе, а когда вышел из него, схватил бутылку и плеснул еще немного виски в наши стаканы. И поскольку я думал, что теперь он был достаточно пьян, чтобы рассказать мне, в чем дело, я снова начал расспрашивать его. И вместо того, чтобы отвечать на мои вопросы, он пришел в ярость, сказав мне, что я чертовски бесполезен и должен заниматься своим делом. После этого он внезапно затих, приблизившись ко мне, молчаливый и угрюмый, обхватив голову руками. Однажды он пробормотал: "Я не знаю, что все это значит, и я не хочу знать. Они ублюдки, все они. Их следует усыпить, как вы усыпляете собак, заразившихся этим заболеванием бешенством.’

И затем внезапно он посмотрел на меня. ‘Филипп. Если я не сделаю то, что они мне говорят, они убьют ее. Я знаю, что они будут. Здесь замешана куча денег, а мы с ней всего лишь пешки. Бог на небесах! Что, черт возьми, я могу сделать?’ И он бил себя кулаками по лбу. Но он не сказал, что именно ему было сказано сделать, и когда я спросил его, был ли это вопрос о канадских деревьях и SVL Timber, пытающихся заставить его продать, он расхохотался. ‘Если бы все было так просто… Господи! Я бы помирился со Стариком и подписал все это, просто чтобы избавиться от них. Но это не так, не так ли?’ И он потянулся за своим стаканом и одним глотком осушил весь свой виски, а потом он сидел там, уставившись на меня отсутствующим взглядом, с печальными глазами, и его разум был заперт в какой-то отдельной темной пещере.

Я мог бы быть его адвокатом и нахожусь здесь по собственной воле, но если ты трахнул жену мужчины и тебя облапошили, это всегда есть, барьер между вами, который возникает в странные, неожиданные моменты. Он просто посмотрел на меня, не говоря ни слова, затем резко поднялся на ноги, направляясь в мужской туалет. Через мгновение я последовал за ним и обнаружил, что он стоит, его галстук ослаблен и в руке он держит маленькую золотую ложечку, которая висела у него на шее на тонкой золотой цепочке. Он достал из кармана мешочек и макал в него ложку, глядя вперед, чтобы увидеть, сколько он зачерпнул, затем поднес ее к левой ноздре и втянул носом. Он проделал это снова с другой ноздрей, затем, увидев меня, его глаза широко открылись, и он выдохнул глубокое, удовлетворенное Ааа! ‘Просто чтобы держать меня на вершине, да?’

‘Тебе это, конечно, не нужно’. Мой голос звучал очень чопорно.

‘Нет’. К тому времени он уже потянулся вниз, чтобы расстегнуть ширинку.

‘Одноразовый, это не очень много, но если он держит высоту - мне просто нравится, чтобы это продолжалось, понимаете, и поскольку у меня ничего не было пару месяцев, одноразовый подойдет. Господи!’ Он смотрел на себя сверху вниз. ‘И это тоже будет сделано!’ И он добавил: ‘Однажды мы с Мириам использовали это как афродизиак, но оно не действует, если ты регулярно нюхаешь’. Он ухмыльнулся мне через плечо. ‘Жаль, что Мириам сейчас здесь нет ...’ Но затем он сконцентрировался, и мгновение спустя он пропускал воду, так что это продолжалось недолго. А потом, когда он мыл руки, он сказал: "Повезло, что ты не нюхаешь. Это все, что у меня сейчас есть, всего несколько граммов, которых мне хватит до прихода моего корабля.’ И он разразился своим пронзительным смехом, как будто сказал что-то смешное.

Я подумал, не связался ли он с какими-нибудь наркоторговцами, но он покачал головой. ‘Толкатели?’ Его глаза очень расширились, когда он уставился на меня в зеркало, все время проводя расческой по своей густой копне седовато-седых волос. ‘Нет, нет. Я покупаю выше. Это как разница между тем, чтобы всегда заходить в местный магазин за пачкой сигарет, и тем, чтобы заказывать гавану в коробках в одном из таких заведений в Сент-Джеймсе. Только теперь все немного изменилось.’ И он снова заржал на меня, обнажив зубы. "Мне нужно еще немного, и уже довольно скоро . Я не могу встретиться с этими ублюдками без этого. И Мириам — что они сделали с Мириам? Все это время...’ Тогда он как раз открывал дверь. ‘Я убью этих ублюдков", - прошипел он мне на ухо, его горячее дыхание коснулось моей щеки, когда он, пошатываясь, вышел в столовую.

Вернувшись за стол, он постепенно остыл, ажиотаж уже угасал. ‘Может быть, Брайан сможет достать мне еще. У Брайана есть какие-нибудь деньги, ты не знаешь?’

‘Думаю, да’. Но я не сказал ему, что его сын сделал то же, что и Мириам, - позаимствовал вещи из дома, чтобы собрать достаточно денег для поездки в Канаду. Вместо этого я спросил его, сколько стоит купить здесь кокаин. Он пожал плечами, сказав, что это зависит от качества, не так ли? ‘Цена в последнее время падала. Колумбия, Эквадор, Перу, Боливия, они все бьют по этому материалу так сильно, как только могут. Они делают это в горах, в маленьких семейных лабораториях, но в целом то, что производят эти крестьяне, часто обеспечивает основную часть доходов правительства. Это как те винные озера во Франции и Италии. Вы можете купить это дешево, если нужно, но хорошие вещи — это всегда стоит денег. И если вы не используете хорошие материалы и не режете их правильно, то вы можете нанести себе большой вред. Чистый кокаин — эта кристаллическая каменная дрянь - слишком крепкий, вреден для оболочек носа, вреден для десен, если вы принимаете его перорально. Я всегда режу сам, если могу ’. И когда я спросил его, использует ли это Брайан, он покачал головой. ‘Нет, нет. Он пробовал это, но у него своя встроенная высота. Отец мировых дел, это Брайан. Но он всегда знает много людей. Где бы он ни был, у него есть связи. Он будет знать, где ее взять. Индейцы, вероятно, в Белла-Белла или дальше на юг, в Алерт-Бей. В данный момент у них полно денег. Продажа земли. Так что в Белла-Белле наверняка найдется толкатель, и уж точно в Белла-Кула — это в конце дороги, ведущей от озера Уильямс и страны белых елей вдоль долины Чиланко ...’

Это были просто имена, и, думая о них, я заснул, решив отправиться вместе с ним до Скагуэя и корабля до Принца Руперта. Я всегда мог бы потом поехать в Ванкувер. И утром светило солнце, река была отмечена белым паром, поднимающимся от воды.

К тому времени, когда мы добрались до железнодорожного депо, вагоны уже ждали, их было три, все довольно пожилые, с маленькими стальными платформами на каждом конце и дровяными печами. Там была группа американцев с курьером, который был в шляпе и выглядел измученным, небольшая группа канадских школьников, тащивших упакованные надувные лодки, и индивидуальные путешественники продолжали прибывать на машинах и такси, некоторые пешком. Общая атмосфера возбуждения царила на площади между зданиями депо и вагонами, поскольку небольшая съемочная группа из трех человек снимала крупным планом актера, переходящего из одного вагона в следующий.

Мы нашли места и уложили наше снаряжение. Том путешествовал налегке, в результате чего винтовка бросалась в глаза даже больше, чем это было бы в противном случае. ‘Что ты собираешься с этим делать?’ Я спросил его, внезапно осознав, что теперь, когда мы были в организованной системе транспорта, существуют такие вещи, как таможенный контроль. Скагуэй находился на Аляске, а Аляска была частью Соединенных Штатов.

‘У меня есть разрешение", - сказал он.

‘Под своим собственным именем?’

‘Конечно’. Он рассмеялся напряженным, немного нервным смехом. "Американцы не суетятся из-за оружия, как это делают канадцы. Я помню, как мой отец рассказывал мне, как Сэм Стил и двадцать полицейских заставили янки, шедших из Скагуэя, взяться за оружие. Им это не понравилось, но так было там, на том импровизированном таможенном посту, и мошенники, подосланные Сопи Смитом, боссом Скагуэя, чтобы обчистить тысячи людей, бредущих по этому двенадцатимильному проходу, они быстро отделались. Теперь это просто поездка на поезде, ’ добавил он и затем замолчал. Теперь он был гораздо менее разговорчив, почти угрюм.

‘Что насчет пистолета в кобуре, который ты забрал у Камарго?’ Я спросил.

‘У меня под мышкой’.

‘Возможно, въезжая на Аляску, все в порядке, но мы возвращаемся в Канаду — в Принс-Руперт, я полагаю. А как насчет тамошних обычаев?’

Они будут так заняты проверкой винтовки, что им и в голову не придет, что у меня есть что-то еще.’ Он посмотрел на меня, нахмурившись. ‘Если подумать, что ты сделал с пистолетом, который забрал у этой маленькой крысы Лопес?’

‘Это в моем чемодане", - сказал я.

Произошел внезапный всплеск активности, толчок и люди начали подниматься на борт. ‘Может быть, нам лучше сдать их. Или выбрасывайте их, когда мы бежим по туннелю на вершине перевала. Нет, ущелье было бы лучше. Сегодня там будет туман, и все будут глазеть на стальной мост.’ Много лязга и криков людей, затем нас отправили обратно, чтобы в конце концов прицепить к длинному составу нефтяных танкеров. Тепловоз издал скорбный рев, последнее предупреждение, когда сцепные устройства столкнулись.

Тогда я был на железной платформе и увидел, как актер в синих джинсах бежит, когда поезд тронулся, с потрепанным чемоданом в руке, а телевизионщики снимают с задней части последнего вагона, оператор с трудом удерживает равновесие на внешней стороне смотровой площадки. Снова скорбный рев, колеса скрежещут по рельсам, актер забирается внутрь, и камера передается в безопасное место.

Дизельный паровоз уже прокладывал себе путь между рекой и правительственными зданиями, и, оглянувшись назад, я увидел, что кто-то опоздал на поезд, маленький красный вагончик заехал на станцию и из него выпрыгнул мужчина. Он внезапно остановился, развернулся и нырнул обратно в машину, которая быстро развернулась и скрылась из виду за какими-то зданиями. Я посмотрел на другую сторону, и там был мост через Юкон, где мы стояли прошлой ночью, и эсэсовцы Клондайк выглядел как белый кит, выброшенный на берег в траве, и когда мы пересекали 2-ю авеню, локомотив все еще ревел, к нам приближался маленький красный вагончик.

Я мельком увидел его, а затем появились дома и крутой откос, возвышающийся над нами, с небольшим самолетом, взлетающим из аэропорта. По воздуху, я полагаю, до Белла-Беллы было бы не более нескольких часов, но большая часть побережья была покрыта только местными гидропланами, а расстояние прямого перелета составляло почти 800 миль. Слишком далеко, местность слишком пересеченная, погода вблизи Скалистых гор слишком непредсказуемая. И по дороге расстояние, указанное до Белла Кула на карте, которая была у меня с собой, составляло всего 2400 миль — "Тяжелая езда", - сказал Том. Он сделал это. Фактически не было никакой практической альтернативы, кроме как ехать на пароме, что означало большую часть дня на поезде, две ночи на американском пароме с остановками в пяти портах вдоль Аляскинского пролива перед Принс-Рупертом, и, наконец, еще один день на британском пароме до Белла-Белла.

Моей первой реакцией на это медленное продвижение было нетерпение, почти недоверие. Том, с другой стороны, принимал это как должное. ‘Здесь, наверху, так принято", - сказал он, пожимая плечами. Путешествие требует времени.’ Он привык к путешествиям, проделывал это несколько раз. Для меня, для которого Юкон, Аляска, Тихий океан, Скалистые горы до сих пор были просто названиями, это был замечательный опыт просто путешествовать по этой стране - за исключением ощущения, что я не в своей тарелке и вовлечен во что-то, чего я не понимаю.

Вся моя подготовка — и мое обычное воспитание тоже — побудили меня сообщить властям. Но сообщить о чем? — те два колумбийских стрелка, когда я был убежден, что дело было серьезнее этого? И там был Том — ты не можешь просто купить человека, которого ты представляешь.

Три дня. Три дня в тесной компании, путешествующей по побережью. Через три дня я должен быть в состоянии добиться от него хоть какого-то благоразумия, убедить его посвятить меня в свои тайны и рассказать, в чем все это было.

Ель, бесконечная ель, медный рудник, закрытый из-за падения цен, проблески шоссе и гор, приближающихся справа, поезд, медлящий, как будто он тоже наслаждался пейзажем. А затем, миновав то, что считается самой маленькой пустыней в мире, мы добрались до Каркросса на северной оконечности озера Беннетт, где оно впадает в еще большее озеро Тагиш. Это была старая переправа карибу — отсюда и название места, сказал Том, говоря об огромных стадах, которые он однажды видел во время полета к нефтяному комплексу Северного склона. Еще одно из этих деревянных судов "Юкон" с высокой конструкцией стояло на берегу, а один из ранних железнодорожных локомотивов-цистерн был припаркован рядом с рельсами, его части были выкрашены белой краской, также это был грузовой вагон. Мы с лязгом остановились сразу после того, как пересекли шаткий деревянный подвесной мост, перекинутый через слияние двух озер, и рядом с нами был потрепанный непогодой деревянный фасад отеля Caribou, у которого было припарковано несколько грузовиков, а также маленькая красная машина. Затем я увидел их, стоящих там, недалеко от отеля, возле другого обшитого вагонкой здания, на фасаде которого был нарисован Универсальный магазин Мэтью Уотсона, стоявших совершенно неподвижно, их лица ничего не выражали, пока они изучали окна вагона.

Я вышел на заднюю платформу и как раз спускался с возбужденной группой молодежи, чтобы сфотографироваться, когда увидел их. Я нырнул назад, но слишком поздно. Они уже двигались к тренеру. Эти два охотника, - сказал я, снова садясь рядом с Томом.

Он кивнул. ‘Я видел их’.

‘Что ты собираешься делать?’

‘Ничего. Они не побеспокоят нас, пока мы не доберемся до Белла-Беллы. Тогда посмотрим.’

Двое мужчин забирались в карету, у каждого в руках была ручка, больше ничего. Они мгновение постояли на железной платформе, глядя на нас через стекло задней двери, большой слегка нахмурился, его неопрятная борода и усы казались чернее, чем когда-либо, в мрачном сером свете, отражающемся от воды, Лопес выглядел напряженным, его тело напоминало свернутую пружину, как будто ожидая, что мы предпримем какое-то враждебное движение. Они стояли там неподвижно всего несколько секунд, но казалось, что гораздо дольше. Камарго был первым, кто пошевелился, протянув руку и открыв дверь. Затем он протиснулся через нее, и они прошли мимо нас, ничего не сказав, даже не взглянув на нас.

‘Это был всего лишь внешний шанс, что их одурачат, заставив думать, что мы улетели по воздуху", - сказал Том и пожал плечами. ‘Может быть, так будет лучше’.

Поезд тронулся, и хотя я попытался расспросить его снова, он не ответил, сидя там, уставившись в окно на серую гладь озера, его разум, по-видимому, был сосредоточен на своих мыслях. И эти двое мужчин с кожей кофейного цвета и черными жирными волосами, бесстрастные и молчаливые, сидящие в другом конце вагона.

В Bennett мы остановились пообедать — скамейки и столы на козлах в пустом гулком зале, который был частью склада, сытный суп, который полные женщины подали в дымящихся супницах, стейк, пудинг из фасоли и яблочный пирог. И когда мы вышли размять ноги, горы исчезли, облако опустилось прямо на палубу, и легкая морось обдувала наши лица. Лопес и Камарго по очереди присматривали за нами, и к поезду подключили второй локомотив для длительного следования до Уайт-Пасс.

Беннетт мог похвастаться единственным настоящим участком двухпутки на всем протяжении без миль между Скагуэем и Уайтхорсом, так что нам пришлось ждать ежедневного поезда, следующего через Уайт-Пасс с другой стороны с другим грузом пассажиров, чтобы перекусить на станции в стиле "золотой лихорадки". Мы ушли сразу после половины второго.

К тому времени ветер усилился почти до штормовой силы, дождь хлестал по зданиям депо, почти мгновенно стирая их с лица земли, когда мы выезжали в темноту. Так продолжалось, наверное, полчаса, затем ветер стих, и облака поредели, открыв пустынный ландшафт из голых скал и низкорослого кустарника, перемежающегося бесчисленными маленькими озерами. Поезд двигался теперь черепашьим темпом, дизели работали с трудом. Мы остановились у небольшого здания, которое было похоже на сигнальную будку. Мы достигли вершины и границы между Аляской и Британской Колумбии.

Тогда мы были почти на высоте трех тысяч футов и прошли через первый из снежных туннелей, альпийский мир маки, где ковер осенне-золотой растительности покрывал землю, прячась в поисках укрытия среди голых, черных, покрытых шрамами ото льда скал и рядом с маленькими бассейнами, все еще покрытыми ночным льдом. Именно здесь Том, который казался потерянным в своем собственном мире, внезапно повернулся ко мне и попросил достать пистолет Лопеса из моего чемодана. ‘Через мгновение появится первый из настоящих каменных туннелей. Тогда ты сможешь получить это так, что никто не увидит, что ты задумал.’

‘Для чего тебе это нужно?’ У меня внезапно возникло видение, как он хладнокровно расстреливает тех двоих. Он был в туалете совсем недавно, и я не знал, был ли он под действием наркотиков или нет. Мужчина, погруженный в такие размышления…

Но он просто улыбнулся и сказал: ‘Ты можешь оставить боеприпасы себе. Я просто хочу пистолет.’

Мы с грохотом проехали по балочному мосту, и когда мы вошли в туннель, я встал. Я никогда не держал в руках автоматический пистолет, и, роясь в своем кейсе в почти полной темноте, я не смог найти защелку, которая высвободила бы магазин. Он казался странно расслабленным, когда я вернулся на свое место, сидел там, улыбаясь самому себе, и когда я вложил пистолет ему в руку, я увидел, как он теребит его, затем он передал мне магазин. ‘Положи это в карман — на мгновение, просто чтобы твой разум был спокоен’. И он похлопал меня по руке, поворачиваясь и вглядываясь обратно в вагон. Он проверял, как сидят наши две тени, и мне это не понравилось.

На карте туристического маршрута, которую нам дали, был указан вид на старый стальной консольный мост сразу за туннелем, а также ущелье Дэд-Хорс и оригинальную тропу Уайт-Пасс 98-го года. Затем был еще один туннель, первоначальный, и после этого мы попадем в Ледниковую петлю с ее серией эстакад, ведущих линию вдоль горных склонов к переправе через реку Скагуэй и станции Глейшер на миле 14, милях, отсчитываемых от порта Скагуэй, где строительство железной дороги началось в 1899 году.

Мы вышли на дневной свет, вершины гор тонули в облаках, все было окутано туманом, мост и старая трасса выглядели странно в приглушенном свете. Несколько минут спустя впереди послышался приглушенный рев двигателей, затем стук колес стал громче, и внезапно мы оказались в следующем туннеле, дневной свет резко оборвался, и Том встал и протиснулся мимо меня. Освещение было тусклым, почти отсутствующим, так что он был немногим больше тени, когда шел по проходу к тому месту, где они вдвоем сидели у чугунной плиты. Крупный мужчина, Камарго, был на ногах. Я одновременно наполовину привстал, напряженный и гадающий, что должно было произойти.

Но ничего не произошло. Том постоял там мгновение, слегка наклонившись вперед, как будто преподнося им что-то. Затем он повернулся и пошел обратно по проходу. Внезапно рассвело, двигатели больше не работали, а тормоза были сильно нажаты, когда мир исчез справа от нас. ‘Река Скагуэй", - сказал он, проскользнув мимо меня к своему месту у окна.

Я мельком увидел стальной мост, старую балочную конструкцию, перекинутую с камня на камень через овраг. ‘Что ты делал?’ Я спросил.

Он тихо улыбался сам себе, и я внезапно мельком увидела мужчину, который так привлекал Мириам. У него был почти развязный, беззаботный вид. ‘Чего ты ожидал, драки?’ Я ждала, зная по выражению его лица, что он не мог удержаться, чтобы не рассказать мне. Он выглядел таким довольным собой.

‘Я поклонился", - сказал он. ‘Очень официально, очень по-испански. Затем на их родном языке я сказал “Creo que estas les pertenecen”. "Крео ке естас ле пертенесен". И я вернул им оружие, разумеется, держа их за стволы.’ Он мягко рассмеялся — не этим фыркающим ржанием, а настоящим, неподдельным смехом веселья. Это было все. Они были слишком удивлены, чтобы что-либо предпринять. И теперь они застряли со своими вещами. Вряд ли они смогут сунуть их мне обратно средь бела дня на глазах у кучи туристов.’ a И всю дорогу до Скагуэя, куда мы добрались незадолго до четырех, он был в том же расслабленном настроении, постоянно цитируя опыт своего отца, пока поезд медленно спускался по перевалу, большой петле по тропе Денверского ледника, на которой были видны рельсы и мост высоко над нами на склоне горы, тормоза все время скрипели, и его голос все говорил и говорил о том, как это было той зимой, когда тысячи людей возвращались, таща по снегу минимум тонну снаряжения, лошади лежали мертвыми и умирали на тропе, снежные бури, болезни и истощение превращают подъем к перевалу в сущий ад.

2

Скагуэй ближе к вечеру того мрачного дня был так близко к Стиксу, как я, вероятно, когда-либо доберусь в этой жизни. Железнодорожные пути, депо и ангары, причал и ожидающий паром - все лежало вплотную под нависающими утесами, голые скалы почернели от моросящего дождя, а за ними виднелась вода залива Чилкут, серая и плоская, как полированная сталь, низкие облака закрывали все, серая завеса, из-за которой казалось, что это конец света. И сам Скагуэй, построенный на илистых отмелях реки и окруженный влажными склонами на дальнем берегу, был несколько фальшивой версией города золотой лихорадки в подвешенном состоянии, с дощатыми тротуарами и деревянными зданиями, которые принадлежали мертвому миру Сопи Смита.

Поскольку у нас был забронирован билет на паром до Принс-Руперта, и только транзитом через Аляску, таможенное и иммиграционное оформление было не более чем формальностью. Мы оставили наши сумки в отеле в эдвардианском стиле и шли по Бродвею, пока не закончились магазины и жилые дома. Облако и сырость были всепроникающими, и двое наших друзей наблюдали за нами из-за дверного проема. Было ли у них все еще оружие, которое им вернул Том, я не знаю. Он выбросил журналы где-то на пути, где поезд пересек небольшой поток, который тек с горы Хефти и Денверского ледника. Вернувшись в отель, мы выпили очень дорогого пива, затем поднялись на борт, паром отплывал ровно в 19.45 по местному времени. Тогда было почти темно, и к тому времени, когда мы поели, мы пришвартовались в Хейнсе, первом из пяти портов захода на маршруте Попрошайничества на юг.

У нас были забронированы каюты, и к тому времени, когда мы уходили, Том уже лег спать. На протяжении всего нашего ужина в кафетерии он, казалось, все глубже и глубже уходил в себя, так что я был очень рад, что меня оставили одного бродить по кораблю. Салон был заполнен едва ли наполовину, а большие залы ожидания, которые были бы переполнены в сезон, выглядели почти безлюдными, ряды пустых кресел, и только кое-где более бедные пассажиры устраивались на ночлег, среди них были и наши двое спутников. Пульсация двигателей, стук их о подошвы моих ног, осознание того, что на следующий день и послезавтра мы будем двигаться по прибрежным проходам, которые впервые исследовал Кук, а позже Ванкувер, который плавал с ним, - все это было невероятно захватывающим, и, вероятно, так бы и оставалось на всем пути до Принс-Руперта и далее до Белла-Белла, если бы я случайно не наткнулся на нечто, что практически вынудило Тома Холлидея открыться и рассказать мне всю жалкую и ужасающую историю.

Где-то ранним воскресным утром мы добрались до Джуно. Мы ушли в половине шестого, и когда я вынырнул пару часов спустя, я обнаружил еще много людей в залах ожидания, индийцев, а также американцев во всех видах одежды, в кафетерии образовалась очередь. Мы были в тумане, воздух на палубе был холодным и липким, звук сирены отражался эхом от берега с обеих сторон, и время от времени мелькали скалы и деревья, темные стены на границе видимости. Том остался в своей каюте, и когда я пошел проверить, все ли с ним в порядке, я обнаружил, что дверь заперта. По его словам, он относился к этому спокойно. У него была книга, и он не хотел никакого завтрака. Он казался полусонным, поэтому я оставил его и приятно провел день, беседуя с самыми разными пассажирами: бурильщиком с нефтяных вышек на Северном склоне, двумя лесорубами из Шарлоттса, фермером, выращивающим цитрусовые из окрестностей Сакраменто, Калифорния, и человеком, который прожил половину своей жизни на склонах горы Сент-Хеленс и был там во время извержения, когда оно покрыло половину штата Вашингтон серой пеленой пепла. К обеду мы были в Петербурге, туман рассеялся, и солнце пробилось сквозь него, так что, проходя через пролив между островами Миткоф и Купреаноф, мы оказались в молочной дымке, леса по обе стороны которой отливали серебром от влаги, прилипшей к иглам деревьев. Три часа спустя мы были во Врангеле, и на каждой дневной остановке один из наших южноамериканских друзей наблюдал за проходом, который вел из хижины Тома, другой не спускал глаз со меня.

Это было жуткое чувство - не иметь возможности переместиться куда-либо на корабле, не будучи замеченным. Дважды я разговаривал с Томом, но только через дверь. Казалось, он погрузился в своего рода оцепенение, его голос был приглушенным и угрюмым, как у медведя, которого потревожили посреди зимней спячки. Во время 150-мильного перехода в Кетчикан наступила ночь, и он снова отказался присоединиться ко мне за вечерней трапезой. Я отложил это допоздна, а после того, как закончил, когда мы уже причаливали к последнему порту Аляски, я еще раз спустился в его каюту с намерением настоять на том, чтобы принести ему что-нибудь из кафетерия, пока он не наполнился вновь прибывшими.

Его дверь все еще была закрыта, и ответа не последовало. Во внезапной панике я бью по ней. Голос позади меня произнес: ‘С твоим другом все в порядке’. Это был Лопес, притаившийся в дверном проеме дальше по коридору. Он улыбнулся. ‘Он идет в туалет’. И он добавил, все еще показывая зубы под маленькими опущенными усами: ‘Вы сами видите. Дверь открыта.’

Я мгновение смотрела на него, затем повернула ручку и вошла. Лампа для чтения была включена, одежда свалена в изножье кровати, одеяла откинуты, никаких признаков книги, а его рюкзак на полу с вывалившимся содержимым, какие-то бумаги, засунутые в пластиковую папку, письма от Мириам — я узнала почерк — несколько газетных вырезок … Заголовок привлек мое внимание:

ПОДРОСТКОВЫЙ НАРКОТИЧЕСКИЙ БЕСПРЕДЕЛ".я"

Дешевая кока-кола льется потоком

Это была вырезка из чикагской газеты двухмесячной давности и выцветшая. Другая статья из той же газеты была несколькими днями позже Насилие выходит на улицы — дети сходят с ума из-за денег на наркотики Я сел на койку, задаваясь вопросом, почему он должен был хранить вырезки, таская их с собой вместе с письмами Мириам…

Полиция Чикаго, похоже, совершенно сбита с толку внезапным выбросом кокаина на улицы города. Это в изобилии и дешево — дешевле, чем когда-либо прежде. И толкатели повсюду. Проанализированные образцы показывают, что в основном он хорошего качества, но его смешивали или измельчали с чем угодно - от амфетаминов до буры или даже талька. ‘Вы быстро разрезаете кокаин, то есть амфетамины, и получаете убийцу’, - говорит выдающийся токсиколог, профессор … ‘Какого черта, по-твоему, ты задумал?’ Том потянулся вперед, выхватывая черенки из моей руки. ‘Обыскивая мои вещи...’ Он широко распахнул дверь. ‘Убирайся! Убирайся, ты слышишь?’

Я встал, повернувшись к нему лицом. ‘Я думаю, тебе лучше сказать мне сейчас’.

‘Сказать тебе что?’ Его глаза были очень широко раскрыты, почти испуганный взгляд. ‘Почему я должен п-рассказывать тебе?’

Я протянула руку мимо него и закрыла дверь. ‘Сядь’, - сказал я ему. Он был босиком, его анорак прикрывал голую грудь, его волосы стояли дыбом, от него пахло немытостью, а лицо выглядело осунувшимся, почти изможденным. ‘Сядь’, - снова сказал я. ‘Ты должен сказать мне сейчас’. И я добавил: ‘Если ты этого не сделаешь, тогда я пойду в полицию, как только мы доберемся до Принца Руперта. Я должен знать, во что ты ввязался.’ Я указал на черенки в его руке. ‘Какая тут связь?’

На мгновение мне показалось, что он собирается наброситься на меня, его лицо побледнело, а в глазах появился дикий, яростный взгляд. Но затем он сбросил куртку и опустился на койку. ‘Да", - сказал он. ‘Да, я полагаю, тебе б-лучше знать’. Он медленно кивнул сам себе. ‘Я думал об этом весь день, читал те вырезки, лежал здесь и думал о них’. Он обхватил голову руками. ‘Мне не нужно их читать. Видите ли, я знаю их наизусть.’ И после этого мне не пришлось вытягивать это из него.

Все началось очень невинно. Почти десять лет назад Джонни Эпинар предупредил его, что Ледяная шахта демонстрирует признаки того, что срок ее службы подходит к концу. Во-первых, начиная с самой низкой точки, они вымывали ил по крайней мере на трех четвертях пути вверх по заявке. Выход на тонну промытого ила все еще очень мало изменился по сравнению с первыми записями, которые вел отец Тома, но процентное содержание самородков или чего-либо более крупного, чем обычная пыль, резко снизилось. Поначалу он не воспринял это всерьез, но когда чеки на шестимесячную прибыль, выплачиваемые через швейцарский банк, начали сокращаться, тогда он начал проявлять гораздо больший интерес к тому, что происходило на Юконе.

Это было примерно в то время, когда он женился на Мириам, и после пары лет необычайно больших расходов — ‘путешествия, гонки, собственный самолет, вечеринки, концерты — она очень музыкальна, вы знаете — ну, это было либо сократить, либо найти какой-то дополнительный источник дохода’. Он начал играть на бирже, поначалу с определенным успехом, и в азартные игры, с гораздо меньшим успехом. Наконец, он решил взглянуть на собственность Британской Колумбии. "Я ничего не знал о деревьях, но не нужно было быть лесничим, чтобы знать, что там, в Каскадах, стояли деньги, и не только на этой Высокой позиции внизу, вдоль реки Змеиная Кожа, но и на склонах гор’.

Деревья там никогда не вырубались, и некоторые из них были большими. ‘Конечно, много кустарника, козья борода, клуб дьявола, чайная брусника, ежевика и черника, но повсюду были болиголов, кедр и пихта, которые просто обязаны были чего-то стоить, несмотря на проблемы с их удалением’.

Конечно, именно проблема добычи заставила первоначальных владельцев сконцентрироваться на нижней части и оставить склоны в покое. Но это было во времена паровых пил, тяговых двигателей, искусственных дорог и примитивных приспособлений для добычи. Один из менеджеров лесозаготовительного лагеря Crown Forest связал его с Рингстропом, и на основании отчета консультанта по лесному хозяйству он принял его совет продавать древесину на корню по отдельным соглашениям, когда ему понадобятся деньги.

Таким образом, он смог контролировать сокращение суммы, так что полученный доход примерно соответствовал дефициту от рудника Юкон. Но за четыре года урожайность от Ice Cold упала так низко, что весь его доход практически зависел от древесины, так что прошло совсем немного времени, прежде чем практически все, кроме Высокой насаждаемости, посаженной его отцом, было вырублено.

К тому времени произошло несколько событий, которым суждено было повлиять на будущие события. Чтобы увеличить прибыль, он договорился с Рингстропом за два года до этого назначить Тора Олсена управляющим и вместо продажи древесины на корню продавать ее срубленной и доставленной. На перевозку был заключен контракт с одной из крупных буксирных компаний западного побережья. Год спустя соглашение о буксировке было заключено с другой компанией. К тому времени Олсен сообщил ему, что у них практически закончились все прибыльные участки, кроме High Stand, и именно в этот момент баронство SVL предложило купить его standing, нанять своих людей для вырубки леса и буксировки грузов Анджелесом, Джорджия. Цена была намного выше, чем могла предложить любая канадская компания, и Рингстроп посоветовал согласиться, так как Angeles Georgia была небольшой компанией с одним буксиром, привязанной к SVL и работающей по себестоимости.

Именно тогда он начал продавать свои несущественные активы. Н-ничто не заставило бы меня продать — старик у меня за спиной, его слова в моих ушах.’ Квартира в Белгравии и вилла в Монако уже были проданы. Его самолет и его конюшня со старыми машинами, картинами и лучшим серебром - вот на что они жили в течение следующего года. В конце концов, он послал все к черту и продал первые два гектара Высокого стенда. ‘Я думал, им нужен был т-образный брус. Я понятия не имел ...’ Он сидел там, скорчившись на краю своей койки в одних штанах, обхватив голову руками. ‘Папа, если бы он мог видеть меня сейчас… Господи, какой беспорядок!’

‘Вы хотите сказать, что им не нужен был лес?’ Даже тогда я не сообразил, не понял, к чему он клонит. И его единственным ответом было повернуть голову так, чтобы его глаза были на вырезках, которые я положил на верх его рюкзака. И когда я повторил вопрос, спросив его, что они сделали с лесом, он резко ответил: Отбуксировали его в Сиэтл, ты это знаешь.’

‘Ну, тогда...?’

‘Боже Всемогущий, чувак, разве ты не видишь?’ Он дико смотрел на меня. ‘SVL, буксировочная компания, оборудование "сделай сам" и garden shed в Чикаго, все они связаны. И именно так наркотики попадают в Штаты. Где-то по пути буксировки из рукава Холлидей в Сиэтл какой-то корабль, грузовое судно, может быть, гидроплан — я не знаю, - но где-то по пути перегружается партия кокса, доставленная из Южной Америки. В Пьюджет-Саунд довольно обычное зрелище - груженная бревнами баржа, а затем, во время долгого пути на склад компании Mandola в Чикаго, кому придет в голову разгружать большой лесовоз, доверху набитый массивными бревнами, чтобы проверить, что под ними? Офицер должен быть чертовски уверен, прежде чем отдать подобный приказ.’

Он слегка пожал плечами, наклонился вперед, обхватив голову руками, как молящийся человек. ‘Теперь, возможно, ты понимаешь. Это то, с чем я жил. Не только проклятие моего отца. Не только это, но и все те дети, все люди, которым продают товар. Бог знает, на что это похоже к тому времени, когда это дойдет до них. Что-нибудь невинное, вроде буры или талька, это не так уж плохо, но если это амфетамины, если их смешивают со скоростью, тогда да поможет им Бог — скорость - убийца, самый быстрый ...’ Его голос затих.

Я спросил его, как давно он знал все это, как он узнал. ‘Это был Волчак?’

Он нетерпеливо покачал головой, погруженный в собственные мысли и слишком напряженный, чтобы отвечать на вопросы. Внезапно он посмотрел на меня, его лицо напряглось, нервы дрогнули в линии подбородка, неуверенность в его речи стала более заметной. ‘Боже, помоги и мне", - выдохнул он. ‘Я — я — я вовлечен, ты видишь. Вот почему они прислали мне эти с-образные вырезки, чтобы я знал… Я не могу пойти в полицию, ни к кому. И теперь они хотят землю, деревья, все. Они хотят, чтобы я подписал контракт ... А если я этого не сделаю, тогда у них будет Мириам. И если я пойду в полицию, если я раскрою весь этот д-грязный рэкет... Он покачал головой. ‘Я не могу этого сделать, не так ли? Не сейчас. И они это знают.’

И затем внезапно он наполовину опустился на колени, умоляюще глядя на меня. ‘Что я п-собираюсь делать?’ И он повторил это со слезами на глазах. ‘Помоги мне, ради Бога. Должен ли я игнорировать Мириам, прекратить все это ...?’

Я не ответил, и он снова покачал головой. ‘Я не могу, не так ли? Я не могу игнорировать ее. Бедный ребенок где-то там, внизу, и если я н-не н-сделаю то, о чем они просят ...’

Даже тогда я не верил в это. Терроризм, да — это было то, с чем мы в Британии имели значительный опыт. Но наркотики … Если бы это были толкачи или контрабанда, тот вид контрабанды, который периодически обнаруживают таможенники, но регулярные партии, и в таком масштабе … ‘Кто это организует, ты знаешь?’ Я думал о Волчаке, пританцовывающем в моем кабинете со своей застывшей улыбкой, и пытался представить его крупным контрабандистом, создающим линию по производству наркотиков, которая годами будет приносить миллионы, уничтожать тысячи невинных, ничего не подозревающих людей, среди которых много детей. Но он, похоже, не подходил. И все это раздулось слишком сильно. Если бы не эта записка, если бы не тот факт, что и ее муж, и я узнали в ней ее почерк, тогда я бы подумал, что он все это выдумал, ужасный образец фантазии, чтобы удовлетворить какую-то психологическую потребность. По крайней мере, я мог бы отмахнуться от этого как от дикого преувеличения, две южноамериканки и вырезки из чикагской прессы - случайная основа для дикого воображения.

‘Посмотрим, что думает по этому поводу ваш сын", - сказал я.

‘Брайан?’ Он засмеялся, и звук этот снова был тем самым фыркающим ржанием. ‘Брайан - сын воплощения проклятия Старика, не так ли? Та фотография, которую ты мне показал — Человек с деревьев, Гринпис — наши друзья леса, погибшие в бою. Драматизируя себя, Он видит себя чем-то вроде Дон Кихота.’ Его голос дрожал, но я не была уверена, от гнева или отчаяния. И он продолжил: ‘От Брайана нет никакого толку. Деревья, киты, тюлени, тропические леса — вот во что он верит, а не в людей. Я, его мать, Мириам, кто угодно, мы ничего для него не значим, совсем ничего.’

Именно в этот момент корабль начал дрожать, слабые крики и стук двигателей усилились. Послышались шаги по палубе, глухой удар тяжелого каната о корпус, вой сирены. ‘ Последний этап, ’ пробормотал он. ‘Утром мы будем в Принс-Руперт, до Белла-Белла всего несколько часов езды. Я должен принять решение.’

Страдание в его голосе было таким реальным, что я пожалел, что не нахожусь вне душной, болезненной атмосферы каюты, на палубе, в прохладе ночного воздуха, наблюдая, как береговая линия Аляски и темные ели скользят под луной, огни Кетчикана исчезают за кормой. Что, черт возьми, я мог сказать этому человеку, какой совет я мог бы ему дать? Если бы он прочитал это правильно, если бы все, что он сказал, было правдой — но этого не могло быть, конечно. Несомненно, то, что он говорил о своем сыне, было правдой о нем самом. Он раздувал всю ситуацию до предела, драматизируя ее, чтобы я посочувствовал, так что что Брайан, когда мы встретимся с ним, посочувствует. Он хотел, чтобы мы пожалели его, обратили на него внимание… Он был маленьким мальчиком, которого описала Мириам, не Питером Пэном, а незрелым мужчиной, отчаянно нуждающимся в том, чтобы держаться в центре сцены. Внимание, привязанность, чувство собственной важности … А затем из-за шума двигателей вырезки выскользнули из рюкзака, и я наклонился, чтобы поднять их, мы оба наклонились, и поскольку они были разбросаны по полу, мы обнаружили, что смотрим на своего рода монтаж заголовков, и все они кричали об ужасных потерях, понесенных детьми, которые подсели, об ужасных вещах, на которые они готовы, чтобы раздобыть деньги на свои исправления.

‘Я не думаю, что ты понимаешь", - устало сказал он и начал собирать их и запихивать в старый чемодан, который он повесил на вешалку.

Возможно, он был прав. Снаружи, в проходе, я мог слышать движение людей, звук голосов на фоне гула двигателей и слабого журчания воды, скользящей по корпусу. Мы увеличили скорость прохождения, и из-за нормальности всего этого ситуация Тома казалась совершенно неуместной: он замкнулся в себе в этой душной маленькой каюте, человек с проблемой, которую никто не мог решить за него, чувствующий себя изолированным, совершенно одиноким.

После этого я оставил его и поднялся на палубу. Лопес стоял в конце прохода. Он улыбнулся мне, быстро блеснув коричневыми от табака зубами под обвисшими усами. ‘С твоим другом все в порядке?’ И я кивнула, протискиваясь мимо него и быстро двигаясь, торопясь выйти на чистый, полезный воздух. Просто южноамериканец наблюдал, ничего не делая, и пистолет у него под мышкой без патронов, и все же это напугало меня, нынешнее проявление надвигающейся угрозы, которая становилась все больше и больше в моем воображении. Я думал о Мириам на фоне тех газетных вырезок — о деньгах и насилии - и задавался вопросом, где она была.

Я полагаю, что мне удалось немного поспать, но я не почувствовал этого, когда, спотыкаясь, выбрался из своей койки при звуке причаливающего корабля. Было 05.45 часов. Принц Руперт, и мы пришли вовремя. Я побрился и оделся, затем вышел на палубу, где сияние дуговых ламп меркло перед первым серебристым проблеском зари.

Судно BC Ferries уже было там с автомобилями, ожидающими на причале, чтобы подняться на борт. Вылет был запланирован на девять, так что у нас было почти три часа, чтобы пройти формальности повторного въезда в Канаду и подготовиться к дневному переходу, который доставил бы нас в Белла-Белла в восемь вечера. Я надеялся, что Брайан Холлидей будет там, чтобы встретить нас. Я отчаянно нуждался в ком-то, кроме Тома, с кем можно было бы все обсудить, даже несмотря на то, что он, вероятно, был не из тех людей, которые могли бы внести какой-либо полезный вклад.

День выдался безлунным и с низкой облачностью, так что все, кроме подножия гор, которые возвышались за равнинами, на которых был построен город, было затемнено. Со стороны моря порт был почти полностью закрыт прибрежным островом Дигби. Я не знаю почему, но я не стал дожидаться Тома. Сразу после семи я получил свои сумки и пересел на другой корабль. К восьми я завтракал в кафетерии, оставив свои вещи на сиденье на носу, откуда у меня был лучший обзор Внутреннего прохода, пока мы плыли вдоль побережья Британской Колумбии, при условии, конечно, что облака рассеются.

Я сидел, курил со второй чашкой кофе, размышляя, не следовало ли мне пойти в каюту Тома, чтобы проверить, проснулся ли он, и лениво наблюдал за струйкой людей в очереди за кофе, смесь, которую, я думаю, вы не увидите нигде, кроме как в этом порту пересадки между Аляской и Британской Колумбией, когда мой взгляд остановился на спине крупного, крепко сложенного мужчины в рубашке и брюках цвета оливкового хаки. Дело было в том, что он стоял со своим подносом у кассы с маленькой эскимоской перед ним и чем-то похожим на японскую пару позади, хотя они могли быть филиппинцами или даже откуда-то еще южнее в Азии. По сравнению с ним он выглядел таким огромным, и что-то было в том, как он держал голову, в посадке плеч … Затем он повернулся, и я позвал его.

Это был Джим Эдмундсон. Он подошел, держа поднос в своих больших руках, коричневый портфель под мышкой. ‘Ну, ну — как тебе шахта, а?’ Тогда я забыл о Томе, так рад был, что есть с кем поговорить, даже если я не мог рассказать ему всю историю.

‘Отлично", - сказал я. ‘Очень интересно’. И затем, когда он поставил свой поднос и портфель и опустился в кресло напротив меня, я спросил его, что он делает здесь, на пароме, который ходит только до Порт-Харди на северной оконечности острова Ванкувер. ‘Тебя не было на американском судне’.

‘Нет, я поехал вниз’. Он выглядел таким расслабленным, таким нормальным, когда жадно набрасывался на свой завтрак, и в мыслях я сравнивал его с Томом и южноамериканцами, со всем фоном нереальности, с которым я жил эти последние несколько дней. Дорожные условия неплохие, как и погода, учитывая время года.’ Его рот был уже набит, челюсти работали, и он держал вилку в правой руке, сжатой в кулак. ‘Бросил машину здесь, на парковке. От Беллы Беллы я ожидал получить один из гидропланов, но теперь — ‘

‘Куда ты идешь?’ Я подумал, что, возможно, я мог бы поймать попутку, если бы он направлялся вверх по длинным рукавам фьордов, которые впадают в Скалистые горы в этой части Британской Колумбии. ‘Забавная вещь, ’ продолжал он, ‘ встретить тебя здесь. Меня позаимствовали работники лесного хозяйства.’ Он отхлебнул кофе, запихнул в рот еще еды, тарелка с сосисками, яйцами и жареным картофелем исчезала со скоростью узлов. Они делали это раньше ... Я полагаю, это часть книги. Я говорил тебе, не так ли!?...! прошел обучение в лесном хозяйстве.’

‘Джин сказала, что ты работал в Службе лесного хозяйства’.

Это верно.’ Он кивнул, тяжело сглотнув. ‘Ну, парень, который должен расследовать что-либо в этом регионе… у него была си;-м

несчастный случай… вылетел на вертолете тушить пожар за медным рудником на побережье Харди… Что странно при встрече с вами, так это то, что это собственность Холлидея. Разве ты не рассказывал мне что-то о его сыне, выступающем с акцией Гринпис перед камерами на грузе бревен, который везут в Сиэтл?’

Я кивнул. "И поэтому ты здесь?" Вы хотите сказать, что на самом деле направляетесь в район Холлидей, чтобы расследовать вырубку леса в Каскадах?’

Он кивал головой все время, пока я задавал вопрос. ‘Вот что странно, встретить тебя здесь’.

Конечно, это было странно, страна такая огромная. И все же я полагаю, что на самом деле это было не так уж странно. Британская Колумбия, Юкон, Аляска — она была огромной только тогда, когда вы путешествовали по стране. Когда вы хотели что-то сделать, хотя коммуникации были быстрыми и эффективными, людей для выполнения работы было отчаянно мало на местах; один региональный сотрудник лесного хозяйства был ранен, и кто был рядом, чтобы заменить его?

‘Они хотят полный отчет. То, что СМИ примут. Только потому, что у меня была опубликована книга ...’ Он пожал плечами. ‘Господи!’ - сказал он, - "Это было десять лет назад. Но мои боссы согласились .... Итак!’ Он засмеялся, и я вспомнил, как гремел звук его смеха на той мокрой заснеженной дороге из Уайтхорса в Хэйнс-Джанкшен, как его зубы казались белыми на фоне черного леса, проносившегося мимо. Джин прыгает как сумасшедшая. Будь ее воля, я бы стала нянькой для детей, а ей не нравится спать одной. Он ухмыльнулся, и в этот момент вошел Том с рассеянным видом, его глаза быстро пробегали по столам. Затем он увидел меня, и его лицо озарилось, как будто он испугался, что потерял меня.

Затем он подошел к стойке обслуживания, и я наблюдал, как он взял поднос и встал в очередь. Когда он подошел к столу, на подносе у него был только стакан апельсинового сока и кофе. Я наполовину привстал, неуверенный, что делать. Это Джим Эдмундсон, ’ сказал я. ‘Помнишь, я рассказывал тебе, как он помог мне после того, как я попал в Уайтхорс, а потом его жена отвезла меня ...’

Том Холлидей.’ Он поставил свой поднос на стол и протянул Эдмундсону руку. Это удивило меня, первый признак того, что он, возможно, теперь захочет поговорить с канадскими властями.

Том — Холлидей?’ Джим Эдмундсон неуклюже поднимался на ноги, его рот был полуоткрыт от удивления. Холлидей, которому принадлежит Ice Cold, верно?’ Он сжал руку Тома, как будто тот был давно потерянным другом, которого он знал всю свою жизнь. Некоторые люди думали, что ты мертв.’

‘Ну, иногда я не уверен, что это не было бы хорошей идеей’. Тому удалось изобразить что-то вроде улыбки, и они вдвоем сели, Джим Эдмундсон снова объяснял, почему он оказался на лодке, а Том смотрел на него так, словно был очарован тем, как его везут.

‘ Ты имеешь в виду, что завтра т-ты будешь п-летать в "Руку Холлидея". - Заикание внезапно стало довольно заметным. ‘Официальный визит в качестве советника по лесному хозяйству - для инспекции, затем написать отчет. Официальный отчет?’

‘Это верно’. Том откинулся назад, его глаза были закрыты. Возможно, он молился, но я подумал, что, скорее всего, он был на грани обморока. Должно быть, это стало для меня шоком. И затем, внезапно, его глаза распахнулись. ‘Я иду туда сам. Филип и я собираемся туда, а Брайан — мой сын — встречает нас в Bella Bella. Не могли бы вы подбросить нас на своем самолете? Нет, конечно — три, наверное, слишком много. Но я. Я должен добраться туда. Это моя жена, понимаете...’ И затем его голос дрогнул до неразборчивости, когда он увидел, что другой покачал головой.

‘Я не буду прилетать", - сказал Эдмундсон. ‘Нет, если только катер не отправился на поисково-спасательные работы’. И он добавил в качестве объяснения, что в Белла-Белла меня встретит катер береговой охраны.’

‘Корабль — что ж, так-то лучше...’

Но снова большой канадец покачал головой. ‘Они не берут пассажиров, обычно нет. Я думаю, они немного похожи на военный корабль. Вам нужно будет зафрахтовать один из гидросамолетов.’

Двигатели заработали у нас под ногами, внезапный гул, от которого задрожала палуба, весь корабль, наши кофейные чашки. Повсюду в кафетерии люди осушали свои бокалы или чашки, собирали свои вещи и направлялись к лестнице или застекленной передней части большого салона, чтобы посмотреть на наш отъезд. Было без одной минуты девять, и за ударом первого варпа, поднимающегося на борт, последовало увеличение оборотов и свист бурлящей воды, когда двигатели пришли в действие.

‘Когда-нибудь в ходе путешествия я хотел бы задать вам несколько вопросов, мистер Холлидей, если позволите’. Голос Джима Эдмундсона внезапно зазвучал отстраненно и безлично, его официальная манера обращения сильно отличалась от легкого перехода на христианские имена, что было его обычным подходом к другим мужчинам. ‘Не могли бы мы выпить перед полуденной трапезой, скажем, около полудня. Хорошо?’

Том кивнул, его глаза беспокойно перебегали с Джима на меня и обратно на Джима Эдмундсона. ‘Что ты хочешь знать?’

Эдмундсон рассмеялся. ‘Я еще не знаю, не так ли? Я так много слышал о вас, что только оправляюсь от неожиданности, столкнувшись с вами вот так. Мир тесен.’ Он кивнул сам себе, как будто сказал что-то глубокое. ‘Очень маленький мир. Но это же Канада, да? Корея. Вы были в Корее?’ Он не стал дожидаться ответа. ‘В прошлый раз, когда я путешествовал по внутреннему проходу, на борту был парень - приехал из маленького местечка на побережье от Кетчикана. Скорее американец — аляскинец. Им нравится, когда их называют аляскинцами. Его звали Мозес Джаллопи. Странное имя; странный маленький парень тоже. Но вот он был, а я нет видел его с тех пор, как мы делили грязную маленькую щелевую траншею, которая больше всего походила на воронку от снаряда. Мы были там две ночи, один целый день, больше никого из наших приятелей нигде не было видно, а северокорейцы или китайцы, я так и не узнал, кто именно, менее чем в пятидесяти метрах от нас грохотали пушки и падали снаряды.’ Он улыбнулся и пожал плечами. ‘Теперь кажется, что это другой мир. Как я и говорил, мир становится тесен, как только вы начинаете пользоваться нашей транспортной системой.’ Он снова улыбнулся, подбирая свой портфель, и в этот момент громко и металлически включилась система громкой связи. Пассажиру Джеймсу Роберту Эдмундсону было предложено пройти в кабинет казначея, и он поднялся на ноги. ‘Тогда увидимся в баре, около полудня’.

Затем мы тронулись в путь, и в течение часа солнце разогнало облака, так что постепенно появились острова и вершины прибрежных гор, просторы деревьев, скал и воды, солнце сияло в мерцающей дымке. В полдень мы вошли в самую узкую часть канала Гренвилл, все еще двигаясь со скоростью около 18 узлов, насколько я мог предположить. Я зашел с террасы и увидел Камарго и Лопес, сидящих на три ряда дальше от того места, где я положил свою сумку. У одного была газета, у другого журнал. Том, казалось, спал, но когда я сказал ему, что нам пора присоединиться к Джиму Эдмундсону в баре, его глаза медленно открылись, зрачки странно расширились, взгляд стал неуверенным.

‘Ты видишь его’. Его голос был немного невнятным.

‘Но он хочет поговорить с тобой. Несколько вопросов.’

‘Скажи ему, что я не люблю пить, и я не отвечаю на вопросы. Скажи ему все, что тебе чертовски нравится. Я не хочу, чтобы меня это беспокоило. Если только мы не сможем поймать попутку на том катере, который его встречает. Если мы сможем это сделать, тогда ладно — ‘ Его губы растянулись в хитрой улыбке, как будто он думал, что принятое им решение было умным. ‘Если он доставит нас всех к Каскадам, тогда я расскажу ему все, что он захочет знать. Если он сможет найти Мириам — частично, если он сможет найти Мириам… Ты думаешь, что он имеет такой вес, достаточный, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки — ну, а ты?’

‘Я не знаю’.

Он вздохнул, его плечи приподнялись в легком пожатии, голова опустилась, глаза закрылись.

В конце концов, я остался один, когда присоединился к Джиму в баре. Он не казался удивленным. Этот человек на наркотиках, не так ли?’

‘Иногда", - сказал я осторожно.

Возвращает меня назад.’ Он спокойно улыбался, его руки все еще сжимали пиво, стоявшее перед ним. ‘Не знаю, откуда эти янки брали это. Я никогда не спрашивал. Но они были уверены, что получили это откуда-то. Ты когда-нибудь пробовал это, Филип?’

Я покачал головой.

‘Я тоже. Я человек открытого воздуха. Городские парни в основном тянутся к таким вещам. Я полагаю, вам нужен пинок, если вы живете в бетонном гетто. И на войне вам нужно забыть. Но такой человек, как Холлидей...’ Он пожал плечами. ‘У него было все, что он хочет, я полагаю, и ему стало скучно. Теперь...’ Он открыл свой портфель. ‘Может быть, это и хорошо, что его здесь нет. Гораздо лучше, если я покажу это его адвокату.’ Он вытащил лист тонкой бумаги и передал его мне. ‘Радиосообщение. Это ждало меня, когда я поднялся на борт.’

В нем сообщалось, что "Келси" получил приказ перехватить американский буксир, направляющийся в Сиэтл, буксирующий баржу, груженную бревнами, и находиться в готовности, пока таможенники проводят обычный досмотр. Вы должны пройти на борт Kelsey с максимальной скоростью по прибытии, Белла-Белла. Капитан. Корниш проинформирует вас в той мере, в какой это может касаться вашей лесной инспекции. Я вернул его ему. ‘Ну...?’ Мне было интересно, почему он показал мне то, что было довольно конфиденциальным документом.

‘Очевидно, это еще одна партия древесины, поступающая с плантации Каскадес вашего клиента. Когда шкипер знает, что вы двое высаживаетесь в Белла-Белла со мной, вполне возможно, что он захочет, чтобы Холлидей или вы оба были с ним, когда он встретится с буксиром - на всякий случай, если возникнет какой-либо вопрос о том, чтобы сами журналы были сохранены для изучения.’

‘Ты знаешь, о чем это?’ Я спросил.

‘Нет. Возможно, это просто вопрос экспортной лицензии. Их не так-то просто достать, всю древесину сначала приходится поставлять на канадские целлюлозные и лесопильные заводы. Но таможенный досмотр американского буксира звучит для меня больше как операция по борьбе с наркотиками. Прошлой ночью в баре отеля был какой-то разговор о том, что на паромах перевозят наркотики, особенно на американских кораблях, идущих с Аляски. В любом случае, офицеры отдела по борьбе с наркотиками ФБР, Федерального управления по борьбе с наркотиками, останавливались в отеле в течение нескольких недель.’ Он неуклюже поднялся на ноги. "Что я могу тебе принести?’

Я бы предпочел чистый солод, что-нибудь с привкусом, что придало бы мне сил, но я не думал, что у них найдется солод. "То же, что и ты", - сказала я, мои нервы были напряжены, а затем, когда он направился к барной стойке, я откинулась назад, сознательно пытаясь расслабиться. Но я не мог, мой разум был перегружен тем, что он сказал мне, думая о буксире, который, возможно, уже покинул "Руку Холлидея", буксируя ту баржу, заваленную срубленными деревьями, и задаваясь вопросом, когда произойдет операция, остановится ли буксир, и если нет … Все казалось возможным, вспоминая ту записку от Мириам и все , что Том рассказал мне в Кетчикане, в своей больной маленькой хижине. Видите ли, у меня не было никаких сомнений. Вообще никакой. Это был маршрут доставки наркотиков, хотя я не мог догадаться, как они пронесли наркотики на борт буксира. Но на борту буксира или баржи они, безусловно, были бы. Вот почему протест Брайана Холлидея не остановил их, вот почему они чуть не задавили его.

Джим вернулся с еще двумя банками пива и, когда он снова опустился на свое место, он сказал: ‘Я хочу вас кое о чем спросить — о том, что вытекает из моего прочтения информации, присланной мне работниками лесного хозяйства. Моя компетенция, как вы понимаете, заключается в том, чтобы сообщить о том, в какой степени окружающей среде может быть нанесен ущерб в результате того, что Холлидей отдал еще несколько гектаров плантации своего отца под сплошные вырубки — я так понимаю, что шахта дает нулевую отдачу или то, что, вероятно, уже произошло, истощает его ресурсы, я так понимаю, что сейчас он более или менее живет за счет лесных угодий Британской Колумбии . Это верно?’

Я колебалась, обдумывая, как много я должна ему сказать. Он больше не был случайно встреченным канадцем, дружелюбным и помогающим незнакомцу; он был официальным лицом, задававшим вопросы о моем клиенте, и ответы, которые я дал, он расценил бы как данные в моем официальном качестве адвоката Тома и вполне мог бы включить в свой отчет.

‘ Ну? - спросил я.

‘Да", - сказал я. ‘Я думаю, вы могли бы сказать, что до открытия нового золотодобывающего участка в Айс-Колде он, вполне вероятно, живет за счет продажи древесины, которую он сделал компании SVL в Сиэтле’.

Он кивнул, поднимая свой бокал и опустошая его почти наполовину. ‘Насколько я понимаю, он вырубил всю естественную растительность на склонах, и теперь у него осталась полностью засеянная плантация площадью около четырехсот гектаров в нижней части. Это недалеко от тысячи акров. И это то, во что мне трудно поверить, но это есть в моих записях, ’ он похлопал по своему портфелю, ‘ это было посажено около семидесяти лет назад.’

‘Почему тебе в это трудно поверить?’ Я спросил.

‘Потому что здесь, в Британской Колумбии, мы начали сажать деревья только во время Второй мировой войны. До этого мы полагались на естественную регенерацию. Я предполагаю, что до этого были какие-то экспериментальные посадки вручную, но если отец Холлидея сажал растения еще в конце Первой мировой войны, причем в масштабе тысячи акров, то он намного опередил свое время. Может быть, он был в Англии и позаимствовал идею у вашей комиссии по лесному хозяйству. Примерно в то время в Британии начали сажать вручную. И еще одна вещь, которую я не понимаю — почему деревья собирают сейчас? Обычно мы бы не стали рубить западный красный кедр младше ста двадцати лет.’

‘Я вижу’. Я уставился на свой напиток, думая об этом. ‘Как вы думаете, сколько стоит плантация с деревьями в их нынешнем возрасте?’

Он пожал плечами. ‘Трудно сказать, пока я их не увижу, но лесозаготовительная промышленность в настоящее время работает на минимальной обрезке, так что, я думаю, цена будет около пяти долларов за куб. Допустим, на гектар приходится двести-триста кубических метров, что дает стоимость каждого гектара, а это примерно 1,4 акра, где-то от тысячи до полутора тысяч долларов. В этом ценность положения. Конечно, - добавил он, - к тому времени, когда древесина поступит на рынок, она будет стоить намного дороже, но даже в этом случае мне трудно понять, почему ее рубят в таком возрасте. Сейчас они были бы около ста футов и двенадцати дюймов в диаметре на уровне груди. Оставьте их еще на пятьдесят лет, и они достигли бы ста пятидесяти футов при удвоенном диаметре, а также урожайности, так что стоимость гектара составила бы около двух тысяч долларов по нынешним ценам.’

Итак, вся собственность, все четыреста гектаров, которые засеял отец Тома, в настоящее время стоили около полумиллиона долларов, и как только она будет урезана, этому придет конец, его последний источник дохода исчезнет. Я проверил цифру с Джимом, и он кивнул. ‘Так почему же он исчезает?’ Он уставился на меня. ‘Почему он пропал, как будто у него были какие—то неприятности - или он чего-то боялся?’ И он добавил: ‘Почему он на наркотиках?’

Я дал ему ответ на его первый вопрос, но теперь он задавал вопросы, на которые я не имел права отвечать. Пока нет. И в любом случае, я не знал ответов, не уверен. Так продолжалось, Джим задавал мне вопросы, а я парировал их, как мог, пока я не принес нам еще выпить. Темная береговая линия проплывала по обе стороны, и солнце больше не светило, когда я вернулся к столу. ‘ Ваш напиток, ’ сказал я, вставая рядом со столом. "Теперь послушай, - сказал я ему, - либо ты прекращаешь попытки выкачать из меня информацию, которую я не имею права тебе предоставлять, или я оставляю тебя пить в одиночестве. В основном я так же озадачен некоторыми аспектами ситуации, как и вы.’

‘О, садись, Филип, садись’. Его лицо осветила его широкая дружелюбная улыбка. ‘Я понимаю вашу ситуацию. Но мне любопытно, так что вы не можете винить меня за попытку подойти немного ближе к сути вопроса.’

‘Вы доставляете нас на борт катера береговой охраны, который, как вы говорите, вас встречает, и я думаю, может быть, когда Том увидит поисковую операцию ...’ Я пожал плечами и сел. ‘Я не знаю. Я хотел бы, чтобы я это сделал. Но вполне возможно, что он решит немного открыться.’

‘Я так понимаю, он уже открылся тебе?’

В какой-то степени, ’ сказал я.

‘И если бы он присутствовал, когда катер стоял рядом с буксиром, вы думаете, это могло бы сделать его более общительным?’

Я кивнул. ‘Ему нужна помощь’.

Его брови приподнялись.

‘Это его жена’, - сказал я. ‘Она исчезла’.

‘ Бросила его?’

Я покачал головой, не желая ничего добавлять к тому, что я выпалил. Кому-то, рано или поздно, пришлось бы передать все это соответствующим властям, и этим человеком, как я предполагал, должен был быть я. Я сделал первый пробный шаг, но не хотел вдаваться в подробности. Характер ее записки вызвал у меня вполне реальный страх, что, если дело будет рассмотрено неуклюже, это может стоить Мириам жизни. ‘Давайте посмотрим, что произойдет, когда вы встретитесь с буксиром. Когда это будет?’

Но он не мог сказать мне. Все, что он знал об операции, было то, что ему сообщили в радиосообщении. ‘Капитан катера, по-видимому, будет располагать всеми деталями’. И он добавил: "Я посмотрю, что я могу сделать, чтобы заполучить тебя на борт. Видя, что буксир доставляется из собственности Холлидея, капитан Корниш мог бы посчитать, что было бы лучше, если бы он участвовал в операции.’

Затем мы пошли в кафетерий пообедать, сев за столик с эскимосом, его женой, которая была наполовину чернокожей школьной учительницей из Америки, и их очаровательной маленькой пятилетней дочерью, у которой были черные жесткие волосы, заплетенные в косички, и глаза, сиявшие голубизной сквозь пухлые миндалевидные прорези на кофейного цвета коже.

Я мог бы быть счастлив в той поездке по побережью. Наконец-то пробилось солнце, поблескивая в молочной дымке, стены канала Гренвилл, покрытые елями, одеты в мрачную зелень, видны небольшие лодки, бревенчатые плоты там, где была бухта для погрузки леса, и кое-где на равнинах грубые деревянные бараки или жилища, некоторые на деревянных сваях, другие сплавлены так, что они выглядели как североамериканская версия ковчега. И все это время Джим говорил о стране, о людях, и время от времени он поворачивался к эскимосу, говоря ему несколько слов на его родном языке, так что плоское гладкое смуглое лицо расплывалось в широкой улыбке, обнажая огромные зубы цвета слоновой кости старого моржа, похожие на надгробные камни. Атмосфера настолько напоминала Роберта Сервиса, что я почти ожидал появления великих персонажей золотой лихорадки.

Вместо этого это был Камарго — быстрый взгляд темных глаз, а затем он направился к стойке обслуживания.

‘Кто-то, кого ты знаешь?’ - Спросил Джим.

Я колебался. ‘Просто охотник. Он был холоден как лед. Южноамериканец.’

Он кивнул. ‘Мы получаем их много. Они приходят на охоту.’ Слова вырвались сердито, сквозь его зубы. ‘Им нравится убивать. Мужественность, я полагаю — своего рода замещающий оргазм, который они получают от смерти. Главное, чтобы они были на правильном конце ствола. Направь это на них, и я думаю, что мужественность становится немного пресыщенной.’ Я не сводил глаз со столика Камарго, ожидая, что Лопес присоединится к нему. Но к нему никто не присоединился. Он сидел один, и я предположил, что Лопеса оставили присматривать за Томом.

Но почему? Каждую ночь в проходе перед его каютой они брали его по очереди. И затем, ближе к концу обеда, когда Джим рассказывал о больших лесных долинах, которые лежат между хребтами Скалистых гор, и о том, как они были лишены всего большого леса в первые дни столетия и вплоть до почти настоящего времени, как страна только начала справляться с огромным.

дорогостоящая и длительная проблема замены посадки, она пришла ко мне. Они боялись, что он совершит самоубийство. Вот почему Камарго и Лопес наблюдали, как он поворачивается и переворачивается. Мертвый, он был бесполезен для них. Мертвый, он не смог подписать документы, в которых они нуждались, которые дали бы им законное право на заготовку древесины на этой земле.

Но у меня в голове все тот же вопрос. Почему, черт возьми, "Халлидей тимбер" был так важен для них? Если бы все, что им было нужно, это повод для буксировки с севера острова Ванкувер в Сиэтл, тогда, несомненно, подошел бы любой контракт на лесозаготовки? Или это было потому, что подразделение Холлидея было особенно изолировано?

В конце концов я сдался. Джим говорил об Александре Маккензи и скале, на которой он нацарапал свое имя как первый, кто достиг Тихого океана по суше. ‘Я никогда не видел этого, когда работал на юге, на острове Ванкувер. Теперь, может быть, я так и сделаю. Место, где он добрался до соленой воды после пересечения Скалистых гор, находится не очень далеко от Каскадов. На самом деле, от Оушен-Фолс не более чем полдня пути на каноэ с подвесным мотором или на одной из этих надувных лодок. Кто-то однажды сказал мне, что прямо там, в рукаве Холлидей, есть горячие источники. Вы бы никогда не подумали, что рядом с рукавом Тихого океана могут быть горячие источники, а Скалистые горы буквально возвышаются над вами.’

Его широкое, невыразительное лицо было сосредоточено на воспоминаниях. ‘Однажды я видел водопад Оушен Фоллс. Заходил из Шируотера, который находится недалеко от Белла-Белла, через пролив канонерских лодок, вверх по каналу Фишер и заливу Казинс. В Оушен Фоллс есть плотина для подачи электроэнергии на целлюлозный завод, но теперь мне сказали, что все это закрыто, достроено, большинство людей уехало. Когда я был там, там было около восьми тысяч, лил дождь, и у всех были зонтики.’ Он рассмеялся. ‘Я думаю, там дожди идут около 370 дней в году. Я был там однажды ночью, и это никогда не прекращалось, каменные утесы, черные и блестящие от этого, проложенная из бревен дорога вниз от плотины, по которой бежит вода, и облака, такие низкие, что, казалось, невозможно дышать. Сейчас, я полагаю, там почти никого нет, поскольку паромы из Британской Колумбии туда больше не ходят.’

Я пытался следовать за ним по дорожной карте BC ‘Super Natural’. ‘Как вы думаете, где ваш катер береговой охраны перехватит буксир?’

Но он понятия не имел. ‘Возможно, справа от острова Ваглизия — это древнеиндийское название Белла-Белла’.

Мы разговаривали, пока не покончили с едой, а затем он извинился и ушел. ‘Я должен наверстать кое-какие предыстории. Проблема с таким спуском с Юкона, что ты не можешь одновременно читать.’ К тому времени Камарго уже ушел, и Лопес сидел в одиночестве с кофе и какой-то едой. Он с любопытством уставился на Джима, когда мы проходили мимо его столика. На носу в салоне был Камарго, который теперь сидел в трех рядах от нас, не спуская глаз с Тома, который развалился на своем сиденье и крепко спал.

Он не пошевелился, когда я сел рядом с ним и, немного почитав, вышел на улицу. Тогда мы были в открытой воде, вход в канал Принсесс Ройял за носом, и начался дождь, большие, тяжелые капли, от которых образовывались маленькие кольца, похожие на рыб, прыгающих по плоской, свинцово-гладкой поверхности воды.

Дождь лил так весь день, сильный, с грозой, с грохотом грома над скрытыми вуалью горами и редкими вспышками молнии. А затем, после раннего ужина, внезапно прояснилось и начался ослепительный закат, когда мы включили мигающий свет на острове Макиннес и вошли в пролив Сифорт, направляясь к Белла-Белла. Тогда Том проснулся, его лицо было изможденным, и он ничего не говорил. Даже когда я рассказал ему о радиосообщении, полученном Джимом, он никак не прокомментировал, сидя там и наблюдая за приближением к нашему конечному пункту назначения в состоянии, которое казалось полной апатией. И затем, когда двигатели замедлились, корабль развернулся и Белла-Белла появилась в поле зрения, он внезапно спросил: ‘Он сказал, когда это будет, эта операция — сегодня вечером?’

‘Он не знает’, - сказал я ему.

Он повернулся ко мне, его глаза вытаращились, рот подергивался.

‘Ты п-понимаешь, не так ли, если это удастся - что это значит для Мириам. Они к-убьют ее.’

ЧАСТЬ IV

Океан падает

1

Катер стоял у причала в Белла-Белла. Это был совсем не тот сосуд, который я ожидал увидеть. Он больше походил на миниатюрный военный корабль с его острым вздернутым носом, щегольским черным корпусом и выкрашенной в белый цвет конструкцией мостика, резко поднимающейся к похожим на копья штыревым антеннам по обе стороны от мачты, огнями, радаром, нагромождением высокотехнологичного оборудования, которое придавало ему очень целеустремленный вид. И набережная, и деревня позади, раскинувшаяся на холме, дома, мерцающие в последних лучах дня и первых лучах луны; это тоже было не то, чего я ожидал от индейского заповедника . Правда, я не видел никаких белых на набережной. Несколько человек, бездельничающих вокруг, и небольшая группа, перебрасывающаяся бейсбольным мячом, все были темнокожими. Но набережная была крепко обшита деревом, большая территория с навесами для хранения, все это выглядело очень современно, а дома позади были современными и довольно основательно построены.

‘У тебя есть где остановиться?’ Спросил меня Джим, когда мы стояли в ожидании высадки. Я сказал ему, что полагаюсь на сына Холлидея, и если он не объявится, то, по крайней мере, Том Холлидей знал одного из пилотов. Там был маленький плавучий самолет, пришвартованный к понтону, поддерживаемому пустыми бочками из-под нефти. Том присоединился к as, его взгляд был прикован к набережной. ‘Не вижу там Брайана’, - пробормотал он.

Я тоже обыскивал береговую линию. С олд-Белла-Белла прибыл катер, прочерчивающий резкие линии по зеркально-спокойной воде, его двигатели нарушают тишину. ‘Если вы все-таки застряли, ’ сказал Джим, ‘ вы можете отвести катер к Шируотеру, который находится за мысом к востоку отсюда. Там есть отель, и теперь, когда основной рыболовный сезон закончился, проблем с получением номера быть не должно.’

‘Где, черт возьми, Брайан?’ В голосе Тома слышались нервные нотки, и я понял, что, как и я, он рассчитывал на то, что его сын встретится с ним в Bella Bella. ‘Ты отправил ту телеграмму, не так ли? Из Уайтхорса? Ты сказал ему, когда мы будем здесь?’

‘Я сказал, что следующей ночью мы сядем на паром из Скагуэя’.

‘Ну, тогда — где он, черт возьми?’ И он снова повернулся к берегу, пробормотав что—то о том, что это типично - ‘просто типично для мальчика’.

В Белла-Белла на берег сходило не так уж много людей — несколько индейцев, эскимос со своей семьей, молодая медсестра и ее муж, который был врачом, оба они работали в больнице. Это было все. Капитан береговой охраны был на причале, чтобы встретить Джима, невысокого мужчину в черных брюках и белой рубашке, в фуражке с козырьком и бороде, в которой только начинали появляться признаки седины. Джим представил нас. Его звали Дуг Корниш.

Индеец крикнул: ‘Привет!’ Он был пузатым и в нем было что-то вроде развязности, и он остановился, чтобы добавить с усмешкой: "Ю, Усы — ю не похожи на бритву, а?’ И прежде чем шкипер смог придумать подходящий ответ, мужчина направился вверх по склону к деревне, весело помахав рукой.

Молодая индианка, стоявшая рядом, осторожно двинулась вперед. ‘Твое имя не Усы’.

‘Нет’. Корниш улыбнулся ей.

‘Ты капитан этого маленького суденышка?’ Она кивнула катеру береговой охраны, золотые серьги заплясали в такт движению ее головы. У нее была копна черных волос, груди, только начинающие набухать под красной футболкой, и на ее лице была светская улыбка.

Корниш кивнул. ‘Чего ты хочешь?’

‘Ваши яйца, капитан’. И улыбка расширилась до оскала, глаза стали кокетливыми, когда она взмахнула своими черными волосами и, пританцовывая, направилась прочь, чтобы присоединиться к молодежи, тренирующейся с бейсболом. Ей не могло быть больше пятнадцати.

Корниш покачал головой, его щеки покраснели под бородой. ‘Вот тебе и индеец’. Он ухмыльнулся. ‘Никогда не мог привыкнуть к их раскованному взгляду на человеческое тело’. Он взглянул на свои часы, а затем на Джима. "Не подняться ли нам на борт?" Я полностью готов поскользнуться.’

‘Сначала я хотел бы перекинуться с тобой парой слов’. Он взял капитана под руку и повел его по набережной мимо заправочной колонки, где они стояли и разговаривали, пока мы ждали. Том смотрел вниз на катер, только что пришвартованный к понтону. У руля стоял белый человек, и Том окликнул его, спрашивая о Брайане. ‘Ты видел его?’

‘Несколько дней назад’, - крикнул мужчина в ответ. "Он был здесь, в "Белла-Белла". Затем он попросил молодого Стива отвезти его в Оушен Фоллс. Ты помнишь Стива, Том — он только что вернулся из Белла Кула, сказал передать тебе сообщение, если ты появишься. Твой сын в Оушен Фоллс и говорит, что мы встретимся с ним там. Хорошо?’

Том подошел к краю причала. ‘Стив у себя дома?" - крикнул он вниз. ‘Я хотел бы поговорить с ним’.

‘Думаю, да", - ответил мужчина.

Это раздражало, что Брайана там не было. Я полагался на него не только в получении дополнительной информации, но и в поддержке меня в решении, к которому я постепенно приходил и которое больше нельзя было откладывать. Я все еще был далек от должности в КККП, где я мог бы получить соответствующие действия на высоком уровне, в которых я нуждался, если бы я хотел передать властям суть этой записки от Мириам. Ни один полицейский не смог бы справиться с подобным, и я все еще нуждался в сотрудничестве Тома. В этом, прежде всего, я полагался на Брайана.

Мои мысли были прерваны голосом Джима, призывающим нас немедленно подниматься на борт. Капитан катера был уже там, торопливо взбираясь по трапу на капитанский мостик. ‘Все улажено", - добавил Джим, возвращаясь за своей сумкой и портфелем. ‘Он берет вас обоих под свою ответственность, и когда операция закончится, он высадит вас в Оушен Фоллс’.

Я позвал Тома, который все еще разговаривал с оператором запуска. Он повернулся, нахмурившись. ‘Он возьмет нас? Почему?’ Он вернулся, выглядя ошеломленным. В его глазах был затравленный взгляд, когда они изучали мое лицо. ‘Почему?’

Рассказывая Тому об операции, я ничего не сказал о контрабанде наркотиков. Я в точности повторил слова радиограммы, обычной поисковой операции. Но я мог видеть, что он сложил два и два вместе. Как и я, он догадался, что таможенники будут искать наркотики. Он постоял там мгновение, не зная, что делать. Но Джим уже удалялся к катеру. У меня в руках были мои сумки, и я мог слышать взрывное фырканье заводящегося двигателя, один из членов команды, уже находившийся на причале, двигался, чтобы убрать носовую часть. Капитан высунул голову из раздвижной двери рулевой рубки— ‘Поторопись, или я уйду без тебя’.

‘Давай", - сказал я. ‘Для тебя здесь ничего нет. Давай доберемся до Оушен Фоллс и посмотрим, сможет ли Брайан помочь.’ И я развернулась, почти бегом пересекая набережную, не дожидаясь его, но чувствуя, что он следует за мной. Звук двигателей был громким, когда я бросил свои сумки на палубу и втащил себя на борт. Том был близко позади меня, носовая часть уже деформировалась, подпорки взбивали воду до пены, когда между корпусом и причалом начала образовываться щель. Деформация кормы ослабла, нос качнулся наружу, а корма внутрь, и человек на причале снял веревку с кнехта и запрыгнул с ней на борт . Затем носовая часть выровнялась, судно глубже погрузилось кормой в воду по мере того, как набирало скорость.

Мы оставили наши сумки в кормовой столовой, которая находилась под палубой и была пуста, если не считать стюарда, убиравшего последние остатки ужина. ‘Если хочешь кофе, наливай себе’. Он кивнул на конфорку. Кофе можно заказать в любое время, а если вам действительно хочется пить, в холодильнике есть молоко, апельсиновый сок, банки с томатным соком. Печенье на подставке над столом есть. Хорошо?’

Я кивнул и повернулся к Тому. ‘Я поднимаюсь в рулевую рубку", - сказал я. ‘Посмотрим, что капитан сможет мне сказать’.

Том, казалось, не слышал. Он наливал себе кофе, его волосы стояли дыбом, как щетка, а лоб сморщился в горизонтальную линию. Чашка задребезжала на блюдце, его рука дрожала, его разум был поглощен собственными мыслями и страхами. Я поднялся через люк и вышел на боковую палубу, где ветер от нашего перехода трепал мою одежду, и мне пришлось схватиться за кепку. Мы, должно быть, развивали большую часть скорости 2,0 узла, черная вода струилась мимо, а рев двигателей из открытого люка, где один из нефтяников сидел, читая журнал, был почти оглушительным. Короткая железная лестница вела вверх по борту корпуса мостика к полузакрытой двери рулевой рубки. Я отодвинул его и вошел, голос по радио сказал: ‘Я ничего не вижу’. Ни огней, ни звезд, ни хрена подобного. Где ты, непослушный гусенок? Это рыбацкая лодка , цыпочка, цыпочка.Ничего не видно. Я в тумане по самые глаза, парень, и, думаю, я заблудился.’

Капитан протянул руку и переключил станцию. ‘Бедный чертов индеец заблудился. Следующим делом он позвонит в RCC — это Спасательный координационный центр в Эскимо, Виктория. Если он это сделает, ему не повезет.’ И он добавил: "Прогнозируется туман, и этот ублюдок уже в нем. Проблема в том, что мы не знаем, где он. Вероятно, в сторону моря.’

‘Уже утолщается, Дуг’. Помощник капитана стоял у радара, вглядываясь в ночь впереди. Он потер глаза. ‘Черт! Почему мы должны попадать в полосу тумана именно тогда, когда нам нужна ясная видимость?’

‘Хорошая практика, Керли’. Голос капитана звучал кисло, и они ухмыльнулись друг другу. ‘Думаю, ночь будет долгой’. Помощник был невысоким и толстым, с черными вьющимися волосами и хриплым голосом, как будто ему постоянно требовалось прочистить горло, и он не мог себя побеспокоить.

‘Нелегко будет обнаружить этот буксир, не так ли?’ Я спросил.

Помощник бросил на меня удивленный взгляд, как будто не ожидал, что незнакомец выскажет свое мнение, и уж точно не на мостике. Ответил Капитан. ‘Как только мы пройдем пролив Лама и войдем в канал Фишера, мы должны засечь буксир на нашем радаре’. Он взглянул на мою потрепанную морскую фуражку. ‘Ты разбираешься в графиках?’ Я кивнул, и он повернулся к таблице с картами, которая занимала большую часть задней стены рулевой рубки под всеми радиоприемниками, навигационным и поисково-спасательным оборудованием Decca. "Сейчас он вышел из пролива Фишер в пролив Фиц-Хью, и там находится корабль, который база сил обороны в Эскимо, отслеживаемый спутником, сидит и ждет там, у Северного прохода’. Он указал толстым волосатым пальцем на открытое море к западу от острова Калверт. ‘Не спрашивай меня как, но кто-то установил на нее "жучки", так что они смогли отследить ее всю дорогу откуда-то с юга калифорнийского побережья. Мне сказали, что это большая моторная яхта.’

‘И какова ваша роль?’ Я спросил его, когда он резко остановился, оставив меня в недоумении, каковы были его инструкции.

Он поколебался, затем сказал: ‘Что ж, я впустил тебя в команду, и поскольку ты увидишь, что произойдет, нет смысла в том, что ты не знаешь, какую роль мы должны играть’. Его палец постучал по открытой акватории. ‘Мои инструкции таковы: подождать, пока яхта и буксир не попадут в поле зрения моего радара и я не смогу доложить, что они приближаются. Вертолет наготове. Ожидается, что это место встречи, что они закроются, чтобы яхта встала рядом и передала свой груз. Мне не сказали, что это за груз, но, как я понимаю, и вы, и Джим здесь уже пришли к выводу, что это наркотики, я могу сказать, что это и мой вывод тоже. Вертолет доставит группу по поиску. Мы готовы на случай, если возникнут проблемы.’

Тогда мы были в проливе Ламы, водный путь сужался до ширины реки вполне обычного размера, по обе стороны зеленели леса деревьев, бледная полоса обнаженных скал, видневшаяся близко над поверхностью воды в результате прилива, и наш кильватерный след, стрелой простиравшийся позади нас, поднимался против нее. Было бы слишком темно, чтобы разглядеть это, если бы мы не направили на это прожектор, и когда мы въехали в теснину, наша скорость не уменьшилась, а из-за клочьев тумана Дуг Корниш включил мощный луч прожектора "ночное солнце", который, казалось, пронзал даже туман.

Наша скорость в то время составляла чуть более 18 узлов, впереди были камни и зажженные маяки; я наблюдал за лицом Корниша в поисках какого-либо признака нервозности, проблеска нерешительности. Не было ни того, ни другого.

‘Звездный штурвал’.

Штурвал повернулся под рукой рулевого, и он повторил: ‘Старб'д рулевой’.

‘Руль посередине судна и рулить один-шесть-ноль". И мгновение спустя рулевой доложил: "Рулить один-шесть-ноль’.

После этого мы просто стояли там, наблюдая за береговой линией канала Фишера, которая с левого борта была едва видна, и ждали. Вахта сменилась, рулевой передал и собрал кофейные кружки, разбросанные по рулевой рубке.

‘Всем кофе? Молоко и сахар? ’ спросил он меня. ‘Без сахара", - сказал я, и Джим попросил два кусочка. Стук двигателя и плеск носовой волны, плеск воды о правую сторону канала - все это были постоянные звуки. Только звуки радио и случайные словесные перепалки между шкипером и помощником прерывали монотонные, почти усыпляющие фоновые шумы судна на ходу.

Капитан склонился над радаром, его глаза были прикованы к сканеру, он тихо разговаривал с помощником, а Джим толкнул дверь и осматривал Канал в корабельный бинокль. Я повернулся к белому пространству диаграммы 1933, разложенной на графическом столе. В стойке была пара разделителей, и я измерил расстояние от того места, где мы свернули с прохода Лама, до мыса Калверт и открытой воды Северного прохода, затем сверил его с минутами широты, показанными вертикально по краю карты. Минута эквивалентна морской миле, а делители указаны всего на сорок.

‘Ты моряк?’ Это был голос капитана.

Я кивнул.

‘С нами прилив, так что мы, вероятно, делаем двадцать над землей. Мы подойдем к ним через два часа. Парусная лодка? ’ спросил он.

Он жил в Фулфорде на островах Мексиканского залива и держал там в гавани небольшой крейсер. "Я назвал ее Салиш в честь одного из индейских племен с юга - как Белла Белла названа в честь одного из северных племен; хайдас и Белла Белла когда-то были очень свирепыми. На подносе появились кружки с кофе, и мы некоторое время говорили о лодках, затем его глаза стали поглядывать на часы. В двадцать три минуты первого он включил высокочастотную радиосвязь с одной боковой полосой и две минуты спустя уже разговаривал с RCC на южной оконечности острова Ванкувер. Он сообщил свое расчетное время прибытия к цели примерно в 22.55, и было условлено, что, если от него не будет получен противоположный совет, вертолет взлетит из Порт-Харди в 22.10 часов, чтобы быть на дежурстве в пределах досягаемости цели, когда Келси приблизился к буксиру и приказал ему лечь в дрейф. ‘Удачи, и давайте надеяться, что это не очередной кролик из ФБР, который не вылезет из шляпы’. Радио замолчало, и он выключил его.

‘Какая была последняя информация, которую вы получили, капитан?’ Нам в спину дул ветер, и это был голос Тома.

Я повернулся — мы оба повернулись. Он стоял в дверном проеме со звездами, прислонившись к нему, его голос был немного высоким, но в остальном расслабленным. ‘Это была еще одна буксировка бревен?’

‘Нет’. Капитан слегка наклонился вперед, вглядываясь в Тома из-под кустистых бровей. ‘Я не думаю, что мы встречались", - сказал он, легкая, дружелюбная манера внезапно исчезла.

‘Меня зовут Том Холлидей’. Он вошел, закрыв за собой дверь и протягивая руку. ‘Вы капитан Корниш, я так понимаю. Я должен поблагодарить вас за то, что вы взяли Филипа и меня с собой в это путешествие.’ Капитан проигнорировал протянутую руку. Он нахмурился, когда Том, совершенно не смущаясь, продолжил, его голос имел тенденцию к невнятному произношению некоторых слов: ‘Я думаю, вы знаете ”цель", как вы это называете, буксир, перевозящий бревна с Каскадов, которыми я владею, в Сиэтл для измельчения. Я хотел бы поговорить с людьми, которые руководят этой операцией, если можно. Не могли бы вы передать их по радио, пожалуйста?’

‘Нет, я не могу’. Реакция Дуга Корниша была немедленной, его тон бескомпромиссным. ‘И вы, пожалуйста, спросите разрешения, прежде чем подниматься на мой мостик. Вы понимаете, мистер Холлидей?’

Том улыбнулся и пожал плечами, нисколько не смутившись. ‘Мне так жаль. Конечно. Прошу разрешения, капитан.’ Ему просто, казалось, не приходило в голову, что его манеры и слегка надменный тон в его очень английском голосе были не лучшим способом приблизиться к канадскому шкиперу на его собственном судне. И он, не колеблясь, продолжил прямо: ‘Вы ведь понимаете, не так ли, что эта операция, которая, судя по всем разговорам, которые я слышал на борту, является похищением наркотиков, может привести к смерти женщины - к тому, что женщина будет убита?’

Хмурое выражение на лице Корниша усилилось. "Ты пьян или что-то в этом роде?" Какая женщина? О чем, черт возьми, ты говоришь?’

‘Моя жена", - сказал Том. ‘Если это наркотики ...’ Он сделал паузу, качая головой и выглядя внезапно неуверенным. ‘Я хочу поговорить с ними. Кто бы ни организовал эту операцию. Я должен предупредить их — они угрожали убить ее.’

"У кого есть?’ В голосе капитана слышалось недоверие. ‘О чем ты говоришь?’ Его голос звучал раздраженно.

Том начал что-то заикаться, затем остановился. ‘Спроси Филиппа здесь. Он юрист. Может быть, ты прислушаешься к нему.’

И вот меня ввели в курс дела, и я тихо рассказал капитану катера кое-что из того, что я знал. Я ничего не мог с этим поделать. Том, накачанный наркотиками под завязку, проговорился, и теперь мне пришлось поддержать его. В любом случае, возможно, это было к лучшему, поскольку это решило за меня.

Но затем произошло невероятное. Они не поверили этому. То, что Дуг Корниш, стоя там у штурманского стола со своим помощником, наблюдающим за сканированием, в преддверии неловкой операции по посадке с американским буксиром в качестве цели, не поверил мне, было чем-то, чего я не ожидал. То, что он не поверил Тому, которого он явно подозревал в алкоголизме, было достаточно справедливо. С Томом порой было нелегко справиться. Но что он не принял бы это от меня, после того, как мы стояли там у штурманского стола, разговаривая о наших соответствующих лодках и попивая кофе вместе… ‘Но этот человек прав’, - сказал я. ‘Он говорит правду. Они держат Мириам Холлидей, и как только они узнают, что ее муж на борту ...’

Тогда мы будем держать его внизу. Таким образом, они никогда не узнают — вас это удовлетворит?’

Я, должно быть, спорил с ним минут пятнадцать или больше, но он наотрез отказался связаться со своей базой RCC. ‘Ты можешь поговорить с ними потом", - сказал он наконец. ‘Как только мы узнаем, есть ли наркотики на борту или нет. Как только операция закончится, тогда ты сможешь поговорить с ними. Не раньше. Хорошо?’ И это было его последнее слово. Я не мог сдвинуть его с места, как и Том, чей тон голоса изменился на умоляющий, в его глазах стояли слезы, а голос был наполовину сдавленным от эмоций. Я мог видеть, что изменение его манеры повлияло на корниш. Он больше не был обижен, и в его голосе звучало сострадание, когда он положил руку на плечо Тома и сказал: "Послушай, даже если я принимаю правду о том, что вы двое говорили, я ничего не могу с этим поделать. Я всего лишь шкипер судна береговой охраны. Я выполняю приказы, и мои приказы сейчас заключаются в том, чтобы стоять у этого буксира, пока специалисты из другого подразделения государственной службы проводят обыск. После этого ты можешь поговорить с кем захочешь. А теперь, мистер Холлидей, ’ добавил он, ‘ я предлагаю вам спуститься вниз и оставить меня заниматься моей работой’.

Том поколебался, взглянув на меня, а затем, не сказав больше ни слова, повернулся и, спотыкаясь, спустился по трапу на боковую палубу. ‘Лучше приглядывай за ним’. Рука капитана легла на мою руку, подталкивая меня к двери, и, когда я выходил, я увидел, как он посмотрел на Джима Эдмундсона, приподняв брови, и, увидев, что Джим кивнул, я проверил и сказал: "Это правда, что он тебе сказал. У него была записка от нее. Ее держат в заложниках — ’

‘Это дело для полиции’. Лицо Корниша внезапно приняло замкнутое выражение. ‘Ко мне это не имеет никакого отношения. Ты держишь его подальше от моего моста. Понимаешь?’ Его голова выдвинута вперед, его глаза на моих, ожидая, пока я кивком отвечу на его приказ. ‘Хорошо, тогда после того, как это маленькое дельце закончится, я подброшу вас обоих в Оушен Фоллс, или он может отправиться дальше в Каскады с Джимом Эдмундсоном, как ему заблагорассудится’. Он снова повернулся к радио. ‘Есть какие-нибудь признаки того буксира?’ Помощник покачал головой, и Корниш оттолкнул его в сторону и уткнулся глазами в окуляр сканера.

Том ждал меня у подножия лестницы, его рука вцепилась в меня. ‘Что мне делать?’ Его голос дрожал, он был на грани слез.

‘Ничего’, - сказал я. ‘Ты ничего не можешь сделать — разве что держаться подальше от глаз, когда мы встретимся с буксиром. Они не знают, что ты на борту.’

‘Этот человек Лопес, он был с нами, когда мы сошли на берег’.

‘Таким был Камарго", - сказал я. ‘Все, что эти двое знают, это то, что мужчина, которого ты встретила на пароме, подбросил тебя на катере береговой охраны. Вот и все.’

‘Но как только мы доберемся до буксира — ’

‘Это все", - повторил я. ‘Все, что они смогут сообщить. И им потребуется время, чтобы связаться с тем, кто их нанимает. Самое раннее будет завтра, прежде чем они свяжут "Келси" и нас с остановкой и обыском буксира, и тогда могут произойти всевозможные вещи.’

‘Ты думаешь, они найдут кокаин на борту?’ Его рука все еще крепко сжимала мою руку. ‘Это то, что ты думаешь?’

‘Откуда, черт возьми, я знаю? Но если эта яхта встретится с буксиром и ребята из таможни обыщут ее … Затем будут проведены обыски в офисах компании SVL в Сиэтле, а также у владельцев буксировщиков Angeles Georgia Towing. Если все это произойдет, тогда они не будут беспокоиться о Мириам.’

Казалось, это его удовлетворило. Он мгновение пристально смотрел на меня, и я мог видеть, как его разум борется с последствиями. Затем он кивнул. ‘Ya. Наверное, ты прав, Филип. И Капитан — он поверит нам тогда, не так ли? Я имею в виду, если они найдут один из кораблей, начиненных кокаином, ему придется нам поверить, и тогда он позволит мне поговорить с его базой RCC, и власти будут предупреждены, и они начнут масштабные поиски. Ya …’ Он снова кивал головой. ‘Может быть, все сложится к лучшему. Бедная дорогая — Я просто надеюсь на Бога…"Тогда в его глазах стояли слезы, и он отпустил мою руку, шмыгнул носом в свой носовой платок и повернулся к корме. ‘Где головы?’

Я сказал ему, где это, и он пошел на корму, осторожно балансируя, держась рукой за поручень рубки. Когда он вернулся, он спросил: "Сколько у нас времени - до того, как мы закроем этот буксир?" Час?’

‘Еще немного", - сказал я.

Он кивнул. ‘Тогда я собираюсь выпить кофе’. Я спустился с ним в столовую и к кофе достал из холодильника немного печенья и сыра. К тому времени, как я закончил, он растянулся на переборке, наполовину уснув. Я взял свой анорак и поднялся на палубу. Ветер во время нашего плавания был слишком силен, чтобы я мог стоять на боковой палубе, поэтому я занял позицию на корме, откуда мог из укрытия рубки оглядываться назад, на смутные очертания гор и темноту берега по обе стороны широкой полосы воды, по которой мы плыли. Туман был не более чем тонкой, как паутинка, завесой тумана теперь, когда мы вышли из более узкого канала Фишера в пролив Фитц-Хью.

Внезапно вспыхнула бурная деятельность, зазвенел телеграф машинного отделения, двигатели задрожали, а кильватерный след сменился беспорядочной пеной, когда катер резко накренился на левый борт, один двигатель все еще работал впереди, другой за кормой, когда мы развернулись на 180 ° и направились обратно вверх по проливу, огибая западный берег, затем неуклонно приближаясь к нему, чтобы обогнуть освещенный буй, земля приближалась к нашему правому борту. Тогда я был на боковой палубе, один из членов команды скатывался по трапу с мостика. ‘Что происходит?’ Я спросил.

‘Мы заметили их, направляющихся в сторону моря через пролив Хакай. Шкипер говорит...’ Но остальное потонуло в шуме двигателей, приливе носовой волны, его слова унесло ветром.

Затем я поднялся на мост, думая, что к черту все это. Он мог только снова сбросить меня, и до тех пор, пока Том был в безопасности внизу … Капитан и помощник стояли плечом к плечу у радара, рулевой был напряжен от сосредоточенности. Шеф был там и разговаривал с Джимом. Я скользнул к столу с картами. Мы обогнули мыс Келпи, не освещенный буй, а маяк на маленьком скалистом острове, а пролив Хакай проходил к северу от островов Калверт и Геката почти точно на запад от пролива в открытое море. Маленький крест был нарисован карандашом прямо у зажженного маяка к северу от острова Морской звезды. Я обернулся, ожидая увидеть вспышку этого, но ничего не было. ‘Рули два-два-пять’.

‘Два-два-пять", - повторил рулевой.

Корниш в пару шагов подошел к столу с таблицами. "Туман здесь гуще", — сказал он, используя скользящую линейку, чтобы провести карандашом линию нашего курса через проход, проверяя расстояние с помощью разделителей, затем записывая 220 ° - 8 м.‘Скажите, что буксир делает что-то больше пяти узлов, тогда мы будем рядом меньше чем через час’. Не поворачивая головы, он приказал: ‘Рули два-два-о’.

‘Два-два-о’.

‘С твоим другом все в порядке?’ Он бросил на меня быстрый косой взгляд, и когда я сказал, что он спит, он кивнул. ‘Так будет лучше для него’. Затем он вернулся к сканеру, ни слова не сказав о моем уходе с мостика, поэтому я остался, стараясь быть как можно незаметнее. Очевидно, буксир был виден на радаре. Но затем Капитан выпрямился, потягиваясь и протирая глаза. ‘Ну, вот и все, теперь вне поля зрения, вокруг морской звезды и Прибоя, направляясь на юг за Южными указателями. Еще час.’ Он вздохнул и повернулся ко мне. ‘Вы когда-нибудь раньше бывали на этом побережье, мистер Редферн?’

Я покачал головой.

‘Покажу тебе кое-что", - сказал он, улыбаясь и подзывая меня обратно к таблице. ‘Видишь тот риф?’ Он указал на Тихий океанский конец прохода, южную сторону. ‘Указывает на юг. Там есть большой высыхающий камень, и буксир вышел наружу. Пришлось, конечно. Но есть проход между рифом и островом Серфинга, который отмечен тридцатью — это на этой карте морские сажени, так что глубина почти шестьдесят метров, если у меня хватит смелости рискнуть. Снаружи густой туман. Нужно сделать это на радаре.’ Он смотрел на таблицу, используя меня как своего рода деканат для своих мыслей. "Не так плохо, как у Паука. Однажды я провел Келси сквозь Паука. Но тогда был яркий дневной свет и хорошая видимость, даже проход Литтл-Фултон был довольно прямым.’ Он развернул карту, и я увидел короткий путь, который он предложил, и все камни, это выглядело примерно так же плохо, как все, что я когда-либо видел.

Но именно так мы и поступили, и двигатели работали на полную мощность, когда мы неслись на юго-запад через завалы мусора, капитан, приклеенный к радару, давал изменения руля без привязки к карте, и все это время единственная боковая радиостанция выкрикивала инструкции в последнюю минуту, когда помощник капитана докладывал RCC, что до нашего расчетного времени прибытия и визуальной видимости буксира осталось менее пятнадцати минут.

Несколько минут, и мы закончили, штурвал на старб'д, когда мы направились в сторону моря. Корниш потянулся к микрофону. ‘Расстояние две с четвертью мили, туман довольно густой, море спокойное с небольшой зыбью’. На самом деле мы довольно сильно катились. Он переключился на VHP и разговаривал с пилотом вертолета.

Следующие десять минут, казалось, тянулись бесконечно. Помощник капитана теперь был у сканера, в рулевой рубке было темно, и все смотрели через лобовое стекло, обшаривая пустоту, туман клубился вокруг носа. ‘Огонек, сэр’. Это был рулевой. ‘Зеленый знак 10’.

‘Ладно, есть’. Корниш поднес бинокль к глазам. ‘Рули два-пять-ноль’. И затем он снова связался с пилотом вертолета, уговаривая его снизиться над целью. Теперь я мог видеть буксирные огни, все размытые туманом, и когда начали вырисовываться неясные очертания большой баржи, груженной бревнами, капитан потянулся к телеграфу машинного отделения и дал команду обоим двигателям сбавить ход.

‘Боже!’ - сказал помощник, вглядываясь в бинокль. ‘Это довольно древняя штука. Что это, старая шаланда?’

Теперь мы проходили мимо него совсем близко, двигаясь по левому борту буксира. ‘Лодки обычно деревянные’. Корниш протянул руку и взял стаканы. ‘Это сталь", - сказал он.

‘Да, сталь. И у нее есть рулевая рубка — что-то вроде вагончика на задней стороне. Интересно, где они это взяли — с кучи металлолома, больше всего похожей. Она чертовски ржавая.’

‘Шаланды деревянные", - повторил Корниш. ‘И у них плоские стороны для погрузки на палубу. Это баржа.’

‘Да, сэр’. Помощник ухмыльнулся. ‘Это баржа, как вы и сказали, сэр’.

Она, должно быть, была длиной не менее зоопарка футов, очень низко над водой, с маленькой рулевой рубкой на корме и бревнами, уложенными впритык так высоко, что если бы за рулем был человек, ему пришлось бы постоянно входить в рулевую рубку и выходить из нее, чтобы смотреть вперед.

Мы миновали буксир, буксир теперь был виден сквозь завитки тумана. Корниш позвонил в машинное отделение, чтобы еще больше снизить обороты, и приказал рулевому закрыть левый борт буксира. Затем, когда между двумя судами оставалось едва ли расстояние в один корабль, а все огни были окружены ореолом и расплывались в бурлящих волнах тумана, он снял микрофон громкоговорителя с крючка и поднес его к губам: "Это катер береговой охраны "Келси".Ты меня слышишь? Это катер береговой охраны "Келси".Ты должен тянуть - чтобы угодить. Я повторяю — тянуть вверх. Ты меня слышишь?’

И снова из тумана донесся голос американца: ‘Я слышу вас. Это Микки Андроксис из американского буксира Gabriello.Я буксирую. Я не могу наклониться.’

‘Вы можете постепенно снижать скорость и поворачивать влево’.

НЕТ

‘Почему? Почему я должен снизить скорость?’

Затем раздался голос помощника капитана. ‘Капитан, я засек еще одну вспышку, чуть западнее буксира. Похоже, он движется на север.’

Корниш кивнул. ‘Я полагаю, это будет яхта’. Мужчины поднимались по правому борту катера, сжимая в руках автоматические винтовки. Они заняли позиции на носу, когда капитан Корниш повторил свой приказ лечь в дрейф. Капитан буксира еще раз подчеркнул, что он командует судном, зарегистрированным в АМЕРИКЕ. ‘Как офицер береговой охраны, вы не имеете права приказывать мне остановиться — или подняться на борт, капитан. Ты понимаешь?’

Корниш улыбнулся, приподняв плечи, и в его глазах появилось выражение притворной покорности. ‘Кажется, он знает ответы на все’. И он добавил: "Кое-что, о чем, я не думаю, что обычный буксирщик мог бы знать’. Он приказал рулевому подойти вплотную и повторил свой приказ лечь в дрейф.

‘Для этого, брат, мне нужно, чтобы на борту была полиция, чтобы я мог это сделать. Ты не отдаешь мне приказы. Но я беру их у офицера КККП. Хорошо?’

‘Настоящий морской юрист", - пробормотал Корниш, когда за кормой сквозь туман забрезжил свет и до нас донеслось слабое "вжик-вжик-вжик" лопастей вертолета, которые били по густой влажности. ‘Полиция сейчас прибудет", - рявкнул Корниш, перекрикивая громкоговоритель. ‘Начинай замедляться - немедленно’.

Вертолет завис над баржей, фары выхватывали из темноты сложенные бревна и человека, которого опускали на корму, лопасти несущего винта были едва видны, так что он выглядел как призрачная стрекоза, все было скрыто пеленой, туман переливался всеми цветами радуги. Наш прожектор безжалостно освещал буксир, пена воды, движущаяся мимо двух корпусов, постепенно уменьшалась по мере снижения скорости обоих судов. Я увидел, как второй человек спрыгнул на баржу, отстегнул ремни, которыми он был привязан к тросу лебедки, и, когда он был смотан, вертолет более четко вынырнул из тумана, в клубах серого пара , когда он наклонился вперед, чтобы занять позицию над долгим пробегом буксира, человек спрыгнул вниз, оттолкнувшись от толстого буксирного троса, его ноги дотянулись до стальных пластин палубы, влажно поблескивающих в нашем свете прожекторов. За ней последовали другие.

‘Сейчас спускается последний человек’. Это был голос пилота из нашего громкоговорителя. ‘Тогда я покидаю тебя, Скип. Я по вызову, если они захотят меня. Я должен забрать их в Наму, иначе они пришлют за ними амфибию. Ладно, ты понял это? Вы должны собрать корпуса, когда они закончат работу, и доставить их в Namu. Моторная яхта, кстати, зарегистрирована в Колумбии. Она в дрейфе с конным и двумя мальчиками-таможенниками на борту. Конец.’

Корниш уже поднес микрофон ко рту. ‘Это при условии, что буксир, яхта и баржа очищены поисковой группой. Что произойдет, если они не будут очищены?’

‘Тогда, я полагаю, все три судна будут арестованы", - последовал ответ. Таможенники останутся на борту, как и офицер полиции. Они больше всего понравятся портвейну Харди. Где бы это ни было, нам с тобой не придется беспокоиться о них. Они, должно быть, позаимствовали свой собственный транспорт. Хорошо?’

‘Да, хорошо’.

‘Тогда я пойду. Посмотрим, смогу ли я найти дорогу обратно в этой грязной грязи. Та-та — давайте оба надеяться, что они найдут то, что ищут. Выход.’ И большой вертолет поднялся в воздух, повернув свой тупой нос на запад, его посадочные огни внезапно погасли. Почти сразу же он исчез из виду за серой серебристой стены, которая отмечала радужный предел наших собственных огней и огней буксира.

Корниш повесил микрофон VHP и повернулся к помощнику. ‘Керли, прикажи палубникам приготовиться идти рядом. Мы прицепимся к буксиру и дадим двигателям отдохнуть. Море достаточно спокойное.’

Буксир "Анджелес-Джорджия" не только назывался "Gabriello", но и на нем была этническая смесь греков, мексиканцев и итало-американцев. Капитан был валлийско-критского происхождения, темноволосый, темноглазый, свирепый маленький человечек, который расхаживал по палубе своего железного корабля, крича на нас: ‘Вы, ребята, зря тратите время. Вы не найдете никакой контрабанды на моем корабле. Ничего. Ты слышишь? Вы не найдете ничего незаконного. Ты смотришь на баржу. Я не несу ответственности за эту шлюпку. Ты посмотри туда, если думаешь, что у кого-то есть спиртное или наркотики. Я поднимаю ее пустой, ты понимаешь. Пуста, как задница мертвеца, но что эти ковбои-лесорубы положили в нее, кроме бревен, одному Христу известно. Не я. Меня не касается то, что вы там найдете.’

Мы были привязаны к этому буксиру почти шесть часов, всю ночь, пока не наступил рассвет, и солнце не начало разгонять туман, весь наш мир из цвета сепии превратился в серебристый и засиял теплом скрытой печи. Я немного поспал. Не очень. Том, по-моему, вообще не спал; к утру его лицо было изможденным, глаза опухшими и слегка воспаленными. Однажды, сидя рядом со мной с чашкой кофе, он говорил о наркотиках, сравнивая проводимую сейчас операцию с отношением властей США к алкоголю в 1920-х годах. ‘Сухой закон загнал алкоголь в подполье. Тогда этим занимались хулиганы и мафиози. Теперь это респектабельно, и люди признают, что в результате чрезмерного потворства будут смерти на дорогах и хаос на футбольных площадках.’ Он проводил сравнение между выпивкой и наркотиками, и, хотя он явно пытался оправдать собственное употребление кокаина, я слишком мало знал об этом, чтобы спорить с ним.

Его точка зрения заключалась в том, что именно объявление наркотиков вне закона, их запрещение — и он подчеркнул, что говорил только о кокаине и листьях коки, — сделало торговлю прибыльной и загнало ее в подполье, в руки криминальных элементов. Когда-то кока-кола была респектабельной, ликеры, полученные из листьев коки, считались полезными и стимулирующими. Итальянец перегнал из него ликер, который был подобен эликсиру, и разослал его всем коронованным особам Европы, президенту, даже Папе Римскому — все его хвалили. И там был тот замечательный американский напиток, основанный на на нем и до сих пор запечатлено название. ‘Теперь в нем нет кокаина. Внезапно парни-медики отвернулись от этого, и мир стал трезвенником на наркотиках, в частности, на кокаине. Жаль!’ Его руки дрожали, кофейная чашка дребезжала, мышцы челюсти нервно подергивались. ‘Если бы в этом не было столько денег, то такие ублюдки, как этот, ‘ он кивнул в сторону обшивки корабля, скрипевшей под большими пластиковыми кранцами, которые отделяли нас от буксира, ‘ не воспользовались бы моим контрактом на буксировку’. Он покачал головой, его плечи поникли. ‘Мне никогда не следовало продавать этот брус. Так много денег… Иисус Христос! Это казалось такой пустой тратой — деньги, в которых я нуждался, просто стояли там.’ В его глазах стояли слезы жалости к себе. ‘Искушение… Дьявол, если хотите — Бог! Вы, юристы, сидите там на своих задницах, самодовольные, как последний козырь, никогда не выходите за рамки, соответствуете прецедентам, задираете нос перед простыми смертными и осуждаете их за их неосторожность… И теперь есть Мириам. Что, черт возьми, с ней произойдет, когда они найдут наркотики и Волчак услышит, что я был на этом чертовом катере береговой охраны? Он подумает, что это моя вина. Он обвинит меня.’

‘Они ничего не нашли", - сказал я, пытаясь успокоить его. ‘ Они занимались этим больше трех часов ...

‘Нет, но они будут. Они будут.’ Он был совершенно уверен, что это был путь наркотиков в Чикаго. ‘Они фактически сказали мне об этом. В любом случае, все сходится.’

Но факт был в том, что они не нашли никаких наркотиков. У одного члена команды буксира, мексиканца, было небольшое количество марихуаны, спрятанное среди носков на дне его чемодана. И на большой прогулочной яхте, которая перевозила группу охотников из Калифорнии в Принс-Руперт, они обнаружили, что у одного из участников группы были сигареты с наркотиками. Но они не предъявили обвинения ни американцу, ни мексиканцу, просто конфисковав сигареты и марихуану. Они также нашли три ручных пистолета. Но ничто из этого не было тем, что они искали.

Почти шесть часов они провели, обыскивая три судна, и все это было похоже на контрабанду, которую они нашли. Первыми финишировали два офицера на барже. ‘Думаю, на барже не так уж много укромных уголков и трещин, в которых можно что-то спрятать’. Мужчина печально улыбнулся, добавив, что они не искали странный маленький пакет с вещами.

‘Предположение состояло в том, что на яхте будут перевозиться большие мешки или контейнеры с кокаином-сырцом’. Но когда яхте, наконец, разрешили двигаться дальше, и офицеры переправились на катер на надувной рабочей лодке, они признали, что на судне не только не было кокаина, но и все пассажиры были настоящими калифорнийскими бизнесменами, отправившимися на охоту. Отпуск.

Как выразился один из них, как мне показалось, с оттенком зависти: ‘Уйди от жены, напейся как дурак, говори непристойности и делай то, что тебе нравится, когда рядом нет никого, кто мог бы тебе запретить. Думаю, компания, организующая охотничьи круизы, добилась своего. Все они были чертовски богаты, а выпивки на борту было столько, что любому обычному парню хватило бы на неделю.’ Все, чего им удалось достичь за три с половиной часа, которые они провели на борту, - это собрать подслушивающее устройство, которое позволяло отслеживать яхту по спутнику.

Забрезжил рассвет, и последний из таможенников поднялся на борт незадолго до семи. Они смертельно устали, и все они внизу, пили кофе и закусывали сосисками и беконом из запасов повара, когда Корниш отдал приказ убрать перекосы, двигатели заработали, когда мы тронулись и повернули нос на север, сопровождаемые жалобами и проклятиями темноволосого шкипера буксира. Он стоял на боковой палубе, потрясая кулаком. Затем, как раз перед тем, как исчезнуть в тумане, он ухмыльнулся нам и сделал грубый жест.

Кроме таможенников и офицера КККП, опрятного в своей униформе из синей блузы и брюк в желтую полоску, там был американец, невысокий, вспыльчивый человечек с помятым, обветренным лицом. Когда я спустился выпить кофе вскоре после того, как мы тронулись, он рассказывал остальным в том духе, что на этот раз ублюдкам все сошло с рук, но в следующий раз, когда они будут играть в яхты и баржи в канадских водах, их сопроводят в гавань, "и я, черт возьми, прослежу, чтобы все три судна разобрали на куски по крупицам’.

‘Не думаю, что будет следующий раз", - сказал долговязый офицер КККП.

‘О, да, будет. Для этих парней всегда есть следующий шаг. Как только они почувствуют запах денег у себя в носу, вы увидите — их ничто не остановит ’. Он был из штата Мичиган, слишком зол на их неспособность найти то, что они искали, и слишком взвинчен, чтобы не спорить, его чувства были глубоки. Я едва успел наполнить свою чашку, как он заговорил о ситуации с наркотиками в Чикаго и о том, как она разрослась в результате того, что две конкурирующие группы одной и той же семьи мафиози — папы и мамы - сражаются на улицах.

v Я возвращался в рулевую рубку, но затем он внезапно упомянул имя Волчак. Это было такое необычное имя, что я остановился, слушая, как он рассказывал, как этот маленький толстый польско-литовский еврей, который был финансовым мозгом отцовской банды, Papas, был далеко в Южной Америке, организуя поставки наркотиков, когда начались боевые действия.

"Большая часть семьи, как папы, так и мамы, погорели, поэтому, когда маленький Йозеф вернется, останется только собирать осколки, а как финансовый директор, это всегда было его работой, собирать осколки. Боже! Я бы все отдал, чтобы найти маленького парня прямо там, на борту этого самодовольного греческого буксира.’ И он продолжал говорить, что был только один случай, когда кто-то был близок к тому, чтобы повесить что-либо на Джозефа Волчака, и это было задолго до того, как он имел какое-либо отношение к чикагским бандам, когда он пытался поднять стартовую цену для покупки наполовину разорившейся компании по недвижимости. Он прилетел в аэропорт Айдлуайлд — ‘тогда это был Айдлуайлд, так что вы можете сказать, как давно это было. Он прилетел из БА. У него были с собой эти трости для ходьбы, их было с полдюжины, все из дерева с прекрасной резьбой. Сувениры, сказал он, и, как назло, таможенник уронил один. Затем, когда он лежал одним концом на краю платформы весовой машины, моторизованная тележка проехала по другому его концу, разломив его пополам. Палочка была полой, и из нее высыпался белый порошок. Это был единственный раз, когда власти были близки к тому, чтобы прижать его к ногтю, и, я думаю, единственный раз, когда он когда-либо управлял чем-либо сам. После этого он стал слишком большим.’ I ‘Как ему это сошло с рук?’ - спросил кто-то.

История в том, что он угрожал подать на них в суд из-за цены палки. Сказал, что это ценный антиквариат, изготовленный индейцами кечуа в горах Боливии, порошок не имеет к нему никакого отношения и, вероятно, просто индейцы кладут туда известь, чтобы заполнить внутреннюю полость и сделать палочки тяжелее и тверже. Возможно, это апокрифично, но даже если это так, это в характере, потому что он обманом проложил себе путь прямо к вершине очень неприятной, очень опасной кучи. И не просто блеф. Он был первым из боссов банды, который набирал людей из Южной Америки.

Но, как я и говорил, стоит им почуять запах денег, как жадность берет верх, и если им это сошло с рук один раз, они попытаются сделать это еще раз.’

‘У вас есть фотография Волчака?’ Я спросил.

Он резко повернулся от стола, его маленькие глазки сузились. ‘Ты его знаешь?’

‘Я встретил человека по имени Йозеф Волчак, вот и все’, - сказал я. ‘Это необычное название’.

‘Не так уж необычно’. Он пристально посмотрел на меня. ‘Ты Лайми, не так ли?’ И когда я кивнул, он спросил меня, где я познакомился с этим человеком, Волчаком. В конце концов, он записал мое имя и адрес в свой блокнот, связь между Волчаком, который ворвался в мой офис, и происхождением журналов, которыми была заполнена баржа, еще больше убедила меня в том, что отдел по борьбе с наркотиками был намеренно направлен по ложному следу.

Он задавал мне много вопросов, но поскольку я встречался с этим человеком всего один раз и в течение очень короткого времени, мои ответы были не очень полезными. Он пообещал прислать мне фотографию, чтобы я мог сверить ее со своими воспоминаниями о Волчаке, который посетил меня в моем кабинете, и после этого я извинился и вернулся в рулевую рубку. К тому времени мы вернулись в пролив Хакай, пройдя в сторону моря от рифа Саут-Пойнтерс, солнце разогнало туман, и лосось прыгнул. Дважды я видел белоголовых орланов, один раз вдалеке, пикировавших со смотрового поста на сухом дереве, чтобы схватить ничего не подозревающую рыбу в когти, второй раз, когда мы огибали Келпи—Пойнт - их было двое, сказал Корниш, молодые орланы стояли на скале прямо рядом с проблесковым маяком, наблюдая за нами с полным безразличием. Мы были так близко, что я мог бы бросить леску им под ноги. ‘Боже, благослови Америку’. Помощник капитана приложил руку к сердцу, ухмыляясь, когда он встал по стойке смирно.

Большие ангары для упаковки из гофрированного железа и электростанция в Наму сияли ярким серебром на солнце, когда мы, как призраки, подошли к деревянному причалу, чтобы прилечь и попрощаться с таможенниками и офицерами КККП, с которыми ехал американский офицер по борьбе с наркотиками. Они ушли с мрачным видом, зная, что их поиск был тщательным на сто процентов, и все же с неприятным чувством, что где-то, каким-то образом, их одурачили. Когда они ушли, все направились к отелю, Корниш потянулся, его рот открылся в большом зевке. ‘Ну, вот и все. Кто-нибудь идет прогуляться?’

Я сказал, что сделаю это, и Шеф тоже вызвался. Его двигатели были заглушены, экипаж сказал, что они свободны от дежурств до нашего отплытия в полдень. Возможно, мне следовало уснуть, как Тому, который лежал навзничь, прислонившись к палубе на корме, с открытым ртом и громко храпел, греясь на солнышке, подложив под голову вместо подушки куртку с капюшоном. Если бы я знал … Но, когда пишешь об этом потом, всегда есть преимущество оглядываться назад. В настоящее время все находится в будущем, и никто понятия не имеет, что его ожидает — иначе предсказатели судьбы, звездочеты и инспекторы внутренних путей были бы не у дел.

2

До Оушен-Фолс было немногим более тридцати миль, что составляло около 2литров на 2 часа при 1500 оборотах, что соответствовало нашей экономичной крейсерской скорости в 12 узлов. К тому времени, как мы закончили обед, мы вернулись в канал Фишера, как раз проходя вход в Лама Пассаж. Мы продолжили движение на север мимо залива Эванс и вошли в Нэрроуз у Болд-Пойнт. Я стоял на платформе starb'd, ведущей в рулевую рубку, и смотрел на горы, возвышающиеся над нами более чем на две тысячи футов, на вершинах виднелись голые, обледенелые скалы, но все нижние склоны были покрыты лесными деревьями, их корни уходили в трещины и расселины в слоях. Впереди нас вырисовывалась лысая, покрытая ледником гора, за которой виднелись снежные поля. Я думал тогда о Оушен Фоллс, мертвом городе, о котором они говорили, и области за пределами всех возвышенностей, глубоко вдающихся в Скалистые горы.

Я мельком увидел, на что это может быть похоже, во время прогулки в Namu с Корнишем и его главным инженером. Это была всего лишь короткая прогулка, меньше мили, и все это по узкому, приподнятому настилу из красных кедровых досок, а когда мы добрались до озера, там был мост через разлившийся поток, и после этого мы карабкались вдоль кромки воды. Рыба поднималась, и там был белоголовый орел. Комары тоже. И путь был неровным, участки болота, валуны и переплетенные корни деревьев — красного кедра, болиголова и бальзамина, несколько дугласовых елей.

Теперь горы над нами были мрачными, когда мы шли вдоль берега острова Кинг, пока не достигли перекрестка Дин-Ченнел и не направились вверх по Казинс-Инлет. Скала Маккензи лежала всего в дюжине миль вверх по каналу Дин, и я пожалел, что не прочитал его книгу —Первый белый человек, пересекший Скалистые горы" и, глядя на ужасающее, поросшее деревьями одиночество всего этого, я задавался вопросом, как у него хватило смелости, что заставляло его идти дальше.

Было 14.40, когда капитан Корниш высадил Тома Холлидея и меня на берег в Оушен Фоллс. Он не пришвартовался, просто прошел вдоль причала, чтобы мы могли ступить на деревянные доски, затем "Келси" дал полный ход обоим двигателям за кормой, и у меня едва хватило времени пожелать удачи и попрощаться с Джимом Эдмундсоном, прежде чем катер развернулся и направился обратно в залив. К тому времени, когда мы с Томом доволокли наши сумки до конца причала и направились в город, катер береговой охраны казался совсем маленьким на фоне гигантской буквы V скальных стен залива. Вскоре она должна была повернуть на северо-восток вверх по каналу Дин, миновать гавань Элчо и скалу Маккензи, а затем направиться к Кимсквиту, пока они не откроют Каскадный залив и не достигнут его рукава Халлидей.

‘Дом под названием "Безмятежные дни", и у него синяя дверь, вот что он сказал’. Том остановился и огляделся вокруг. Сжатые горами дома, круто поднимающиеся над скальными остатками гигантского оползня, который прорезал гору над нами, бледно-коричневая громада отеля и целлюлозный комбинат, раскинувшиеся на узких равнинах реки ил - все это выглядело намного больше, чем я ожидал. Там была река, и мы могли видеть ее выход под мостом, слышать звук, с которым она каскадом низвергалась с высокого края долины.

‘Ты когда-нибудь бывал здесь раньше?’ Я спросил.

‘Один раз, вот и все. Тогда сюда регулярно заходили паромы из Британской Колумбии. Но в другие разы, посещая Каскады, я летел прямо в рукав Холлидей на гидросамолете из Белла-Белла.’

Была середина дня, улицы пусты, вокруг почти ни души, и с гор с севера дул холодный бриз.

‘Там наверху есть озеро, около десяти миль в длину. Плотина тоже, и гидроэлектростанция, которая когда-то приводила в действие целлюлозный комбинат. Мне кажется, я слышу динамо-машину. Похоже, что он все еще работает.’ Там горели огни, уличные фонари даже при дневном свете — и на верандах пустых домов тоже горели огни. ‘Что там было насчет Безмятежных дней?’ Я спросил.

‘Это адрес Брайана. Место для друга. Это послание, которое он передал Стиву Дэвису, пилоту гидросамолета в Bella Bella. Он бы ждал нас там. Проблема в том, что оператор запуска не мог вспомнить название улицы. Сказал, что мы не могли пропустить это, потому что это была дощатая дорога, спускающаяся от озера.’ К тому времени мы были в городе, глядя вперед на асфальтированную дорогу, которая поднималась вдоль бурлящего каскада воды. ‘Думаю, нам лучше подняться на дамбу. Тогда будет легко найти, где начинается дощатая дорога. Он сказал, что дом был где-то примерно в середине этого.’

Мы бросили наши сумки на веранде пустого дома под тусклым светом голой электрической лампочки. Спустились тучи, и начал моросить дождь, катер ушел, и на всем узком фьорде не было ничего, кроме опускающихся облаков и тумана. ‘Здесь всегда идут дожди", - пробормотал он, когда мы начали подниматься на холм. Там были цветущие гортензии, рябина, усыпанная ягодами, и ореховые деревья — я не ожидал увидеть ореховые деревья. Чем выше мы взбирались, тем сильнее шум бегущей воды наполнял наши уши, наполняя всю узкую расщелину долины звуками, точно так же, как чудовищный корпус отеля цвета охры визуально заполнял ее — это и мельница, и маленькие деревянные домики с террасами, прилепившиеся к краю долины, яркие с облупившимися лентами краски, цветами и огнями. И там никто не живет, осталось совсем немного, достаточно, чтобы поддерживать работу оборудования целлюлозного завода и основных служб.

Плотина была массивной, прямой бетонной поверхностью, вклинившейся в узкие утесы, глухой стеной, возвышающейся над городом и белой от стекающей по ней воды. Том дошел до запертых ворот, которые вели на его вершину, к широкому проходу на вершине плотины с железными регуляторами шлюзования через определенные промежутки времени и чудесным видом на залив, наполовину скрытый облачным туманом. Покрытая камнями гора, нависавшая над городом, блестела мокрой и зловещей там, где ее разрушил большой обвал, сбросивший миллионы тонн мусора в воды озера, чтобы сформировать твердую позицию, которая тянулась от набережной.

Но Том смотрел не на оползень и не на входное отверстие. Он стоял спиной к городу, глядя на бесконечную гладь озера. ‘Однажды я ходил сюда на рыбалку. Должно быть, это было семь или восемь лет назад. В него впадает поток из другого, более высокого озера. Рукав Холлидея и каскады почти доходят прямо до него. На самом деле, именно с конца этого озера берет начало вода, образуя водопады, которые и дали этому месту его название. У индейцев Белла-Белла там была бревенчатая хижина, что-то вроде эллинга для их каноэ. Хорошая позиция с большой каменной платформой, которую мы назвали Кафедрой. Оттуда, с вершины, можно было смотреть прямо вниз по склону горы на тысячу футов или около того на рукав воды, поступающий из Каскадного залива, лагерь лесозаготовителей и бум-граунд.’ И он добавил почти с тоской, хижина все еще стояла там, когда Тор занял пост управляющего лесным хозяйством, и он превратил ее в довольно симпатичный двухъярусный эллинг для рыбалки. В том озере водится форель, такая большая и с розовой мякотью, что я думаю, это, должно быть, сухопутный лосось, оставшийся с последнего ледникового периода.’

Ветер закружил вокруг нас облачную морось, внезапно разорвав ее на части, так что засияло солнце и на мгновение стало довольно тепло. Вся шевелюра Тома посерела от влаги, черты его лица больше не были изможденными, а разгладились, когда он посмотрел на озеро, улыбаясь про себя. Он внезапно показался мне подтянутым и здоровым. Я был поражен, как быстро он мог восстановиться, немного поспав. Недели, проведенные за работой в Стоун-Слайд-Галли, должно быть, закалили его, поскольку он был человеком, который жил на пределе возможностей своей нервной системы.

‘Давай пойдем и посмотрим, сможем ли мы найти Брайана’. Но даже когда он говорил, мы оба повернули головы на звук двигателя далеко за озером. Туман все еще держался на поверхности воды, так что мы не видели его в течение нескольких минут, хотя звук его довольно быстро нарастал. Затем внезапно это оказалось там, на границе видимости, резиновая надувная лодка с подвесным мотором и одинокий мужчина с длинными темными волосами, склонившийся над ней. Он вывел надувную лодку на крупный гравий берега озера и мгновение спустя направлялся к нам с рюкзаком за спиной и тащил маленькие сани с двумя пластиковыми контейнерами и канистрой для наполнения, которая выглядела так, как будто ее использовали для керосина. У него были плоские черты лица, выпученные глаза над высокими скулами и сломанные зубы, покрытые желтыми пятнами под черными обвисшими усами. Если он и увидел нас, то не показал этого. Он тихо насвистывал про себя и пошел в город другой дорогой, сани поскрипывали позади него.

‘Один из скваттеров, я полагаю", - сказал Том. ‘Кок закройщика сказал мне, что единственными людьми здесь, не считая ремонтников мельницы, были хиппи из Ванкувера и других портов’.

Он повернулся и направлялся к повороту, где исчез человек с длинными волосами. Дорога сделала петлю, спускаясь по другому маршруту, поверхность ее сменилась большими кедровыми досками, скользкими после дождя. Рядом с ней стояли маленькие домики с верандами, широкая подъездная дорога спускалась вниз по крутому изгибу. Одному Богу известно, сколько великолепных деревьев было срублено, чтобы построить эту дорогу, поскольку она была достаточно широкой, чтобы могли проехать два автомобиля, но я полагаю, что в горах так много леса, что было дешевле перекрыть осыпавшийся каменный склон досками, похожими на шпалы, чем искать заполняющий материал для строительства обычной дороги.

Мы нашли дом, над дверью горел свет, синяя краска облупилась. Вот.был звонок, но он не сработал. Мы постучали. Никто не приходил, и никто не выглядывал из окон близлежащих домов; дорога, все вокруг было очень тихо, и единственным звуком был шепот воды, стекающей с озера наверху. ‘Его здесь нет’. Мой голос звучал громко, немного странно. ‘Здесь никого нет’. Это было все равно, что быть гостем из космоса, заглядывающим в мир, из которого была вычеркнута вся человеческая жизнь. ‘ Попробуй открыть дверь, ’ выдохнула я.

Она была не заперта, ее петли скрипели от сырости, когда она широко распахнулась, показывая интерьер обычного маленького дома, все на своих местах, как будто жилец ушел на почту или в магазины и мог вернуться в любой момент. Мы колебались, мы оба стояли там, уставившись на открытую дверь. ‘Ты прав’, - пробормотал Том. ‘Его здесь нет’.

‘Может быть, там какое-то послание’.

Он кивнул, но не двинулся с места. ‘Странно, не правда ли?’ Его голос был немного высоким, в нем чувствовалась легкая дрожь. ‘Мне это не нравится", - прошептал он. ‘И город, пустота — это как город-призрак’.

Его слова, пустая тишина этого места; мне это тоже не понравилось, но мы не могли стоять там вечно, думая о странности этого. ‘Там будет сообщение", ’ повторила я и протиснулась мимо него, пройдя сначала в переднюю комнату, которая была гостиной и столовой одновременно, затем через кухню. Сообщения не было, но на столе все еще лежали остатки ужина, в холодильнике, который работал, была еда, а в передней спальне кровать была не заправлена, одежда разбросана повсюду, его саквояж валялся на полу.

Я позвал Тома. ‘Похоже, он скоро вернется’.

Он вошел, посмотрел на кровать и одежду, затем порылся в саквояже. ‘Все в порядке, это Брайан. Разнеси мальчишку в пух и прах! Я полагался на него ...’ Он не сказал, в чем именно он на него полагался, но я мог догадаться.

Мы вернулись на кухню. Поднялся ветер, стучавший ветвями маленькой рябины по окну, и снова моросил дождь. Над нами расколотые скалы великого оползня, сырые и торчащие из-под низких облаков. ‘Мрачное какое-то место’. Том включил свет на кухне, затем подошел к буфету и начал перебирать банки. ‘Бобы!’ - пробормотал он. ‘Напоминает мне о тех неделях, которые я провел в Ice Cold. Запеченные бобы! И персики, консервированные персики!’ Он издал фыркающий смешок. ‘Что ты хочешь, фасоль, сардины или солонину?’

- Есть хлеб? - спросил я. Но я знал, что это была тщетная надежда.

‘Печенье", - сказал он. ‘И там есть кофе, большая банка растворимого кофе’.

- Нет чая? - спросил я.

Он покачал головой. ‘С тобой сложно.’ В конце концов я остановилась на кофе и печеных зернах. ‘Бобовое угощение", - сказал он и издал смешок, который больше походил на хихиканье. ‘Не могу назвать это полдником — никакого чая. И крепкий кофе, это звучит глупо. Вот это и есть бобовое угощение. - И он наполнил чайник, стоявший на раковине, ручка стукнулась о кран. ‘Где, черт возьми, мальчишка? Почему его здесь нет?’

Темнота рано наступила в узкой, похожей на фьорд расщелине, в которой были зажаты город и целлюлозный завод, горы и облака закрывали свет. Я был рад, что у меня хватило ума захватить на пароме запасные батарейки для фонарика, вспомнив, как помощник капитана катера говорил, что в Оушен-Фоллс 370 дней в году идет дождь, а Корниш добавил, что зимой порывы ветра со скоростью 100 миль в час обрушиваются на воду с гор выше, что однажды у него на металлических конструкциях на палубе образовался слой льда толщиной в фут, и вся команда рубила его топорами, опасаясь, что судно перевернется под его весом.

Мы поужинали, а когда убрали со стола, то уснули в гостиной. Все еще моросил дождь, так что спускаться в город не имело смысла; в любом случае, я слишком устал. Я лежал на полу, завернутый в одеяла и старый спальный мешок, Том храпел на диване. Некоторое время спустя он встал и вышел из парадной двери. Я полагаю, это был кофе, и когда он вернулся, я спросила его, все ли еще идет дождь. ‘Не знаю’, - пробормотал он. ‘Я не заметил’. И он немедленно снова заснул. Теперь было холодно, и я плотнее закуталась в одеяла, но это было бесполезно. Мне пришлось избавиться от остатков кофе, и когда я вышел, облака были разорваны и поднимались, в них виднелись пятна звездного света, а ветер шумел в кронах деревьев.

Я как раз застегивал ширинку перед тем, как зайти в дом, когда мое внимание привлекло движение на дороге, кто-то приближался из города. Там была темная тень и шарканье мягкой обуви по мокрым доскам. Я подумала, что, возможно, это Брайан, и я была готова окликнуть его, когда мужчина вышел на бледный свет с нашей веранды, и я замерла, цепляясь за тени рядом с домом. Я не мог в это поверить. Но вот он был, его орлиные черты лица и темные волосы четко выделялись на свету, его лицо было полуобернуто ко мне, и то самое пончо из медвежьей шкуры.

Я чуть было не окликнул его по имени, но потом вспомнил, каким видел его в последний раз, гнев и ненависть в его глазах, когда Том оставил его у шахтного пути. Затем он прошел мимо меня, тень, переходящая в тень, и пока я стоял там, задаваясь вопросом, почему он оказался в Оушен Фоллс и как он туда попал, я увидел, что на дороге был кто-то еще, фигура, крадущаяся беззвучно.

Я не двигался, и когда он проходил мимо меня, я увидел, что это был тот же самый темноволосый мужчина, которого мы видели ранее, выходящим из надувной лодки на озере. То, как он двигался, его полная концентрация на фигуре впереди, у меня не возникло сомнений — он следовал за Тараскони.

Я подождал, пока он не поднялся на холм, почти у поворота, затем вернулся в дом, схватил свои кроссовки, надевая их, крикнул Тому: ‘Тараскони только что проходил мимо. Тони Тараскони. За ним следят.’ Том хмыкнул, когда я ввел подробности, добавив: "Должно быть, он сел на паром за день до нас. Он сказал, что планирует отправиться в Хейнс.’ Тогда я был в ботинках, схватил фонарик и куртку. ‘Я просто дойду до озера’.

‘Для чего?’ Он все еще был в полусне.

‘Чтобы посмотреть, куда они пойдут, конечно’.

После этого я оставил его, выскользнул на доски мостовой и двинулся вверх, держась в тени и почти бегом, мои кроссовки почти не издавали звука. Порывы холодного воздуха неслись с гор, облака были рваными и окаймленными лунным светом, видны были разрывы яркого звездного света. За поворотом дощатый проход выпрямился, и на мгновение я увидел обе фигуры. Затем Тараскони исчез в кустах, окаймлявших озеро. Человек, следовавший за ним, ускользнул влево, взбираясь большими прыжками, пока он тоже не исчез, очевидно, намереваясь обойти свою добычу. Но почему?

Я продвигался по последнему проезду с особой осторожностью, все время держась в тени, а затем сделал быстрый рывок к нему, когда достиг открытого участка неровной земли, который вел к воротам, охраняющим вход на вершину дамбы. Там было несколько кустов, и, присев в их тени, я мог наблюдать за берегом озера. Луна все еще была за облаками, или, может быть, она не поднялась над высокими хребтами на востоке, но было достаточно света от ее отражения на краях облаков и от звезд, чтобы я мог видеть на несколько сотен ярдов, по крайней мере, до того места, где была спрятана надувная лодка. К тому времени я был уверен, что это была надувная лодка, за которой охотился Тараскони. Украсть его или проколоть его толстые, накачанные бока, или в нем было что-то спрятано, что-то, о чем ему нужно было узнать?

Я сидел там на корточках, ожидая, мой взгляд был прикован к тому месту, где, как я думал, была вытащена надувная лодка, время тянулось медленно, свет появлялся и исчезал вместе с облаками, и я напрягал зрение. Звуки было невозможно расслышать, даже шум ветра, мои уши были полны ревом воды, переливающейся через край плотины и спускающейся по крутой, усеянной камнями долине к фьорду внизу. Я увидел фигуру, бегущую вдоль кромки воды, пригибаясь, но только на мгновение, а затем она исчезла, растворившись в каких-то кустах, так что я подумал, возможно, я ошибся. Затем я увидел это снова, но в другом положении. Свет на мгновение стал ярче. Там были две фигуры. Казалось, что они стоят лицом друг к другу, а у их ног темная тень, которая могла бы быть надувной.

Возможно, они спорили из-за этого, но свет был таким неуверенным, все было таким нечетким, поднятые руки, шаг назад, всплеск - все это, скорее всего, было в моем воображении, потому что ветер гнал по небу облачную пелену, мои глаза беспомощно вглядывались, когда темнота сгущалась.

Было ли их двое? Неужели один из них сбил другого в озеро? Я смотрел на облака, несущиеся по небу, их прохождение было отмечено проблесками звезд. Я не мог быть уверен в том, что я видел. Скорчившись там, близко над озером, в ночи, наполненной ревом воды, я начал сомневаться, действительно ли это Тараскони, которого я видел спешащим вверх по дощатой дороге.

Я полагаю, прошла всего минута или две, хотя казалось, что гораздо дольше, прежде чем облака рассеялись, а затем, внезапно, я смог увидеть надувной. Он был на плаву, и на его корме виднелась фигура, склонившаяся над ним. Он работал с чем-то, по-видимому, с подвесным мотором, а затем начал грести. Я даже мог видеть, как вода капает с лопасти весла, когда он отводил лодку от берега, и когда он был свободен, он снова склонился над кормой, его рука мелькнула, и водяная пена оттолкнула его от меня; затем появилось еще облако, и внезапно человек и надувная лодка исчезли, поглощенные темными водами озера.

К тому времени мне было так срочно нужно проверить то, что, как я думал, я видел, что я не колебался. Я включил свой фонарик и побежал по тропинке, которая петляла через прибрежный кустарник, пока не добрался до места, где, как мне показалось, я их видел. Но там ничего не было, никого, ничего не лежало в воде. Я нашел следы надувной лодки, мог видеть, где опрокинутый винт подвесного мотора оставил борозду в черном иле берега, и там были следы ног, но крупный песок был таким рыхлым, что было невозможно определить, были ли они оставлены одним человеком или двумя. Это выглядело как нечто большее, потому что, конечно, спустить надувную лодку на воду с прикрепленным к ней подвесным двигателем было бы непросто, безусловно, для одного человека.

Там был кусок тряпки и короткая нейлоновая леска с завязанным на ней узлом, а также темное пятно в крупном иле, которое выглядело так, как будто из подвесного двигателя вытекло масло. Это было все, что я смог найти, хотя я некоторое время шарил в кустах. Я даже позвал Тараскони по имени, но мой голос потонул в шуме ветра и воды, теперь не только плотины, но и волн, разбивающихся посреди озера. Никто не ответил, так что я был вынужден сделать вывод, что они оба покинули лодку. Но куда бы они пошли, и почему, в темноте, когда на озере бушует шторм наполовину?

Затем я вернулся на дорогу, ветер немного стих, когда я начал спускаться по ней, и когда я добрался до дома, дверь веранды была приоткрыта, и я мог слышать голоса, возбужденные в споре: "Хорошо, тогда есть один парень - возможно, больше. Но если ты так сильно хочешь исправить ситуацию, то торгуйся сам, будь я проклят, если соглашусь.’

Они были в гостиной, Том все еще на диване, его сын стоял над ним. ‘... Мексиканец, я думаю", - говорил Брайан, когда я толкнул дверь. ‘Его зовут Родриго, он пропащий, типичный Че Гевара с обвисшими черными усами и вкрадчивой агрессивностью’. На нем была старая камуфляжная куртка и зеленая бейсбольная кепка, и при моем появлении он быстро обернулся, его странное лицо застыло, глаза впились в меня, почти черные от гнева. ‘Итак, вы нашли его на Юконе и привезли сюда, чтобы посмотреть, какой ущерб он наносит. Молодец, приятель. Но теперь, по его словам, они хотят рубить больше древесины и используют Мириам как рычаг.’

‘Я думаю, в данных обстоятельствах, ’ успокаивающе пробормотал я, - было бы лучше, если бы ты просто сел, расслабился, и мы обсудили ситуацию. Что ты вообще здесь делаешь?’

‘Не твое дело. И я голоден. Я провел большую часть суток, сидя под скалой на полпути к вершине горы.’ Он повернулся и направился на кухню.

Я посмотрел на Тома, который сидел, ссутулившись, на диване с полузакрытыми глазами. Очевидно, у него не было намерения противостоять своему сыну. ‘Он спускался к Каскадам, но они вышвырнули его. Теперь он планирует проникнуть через заднюю дверь, через озеро.’ Том слегка пожал плечами. ‘Он только сделает все хуже’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Я не знаю, Брайан всегда был таким. Опускает голову и атакует, не думая о последствиях. Его мать была такой же. Она должна была иметь все, что хотела, не обращая внимания ни на кого другого. Безжалостный, ’ пробормотал он. Это полоса безжалостности. ’ Очевидно, Брайан вернулся через несколько минут после того, как я ушел, спустившись со склона горы выше. ‘Я проснулась и обнаружила, что он стоит надо мной, а тебя там не было. Где ты был? Тебя долго не было.’

Я рассказал ему, где я был и что, как мне показалось, я видел там, на берегу озера. - Что это? - спросил я. Брайан стоял в дверном проеме кухни с пакетом печенья и кусочком сыра в руке, с набитым ртом: ‘Борьба, вы говорите?’

‘Я не могу быть уверен. Свет приходит и уходит, все ...’

‘Я знаю, я знаю — я спускался с горы. Но если была борьба, кто победил — Родриго?’

Я покачал головой. Свет был слишком тусклым.’

‘А потом?’ Он проглотил остатки печенья и сыра. ‘Он улетел на этой надувной лодке?’

‘Я так думаю’.

"В какую сторону — вниз по озеру, на север?’

Я кивнул. ‘Он держался поближе к берегу’.

‘Да, конечно. Он не мог выйти на середину. Слишком сильный ветер. Вы уверены, что в лодке был только один из них?’

‘Конечно, я не могу быть уверен’, - сказал я. ‘Это выглядело вот так’.

‘Хорошо, дай мне немного поесть внутри, потом мы снова поднимемся туда, посмотрим, вернется ли он. И немного кофе, ’ добавил он, поворачивая обратно на кухню. ‘Мне нужен кофе, если я хочу не заснуть. У меня там есть лодка, старое каноэ, которое я позаимствовал.’ Он достал из буфета еще одну банку фасоли. ‘Бобы! Ветреные вещи, и я был сыт ими по горло. Но устойчивая.’ Я последовала за ним на кухню и наполняла чайник, пока он ставил фасоль разогреваться. "Ты готов грести со мной на каноэ?" Десять миль, короткий крутой переход, затем еще около мили по озеру поменьше. Нужно успеть до рассвета.’ Он взглянул на свои часы. ‘У нас есть чуть больше пяти часов. Этого должно быть достаточно, если ветер стихнет.’

‘А если этого не произойдет?’ Я все еще слышал, как она бьется в деревьях.

Тогда нам придется спрятаться’. Я спросил его почему, и он посмотрел на меня так, как будто я вел себя особенно глупо. ‘Лодка, любая лодка, торчит на озере, как муха на белой бумаге, нас было бы видно за много миль, как только рассвело’.

‘И ты не хочешь, чтобы тебя видели. Кто бы там был?’ Я спросил. ‘Кто, как ты боишься, может тебя увидеть?’

Это одна из вещей, которые я хочу выяснить. Вон тот мексиканец — почему он вдруг направился вниз по озеру ночью?’

‘Это мог быть Тараскони", - сказал я.

Тараскони!’ Он рассмеялся. ‘Ни единого шанса. Ты сказал "только один", и у него не было бы шансов против такого парня, как Родриго.’ Он снял фасоль с плиты и высыпал ее в тарелку для супа, затем сел за кухонный стол, поедая ее ложкой. ‘Угощайся. Тебе понадобится что-нибудь горячее внутри. ’ Он потянулся за другой ложкой и сунул ее мне в руку, когда я села напротив него.

‘ Значит, вы знали, что Тараскони был здесь?

Он кивнул с набитым ртом. ‘Вот почему он пришел сюда — повидаться со мной. Прилетел в Белла-Беллу самолетом из Руперта. Узнал от Стива Дэвиса, что я был здесь, и он доставил его по воздуху на своей Сессне. Мерзкий маленький человечек. Зашел сюда как раз в тот момент, когда я поздно завтракал, сел там, где вы сейчас сидите, — сказал, что южноамериканец по имени Лопес сказал ему, что Мириам держат в заложниках. Не сказал бы, кем, и я ему не поверил. Он хотел обменять половину доли в овраге под названием "Каменная горка" рядом с шахтой "Ледяной холод" за информацию о том, где ее держали.’

‘И где ее держат?’ Я спросил. ‘Ты вытянул это из него?’

Он покачал головой. ‘Нет. В конце он признался, что еще не знал наверняка. Это было опасно, сказал он, но если я сделаю так, что это того стоит ...’ Он помахал передо мной ложкой. ‘Закусывай, это последняя горячая еда, которую ты получишь на некоторое время, если поедешь со мной на озеро’. Он пододвинул ко мне тарелку с фасолью. ‘В любом случае, как я уже сказал, я ему не поверил. И затем он сказал, знал ли я, что мой отец был жив?’ Он кивнул, улыбаясь. ‘Я верил, что все в порядке. Так что после этого я не спускал глаз с маленького засранца, и когда он начал занимать позиции, откуда он мог наблюдать, как Родриго запускает надувную лодку, чтобы спуститься по озеру, я начал думать, может быть, в том, что он мне сказал, что-то было. Теперь, ради Бога, Том говорит, что это правда, насчет Мириам. ’ Он внезапно наклонился вперед, его лицо приблизилось к моему через стол, его глаза пристально смотрели. ‘Это правда?’

Я коротко рассказал ему, что знал, затем спросил его о человеке, которого я видел следующим за Тараскони к озеру. "Отчисленный", - сказал он. ‘Одна из самых жестких. Любит драку, пока у него есть нож. Мексиканец или гондурасец.’ К тому времени мы доели фасоль, и он подвинул ко мне печенье и сыр. ‘В любом случае, средний американец, сидит на корточках в чьей-то квартире в многоквартирном доме у бассейна’.

‘Каково его прошлое?’ Я спросил. ‘Чем он зарабатывает на жизнь?’

Брайан пожал плечами. ‘Живет за счет других сквоттеров, подбирает все, что может. Я не знаю наверняка, что он задумал, но он продаст вам пиво или крепкие напитки в любое время дня и ночи, когда бы ни закрылся государственный винный магазин, то есть. Наркотики тоже, если ты их хочешь. И он не из тех, кому можно перечить, очень быстр с ножом.’ Он усмехнулся и слегка пожал плечами. ‘Во всяком случае, так мне сказали’.

‘У плавательного бассейна, вы говорите?’

Брайан поднял глаза, уставившись на своего отца в дверном проеме. ‘Правильно’.

‘Какой номер квартиры?’

Его сын колебался. ‘Номер пятнадцать. На третьем этаже. Но если бы вы прислушались к тому, что говорил ваш юрисконсульт, вы бы поняли, что ваш толкач уехал вниз по озеру на своей надувной лодке.’ И он добавил с немного кривой улыбкой: ‘Почему бы не выломать дверь и не помочь себе?’

Сейчас я не нахожу Брайана более симпатичным, чем в прошлый раз, когда я видел его в своем офисе. Резкая энергия этого человека, то, как он предположил, что я готов последовать его примеру, когда он поднялся на ноги и сказал: ‘Ну что, ты идешь?", заставило меня захотеть послать его к черту. Вместо этого я обнаружил, что объясняю ему аргументированным тоном, как правительство направило Джима Эдмундсона доложить о ситуации.

‘Что он собирается сказать в своем отчете?’

Я сказал ему, что не знал, что Эдмундсон только что прибыл в лагерь лесозаготовителей Каскейдс. И я добавил: "Тот факт, что его послали туда с докладом, указывает на то, что вы высказали свою точку зрения, и власти теперь следят за ситуацией’.

Но он отмахнулся от этого. ‘Работник лесного хозяйства, нанятый правительством — он посмотрит на эти деревья, вычислит стоимость на своем маленьком калькуляторе, и все будет кончено. До тех пор, пока земля пересажена, правительство прикрыто.’ Сейчас он был в спальне, собирал свои вещи. ‘ Вот запасной спальный мешок. ’ Он бросил мне водонепроницаемый чехол для переноски. ‘Нам тоже понадобится немного еды. У тебя есть свитер и анорак? Наверху будет холодно — сыро и промозгло, и тебе понадобится фонарик.’

‘Все еще дует’, - сказал я.

Я думал, ты парусник.’ Он сказал это, приподняв брови и слегка улыбнувшись, возвращаясь на кухню и засовывая ассортимент банок и картонных коробок в пластиковый пакет. ‘Хорошо?’

Я колебался. Том вернулся на диван, его глаза были закрыты, но я не думаю, что он спал. ‘Ты остаешься здесь?’ Его глаза распахнулись. ‘Ты не идешь?’

‘Я устал’, - пробормотал он.

‘Шанс взглянуть на Каскады, проверить лагерь лесозаготовителей — на случай, если ваша жена ...’

Он покачал головой. ‘Эдмундсон сейчас там. Посмотрите, что он обнаружит. Мне не нужно высовывать шею. Пока нет.’ Его глаза метнулись к сыну. ‘ Пятнадцатая квартира, вы сказали? И когда Брайан кивнул, он улыбнулся и сказал: "Тогда, может быть, утром ...’ Он откинулся назад, его глаза закрылись.

Я сунула сумку под мышку, собрала все, что мне было нужно, и последовала за Брайаном к двери. ‘Это нормально, ’ спросил я, когда мы вышли в ночь, - оставлять его там одного?" Ему нужна доза, и он может отправиться на поиски этого мексиканца.’

Его сын пожал плечами. ‘Я предполагаю, что Родриго сейчас на дальнем конце озера’. И когда я снова напомнил ему, что с таким же успехом это мог быть Тараскони, который улетел на надувной лодке, он покачал головой. ‘Это будет Род, и если он ушел на край озера, то сегодня вечером он не вернется’.

Но когда мы взобрались на дамбу и последовали за нашими фонариками по тропинке вдоль озера, мы обнаружили надувную лодку, натянутую среди каких-то кустов, достаточно далеко от воды, подвесной мотор зафиксирован в перевернутом положении. - Где Тараскони? - спросил я. Спросил Брайан, глядя на меня снизу вверх, его пальцы все еще ощущали цепочку висячего замка.

‘Откуда, черт возьми, я знаю?’ Я смотрел на черные воды, две фигуры расплывались в моем сознании, и я пытался разобраться в том, что я действительно видел, и что я вообразил. ‘Ветер немного стих", - пробормотал я, а затем начал искать в темном иле отметину, где пролилось масло, внезапная ужасная мысль пришла мне в голову, но там, где надувную лодку вытащили на крутой берег, все было затоптано, и в любом случае я не был уверен, что ее вернули на то же место.

‘Ничего не могу поделать с висячим замком", - сказал Брайан, выпрямляясь. ‘В любом случае, бензина, вероятно, не хватит. Мы возьмем каноэ. Гребя близко вдоль берега, мы будем вне ветра, по крайней мере, в первой части.’

‘Ты собираешься спускаться в Каскады с вершины, не так ли?’

Он кивнул. ‘С того места, где я отсиживался на склоне горы, я мог видеть озеро вплоть до портиджа, до того места, где водопады изливаются из верхнего озера. Мне сказали, что озеро является источником воды Каскадов. Там есть хижина, старая индейская хижина, а где-то под ней дорога для вывозки древесины. ’ Он на мгновение остановился, чтобы посмотреть на север через черные воды озера. ‘Мне не нравится, когда мне запрещают вход в мою собственную собственность", - тихо сказал он. ‘И эти деревья … Я видел только их край — ’

Это не твои деревья, ’ напомнил я ему. ‘Пока твой отец жив —‘

‘Хорошо, но могло быть то же самое, если бы он попытался обойти плантацию’.

‘Кто тебя остановил?’

‘Пара неуклюжих лесничих. У них была электропила с лезвием длиной с вашу руку. Ты не пытаешься делать выводы с помощью такого оружия.’

Они угрожали тебе?’

‘О, конечно, и они бы правильно им воспользовались’. Он рассмеялся. ‘Впоследствии они всегда могли сказать, что я просто вошел в это. Не было никого, кто сказал бы, что я этого не делал.’

Я уставилась на него. ‘Но наверняка должен был быть кто-то ответственный. Вы сказали в своем письме — том, которое было переслано мне в Уайтхорс, — вы сказали, что ответственным был человек по имени Лорьян.’

Это верно. Менеджер, сказали они. Когда они увидели, что я твердо решил идти по лесозаготовительной дороге в Хай Стенд, они вызвали его из его офиса за причалом, где я припарковал свою лодку. Он сказал, что ему все равно, как меня зовут или кто посадил эти деревья, весь стенд был продан американской компании и будет срублен и отправлен в течение следующих нескольких месяцев. Я не знаю, был ли он французским канадцем — возможно, с таким именем. Он был мерзким ублюдком, и когда он понял, что я не из тех, кто подчиняется приказам, вот тогда они начали становиться жесткими. К тому времени, конечно, он уже понял, кто я такой — я имею в виду, что я был тем парнем, который пытался остановить баржу с бревнами высокого стенда в проливе Джорджия. Ты слышал об этом, не так ли?’

И когда я сказал ему, что канадские юристы передали мне копии вырезок из газет, он продолжил: ‘Хорошо, но то, чего вы не видели — то, о чем я не рассказал прессе, потому что знал, что они мне не поверят, — и это просто для того, чтобы показать, какими порочными могут быть люди, движимые жадностью ...’ Он остановился там, повернувшись лицом ко мне. ‘Вы видели ту фотографию, где лодочник перегнулся через борт с багром в руках. Выглядит так, как будто он пытается выловить меня, не так ли? Добрый моряк, пытающийся спасти глупого демонстранта!’ Уголки его губ приподнялись в легкой улыбке, в которой не было юмора. ‘Что на самом деле он делал, так это использовал это, как индейцы использовали китовые копья. У этого багра было острие на конце, и он опускал его вниз, чтобы проткнуть надувную лодку, а затем проткнуть меня. Этого не показывают ни в телевизионных фильмах, ни на фотографиях в прессе, но это правда. Вот тогда я и нырнул в воду. Вот почему, ’ добавил он, ‘ я не стал спорить с Лорьяном и теми двумя парнями в Каскадах’.

- А как насчет Олсена? - спросил я. Я спросил. ‘Вы выяснили, где он находится?’

"Откупился", - сказал он. ‘Что еще? Полиция выяснила что-нибудь?’ И когда я не ответил, он сказал: "Вы, адвокаты! Вы хотите, чтобы все было вырезано и высушено, черно-белая ситуация, прежде чем вы начнете действовать. Что ж, теперь, возможно, вы сами в этом убедитесь. Давай!’ Он повернулся и пошел прочь по тропинке. ‘Если ты идешь со мной, я стремлюсь уйти с озера в укрытие до рассвета, так что давай выдвигаться’. И когда мы двинулись по тропинке, он начал говорить о деревьях. "Вы бывали в Соборной роще, в выставочном центре Red cedar and Douglas на Порт-Альберни-роуд на острове Ванкувер , не так ли? Нет? Что ж, деревья, которые я мельком видел в Высоком Стенде, однажды будут такими же большими. Но это не старый первобытный лес. Это не музейные деревья. Они были посажены в этом столетии, и их целые акры стоят плечом к плечу, огромные стебли поднимаются на сто двадцать, может быть, на сто пятьдесят футов, ряд за рядом, все на точном расстоянии друг от друга. Они как гигантские солдаты, стоявшие там на параде.’

Он внезапно остановился, повернулся ко мне и сказал: "Молю Бога, чтобы я знал старого Джоша Холлидея. Он так далеко опередил свое время — вот так сажал деревья. Никто в Канаде не думал об этом тогда, долгое время, не здесь, на западном побережье. Это самый великолепный памятник человеку, которого я когда-либо видел, и если эта грязная, жадная до денег толпа думает, что они собираются пронзить его большими бензопилами — Господи! Я раздобуду пистолет и пристрелю их сам.’ Затем он рассмеялся. ‘Забыл, что ты юрист, приятель. Но ты подожди! Подожди, пока не увидишь те деревья. Тогда ты поймешь — это то, за что стоит бороться.’

Затем мы пошли дальше, дорожка настолько заросла, что почти исчезла. Еще несколько ярдов, и он остановился, луч его фонарика метнулся в кусты, осветив залатанный нос очень потрепанного на вид каноэ. Мы перетащили его к кромке воды, где волны издавали негромкие шипящие звуки, разбиваясь о выступ скалы. Он плавал, плавучий, как пробка. ‘ Ты когда-нибудь брал в руки что-нибудь из этого раньше? ’ спросил он, укладывая сумку с едой и все необходимое.

‘Нет", - сказал я.

‘Я тоже’, - он ухмыльнулся мне. ‘Просто не раскачивай лодку, вот и все’.

Оказалось, что он вышел на каяке во льды, когда фотографировал забой детенышей гренландского тюленя на восточном побережье Канады. Но это было открытое каноэ индейского типа, и хотя мы прижимались к берегу так близко, как только могли, вскоре мы набрали воды, потому что озеро текло на север, а ветер все время менял направление на северо-восточное. ‘Нам было бы лучше на другом берегу", - сказал я ему.

‘Конечно, мы бы хотели, но как мы туда доберемся?’

Ветер определенно ослаб, но луна, теперь вышедшая из-за облаков, высвечивала темные волны в центре озера.

Мы пересекли первую мелководную бухту, но когда обогнули следующий мыс, нам пришлось повернуть назад и грести под прикрытием каких-то скал. О том, чтобы тащить каноэ, не могло быть и речи, поскольку отмели были завалены камнями и валунами, а край озера густо зарос корнями небольших деревьев и кустарников. Мы завернулись в наши спальные мешки и лежали, слушая ветер и рокот волн.

Поверхность озера постепенно успокоилась, но на это ушло время, так что только после трех мы смогли снова тронуться в путь. К тому времени я узнал достаточно об отношении и намерениях Брайана, чтобы испытывать определенное уважение к этому человеку, агрессивному, бульдозерному подходу к любым трудностям, что было своего рода облегчением после нескольких дней, проведенных в компании его отца. Он был деятелем, а не беспокойным, одним из тех людей, чей инстинкт побуждает действовать без колебаний. Он не планировал заранее. У него не было четкого представления о том, что он будет делать, когда мы доберемся до лагеря лесозаготовителей. "Просто нужно посмотреть, не так ли? Может быть, если вы поговорите с этим парнем Эдмундсоном, скажите ему, что они незаконно сокращают ...’

‘Ты не знаешь, что это незаконно", - сказал я.

‘Я видел, что они вырезали. Я знаю, как выглядят два гектара, и там была поляна, полная пней, которая была плотиной "намного больше, чем это’.

‘Если ты можешь это видеть, то и Эдмундсон тоже’.

‘Хорошо", - сказал он. ‘Итак, он отправляет отчет, и к тому времени, когда правительство соберется что-нибудь предпринять по этому поводу, вся древесина будет срублена и отправлена. И Волчак, или Мандола, или Барони, кто бы ни был фронтменом SVL Timber, пожимает плечами, говорит, что, конечно, они пересаживают растения, и все довольны — ‘Кроме старого Джоша Холлидея и таких людей, как я’.

‘Так что ты собираешься делать?’

Он покачал головой. ‘Пока не знаю. Но если мне в руки попадет одна из этих электропил — я неплохо управляюсь с бензопилой.’ Я уловила блеск его глаз в темноте. Он ухмылялся мне, и в этот момент я почувствовал в нем что-то от его отца, бахвальство, это наплевательское чувство драматизма и безответственное пренебрежение к последствиям.

Ветер сразу стих, как только мы достигли точки, где озеро поворачивало к западу от северного. К тому времени луна скрылась за горами, и было очень темно, когда мы, наконец, достигли конца озера, поэтому нам было очень трудно пробираться вверх по потоку воды, низвергающемуся сверху до того места, где начинался волок, каноэ было наполовину заполнено водой, а мы сами были очень мокрыми. Время было 04.10, и нам предстояло преодолеть по меньшей мере четыреста футов с каноэ на плечах. Там была своего рода тропа, местами больше похожая на каменную лестницу, подлесок был весь мокрый, а дорога скользкая. Брайан пошел вперед, нащупывая что-то своим фонариком. Никто из нас не произнес ни слова, шум воды, каскадом стекающей с озера наверху, заглушал все остальные звуки.

Нам потребовался почти час, чтобы взобраться на вершину, где вода плавным черным потоком переливалась через выступ скалы, а озеро убегало бледной тихой дорожкой. Мы могли видеть очертания более высоких вершин Скалистых гор, черных на фоне звезд. Сейчас ни ветра, ни облаков, и все очень тихо, за исключением шума каскада, который постепенно затихал до журчания, когда мы пошли по тропинке вправо, ища место, где мы могли бы безопасно спустить каноэ на воду.

Звезды начинали меркнуть, первые проблески рассвета начали показывать, где черная масса гор возвышалась над концом озера. ‘Похоже, в это озеро поступает чертовски много воды", - сказал Брайан, поводя плечами, когда он стоял, глядя на огромный полукруг вершин. Мы остановились передохнуть, каноэ покоилось на каменной плите. ‘Я. пройду немного, посмотрим, как далеко нам еще нужно нести эту штуку’.

Он двинулся прочь, его фонарик исследовал крутой скальный склон, спускающийся к озеру, и я последовал за ним. Тропинка спускалась через корни деревьев, похожие на деревянные ступеньки, и вела к небольшому пляжу с крупным песком, над которым нависали деревья. ‘Мы можем стартовать отсюда", - сказал я с чувством огромного облегчения, мое тело под курткой промокло от пота, плечи уже затекли. И в этот момент раздалось что-то похожее на рычание.

Мы замерли, стоя там совершенно неподвижно. ‘Что это?’ - Прошептала я, вспоминая, как Том рассказывал мне, что единственное, чего он всегда боялся на охоте в Скалистых горах, - это случайно оказаться между гризли и ее детенышами. Снова раздалось рычание и звяканье цепи, так что я подумал, не животное ли это, попавшее в капкан. Затем он начал лаять. К ним присоединился еще один, их лай гремел по камням.

Брайан выругался, схватив меня за руку и потянув обратно по тропинке, собаки разрывали тишину своим лаем и звоном цепей. ‘Это хижина. Она должна быть занята.’ Тогда я смог разглядеть это, темный силуэт, который я принял за камень, который Том назвал кафедрой. Луч фонарика осветил квадрат окна, когда мы нырнули обратно тем путем, которым пришли, деревья смыкались вокруг нас. Створка с грохотом распахнулась, и луч фонарика осветил тропинку позади нас, мужской голос позвал в ночь: "Кто там?" Факел пронесся по маленькому пляжу и дальше, над водой, в поисках.

К тому времени мы вернулись к каноэ. ‘Кем они были, охотничьими собаками?’ Я думал, нам нужно было выбраться на воду, прежде чем их выпустят, чтобы выследить нас.

‘Хаски больше всего нравятся. Они звучали как хаски.’

Позади нас, теперь уже тише, мы услышали, как мужчина кричит на собак. Лай прекратился, и внезапно все снова стихло, за исключением звука воды, переливающейся через каменный подоконник в озеро внизу.

‘Я не ожидал, что они будут держать здесь наблюдение’. Брайан наклонил голову так близко, что его кепка задела мое ухо. "Как ты думаешь, какая глубина над этим подоконником?" Мы должны перебраться на другую сторону озера.’

Я покачал головой, вода была темной, и я не мог знать наверняка. ‘С нами обоими в каноэ мы могли бы просто оттолкнуться веслом’.

Я не думаю, что он слышал, потому что он уже прокладывал себе путь по крутому спуску к озеру, нащупывая своим фонариком место, где можно вручную спустить каноэ в воду. В конце концов, единственной возможностью был выступ скалы в нескольких ярдах от плавного течения воды через подоконник. Каким-то образом нам удалось безопасно спустить каноэ на воду, где он мог спустить его со скалы в воду и удерживать там. ‘Ты берешь нос, ’ крикнул он мне, - и будь готов наклониться прямо вниз своим веслом и не дать нам перевернуться."Он был по колено в бурлящем потоке, шум воды оглушал.

Каким-то образом я устроился на луке. Впереди меня был небольшой выступ скалы, а за ним темный поток разливающегося озера. ‘Готовы?’ Я кивнул, когда он развернул луки так, что мы оказались лицом к центру озера. ‘Теперь греби изо всех сил!" - закричал он, и я почувствовал, как корма опускается, хрупкое суденышко бешено раскачивалось, когда он забирался внутрь.

Я начал грести. Не было времени бояться. Я чувствовал, как его весло опускается вместе с моим, когда нос судна вылетел за выступ скалы, дико раскачиваясь в течении. ‘Держи ее!" - крикнул он, и я направил нос лодки вниз по озеру; каноэ понеслось сначала вбок, затем назад, мы вдвоем рассекали воду веслами, направляясь по диагонали через разлив. Внезапно корма коснулась скалы, нос вышел из-под контроля, вода хлынула под нами, и мы оба потянулись вниз с нашими веслами, толкая каноэ через поверхность выхода из озера, рывок воды и шум ее падения заполнили весь наш мир, пока мы отчаянно боролись, чтобы построить каменный бастион на дальнем берегу, где рябина свесила тонкую ветку к кромке воды.

Не думаю, что без этой ветки у нас бы это получилось. Мне пришлось встать, чтобы дотянуться до нее, и каким-то образом я сохранил равновесие, подтягивая нас, пока мы не уперлись руками в саму скалу. Брайан протянул мне веревку, и мне удалось подтянуться на мокрый, наклонный выступ. К счастью, камень был неровным, и мои палубные ботинки выдержали. Брайан последовал за нами, и благодаря тому, что каноэ двигалось налегке и покачивалось на течении, нам удалось обогнуть его и войти в тихую небольшую бухту с темным илистым дном. Это была не намного больше, чем расщелина в скалах, но это было безопасно.

Вот тогда-то и началась реакция. Мое тело начало неудержимо трястись, и мне стало отчаянно холодно. ‘Нам нужно двигаться", - сказал Брайан. Рассвет начинал освещать вершины восточных пиков, но я покачал головой. В тот момент ничто не могло заставить меня вернуться в это хрупкое суденышко, даже тот факт, что я думал, что смогу разглядеть темный квадратный корпус хижины примерно в двухстах или трехстах ярдах через озеро, за стремительным течением его вод к выходу.

‘Давай, ради бога!’

Я снова покачал головой, не в силах говорить.

Он уставился на меня, наклонив голову вперед. ‘Залезай!’ - прошипел он. ‘Если ты этого не сделаешь, я предупреждаю тебя — я вырублю тебя насмерть и сброшу в воду.’ Он схватил меня за руку, встряхивая. ‘Ты хочешь, чтобы тебя подстрелили?’

Я тупо покачал головой, не веря ему, мои зубы стучали.

Тогда он дал мне пощечину. Дважды, открытой ладонью, по обе стороны от моего лица, так сильно, что он чуть не сбил меня с ног. ‘Залезай!’ И на этот раз я сделала, как он сказал, мои щеки горели, дрожь внезапно прошла — осталось только чувство нереальности, так что я стояла на коленях в каком-то оцепенении. Он сунул мне в руку мое весло, и следующее, что я осознал, это то, что он был в каноэ, и мы оба гребли, сопротивляясь течению и двигаясь вдоль западного берега озера.

Когда в небе над горами разгорелся дневной свет, почти неохотно распространяясь по озеру, Брайан перестал грести и достал из водонепроницаемого чехла в своем спальном мешке пару очень маленьких биноклей для наблюдения за птицами. Мы были тогда примерно на полпути вниз по озеру. ‘Нам придется рискнуть", - сказал он, его тело развернулось так, чтобы он мог навести бинокль на хижину, едва различимую сейчас в растущем свете. ‘Не вижу ни души. Ничего не шевелится, и две собаки спят.’

‘Ты можешь видеть собак, не так ли?’

‘Конечно. Возможно, вы так не думаете, но у них десятикратное увеличение.’ Он мгновение смотрел сквозь очки, затем опустил их. ‘Да, это действительно хаски, но, судя по их виду, помесь.’ Он взял свое весло. ‘Ладно, мы рискнем’. Он глубоко вонзил весло, поворачивая носы, пока они не указали на группу деревьев на дальней стороне. ‘Направляйся к тем кедрам и используй только руку — не двигай телом, и никаких брызг’.

Каноэ выскользнуло из укрытия на берегу, свет все усиливался, так что мы внезапно показались очень незащищенными. Время от времени я чувствовал, как Брайан откладывает весло и осматривает хижину через бинокль, и каждый раз он сообщал об отсутствии движения. Было почти половина шестого, и теперь мы были прямо посреди озера, ни облачка, а небо из зеленого становилось оранжевым. От холода у меня онемели пальцы, ноги были укутаны в холодный влажный компресс из носков и брюк.

‘Почему мы переходим?’ Я спросил его. ‘Нам было бы намного безопаснее на той стороне, на которой мы были. Мы могли бы залечь там днем и переправиться после наступления темноты сегодня ночью.’

‘У них есть лодка. Я видел это на том маленьком пляже под хижиной. Лодка с подвесным мотором.’

"Ты говоришь, они — их больше, чем один?’

‘Я не знаю. Но у них будет радиосвязь с лагерем внизу. Не потребуется много времени, чтобы собрать поисковую группу, и как только собаки возьмут наш след ...’

Они, скорее всего, подберут его на той стороне, куда мы направляемся.’

Но он не согласился, утверждая, что каскады были из серии выходов из озера, что затруднило бы поиск вдоль берега, к которому мы направлялись. ‘Когда я приземлился в лагере лесозаготовителей, я насчитал по меньшей мере полдюжины каскадов. Это озеро выходит на что-то вроде скального обрыва длиной в милю или больше, часть которого представляет собой отвесные скалы. Но на северной оконечности скалы уступают место гораздо более пологому склону. Я мог видеть линию дороги, поднимающейся к нему." Он подумал, что это, вероятно, не более чем неровный путь для эвакуации. ‘Как раз то, чего мы хотим, если сможем спуститься до него’.

Теперь мы были почти на другом берегу озера, группа деревьев становилась все выше, и звук каскадной воды начинал наполнять тихий утренний воздух мягким журчанием. Небольшой скальный выступ начал тянуться к хижине, теперь его хорошо видно в усиливающемся свете. Оптическая иллюзия, конечно, но казалось, что сама хижина движется, так тихо мы скользили по зеркально-плоской поверхности воды. И затем внезапно он исчез, потерявшись из виду за низкой линии скал. Мы не слышали звука лая, не видели никаких признаков присутствия какого-либо человека. Затем носы соприкоснулись, и мы выплеснулись на берег.

Группа деревьев стояла на скалистом холме, и с его вершины мы смотрели на панораму гор — снега, скал и зелени деревьев с гигантскими вершинами, достигающими тонкого слоя облаков, рассвет уже окрашивался в алый цвет восходящего солнца. Вода каскадом обрушивалась по обе стороны от нас, и далеко внизу мы могли видеть залив, который стал известен как Рукав Холлидея, полоса свинцовой воды, врезающаяся в дикость гор, изгибаясь за небольшим участком плоской земли слева от нас. Там были хижины, остатки загона для лесозаготовок, узкая дорога, змеящаяся к вершине невысокого утеса, на краю которого стоял грузовик, и сразу под огромным шестом из ствола дерева, загнутым вверх, чтобы образовать примитивный кран, другой был сильно прижат к утесу, а под ним большая баржа, пришвартованная к причалу из бревенчатых штабелей. Не было никаких признаков катера береговой охраны. Баржа была уже наполовину загружена лесом, остальной груз свален на причале рядом с ней.

А от набережной, заполняя всю долину вплоть до нижних склонов, была Высокая Трибуна, море темно-зеленых вершин, простиравшееся без перерыва, пока сразу за хижинами оно не заканчивалось, земля внезапно обнажалась и усеивалась пнями.

‘Ему не следовало этого делать", - сказал Брайан, стиснув зубы. И он добавил: ‘Отсюда все выглядит намного хуже. Больше. Намного больше. Это намного больше, чем два гектара.’ Он был почти вне себя от внезапного гнева. ‘Как он мог это сделать - и с этим проклятием, висящим над ним?’ Он резко повернулся. ‘Давайте посмотрим, сможем ли мы найти способ спуститься на эту дорожку’.

Тропа была далеко слева от нас, неровная лента грязи, наполовину заросшая и тянущаяся вверх по каменистым склонам, поросшим молодой порослью, по большей части кустарником. Справа от нас был отвесный утес с водопадами, стекающими с края озера, как кружевные ленты, чтобы соединиться и сформировать поток, который исчезал в большой роще деревьев на дне. Этот главный поток, наконец, появился в виде белой пены быстротекущей воды, которая подавалась во входное отверстие по плоской пустоши, усеянной обломками сломанных деревьев.

‘Давай! Нет смысла стоять и смотреть сверху вниз на то, что они с этим сделали.’ В его голосе был холодный гнев, нотка насилия. ‘Каким-то образом я собираюсь остановить ублюдков’. Он повернулся и оказался лицом ко мне. Наконец он сказал, говоря медленно: "Тому, что вы видите там, на дне долины, потребовалось более полувека, чтобы вырасти, и посмотрите, что они сделали! Десять минут с большой бензопилой и ... авария! Еще один из них ушел.’ Он развернулся, поспешил обратно к воде и крикнул через плечо: ‘Давай или нет, как тебе нравится, но я иду туда. Сейчас!’

Когда я догнал его, он уже спустил каноэ на воду и забирался в него. Я последовал за ним, ничего не говоря. У меня не было желания оставаться там в одиночестве. Мы оттолкнулись, ботинки были полны ледяной воды, брюки промокли до колен. Над горами собирались облака, когда мы проплывали мимо последнего из каскадных разливов, держась поближе к берегу и направляясь к мрачному маленькому пляжу, который отмечал северную оконечность озера. Небольшая группа тополей окружала ее край, большинство из них погибло от старости или какой-то болезни, голые стволы и ветви покрыты серым лишайником. А на вершинах двух самых высоких сидела пара лысоголовых орлов, светлые головы над большими серо-черными телами.

Там есть лодка.’ Брайан указал влево от нас, и при звуке его голоса две птицы взлетели, их полет был тяжелым и громоздким, и таким тихим, что они могли бы быть совами. Лодка была полунадувной, вытянутой на гладкой серой поверхности скального выступа. Мы приземлились на его краю, скала позволяла выбраться на берег, не плескаясь в холодной озерной воде.

У лодки не было подвесного мотора, только пара весел, и, как и надувная, припаркованная на большом озере у плотины Оушен Фоллс, она выглядела совершенно новой. В нем не было ничего, кроме весел, пластикового пресс-подборщика и воздушного насоса. Я постоял там мгновение, глядя на нее сверху вниз и размышляя о хижине. На озере не было ничего другого, до чего людям в лагере лесозаготовителей внизу требовалась лодка, чтобы добраться, потому что, если они направлялись в Оушен Фоллс, очевидным способом было добраться на лодке прямо из лагеря лесозаготовителей, а не подниматься на тысячу футов, затем плыть пару миль по озеру, карабкаясь по волоку и надеясь, что внизу найдется кто-нибудь, кто переправит их десять миль до плотины.

‘Давай!’ Брайану не терпелось спрятать каноэ подальше и отправиться в лагерь.

‘Для чего это?’ Я сказал.

Лодка? Рыбалка. Или, может быть, охота. На другой стороне есть немного болотистой местности, которая может быть хороша для случайного появления лосей.’ Он поднял свой конец каноэ, кивая мне, чтобы я взялся за свой.

- А хижина? - спросил я. Пробормотал я, думая о том, как мы внезапно наткнулись на это ночью, о лае собак и бряцании их цепей, о свете факела в окне. Две сторожевые собаки и по крайней мере один человек там — почему?’

Он мгновение не отвечал, пока мы поднимали каноэ вверх по скалистому склону. С вершины мы могли видеть хорошо протоптанную тропу, ведущую вниз сквозь деревья. ‘Если бы вы видели некоторых отсеянных, которые сидят на корточках в Оушен Фоллс, - сказал он, - и у вас там есть рыбацкий домик в конце этого озера, вы бы убедились, что на нем есть что-то вроде охраны. Кроме того, здесь, на западе, большинство из них охотятся как сумасшедшие, особенно на горожан. Охота - это их спорт, в их распоряжении глубинка и вся жизнь, которая в ней есть, убивать по желанию.’

Мы пробрались в заросли того, что, по его словам, было ольхой Ситка и низкорослой березой, перевернули каноэ и запихнули под него наши вещи. Есть законы, ’ сказал я.

Он рассмеялся. ‘Законы! Конечно, есть законы. Но кого волнуют законы здесь, в горах? Ты пытаешься отвезти лося домой на своем пикапе или уехать с трофеем в виде рогов без лицензии, тогда тебя схватят полицейские или Смотрители парка, но здесь, — он оглянулся на меня, - здесь, глубоко в Скалистых горах— - Он покачал головой. ‘Закон там, внизу’. Он махнул рукой на юг, в сторону Ванкувера. ‘Не здесь, наверху. Здесь некому обеспечить ее соблюдение.’

Он указал на лагерь лесозаготовителей, который только что стал виден за небольшой поляной, на тусклую, похожую на лезвие, рану залива за ней. ‘Даже там, внизу, эти лесорубы — они сами для себя закон. О, ваш друг Эдмундсон, прибывающий на катере береговой охраны, может вызвать небольшой трепет беспокойства — длинная рука правительства, — но как только он уйдет ... ’ Он снова засмеялся, и затем мы оказались на старой дороге для добычи, жалея, что у нас нет резиновых ботинок вместо парусиновых туфель, потому что местами было много грязи, и она сильно заросла, круто спускаясь вдоль горного отрога.

Нигде не было большого леса, все срублено, и оставался только молодой кустарник — береза, рябина и ольха, козья борода, дьявольская дубина, а рядом с дорожкой - вьющееся вечнозеленое растение, которое, по словам Брайана, называлось кинникиник. Это была область, которую Том Холлидей расчистил, это было то, на чем он жил, когда исчезла Ледяная шахта.

Отрог резко оборвался, трасса круто повернула вправо и покатилась вниз, к зеленому морю вершин Высокого стенда. В этом месте склон горы круто обрывался, лагерь и причал с баржей почти прямо под нами, планировка, каждая ее деталь кристально ясна. Это было все равно, что увидеть все это на аэрофотоснимке, а справа виднелся голый каменистый участок, полный дерьма и мусора, где недавно была вырублена почти прямоугольная часть большой плантации Джоша Холлидея. Картина представляла собой полное опустошение, когда поток достигал залива с дальней его стороны.

Широкая транспортная дорога проходила рядом с водами залива прямо к причалу. По ней двигался большой краулер, волоча за собой три стебля Высокой подставки, поднятые за их торцы, хвостовые концы которых были прикованы цепью к набору тележек. И прямо под нами грузовик съезжал задним ходом с края обрыва над стрелой крана и начинал спускаться по яркой полосе недавно проложенной бульдозером дороги к лагерю.

Брайан бормотал что-то себе под нос, ругаясь вполголоса. Мы оба остановились, изгиб и спуск были такой превосходной точкой обзора. ‘Разве это не Волчак?’ Он смотрел вниз на лагерь в свой бинокль. ‘Разговариваю с крупным мужчиной с небольшой бородкой. Мог бы быть Эдмундсоном. Взгляни.’ Он передал мне бокалы. ‘Вон там, внизу, у столовой. Они просто идут в офис.’

Увеличение было невероятным, лагерь приближался ко мне и был таким четким, что я мог видеть отдельные камни на грунтовой дороге, красный отблеск банки из-под кока-колы и маленького медвежонка цвета корицы, копающегося в мусорном баке, совершенно независимо от двух мужчин, проходящих мимо. ‘Это Джим Эдмунд & # 163;

сынок, ’ сказал я. Они добрались до офиса, Волчак все время что-то говорил, быстрые жесты руками, Джим кивал. Они на мгновение остановились, оглядываясь на вырубленную территорию. Затем они прошли через дверь хижины, на внешней стороне которой было объявление.

Тогда лагерь был безлюден, единственные движения, которые медведь все еще совершал в поисках пищи, и этот грузовик, медленно скрежещущий по ярко-желтой полосе трассы прямо над лагерем.

Это был странно выглядящий грузовик с множеством трубопроводов внутри и большим порталом, сложенным поперек кабины и выступающим далеко за тупую крышку двигателя. ‘Это наша передвижная буровая установка", - сказал Брайан, когда я спросил его, что это такое. ‘Мой отец приказал принести ее, когда ледяной холод начал спадать. Думал, он найдет нефть здесь.’ Его дед, по-видимому, говорил о небольшом просачивании, которое он обнаружил в верхнем конце Высокого Стенда. ‘Но старина Джош, он не интересовался нефтью. Он просто подумал, что это шутка, что он мог бы посадить адский лес на нефтяном месторождении.’Том, конечно, рассматривал это как идеальное решение своих растущих финансовых проблем. Еще одна авантюра, которая не удалась.

Звук бензопилы слабо доносился до нас из-за ветра.

‘Ты видишь, где они режут?’

‘Нет", - сказал я.

Он потянулся за стаканами. ‘Вон та баржа. Выглядит как старая баржа с цементом.’ Она была большой и ржавой, с маленькой рулевой рубкой на корме. ‘И они загружают его сухим", - добавил он, глядя на него сверху вниз. ‘Это показывает, что они думают об этих деревьях’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ну, они же не едят мякоть, не так ли? Если бы это была целлюлоза, они бы прислали одну из этих самозагружающихся барж, настоящего большого монстра с парой встроенных кранов, и они бы загружали древесину поперек палубы. Затем все, что они делают, когда товар прибывает на целлюлозный завод, - это заливают порт или балластные цистерны starb'd, переворачивают баржу и сбрасывают всю партию в воду, прямо в загон для лесозаготовок. Но вместо этого, вот они, загружают древесину сухой на баржу, чтобы она оставалась сухой, и разгружают ее тем же способом, прямо на причал лесопилки.’

‘Твой отец убежден —‘

Затем он повернулся ко мне. ‘Ты ему не веришь, не так ли? Он просто пытается убедить себя, что он не несет ответственности за то, что происходит там, внизу.’ И он добавил более спокойным тоном: "Что бы он ни думал, что они задумали, я могу сказать вам вот что: они обращаются с этими деревьями так, как будто они золотые. И это примерно то, чем они являются.’ Жужжащий звук стал громче, и он направил бинокль в сторону Высокой подставки, осматривая край вырубленной площадки. Но это была не бензопила. Это был более устойчивый гул, и внезапно я увидел его, низко над водой, гидроплан, летящий вверх по заливу. Мы наблюдали, как он приземлился в облаке брызг и подрулил к причалу, прорезая широкую изогнутую линию по неподвижной воде. Пилот выпрыгнул на платформу, выпрыгнул на берег с леской и отбился. Там было два пассажира, один невысокий, другой выше и тяжелее, и что-то в их походке, в их багаже тоже … Я снова взялся за стаканы и тогда понял, что был прав. ‘Камарго и Лопес", - сказал я.

‘Двое южноамериканцев?’

Я кивнул, задаваясь вопросом, почему они были здесь. ‘Это охотники, которые принесли ту записку от Мириам в шахту. Просто оставил его там, чтобы Том нашел.’

‘Так он мне сказал, но он ничего не сказал об охотниках. Он сказал, что они были боевиками, фактически хулиганами.’ Он взглянул на них через очки. ‘Возможно, это правильно. Они выглядят достаточно подло.’

‘Но что они здесь делают?’

‘Что ты думаешь?’ Он сердито повернулся ко мне. ‘Неужели ты не можешь вбить себе в голову, что вон та роща деревьев внизу стоит целое состояние. Практически вся туя и красный кедр с высоким содержанием масла являются древесиной, пользующейся большим спросом во всех странах с высокой влажностью — для наружных навесов, теплиц, оконных рам, любого строительства, где погода является проблемой. Давай! Давайте посмотрим поближе.’

Он свернул за поворот, начав спускаться по склону в большую впадину, которая выглядела как половина кратера, с края которой стекали белые потоки воды, а на дне было зеленое море перистых крон деревьев. ‘ Я чертовски уверен, ’ бросил он через плечо, - что план Волчака состоит в том, чтобы разрушить всю трибуну. Если он сможет удовлетворить правительство, и четкого обязательства по пересадке, вероятно, будет достаточно, тогда все, что ему нужно, - это подпись Тома. И если у него где-то припрятана Мириам, у него чертовски выгодная позиция для переговоров. Том сделал бы что угодно для этой женщины.’ И он добавил: ‘О, я знаю, что он иногда срывается — в основном, когда он под кайфом. Всегда делал. Кроме тех случаев, когда моя мать была рядом. Она полностью занимала его.’ Он издал короткий смешок, продираясь сквозь заросли лососины, которые заполонили трассу, где вода, просачивающаяся со склонов выше, превратила ее в трясину.

На мокрых местах, где была грязь или крупный гравий, мы увидели следы ботинок на ребристой подошве, отпечатки ног, которые указывали как вверх, так и вниз. Через определенные промежутки другие, меньшие пути для извлечения отходили вдоль контурных линий склона. На этих боковых дорожках не было следов, а поскольку основная трасса становилась все лучше, мы их вообще потеряли. Кустарник здесь рос меньше, потому что мы спускались на недавно вырубленные участки. Вскоре мы услышали журчание каскадов с озера наверху. Заработала электропила, звук был похож на взлет гидроплана, но прерывистый, и раздался треск падающего дерева. По мере того, как трасса улучшалась, мы двигались быстрее, но даже при этом нам потребовалось более получаса, чтобы добраться до края высокого леса.

К тому времени мне было жарко, я устал и очень хотел спать, я шел, спотыкаясь, с полузакрытыми глазами, мой разум теперь лишь смутно беспокоился об этих следах и о причине появления гребной лодки на озере наверху. Брайан все еще думал, что это просто место отдыха, хижина тоже. ‘Охота. Рыбалка. Ты должен как-то занять свое свободное время, а в таком месте, как это, больше нечего делать.’ Но почему они не ловили рыбу на берегах рукава Холлидей и не охотились на равнинах, где поток вытекал из больших деревьев? Зачем карабкаться на тысячу футов вверх по все более зарастающей тропе? А эти собаки? Больше всего меня беспокоили собаки, мой усталый мозг нащупывал что-то, что, как я знал, было где-то в глубине моего сознания, что-то, о чем я не был уверен, что хочу знать. Боже! Мне хотелось спать.

А потом мы оказались в Высокой стойке, воздух был совершенно неподвижен. Влажность здесь была выше, прохлада леса, с огромными стволами, некоторые из них почти двух футов в поперечнике, и они поднимались, поднимались, как рифленые колонны собора, поднимались до тех пор, пока ветви, как начало средневековых сводов, не разошлись веером, отрезая дневной свет, перистые иглы сверкали алмазными брызгами капель влаги, ловя солнечный свет, который приходил и уходил с прохождением облаков. Это было потрясающе, великолепно. Я никогда раньше не был в таком месте, дорожка, по которой мы ехали, была покрыта толстым ковром из коричневой мягкости мертвых иголок, тишина, почти внушающая благоговейный трепет, все звуки приглушены, так что плеск воды и жужжание бензопилы превратились в нежное журчание.

Я думаю, что это было оно — мягкость. Эти огромные деревья, эти великаны, были нежными великанами. Это было место покоя, и мой усталый мозг, осознав это важное, начал понимать и ценить глубоко укоренившийся гнев Брайана по поводу смертоносного вторжения лесозаготовительной компании и ее электропил. Время от времени он останавливался, глядя вверх с выражением благоговения. ‘Однажды, когда я отправлялся в Каракорум, ’ сказал он, поворачиваясь ко мне, ‘ я увидел нечто подобное этому. Недалеко от основания Нанга Парбат по дороге в Гилгит. Лес из огромных стволов, которые были посажены. Это был единственный раз, но деревья были не такими большими и не такими однородными ’. А затем бензопила заработала снова, и мгновение спустя мы услышали треск падающего другого дерева. ‘Боже! Как он мог это сделать?’ Его голос дрожал, и у меня было чувство, что, если бы Том стоял на моем месте, Брайан пошел бы на него.

Затем он поспешил дальше, жужжание бензопил нарастало. И затем он начал перемещаться от ствола к стволу, шум становился все громче по мере того, как мы продвигались к нему, пока мы не смогли увидеть блеск лезвий, сопровождаемый желтым потоком опилок, и двух мужчин, наклонившихся вперед, лезвия в постоянном движении, когда они двигались вверх по длинному стволу, ловко срезая ветви, пока он не остался там, его голый ствол был просто куском сырья для какой-то далекой фабрики.

Мужчины выпрямились, пауза, пока они разговаривали, пилы замолчали. Один из них засмеялся, другой улыбнулся, закуривая сигарету. И затем они переходили к следующему стеблю. Рука взметнулась вверх, потянув за шнур стартера, правая рука направила пилу вниз. Это началось с грохота, затем стихло, цепь замерла, когда ее оператор наклонился к основанию дерева, поворачивая лезвие и проверяя угол. Затем он резко включил двигатель на полную мощность, мышцы его руки напряглись, когда он вонзил лезвие в цель, истерзанное дерево вытекло из основания лезвия, как струя желтой крови из какой-то большой артерии дерева.

‘Молю Бога, чтобы у меня была винтовка’.

Я стоял прямо рядом с Брайаном и по выражению его лица понял, что, если бы я мог передать ему пистолет там, и тогда он бы хладнокровно застрелил их без малейших угрызений совести вообще — палач, совершающий возмездие паре убийц. ‘Это те двое, которые повернули тебя назад, когда ты высадился на причале?’ Мне было интересно, сколько людей у Волчака было в лагере.

‘Они не просто вернули меня назад. Они угрожали мне пилой.’

Мы шептались друг с другом, но если бы мы закричали, они бы не услышали, звук пилы был таким громким, а двое были так сосредоточены на том, что они делали.

‘Это была та, тонкая. Ублюдок, который сейчас работает пилой — голова, похожая на лезвие топора, черты лица цвета темного красного дерева, на правой руке не хватает двух пальцев, на предплечье белое пятно от шрама от пилы. Это человек, которого я собираюсь заполучить — так или иначе. ’Гнев, боль и горячая перуанская кровь …

Высокий звук двигателя пилы снизился до слабого заикания, цепь остановилась, когда лезвие было извлечено. Большой клин древесины выпал из основания дерева, на двух внутренних кромках видны желтые ячейки среза древесины, когда лесоруб выпрямил свое худое, мускулистое тело, затянулся сигаретой, а затем перешел на другую сторону, широко расставив ноги и легко приняв правильную стойку, когда он наклонился, держа лезвие горизонтально и близко к земле. Двигатель взвыл, затем замедлился, когда лезвие задело, ярко-желтый поток опилок потек у него между ног; мы просто остановились там, как вкопанные.

Я не знаю, что это было — своего рода увлечение, я полагаю. Стоять там рядом с Брайаном, наблюдая за деревом, которое было посажено его дедом в виде маленького саженца, который он держал в руке, наклоняясь, чтобы посадить его в землю, и теперь оно было сто, может быть, сто пятьдесят футов высотой, и человек, наклонившийся, чтобы сбросить его на землю. Пила замедлялась, звук двигателя усиливался по мере того, как разрез продвигался на весь диаметр торца, желтый цвет распиленной древесины струился медленнее по мере того, как двигатель работал. Пауза, и второй мужчина стоит, положив руку на багажник, почти небрежно опираясь на него своим весом.

Раздался внезапный треск, и, посмотрев вверх, я увидел, как качнулась верхушка дерева. Последний выстрел лесорубной пилы, затем оба мужчины отступили немного назад, их руки прижались к коре, как будто хотели оттолкнуть от себя весь огромный вес ствола, и дерево зашевелилось, зашевелилось все быстрее и быстрее, высоко ломая ветви. Тогда это было на чистом месте, вдали от людей и нескошенного леса, на открытой опустошенной вырубленной земле.

Глухой удар, огромное облако пыли и обломков. Затем это было там, на земле, срублено и закончено, внезапно все стало очень тихо, обе пилы выключены, и слышны были только звуки разговора двух мужчин и отдаленное журчание каскадов, журчание воды в лесу.

Мы наблюдали, как повалили три дерева, похожих на это, а затем двинулись в лес, прокладывая себе путь к лагерю при свете дня, который отмечал вырубленную территорию и залив, едва видимый справа от нас. Это был звук двигателя краулера, который предупредил нас, что мы приближаемся. Стволы поредели, поднялся ветерок, когда впереди забрезжил рассвет, и затем мы оказались на краю Хай Стэнд, дорога для добычи была всего в нескольких ярдах от нас, а краулер уже проезжал мимо, чтобы забрать три срубленных дерева, теперь подстриженных и готовых к транспортировке.

Он остановился, и я увидел там Джима Эдмундсона, разговаривающего с водителем. И когда все закончилось, Джим продолжил свою работу, расхаживая по участку с открытым блокнотом в руке. Я хотел, чтобы он знал, что мы были там. Я хотел рассказать ему о хижине, о Тараскони и мексиканце. Бог знает, что было у меня на уме. Но когда я отошел от коричневой рифленой коры дерева, за которым я стоял, Брайан прошипел мне: ‘Подожди! Там грузовик.’

Это был пикап, быстро приближавшийся со стороны офиса. Он остановился менее чем в пятидесяти ярдах от нас, Волчак высунулся из-за руля, на голове у него была потрепанная шляпа, очки блестели. ‘Эдмундсон! Пилот говорит, что больше не может тебя ждать.’

Джим остановился и делал пометку. ‘Еще несколько минут. Я почти закончил.’

Волчак выпрыгнул из кабины. ‘Он должен забрать нескольких рыбаков в Белла Кула в полдень. Он должен уйти сейчас.’ Несмотря на то, что земля была неровной, Волчак все еще умудрялся передвигаться по ней, как резиновый мяч, его округлое тело создавало впечатление безграничной энергии. ‘Я отвезу тебя обратно. Он сейчас торопится.’ Он добрался до Джима, встав перед ним со странной настойчивостью. ‘В противном случае это может занять день или около того. Надвигается много облаков.’

Джим кивнул, уставившись в свой блокнот. Затем он медленно закрыл ее. ‘Вы вырубили, по моим подсчетам, более четырех гектаров. И ты все еще валяешься.’

‘У нас есть согласие владельца’. Голос Волчака, высокий, донесся до меня очень отчетливо.

‘А у тебя есть?’ Джим посмотрел на мужчину, когда тот засовывал блокнот в свой анорак. ‘Я попросил об этом прошлой ночью. Я с первого взгляда понял, что вы вырубили больше двух гектаров, о которых были уведомлены работники лесного хозяйства. Вы не смогли бы это произвести.’

‘Нет. Я сказал, что это у юристов, и мы отправим это дальше. На самом деле, я только что узнал, что это не будет подписано до некоторого времени сегодня.’

‘Значит, вы рубили без согласия владельца?’

‘У нас было письмо о намерениях. Я же говорил тебе.’

‘Но ты не смог бы это произвести’.

‘Конечно, нет. Это в нашем офисе в Сиэтле. Я объяснил...’

Пилы снова заработали, и в то же время они вдвоем повернулись к пикапу. Именно тогда, когда Эдмундсон был там, зафрахтованный правительством гидроплан стоял у причала, а Волчака уже допрашивали, я двинулся вперед. Это был момент, чтобы встретиться с ним лицом к лицу с исчезновением Мириам, чтобы выяснить, были ли SVL Timber каким-либо образом ответственны. Таковы были мои рассуждения, и я уже собирался позвать Джима Эдмундсона, когда Брайан схватил меня.

‘Нет! Не сейчас.’ Его голос, громкий у меня в ушах, почти заглушался пилами. ‘Это смотритель парка, а не полицейский. Он не собирается совать свою шею в эту банку с червями.’ Он оттащил меня назад. ‘Неужели ты не можешь вбить себе в голову, что эта группа деревьев символизирует деньги, большие деньги. Ты борешься с жадностью, с людьми, которые готовы на все ...’ Он покачал головой. ‘Просто подожди. Рано или поздно ...’ Он оставил все как есть, а я стояла и смотрела им вслед, момент был упущен. Если бы Волчак не сказал Джиму Эдмундсону, что соглашение было бы подписано сегодня …

‘Почему он это сказал?’ Брайан не понял этого, и мне пришлось повторить вопрос. ‘Почему Волчак был так уверен, что твой отец подпишет соглашение? И подписать это сегодня?’

‘Мириам’, - сказал он. ‘Они доберутся до Тома ...’ Он пожал плечами, наблюдая, как Джим Эдмундсон сел в такси, и пикап уехал. ‘Они доберутся до него. Может быть, не сегодня. Но рано или поздно. Тем временем, ваш друг напишет отчет в течение следующих нескольких дней, и он разойдется по отделам, все его парафируют и передадут дальше. Может пройти месяц, прежде чем с этим действительно что-то будет сделано.’ Он оглянулся на лес позади нас. ‘Еще несколько парней, и все это могло бы рухнуть в течение месяца’.

Сначала пикап отправился в офис. Пилот уже был внизу, в "Сессне", нетерпеливо стоя на одном из поплавков. Затем, как только он увидел, что Джим выходит со своей сумкой и портфелем, он взмахнул реквизитом. Двигатель завелся немедленно, пропеллер работал на холостом ходу, когда пикап остановился рядом, Джим перешел прямо с грузовика на платформу, и он не оглянулся, когда забирался в кабину, хотя Волчак вышел и стоял там, на причале. Ни рукопожатия, ни прощального слова;

Я подумал, что это необычно для такого дружелюбного человека.

Облака теперь опустились прямо на гору, стены залива скрылись, свет померк, когда "Сессна" вырулила и взлетела, летя прямо и низко над водным путем. Время было одиннадцать тридцать. Рухнуло еще одно дерево. Краулер снова проехал мимо, на этот раз волоча за собой четыре бревна. И совсем близко под скалой большой стреловой кран поднимал конец другого бревна, маленькая лебедка на вершине утеса натягивала трос, чтобы закрепить его в нише в скале, буровая установка поднималась обратно по дороге на вершину. Мы наблюдали, как он встал задним ходом на деревянную платформу, установленную над нишей, опустил колодки, чтобы зафиксировать его в нужном положении, затем поднял А-образную раму, которая была сложена над кабиной, пока она не была установлена и готова для установки бурильной трубы. Внизу, на земле, еще двое мужчин теперь работали над бревном, которое было уложено на чурки, вручную устанавливая с помощью цепи то, что, по-видимому, было торцевой частью дерева, на место.

Я лишь мельком взглянул на эту работу через очки, и Брайан не мог сказать мне, что они делали. Казалось, его единственной заботой был Волчак, и он держал очки приклеенными к офису. Примерно через десять минут, когда труба, подвешенная к А-образной башне мобильной буровой установки, начала поворачиваться, сверля торцевую часть бревна, вставленного в нишу, дверь офиса открылась, и оттуда вышли двое мужчин, оба с винтовками, перекинутыми через плечо, и рюкзаками за спиной. Они постояли там мгновение, ожидая возле пикапа. Затем вышел Волчак, и они все забрались внутрь.

Видя их такими, вооруженными, я сразу вспомнил Ледяного Холода и Тома, накачанных кокаином, пытающихся заставить их сказать, где держат Мириам. Я наблюдал, как грузовик начал двигаться, направляясь прямо по дороге к нам. Мысль, которая скрывалась на задворках моего сознания, внезапно возникла с ослепительной ясностью. ‘Хижина!’ Я подошел к Брайану и потряс его за руку. Эта шлюпка. Они поднимаются туда.’

‘Ну и что?’ Он смотрел на меня непонимающе, и я не понимала, потому что теперь это казалось мне таким очевидным.

‘Хижина!’ Я повторил. ‘Вот где у них Мириам. Камарго и Лопес, они поднимаются туда.’ Теперь, когда это вышло наружу, теперь, когда я это сказал, все казалось яснее, чем когда-либо — собаки, охрана, этот мексиканец Родриго, забирающий запасы. И Тараскони — это объяснило бы, почему он сказал Тому, что скоро узнает, где Мириам.

Пикап проехал мимо нас, бородатое лицо Камарго было отчетливо видно, когда он смотрел поверх верхушек деревьев на возвышенности над нами. ‘Они поднимаются туда’. Я все еще держала Брайана за руку, отчаянно пытаясь достучаться до него. ‘Предположим, Том связался с Родриго после того, как мы ушли? Он мог бы быть там сейчас.’ Но он покачал головой, все еще наблюдая за лагерем через бинокль. ‘На что ты смотришь?’ Я потребовал. ‘Что бы ты о нем ни думала, он все еще твой отец’.

Он снова покачал головой, и я увидел, что очки были закреплены на стреле крана, который теперь маневрировал, вытаскивая бревно из ниши и опуская его туда, где двое мужчин подкатывали еще один конец к цепной покупке. ‘Я должен выяснить’, - пробормотал он.

‘Что?’ Я спросил.

‘Почему они хотят бревенчатый бум. Это нужно только в том случае, если вы опускаете бревна вниз или удерживаете их загнанными в грунт. Но загружайте их сухими, прямо с причала… Я не вижу в этом смысла’. И он добавил: ‘Сегодня вечером. Я отправлюсь в лагерь сегодня вечером.’ Он опустил очки, проведя рукой по лицу. ‘Это единственный способ. Тогда, может быть, у меня будет что-то, что заставит власти действовать.’ Он зевнул. ‘Ты возвращайся на вершину, если хочешь. Посмотрите, для чего этих двоих отправили туда. Я собираюсь свернуться где-нибудь калачиком, немного поспать, а потом, когда стемнеет — что ж, посмотрим...’

Я спорил с ним, боясь, я думаю, возвращаться самому, боясь одиночества — только я и те два хулигана, оба вооруженные. Но ничто не могло сдвинуть его с места. Его отец, по его словам, мог постоять за себя. Что касается Мириам, если я был прав и ее держали в хижине, он не видел, что я был бы ей полезен там, на озере, один. ‘Тебе было бы лучше немного поспать, а потом посмотреть, сможешь ли ты обнаружить что-нибудь, что остановит их от пиратского захвата леса, который им не принадлежит и никогда не будет принадлежать’.

В конце концов я оставил его, зная, что нельзя терять времени, если я хочу подняться по озеру раньше двух южноамериканцев. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Но смотри за этим, приятель. Волчак и парни, за которых он выступает, играют не за пластиковые фишки. Они разорвут тебя на куски, не задумываясь.’ Это были его последние слова, обращенные ко мне, когда я повернулся и пошел обратно через лес ровной рысью. Я оглянулся один раз, но не смог его увидеть. Деревья сомкнули ряды, огромные стволы сплошной стеной заслоняли даже проблеск дневного света с открытой земли.

Пилы снова остановились. Было очень тихо, когда я поворачивал назад в поисках дорожки, отчетливо осознавая, что теперь я один, некому вести меня дальше, не с кем поговорить. Высокий стенд внезапно показался мне враждебным местом, корни деревьев подставляли мне подножки, стволы окружали меня, и все было очень темно.

Я нашел тропу и начал подниматься по ее склону, журчание потока было немного ближе. Теперь шел дождь. Я мог слышать это в кронах деревьев, но дождя не было, его закрывал навес. Затем пилы заработали снова, звук был слабым и далеко позади меня, и я знал, что Камарго и Лопес перестали разговаривать с ребятами и поднимались по дорожке позади меня.

В спешке, чтобы вернуться к озеру впереди них, я едва заметил сгущающуюся темноту. Всю дорогу я поднимался в гору, мое дыхание сбивалось. Мне нечего было нести, но даже при этом я был измотан к тому времени, как стволы стали меньше, а сквозь верхушки пробились слабые отблески дневного света. Дождь перешел в легкую морось, струйки белого облачка струились между деревьями. И затем я вышел на старую вырубленную местность, тропа поднималась все круче, мое дыхание сбивалось, и впереди меня ничего не было, только туман, висящий белый и тяжелый, так что я двигался в бледной пустоте, где каждый лист и веточка, каждый куст мерцали влагой. Я оглянулся, и Высокий Стенд исчез, поглощенный облаком.

Это было, когда одиночество действительно ударило. Я замедлился до ходьбы, которая постепенно превратилась в отчаянную тащку. Стол адвоката и маленькая парусная лодка не были подготовкой для похода в Скалистые горы, и я не спал, казалось, целую вечность. Время от времени я останавливался, чтобы перевести дух, глаза и уши обращались к серому туману позади меня, видя тени на грани видимости, шелест воздушных потоков в березовых листьях, заставляющий мое сердце биться сильнее. Теперь нет звука пил, только нарастающий рокот каскадов надо мной.

По моим часам был полдень, и я вернулся к повороту шпильки, стоя на конце горного отрога, откуда мы смотрели вниз на лагерь и залив, а также на зеленое море лесной вершины. Теперь не было ничего. Я был в другом мире, только я и облачный пар. И затем я услышал голос.

Это доносилось снизу, сзади по дорожке, голос, зовущий кого-то, слабый на фоне шума падающей воды. Был ответ, еще более слабый. Затем тишина.

Затем я пошел дальше, взбираясь на заднюю часть крутого отрога, ускоряя темп, страх подгонял меня и придавал мне сил. Мои ботинки хлюпали в грязи, когда я пробирался сквозь толщу новой поросли, которая казалась намного легче на пути вниз, мое тело промокло ниже пояса, от пота под моей курткой шел пар, и ничто не указывало мне, насколько близко я был к вершине, облака плотные и всепроникающие, но теперь белые, с мерцающим переливчатым блеском, как будто я начинал подниматься сквозь них к солнцу.

Трасса, или то, что от нее осталось, резко оборвалась. Затем я повернул назад, ища следы, нашел участок мягкой земли в пятидесяти ярдах назад и продирался сквозь заросли ольхи и нескольких рябин, пока не оказался на ровной местности, которая спускалась к невидимому краю озера. Я нашел каноэ и потратил драгоценные минуты, пытаясь его поправить. Это казалось таким легким, когда нас было двое. Затем я вспомнил лодку, вытащенную на наклонную скалу, где мы приземлились. Я схватил весла и рюкзак, в котором была наша еда, с трассы внизу доносились голоса, пока я, спотыкаясь, пробирался сквозь деревья к скале.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы побросать вещи в лодку, спустить ее по склону в воду и прыгнуть в нее. Белое облако пара цеплялось за деревья, капало с ветвей, край озера исчезал в небытии. Я тихо греб, скользя лодкой по воде, скала исчезала. Внезапно она исчезла, и я перестал грести. Я мог слышать треск ветвей, громкий на фоне шума воды, падающей справа от меня. Затем голоса. Они разговаривали по-испански, осматривая берег озера. Раздался всплеск и проклятие.

Я задавался вопросом, что они будут делать, что я собираюсь делать, один на озере в густом облачном тумане. Тогда я думал о хижине, смутно представляя, что произойдет, когда я доберусь до нее, мой мозг устало боролся с проблемой, как проверить, действительно ли там держат Мириам. Восклицание, поток еле слышных слов, голос резкий и плавный. Лопес. И он нашел каноэ.

Я снова начал грести.

ЧАСТЬ V

Ловля паука

1

Следуя вдоль берега, первым, что я увидел, был темный песок маленького пляжа, потертый канат, ведущий через него к бледно-оловянному блеску лодки, подтянутой вплотную к кустам и корням деревьев на берегу. Я повернул голову и увидел хижину, темную тень в облачном тумане, которая выглядела удивительно большой, как маленький замок на скалистом холме. Собаки притихли, дверь закрылась. Я греб задом наперед, осторожно погружая весла. Бревенчатый силуэт поблек и внезапно исчез, настолько полностью поглощенный туманом, что, возможно, его никогда и не было.

Я осторожно подплыл к нескольким скалам, нашел место, где лодка была бы частично скрыта, оставил ее там, наполовину в воде, наполовину вне ее, и осторожно пробирался между деревьями, пока снова не смог увидеть хижину. Деревья отяжелели от влаги, ни дуновения воздуха, все очень тихо, за исключением всепроникающего звука падающей воды.

Я не знаю, как долго я просидел там на корточках, мои ноги свело судорогой, брюки намокли, я напрягал зрение, а минуты проходили. Мне показалось, что я слышу скрежет цепи, и однажды я вообразил звук голосов, но ничто не двигалось, мир в неопределенности, а лодка была так близко, что я мог бы протянуть руку и коснуться ее подвесного мотора. Это была алюминиевая лодка с плоским ребристым дном и носом, похожим на плоскодонку. Лысоголовый орел налетел на рыбу, и я начал дрожать.

Я не мог оставаться там бесконечно. Если бы Камарго и Лопес подходили к хижине, они бы уже спустили каноэ на воду, используя ветки в качестве весел или просто руками, прошло бы совсем немного времени, прежде чем они были бы здесь. Я поднялся, дрожа, и осторожно двинулся вперед. В хижине были окна по обе стороны от двери, что придавало ей вид смуглого индейского лица, смотрящего на озеро, стекла глаз поблескивали в бледном отражении воды. Там тоже было боковое окно, но оно казалось заколоченным. Если бы я мог заглянуть в окна, выходящие на озеро, не потревожив собак …

Как будто они почувствовали мои мысли, звук волочащихся цепей внезапно стал совершенно отчетливым. Я замерла, когда один из них слегка гавкнул, наполовину вопросительно. В тот же миг дверь хижины открылась, и оттуда вышел мужчина, высокий и долговязый, с большими ушами по обе стороны длинного избитого лица. Полагаю, я был в пятидесяти футах от него, когда он повернулся и сказал по-английски: ‘Пока никаких признаков их присутствия. Они, должно быть, сбились с пути.’ Он разговаривал с человеком, которого я в последний раз видел ранним утром, следуя за Тараскони вверх по мокрому изгибу деревянного шоссе в Оушен Фоллс.

Собаки залаяли, когда Родриго двинулся к тропинке, которая вела к волоку. ‘У меня двое парней, ожидающих меня. Канадские белые.’ Он откашлялся и плюнул в сторону собак. ‘Помни. Ты говоришь своему боссу, что мне нужно удвоить ставку, и мне это нужно регулярно. Рынок там, внизу, быстро растет. Хорошо?’ Он посмотрел на собак и снова сплюнул. ‘У тебя есть вся защита, в которой ты нуждаешься, а?’

‘Думаю, да", - ответил другой, и затем я больше не мог их слышать, они вдвоем уходили в деревья, туман поглощал их.

Моя голова повернулась к хижине и открытой двери, темный прямоугольник которой удерживал мой взгляд, казалось, маня. Я мгновенно переместился, почти побежал. Это не было сознательным действием, мои ноги двигались сами по себе, рефлекторное действие. Собаки начали лаять, когда я подошел к двери. Внутри был стол, стулья, что-то вроде комода с посудой, керосиновая плита и двухъярусная койка у дальней стены, на гвозде в стене висела рация с удлиненной антенной, а под ней к небольшому шкафчику была прислонена винтовка, на которой стояла настольная лампа, ключи и мощный фонарик. Из центральной комнаты вели две двери, обе они были надежно закрыты тяжелыми двойными засовами из свежепиленого дерева, вставленными в неуклюжие деревянные скобы.

‘Мириам!’

Ответа не последовало, все было очень тихо, кроме этих чертовых собак, которые теперь бешено лаяли, прыгая во всю длину своих цепей.

‘Мириам!’ Я позвонил снова, и ответил мужской голос. Он был за дверью слева от меня. Я направился к ней с намерением поднять решетку, но со стороны озера раздался крик, и я остановился, повернувшись к открытой двери и фигуре человека, бегущего к ней.

Я захлопнул ее. В замке был большой ключ, и я повернул его. Секундой позже кулаки застучали по деревянным доскам двери, голос кричал мне, чтобы я открыла и не играла в чертовы глупые игры. Он думал, что я Камарго или Лопес. ‘Не валяйте дурака, там владелец высокого стенда, и он на высоте, как воздушный змей. Не выпускайте его.’

Собаки перестали лаять, но они прыгали и рычали, полностью натянув цепи, когда в одном из окон появилось лицо мужчины, и мы двое уставились друг на друга. Затем я повернулся и боролся с деревянными прутьями до двери, когда изнутри раздался голос, выкрикивающий что-то вроде "пристрели ублюдка", за которым последовала череда непристойностей. Прутья набухли от сырости. Я потянулся за стулом, опрокинув их, когда камень разбил стекло ближайшего окна.

Дверь комнаты с грохотом распахнулась, Том стоял там, его глаза были дикими, лицо раскраснелось, мышца в уголке рта подергивалась. ‘Где этот гребаный мексиканец? Где Родриго?’ Его безумно ищущий взгляд остановился на винтовке, прислоненной к шкафу. Он рванулся к ней, когда сухая ветка начала сносить остальную часть окна, мужчина, державший ее в руках, кричал, чтобы открыли дверь.

Комната, из которой вышел Том, была маленькой, не более восьми футов в глубину, и в конце ее виднелась фигура мужчины, распростертого на кровати. У противоположной стены стояло ведро, в помещении пахло несвежей человечиной и экскрементами. На одеялах была кровь, лицо мужчины распухло и было в синяках. Он выглядел так, как будто его сильно избили.

Позади себя я услышал щелчок засова. Я обернулся, и в тот же миг раздался грохот выстрела. Том стоял у разбитого окна, винтовка у его плеча, из ствола лениво вился дымок, а снаружи хижины начал кричать застреленный мужчина.

Это был сумасшедший поступок. Если бы он убил человека, ему было бы предъявлено обвинение в убийстве, и Бог знает, что это сделало бы с ним, и с Мириам, со всей оглаской, его имя гремело по всей Канаде и Британии, и я сам был бы этому свидетелем. Я мог видеть выражение лица QC после того, как он прочитал краткое изложение. Я не могу вспомнить, что я сказал, но когда я схватил его, пытаясь удержать его, пытаясь рассказать ему о последствиях, он повернулся ко мне, его лицо исказилось от гнева, зубы обнажились под зачатками новых усов. ‘Убийство, вы говорите. Ты что, с ума сошел, черт возьми? Этот ублюдок там, он убийца.’ И когда я недоверчиво уставился на него, он сказал: ‘Иди и посмотри. На кровати, там.’

‘Кто это?’ Я спросил.

‘Олсен. Тор Олсен, мой управляющий лесом. И он мертв — мертв. Ты понимаешь?’ Он наклонил свое лицо близко к моему и выкрикивал мне эти слова. ‘Мертв!’ - снова закричал он. ‘Избит до смерти, чтобы заставить Мириам рассказать А-Алексису там— ’ Он кивнул на мужчину, корчившегося на земле снаружи, его рука сжимала левую ногу, стоны боли вырывались из его широко открытого рта— ‘рассказать ему то, чего она не знала. Я должен был убить его.’ Он приблизил свое лицо прямо к моему, выпученные глаза горели странным светом, насилие и возбуждение вибрировали в его голосе, когда он повторил: ‘Я должен был убить его — застрелил насмерть. Вместо этого я разнес его колено вдребезги, не более того. Так что не говори со мной об убийстве.’

Раздался голос, и он резко обернулся. Это был женский голос, приглушенный, но с высокими истерическими нотками. Она звала его по имени, и он бросился к двери в другом конце хижины, цепляясь за деревянные прутья, а затем выбивая их прикладом пистолета, который все еще держал в руках. Дверь распахнулась, и она была там, ее руки обнимали его, она наполовину смеялась, наполовину рыдала, ее волосы были растрепаны, косметики не было, а одежда в беспорядке, в крови и грязи, и вся помятая от постоянного ношения. Они не целовались. Они ничего не сказали. Они просто цеплялись друг за друга, как две потерянные души. Затем она увидела меня и улыбнулась, глядя поверх его плеча. ‘Филипп. Это был ты, не так ли?’

Я ничего не сказал, и она оттолкнула его — но мягко, почти неохотно. ‘Том, ты опять принимал эту дрянь. Ты под кайфом.’

‘Конечно, я под кайфом. Я на вершине мира.’ Он рассмеялся, звук его был немного диким. ‘Если бы я не был под кайфом, у меня бы никогда не хватило смелости прийти сюда с этим маленьким мексиканским ублюдком Родриго, который искал тебя и шлепнулся в чертову маленькую ловушку, которую они для меня приготовили’.

Затем она подошла ко мне, протягивая руку. ‘Спасибо тебе, Филип’. И когда я взял ее, она наклонилась вперед и легко поцеловала меня в губы. ‘Я грязная’, - сказала она. ‘Я спускаюсь к озеру, чтобы привести себя в порядок.’ Но она колебалась, глядя вниз на мужчину, который был ее тюремщиком, стонущего и корчащегося на земле, сейчас только наполовину в сознании.

‘Это он убил Олсена?’ Я спросил ее.

‘В некотором смысле, да’. Она повернулась к двухъярусным койкам, чтобы взять кусок мыла и полотенце, которые там висели. ‘Тор не был молод", - сказала она, поворачиваясь ко мне лицом. ‘Ему за шестьдесят, - сказал он, - и у него была тяжелая жизнь. Я думаю, это был сердечный приступ. Он был связан, и это садистское чудовище колотило его грубым зазубренным концом кедровой ветки, а затем внезапно Тор рухнул, и он был мертв — вот так просто. Никаких признаков жизни. Я сделал ему искусственное дыхание рот в рот, но безрезультатно. Он ушел.’

Затем она вышла, пройдя мимо фигуры на земле и спустившись к озеру, где она сняла с себя одежду и начала мыться, ее движения были практичными и энергичными, необходимое действие для любой женщины, которая несколько недель была заперта в маленькой комнате, но я все еще не мог оторвать глаз от сцены. Это было так похоже на некоторые из замечательных картинок, которые я видел в журналах и книгах - Обнаженное купание в озере.Она выглядела прекрасно.

‘Ты собираешься таращиться на мою жену весь день?’

Я обернулся и увидел, что Том смеется надо мной. И тогда я вспомнил — Камарго и Лопес. И я крикнул Мириам, внезапно представив в своем воображении каноэ, появляющееся из серой завесы тумана, и одного из них, поднимающего ружье к плечу. Лебединое озеро и Мириам в роли Одетты, падающая и умирающая там, обнаженная, у тихих, неподвижных вод озера глубоко в Скалистых горах.

Затем она вернулась в хижину с обнаженной грудью и полотенцем, обернутым вокруг талии, ее кожа светилась от холодной воды.

Я начал объяснять Тому, как мы с его сыном спустились в Высокую стойку и как мы разделились, Брайан остался там, в то время как я поспешил обратно к озеру впереди двух южноамериканцев.

‘Значит, они могут быть здесь в любую минуту’.

Я кивнул.

‘И они вооружены’. Он уже ходил по хижине, собирая еду, снаряжение, одежду и факел. ‘Мы должны быть на озере до того, как они доберутся сюда. Ты получил все, что хотел? Мириам! Принесите свои одеяла, возможно, сегодня нам придется ночевать вне дома, это зависит от того, когда прибудет буксир.’ Он снял рацию, висевшую на стене, и передал ее мне. ‘Перекинь это через плечо. Теперь давайте двигаться. Мы возьмем рабочую лодку hut и отбуксируем вашу. Тогда они застрянут здесь, пока этот маленький грязный лживый мексиканец-толкач не вернется за новым снегом."Я никогда не видел его таким, таким уверенным в себе, таким командующим, даже за его собственным обеденным столом в Буллсвуд-Хаусе. Но упоминание о Родриго заставило меня задуматься, мог ли этот человек слышать выстрел, мог ли даже сейчас скрываться в тумане на грани видимости. Том был уверен, что нет. ‘Он бы никогда этого не услышал, не за шумом воды, падающей в нижнее озеро. Готовы?’

Я кивнул, и он снова позвал Мириам. Она вышла из комнаты, полностью одетая, со свертком одеял под мышкой. ‘У меня здесь достаточно для нас обоих", - сказала она ему.

‘Хорошо’. Он вышел, и я последовал за ним.

Мириам колебалась. ‘А как насчет Тора? Мы должны похоронить его’.

‘Нет времени’. Он стоял над мужчиной, чье колено представляло собой месиво из крови и костей, просвечивающих сквозь брюки. Темные глаза были пусты от боли, его дыхание прерывалось. ‘Я должен обхватить коленями обе твои ноги", - сказал он, и я увидел, как мужчина вздрогнул, его глаза наполовину закрылись, а зубы стиснулись, когда он в страхе ожидал удара и агонии. Затем он потерял сознание.

Мы закрыли дверь хижины, заперли ее и забрали ключ. ‘Если они высадятся здесь, то будут полностью заняты тем, что разберутся с тем парнем и попытаются вернуться в лагерь.’ Том двигался через небольшой пляж к тому месту, где лежала алюминиевая лодка. Мы свалили в нее наши вещи, оттащили ее к воде, и пока Том разбирался с подвесным мотором, мы с Мириам отнесли полуподдувное судно вниз, прикрепив "пейнтер" к алюминиевой перекладине рядом с тем местом, где сидел Том.

Затем он потянул за шнур стартера, и когда мы забрались внутрь, двигатель ожил. Мне показалось, что я услышал крик, кто-то звал меня из тумана. Мириам уселась на плоскую платформу на носу плоскодонки, и ей показалось, что она тоже это услышала. Но к тому времени я уже отталкивался веслом, подвесной мотор был спущен, пропеллер кусался, за кормой вспенивалась вода, когда лодка набирала ход.

Именно тогда, когда мы отходили от берега, когда хижины уже не было, а деревья исчезали в тумане, Том увидел это, и когда я обернулся, это только что появилось из тумана, нос каноэ и тело мужчины, призрачное и нереальное.

Том привстал, его глаза расширились, рот открылся. Мотор взревел, лодку занесло в крутом повороте, и он внезапно запел, заорал во весь голос: ‘... слава пришествию Господа; Он уничтожает урожай, где хранятся гроздья гнева‘ — Боевой гимн Республики, и лодка направилась прямо к каноэ, которое теперь было развернуто к нам бортом, двое мужчин в нем стояли на коленях и смотрели на нас.

Лопес отреагировал первым, наклонившись вперед и схватив свою винтовку.

‘Ты дурак!’ Я закричал, потому что Мириам, сидевшая на носу, подвергалась большему риску, чем любой из нас.

‘... роковая молния Его ужасного стремительного меча —‘

Камарго тоже схватился за свое ружье, они оба начали целиться, и каноэ теперь было так близко и отчетливо, что я мог видеть капли влаги на усах и бороде, потертую строчку анорака и их застывшие лица, пристальный взгляд темных глаз’...

прозвучала труба, которая никогда не призовет к отступлению; Он просеивает сердца людей — ‘ Хруст, когда мы врезались в каноэ, был мгновенным с грохотом их винтовок, плоский конец плоскодонки наехал на него, втаптывая в воду, двое мужчин падают, их руки подняты, а голос Тома все еще выбивает слова, грохот выстрелов отражается, дерево раскалывается… ‘Наш Бог марширует дальше’.

Он высунулся и схватил винтовку Камарго, вырвав ее у него из рук, когда каноэ исчезло. ‘Плывите к нему, вы, ублюдки", - заорал он на них, поднимая подвесной мотор из-под обломков, затем снова заводя двигатель и направляясь вниз по озеру, полу-надувное судно плыло по остаткам каноэ, и их две головы наблюдали за нами из воды, два бестелесных лица смотрели с недоверием.

‘Он грядет, как утренняя слава на волнах; Он - мудрость для могущественных, Он - помощь для храбрых...’

Я думаю, я, должно быть, сказал что-то вроде: ‘Вы не можете оставить их тонуть’, потому что он перестал петь достаточно надолго, чтобы прокричать сквозь шум двигателя: ‘Не так ли? Разве ты не знаешь, зачем они поднимались сюда, к хижине? Я все это слышал на этой штуке.’ Он указал на портативную рацию. ‘Они собирались поиграть с Мириам. Сделай все необходимое, чтобы заставить меня подписать. И у меня не было бы никакой альтернативы. Я бы отказался от Высокой позиции, чтобы спасти Мириам, а ты хочешь, чтобы я болтался поблизости и подбирал ублюдков. Он дико расхохотался, две головы исчезли в тумане с открытыми ртами, их крики были неслышны.

‘Итак, мир должен быть Его подножием, а душа времени - Его рабыней. Наш Бог идет вперед!’ Он внезапно сел, снова заглушив двигатель и уставившись в пустоту. ‘Мне все равно, если они утонут. Я должен был убить их, там, в Ледяном Холоде. И Волчак. А как насчет Йозефа Волчака?’ Его глаза впились в мои. ‘Он там, внизу, в лагере, не так ли?" И мандола. А как насчет Мандолы и всех остальных?’

‘Какие другие?’ Я спросил.

‘Я не знаю’. Он пожал плечами. ‘Все остальные, мужчины, которые управляют торговцами, большие мальчики, которые вытягивают деньги. Кто внизу, в лагере?’

‘Волчак был единственным, кого я видел, не считая лесорубов и водителей грузовиков’.

‘И Брайан там, внизу?’

‘Да’.

‘Значит, они все еще валят. У них там есть шаланда?’

‘Баржа", - сказал я.

‘Нахлыни, баржа — что за черт! Алексис сказал что-то о том, что его нужно загрузить к утру. Он говорил по радио. Волчак должен был получить мою подпись под документом не позднее завтрашнего полудня. Это было, когда они ожидали рывка.’

Дикость, казалось, покинула его, глаза потухли, как будто разрушение каноэ вывело часть гнева и ненависти из его организма. Он смотрел вдоль каскадного берега озера, деревья, похожие на призраки, стояли в тумане, его глаза были пустыми, мысли обращены внутрь. Я ничего не сказал, думая о Камарго и Лопес, которые двумя головами находились в воде за надувной лодкой и исчезали в пустоте, задаваясь вопросом, смогут ли они доплыть до берега или холод воды и судороги утопят их первыми.

Даже тогда я не осознавал жестокости мира, в который меня втянули. Знала только Мириам, и она молчала, съежившись на носу, ее лицо было напряженным и очень бледным. "С тобой все в порядке?’ Я спросил ее, и она кивнула, без проблеска улыбки, без изменения выражения лица, и ее глаза были устремлены на Тома.

"Откуда взялись эти двое?" Есть путь вниз; в конце озера, не так ли?’ Ему приходилось кричать, чтобы его было слышно сквозь рев двигателя.

‘Просто следуйте вдоль береговой линии", - сказал я ему. ‘Там есть небольшая бухта. Я укажу тебе на это. Тогда недалеко до старого пути извлечения.’

‘Ты спускался по ней, не так ли?’

‘Я же тебе говорил’.

Он кивнул, но я видел, что он этого не понял, поэтому я снова рассказал ему, как мы спустились в Хай Стенд, наблюдали за рубкой леса, а затем, когда Волчак отвез Камарго и Лопеса к началу трассы, Брайан остался там, в то время как я поспешил назад впереди двух южноамериканцев, чтобы реквизировать лодку и прибыть к хижине как раз в тот момент, когда Родриго уходил. ‘Я полагаю, он сказал тебе, что отведет тебя туда, где держали Мириам?’

Затем он улыбнулся, но это была скорее гримаса. ‘Я, конечно, не доверял ему, но я был в отчаянии. Я хотел поверить ему, а потом, когда я увидел Мириам… Я забыл, что они могли общаться с помощью VHP, что все это можно было инсценировать так, чтобы она была там, привязанная к дверному засову; это было все, что я видел, пока этот ублюдок с большими ушами не ударил меня по затылку.’ Он поднял руку, нежно ощупывая ее. ‘У меня все еще чертовски большая шишка. Затем они бросили меня в ту комнату с трупом бедного старого Тора … Возможно, однажды я смогу посмотреть Родриго в лицо, зная, что он проведет половину оставшейся жизни за решеткой. Возможно, мне следовало бы...’

Но я остановил его на этом, потому что мы приближались к концу озера, туман закручивался под дуновением ветра, и в просветах появлялись деревья. Он замедлился, когда я жестом показал ему повернуть к берегу, и затем алюминиевое днище лодки заскрежетало по валунам, царапая темный песок, который набегал на корни деревьев. Не дожидаясь указаний, Мириам взяла пейнтер и перешагнула через борт, двигаясь медленно, как автомат, по пути к берегу. Том склонился над подвесным мотором, отвинчивая его от кронштейна, и когда он вытащил его на берег, он посмотрел на меня с насмешливым выражением. ‘Не думаю, что мы захотим этого снова, не так ли?’

Я покачала головой, и он улыбнулся, подходя с ней к наклонной скале, где мы с Брайаном высадились из каноэ, и бросая ее в озеро. Он постоял там мгновение, наблюдая, как она тонет, как будто в этом действии он фактически сжег свои лодки. Его настроение передалось мне, так что, когда мы собирали наши вещи, у меня было чувство, что, что бы ни ожидало нас внизу, пути назад не будет.

Было почти три часа дня, когда мы начали спускаться по этой дорожке, я шел впереди и видел собственные следы в грязи. Ветерок разгонял туман, так что свет приходил и уходил, формировались странные формы облаков, и слышался шелест листьев, или это было отдаленное журчание падающей воды? Тогда я чувствовал себя очень уставшим, мои конечности отяжелели, мозг онемел от недостатка сна и непривычных физических нагрузок. Я думаю, мы были, все трое, на пределе наших возможностей, особенно Мириам. Она не разговаривала. Даже когда ей задавали прямой вопрос, она едва ли утруждала себя ответом. На ее лице не было никакого выражения, и то, как она двигалась, казалось, что она была в оцепенении.

Мы достигли конца отрога, и прежде чем следовать изгибу шпильки, мы постояли мгновение, глядя вниз на лагерь через разрыв в облаках, которые неровно клубились между скальными стенами залива. Баржа, стоявшая у причала, теперь была глубже в воде, бревна сложены в две большие связки, торцами наружу, упираясь в тупые концы судна, конусообразные верхушки переплетены вместе, как пальцы чьей-то огромной руки; на причале было сложено по меньшей мере еще с дюжину бревен, стреловой кран перемещал все время, когда он поднимал других с большого тракторного транспортера. Еще одно бревно было закреплено в нише в скале напротив утеса, мобильная установка с А-образной рамой просверлила торцевую часть. ‘Ваш сын думает, что они строят лесозаготовительный бум", - сказал я. ‘И это означает, что они собираются обрушить всю территорию Высокого стенда’.

‘ Может быть. ’ Он медленно кивнул. И затем внезапно он повернулся ко мне и сказал срывающимся от нервов голосом: ‘Так чего, черт возьми, он ожидает от меня по этому поводу? Что мы можем сделать?’

‘Получить судебный запрет, я полагаю’. Я сказал это без всякого энтузиазма по поводу идеи, мой усталый разум обдумывал всю работу, связанную с подачей подобного иска против американской компании через суд Британской Колумбии.

‘Предписание! Это все, о чем вы, юристы, можете думать. Гонорары для себя и постановление суда, чертов клочок бумаги и какой-то жалкий судебный пристав, если таковой существует, тащащийся сюда из Ванкувера… У тебя есть какие-нибудь идеи о том, с кем он будет иметь дело? Ну, а ты?’

В то время я не думаю, что действительно понимал, о чем он говорил, но я мог понять его точку зрения относительно судебного пристава. Это был бы гражданский иск, и полиция вмешалась бы только в случае неуважения к суду. К тому времени, конечно, прошло бы столько времени, что весь Хай Стэнд был бы срублен и отправлен, и у нас был бы единственный выход - снова обратиться в суд за выплатой надлежащей цены за продажу древесины, стоящей.

Облака поднимались. На мгновение они оказались у нас над головами, так что мы могли смотреть прямо вниз на длинный рукав воды, огромные клубы пара, нависшие над ним, горы с обеих сторон обрывались, все выглядело мрачным и очень мокрым. Он повернул голову и снова уставился вниз на лагерь, на людей, движущихся вокруг буровой установки и на плоской платформе причала, где двое из них работали с торцом бревна, которое только что спустили к ним. ‘Как ты думаешь, что они делают?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Брайан, вероятно, прав, думая, что они создают быстрорастущий загон. Он понадобится им, если они планируют в спешке убрать весь стенд. На причале нет места для хранения, а более бедные бревна они, вероятно, все равно сплавят.’ Он говорил медленно, как будто, облекая это в слова, он мог убедить себя, что объяснение Брайана было правильным. ‘Зачем бы еще им сверлить торцы отобранных бревен?’

Затем он посмотрел на меня, его глаза были вытаращены, плечи поникли. В нем чувствовалась усталость, которая показалась мне тревожащей, и мой разум вернулся к тому обеду в ресторане недалеко от Льюиса — теперь это казалось целым миром — и Мириам, рассказывающая мне, как в одну минуту он был бы на вершине мира — ‘звезды у меня на коленях", я вспомнил ее слова, — а в следующую ничего, комок нервов и темперамента, полный неуверенности. ‘Я полагаю, все уладится само собой."Он сказал это устало, и я увидел, что Мириам наблюдает за ним, нахмурившись, на ее лице появились морщинки, так что она внезапно стала выглядеть старше, и выражение ее глаз — я думаю, это была жалость.

Он поднял взгляд. Они постояли, глядя друг на друга мгновение, и я почувствовал, как что-то прошло между ними. А затем он выпрямился, запустив руку во влажную щетку своих волос и расправив плечи. ‘Давайте продолжим, не так ли?’

Он бросил последний взгляд на лагерь внизу, затем продолжил за крутым поворотом, двигаясь быстро. Я догнал его в первых зарослях лососины. ‘Что ты планируешь делать, когда спустишься туда?’ Я спросил его.

‘Посмотри, что задумал Брайан. Попытаюсь остановить их, если смогу.’ Он покачал головой, явно раздраженный моим вопросом. ‘Я не знаю. Нам просто нужно посмотреть.’

Затем Мириам догнала меня, ее рука схватила мою, ее пальцы крепко сжались, когда она удерживала меня. ‘Следи за ним’, - прошептала она. ‘Пожалуйста. Я не знаю, сколько из того, что он выпил. Но я знаю это настроение.’ Она чуть не поскользнулась на пятне грязи, а затем пробормотала что-то о его непредсказуемости.

‘Непредсказуемый?’ Я повторил, и она кивнула: ‘Он может натворить глупостей, поэтому, пожалуйста, приглядывай за ним’.

Мы мельком видели каскады на краю озера вверху, журчание воды, наполняющей мягким звуком бассейн в форме подковы, а под нами - зеленую панораму кедровых вершин, посеребренных влагой, и покрытое облаками жерло залива за ними. Затем облако опустилось снова, и какое-то время мы не могли видеть ничего, кроме спускающегося по склону пути впереди, исчезающего в тумане, который ветер развевал, как дым.

Мы, должно быть, были довольно близко к верхнему краю Высокого стенда, когда мне показалось, что я увидел движение. Том тоже это увидел, потому что внезапно застыл очень неподвижно, вытянув голову вперед, вглядываясь в туман. Он медленно снял винтовку с плеча, держа ее обеими руками на предохранителе, его большой палец был наготове. Снизу донесся слабый звук электропилы, приглушенный деревьями.

Я все еще держал пистолет, который он выхватил у Камарго, а затем передал мне. Я посмотрел на него, нашел предохранитель и подумал, заряжен ли он. Я никогда в жизни не стрелял из винтовки. Он двинулся вперед, пригнувшись, и я последовал за ним, а затем нас окликнул голос.

Это был Брайан.

Он не смотрел на своего отца, проходя прямо мимо него, его глаза были устремлены на Мириам. ‘Итак, ты нашел ее", - сказал он мне, его лицо осветила улыбка. А потом они обнимали друг друга, и Мириам напевала над ним, как будто она действительно была его матерью. Ее реакция, внезапный выплеск сдерживаемых эмоций, была напоминанием о долгом периоде неуверенности и страха, который она пережила там, в той хижине.

‘Я говорил тебе не идти искать Родриго’. Он повернулся лицом к отцу, в его темных глазах пылал горячий гнев. ‘ Я предупреждал тебя. ’ Он резко повернулся ко мне. ‘Что случилось?’ И когда я сказал ему, он снова набросился на Тома. ‘Боже, Иисус! Ты чертов дурак! Ты мог искалечить Мириам на всю жизнь, а эти ублюдки подписали соглашение, которое давало им право делать то, что они делают. Ты сыграл им прямо на руку. Неужели ты не понимаешь, что в лесу, который посадил твой отец, есть что-то на миллион долларов?’

‘Дело не в деревьях’, - сказал Том. Это всего лишь прикрытие.’

Гром прокатился с невидимых гор, вспышка молнии.

Брайан покачал головой. ‘Я предупреждал тебя, и, черт возьми, ты не обратил внимания’. Небо приобрело багровый оттенок, устье залива было закрыто. ‘Все, о чем ты заботишься, это о себе и о том, чтобы получать достаточно кокаина, чтобы оставаться под кайфом, просто чтобы тебе не приходилось сталкиваться с реальностью того, что ты натворил, впуская этих людей’.

‘Говорю тебе, это всего лишь c-образная обложка’. Голос Тома был натянутым, как будто он сам был на грани потери контроля.

‘Слушайте!’ И Брайан продолжал прямо, игнорируя попытку своего отца что-то ему сказать: ‘Ты слышишь это — эти бензопилы?’

Они стояли лицом друг к другу, эхо грома затихало над вершинами. ‘Послушай!’ - снова сказал он. ‘Теперь ты это слышишь?’ И он схватил своего отца за руку и потащил его вниз по склону дорожки. ‘Пойдем, я тебе покажу. Мы пройдем через лес, и вы сможете увидеть сами.’ Мириам попыталась остановить его, но он отмахнулся от нее. ‘Пришло время ему осознать, что он делает. Как только он это увидит, возможно, он поймет.’

Целеустремленность этого человека была совершенно экстраординарной. Он, должно быть, был таким же уставшим, как и я, и все же он все еще мог излучать своего рода демоническую энергию, его одержимость деревьями заполняла его разум, исключая все остальное, так что я чувствовал, что им овладело что-то вроде безумия. И Том пошел, не сопротивляясь, с ошеломленным выражением на лице, как будто он был во власти Судьбы и не имел собственной воли.

Только однажды он вырвался. ‘Нужно пописать’, - пробормотал он. И это было то же самое, что и наверху, вблизи ледяного холода. Я слышал, как он втягивал эту дрянь себе в нос, и когда мы пошли дальше в лес, у него появилась пружинистость шага, что-то похожее на развязность в походке. Мириам была рядом со мной и сказала: ‘Останови их, не так ли? Они такие — взрывоопасные. Они двое вместе.’ Она сама была очень напряжена. ‘Они всегда так действовали друг на друга’.

Я покачал головой. Не мне было вмешиваться, и в любом случае мы приближались к концу трека, свет пробивался сквозь стволы деревьев, а звук пил становился громче с каждым мгновением.

Мы подошли к краю вырубленного участка, время 15.55, и единственное отличие от того, когда я был там утром, заключалось в том, что двое лесорубов переместили полдюжины деревьев или больше на север, так что наш вид на лагерь был частично закрыт нагромождением срубленных веток. Кроме того, гром был ближе, в воздухе чувствовалась духота, а опускающееся основание облаков становилось все темнее. Звук пил здесь был громким, легкий ветерок доносил его до нас, один мужчина прокладывал себе путь вдоль ствола недавно упавшего дерева, обрывая ветки кончиком своей пилы, другой склонился над стоящим гигантом, у основания которого уже был выпилен зияющий клин, чтобы направлять падение.

Брайан снова схватил отца за руку, подталкивая его вперед под прикрытие стоящих стеблей. Он все время говорил, но звук бензопил был таким громким, что я не мог расслышать, что он говорил. Затем древесина раскололась, и ближайший к нам мужчина поднял взгляд от упавшего дерева, его бензопила работала на холостом ходу, другой мужчина отступил от основания ствола, который он распиливал.

‘... Остановите их’.

‘Как?’

‘Ради бога, у тебя есть пистолет’.

Теперь обе пилы работают на холостом ходу, верхушка дерева начинает двигаться, ветви хрустят, и мы втроем смотрим, как дерево медленно заваливается вперед, его зеленая вершина дугой опускается на затянутый облаками горный склон, черную скалу и бледно-металлическую гладь воды… Затем раздается треск ломающихся ветвей, глухой удар стебля о землю, взрыв пыли и обломков. ‘Это, должно быть, примерно десятый срубленный за сегодняшний день, который я видел, — десятый за те несколько часов, что я здесь’. Голос Брайана был хриплым от гнева. "Ты смотри — он двинется прямо к следующему в очереди. И внезапно он развернул Тома лицом к себе. ‘Вспомни, что ты сказал мне много лет назад — о своем отце, о том, что он написал в документах. Помнишь? И теперь я это прочитал. И если ты не остановишь их...’

‘Ты не можешь этого сделать, Брайан’. Мириам двинулась вперед, дергая его за руку, пытаясь протиснуться между ними. ‘Он твой отец. Ты не можешь так его провоцировать. ’ Она наполовину всхлипывала, ее голос дрожал. Пилы снова заработали. Лесоруб переместился и склонился над следующим деревом, пила работала на полную мощность, когда лезвие врезалось в его основание.

Том оттолкнул Мириам, его глаза были прикованы к мужчине, как загипнотизированные, он наблюдал за первым надрезом, Брайан теперь молчал, а Мириам стояла там с открытым ртом и широко раскрытыми глазами. ‘Нет!’ Я услышал, как она выкрикнула это, а затем лезвие нанесло косой разрез, ее голос утонул.

Медленно, как человек в трансе, Том вышел на открытое место. Мгновение он стоял там, держа пистолет наготове поперек тела. Пила работала, оба мужчины были сосредоточены на том, что они делали, один рубил, другой обрезал. Наконец направляющий клин был закончен, валяльщик выпрямился, выталкивая его концом пилы, двигатель работал на холостом ходу. Затем он обошел дерево сзади, и вид того, как он занимает позицию, чтобы начать основную распиловку, которая должна была повалить дерево, казалось, вызвал что-то в сознании Тома. Он внезапно рванулся вперед, крича мужчине, чтобы тот остановился.

Мужчина сначала его не услышал. Казалось, никто из них его не слышал. К тому времени он уже почти бежал к ним, крича им во весь голос. Натужный звук пилы резко прекратился, лезвие вынулось, двигатель заглох, когда мужчина выпрямился, уставившись на Тома. ‘Брось эту пилу! Брось это!’

‘Кто ты?’

Том назвал ему свое имя, и мужчина рассмеялся. ‘Здесь не ты отдаешь приказы’. И он снова наклонился к основанию дерева, звук пилы усилился.

Я полагаю, что это была манера этого человека, его намеренное, почти презрительное игнорирование его, что вызвало гнев, который нарастал в Томе, так что это превратилось в отчаянное нарастающее безумие. Он поднял пистолет и выстрелил, мгновенный выстрел. Но мужчина предвидел, что это произойдет; он нырнул за край дерева, вытаскивая пильный диск из среза, так что он держал его обеими руками, когда вставал, прижавшись ко все еще стоящему стволу. Другой тоже перестал пилить, они оба смотрели, как Том, спотыкаясь, двинулся вперед, вытаскивая болт.

Затем он остановился и стал шарить в кармане. ‘О Боже!’ Мириам была рядом со мной, Брайан только начал двигаться, а я стоял там, глядя, как Том снова двинулся вперед, поворачивая пистолет так, чтобы держать его за ствол, чтобы использовать как дубинку.

‘Нет!’ Восклицание, вырвавшееся у нее из-за страха перед тем, что должно было произойти, прозвучало в том, что казалось отчаянной тишиной, все происходило как в замедленной съемке, Том бежал вперед, и мужчина выходил из-за дерева, двигатель его пилы набирал обороты, и цепь от нее визжала на лезвии.

Том что-то крикнул, пистолет поднялся в его руках, готовый нанести удар, и мужчина взмахнул пилой так, что лезвие оказалось перед ним. То ли Том споткнулся, то ли мужчина выставил клинок вперед, и он налетел прямо на него, я никогда не узнаю. Все, что я помню, это то, как он бросается вперед, опускает винтовку, а затем раздается тонкий крик, когда лезвие вонзается ему в грудь, разлетаются кости и плоть, из них течет кровь там, где раньше я видел только опилки, и бедняга падает вперед, крик обрывается, его тело почти разорвано пополам.

И в то же мгновение винтовку, которую я держал, вырвали у меня из рук, и Брайан выстрелил из нее, за щелчком выстрела мужчина с пилой повернулся. Его рука сжала его плечо. Затем он снова нырнул за дерево.

Внезапно все стихло, пилы замолчали, оба лесоруба спрятались, а тело Тома лежало там, зелень его куртки сливалась с зеленью срубленных веток, и Мириам стояла рядом со мной, ее глаза расширились от ужаса, из ее открытого рта вырывался низкий стонущий звук.

"У тебя есть какие-нибудь боеприпасы к этой штуке?’ Голос Брайана звучал сдавленно, его лицо было белым на фоне черных волос.

Я покачал головой, вспомнив, как Том в эйфории от своего пения вырвал ее из рук Камарго.

Дурак! Я никогда не думал...’ Он повернулся к Мириам, пытаясь оправдать себя, а она просто уставилась на него в пустом ужасе, остекленевшими глазами.

Человек, которого ранил Брайан, полз в лес, волоча за собой бензопилу. Сначала я подумал, что он просто пытается убежать от нас, но потом увидел, что он направляется к тому месту, где они оставили свои анораки и пакеты с обедом.

Брайан тоже это видел. Он поднял пистолет, хотя в нем ничего не было, крича мужчине, чтобы тот остановился. Но в этот момент Мириам шагнула вперед. Он потянулся, схватив ее за руку. ‘Ты ничего не можешь для него сделать’.

‘Откуда ты знаешь?’ Она вырвалась, двигаясь быстро, и пробежала ярдов тридцать или около того туда, где Том лежал лицом вниз на земле, его тело было неподвижно. И когда она добралась до него, она окликнула его, наклоняясь и переворачивая его. ‘Том!’

Я вижу это так ясно, разорванную одежду и зияющую рану, кровь все еще течет, а его глаза неподвижны и пристально смотрят. Вам не нужно было никакого медицинского образования, чтобы знать, что он мертв. Мириам обхватила его голову руками, стоя на коленях, ее лицо стало белым, как бумага, и с губ сорвалось что-то вроде стона — любви или ужаса, я не знаю, что это было, когда она прижимала к себе это бедное, искалеченное тело.

В какой момент мы с Брайаном двинулись вперед, я не знаю, но мы были там, рядом с ней, стояли, склонив головы. В таких обстоятельствах, кажется, человек слишком потрясен, чтобы произносить молитву. Я и раньше видел травмы, полученные в автомобильных авариях, мертвые тела, но всегда в холодной изоляции морга или похоронного бюро. Видеть насильственную смерть в момент умирания, такие широко раскрытые глаза и оскаленные зубы, кожу лица, все еще пылающую от напряжения того последнего порыва… Мои конечности, казалось, внезапно парализовало, во рту пересохло, когда я отчаянно сглотнула.

‘Брось это!’ Голос Брайана был резким и высоким, пистолет поднят. Он указывал на мужчину, который полз к тому месту, где они оставили свои вещи. В руках у него была портативная рация, и в тишине я совершенно отчетливо услышал, как он сказал: ‘Быстрее! Они вооружены.’ А затем он уронил радио на землю, сел и положил руки на макушку головы.

Я подошел к нему. ‘Меня зовут Редферн, ’ сказал я, ‘ и я английский юрист". "Адвокат" всегда звучит сильнее, чем "солиситор". ‘Человек, которого вы только что убили, является моим клиентом и владельцем деревьев, которые вы незаконно вырубаете. Вам будет предъявлено обвинение в убийстве.’

‘Да?’ Жесткое, кожистое лицо треснуло, обнажив ряд сломанных зубов. ‘Ты видел, что произошло. Неспровоцированное нападение ...’

‘Это было убийство", - повторил я.

‘Он споткнулся, упал прямо на пилу, не так ли?’

‘Пора нам переезжать’. Брайан взял трубку портативной рации. ‘Волчак будет здесь через минуту.’

‘Тогда он может отвести нас в свой кабинет", - сказал я. ‘У него там будет R / T, и мы сможем связаться с полицией, может быть, вернуть катер береговой охраны’.

‘Не будь дураком, Филип’. Это была Мириам. Она поднялась на ноги, ее руки были в крови, и вся юбка была в крови, ее губы сжаты в тонкую линию, глаза застыли. ‘Ты ничего не можешь сделать для Тома. Никто из нас ничего не может сделать." В ее голосе не было эмоций. ‘Все, что мы можем сейчас сделать, это попытаться выбраться отсюда живыми’.

Я начал спорить с ней, но она оборвала меня, ее манеры были спокойными и очень контролируемыми. ‘Я не думаю, что ты понимаешь. Любой из вас. Речь идет не о лесном хозяйстве. Это не имеет никакого отношения к деревьям.’ Она посмотрела на двух мужчин, которые сидели там и смотрели на нас. Затем она резко повернулась. ‘Сейчас мы вернемся к озеру’.

Я колебался. Затем я последовал за ней, внезапно осознав, что ее слова предназначались для двух парней, что то, что она хотела нам сказать, не могло быть сказано, пока они были в пределах слышимости. Брайан постоял там еще мгновение. Он был генетически неспособен принимать инструкции от женщины, но в конце концов он последовал. Было что—то в тоне Мириам и в ее манерах - решительность, почти хладнокровие в том, как она оторвалась от тела своего мужа, — что было очень убедительным.

Мы добрались до дорожки, и когда мы немного поднялись по ней, она сошла с нее и направилась в темноту леса. Только когда мы достигли его края, почти на том месте, где мы с Брайаном стояли ранее днем, глядя в сторону лагеря, она повернулась и посмотрела на нас. Она была так подавлена, так близка к слезам, что едва могла говорить: ‘Что я должна сказать вам — тебе, Брайан, в частности, — так это то, что происходящее здесь не имеет ничего общего с лесом, который посадил твой дедушка. Вообще ничего.’ Начался дождь, весь конец залива был размыт.

‘Яйца!’ Голос Брайана взорвался внезапным гневом. ‘Как ты думаешь, почему Том изменил свое завещание? Почему он оставил эти деревья мне? Потому что я знаю им цену и понимаю, почему мой дед ...

‘ Дело не в этом. ’ Ее подбородок внезапно был вздернут, появилась резкая решительная линия. ‘Что я пытаюсь вам сказать, так это то, что эти люди — ‘

‘Пиломатериалы SVL и фрезерование? Они пилорамы, обрабатывающие высококачественный кедр для специализированного рынка. На этой плантации заперт миллион долларов, если они смогут вывезти его до того, как я их остановлю.’

‘Они не лесопильщики. Они контрабандисты наркотиков.’ Ее лицо покраснело от гнева. ‘Здешние деревья - прикрытие для рэкета, связанного с импортом наркотиков в Штаты’.

Он недоверчиво уставился на нее, лес позади него темнел по мере того, как сгущались тучи. ‘Откуда, черт возьми, у тебя эта идея?’

Том—ап в Ice Cold.’ Прогремел гром, ослепительная вспышка молнии. "Как ты думаешь, почему он исчез?" Как вы думаете, почему он отчаянно пытался найти золото? Эти люди вцепились в него своими когтями, и он не знал, как от них избавиться. Вот почему он вернулся к наркотикам. Он был напуган — напуган до полусмерти.’

‘Но— ‘ Брайан уставился на нее, нахмурившись, а затем озвучил вопрос, который я собирался задать ей: ‘Компания SVL в Сиэтле. Я пошел и увидел их, человека по имени Барони. Это старейшая лесозаготовительная компания, основанная еще во время Первой мировой войны, когда спрос был высоким.’

‘Но кто стоит за этим сейчас?" - спросила она. ‘Я тоже говорил с Барони, я спросил у него имя основного акционера, и он сказал мне не лезть не в свое дело. Кроме того, он сказал, что его компания просто покупала стоячую древесину. Люди, рубившие и загружавшие его, работали на себя, не имея к нему никакого отношения.’

Это было то, что мне сказали, Брайану тоже сказали. Мы постояли там, обсуждая это еще мгновение, но так много из того, что произошло, встало на свои места, что, я думаю, даже Брайан был бы убежден, если бы я не рассказал им о таможенной операции и о том, как была обыскана баржа, груженная бревнами с Каскадов, и буксир тоже, но ничего не было обнаружено. Если они занимались контрабандой наркотиков, то метод был неочевиден, и Том не сказал ей, как это делается. И он не доверился мне, даже на пароме, когда лежал там в своей каюте, обдумывая те вырезки из чикагской прессы.

Наконец Брайан сказал: ‘Что ж, есть только один способ выяснить’. Он смотрел на набережную, где приземистые очертания баржи казались тусклыми на фоне приближающегося ливня.

Волчак только что вышел из своего кабинета. Он остановился на мгновение, глядя на долину, звук дождя был слышен, когда сверкнула молния. Он распахнул дверцу пикапа и запрыгнул внутрь, раздался раскат грома, и офис исчез. Шум дождя был похож на прибой на песчаном берегу. Пикап остановился прямо перед ним, так что мы могли видеть его довольно отчетливо, когда он проезжал мимо, и в следующее мгновение ливень обрушился на нас, разбившись о верхушки леса с ревом, который почти заглушил следующий раскат грома.

Укрывшись за отдельными стволами деревьев, под таким сильным дождем и таким оглушительным шумом, что каждый из нас съежился там в изоляции, мы успели осознать ужас случившегося и мотивы, которые довели Тома до такой точки отчаяния. Я видел, как Брайан неуверенно взглянул на Мириам, мог видеть, что происходило у него в голове. Его потрясенное осознание того, что он в какой-то степени несет ответственность за то, что случилось с его отцом, было написано на его лице.

Он что-то сказал, но она либо не услышала, либо не хотела слышать, ее лицо застыло и окаменело, в нем вообще не было прощения. Он посмотрел на рацию, затем на ту, что все еще висела у меня на плече, и вид этого средства связи с внешним миром, казалось, обратил его мысли к практическим вопросам. Дождь в полную силу уже прошел, но это все еще был ливень, скрывающий все признаки лагеря и пристани, когда он вышел из-за своего дерева. ‘Пошли", - сказал он.

Я тупо уставилась на него, видя, как дождь струится по его лицу, его черные волосы прилипли к голове. ‘Где?’ Стоило мне открыть рот, чтобы произнести это одно слово, как он наполнился водой, свежим сладким вкусом дождевой воды на моем языке.

‘Баржа. Теперь это наш шанс — пробраться на борт незамеченными.’ Он передал мне трубку и повернулся к Мириам. Я думал, что она откажется, что ему придется тратить время на споры с ней. Но она кивнула и без вопросов вышла с ним под дождь, как будто, как и я, поняла логику его предложения. Если мы хотели когда-нибудь уйти от Каскадов и рукава Холлидей в заливе Каскад, нашей единственной надеждой была баржа, и, чтобы попасть на борт незамеченными, мы должны были сделать это сейчас, пока все место было залито дождем.

Мы побежали. Мы бежали вслепую сквозь шторм, наша одежда промокла, вода стекала по нашим телам. Я чувствовал холод на своей коже, мои брюки прилипали, а анорак становился тяжелее с каждой минутой. Но каким-то образом мы сделали это, достигнув затонувшего причала всего в нескольких ярдах от темной громады баржи. Вблизи она казалась огромной; я никогда в жизни не видел такой гигантской баржи, даже на голландских водных путях.

Затем наши ноги захлюпали по мокрым стальным плитам палубы, когда мы ступили на борт, перешагнули через швартовы и шланг насоса, спеша на корму по узкой боковой палубе в рулевую рубку. Это было маленькое заведение, краска отслаивалась и было очень грязно, раздвижные деревянные двери с каждой стороны. Там было колесо, а под окнами полка с несколькими кружками, жестянка из-под табака, наполовину заполненная окурками, промасленная тряпка, несколько спичек, а в углу радиоприемник VHP, вроде тех, что используются на маленьких лодках. Она была подключена к батарее, прикрепленной к деревянному настилу под полкой, и я предположил, что это было сделано для того, чтобы буксир и баржа могли поддерживать связь.

‘Ты думаешь, это работает?’ Брайан потянулся вперед и включил его. Маленькая точка засветилась красным во мраке и начала потрескивать, глядя на нас. Его рука потянулась к микрофону, стоящему на подставке сбоку от телевизора, но я остановил его.

‘Ты ни с кем не будешь связываться", - сказал я. ‘Не посреди здешних гор’.

Он кивнул и отключился. ‘По крайней мере, она живая и работает’. Он пригнул голову, исчезая вниз по почти вертикальной лестнице, которая вела через люк в укрытие и сравнительное тепло своего рода обнимашки. Мы с Мириам последовали за ним.

Время было 16.39. Еще двадцать четыре часа, и, если повезет, мы выйдем во Внутренний коридор, направляющийся к Ванкуверу. Дождь внезапно прекратился, над головой послышались шаги по плитам палубы, и голос выкрикнул инструкции. Они начали загружать другое бревно.

2

В ту первую ночь, которую мы провели на барже, я не мог унять дрожь. Дело было не столько в холоде — температура была далека от нуля, — но сырость пробирала до костей. Страх тоже имел к этому какое-то отношение. Временами все это казалось настолько безумным, что, вспоминая Волчака, сидящего в кресле для клиентов в моем офисе в Дитчлинге, я чувствовал, что мне нужно всего лишь подняться на причал и пройти в его офис, и все это можно решить за чашечкой кофе. Но потом воспоминание о теле Тома, убаюканном в объятиях Мириам, о ее окровавленных руках, и об Олсене, лежащем мертвым на койке в хижине на озере, и о самой Мириам, запертой в той комнате ... Это казалось таким невозможным, таким совершенно оторванным от реальной жизни. Моя жизнь, во всяком случае. Я только читал о таких вещах. И теперь …

Слушая Мириам, когда она медленно и мучительно вспоминала восемнадцать дней, которые провела в той хижине — одиночество, страх, визиты Волчака, угрозы, прежде всего одиночество, ощущение полной зависимости от мужчин, которые по очереди охраняли и кормили ее, — и то, как она рассказывала это своим хриплым, очень будничным голосом. Как и мы, она села на поезд из Уайтхорса, чтобы пересесть на паром в Скагуэе, решив взглянуть на Каскады, прежде чем отправиться в Ванкувер. В Белла-Белла она планировала взять один из гидропланов, чтобы доставить ее туда, но Лорьян ждал ее с лодкой, Тараскони, по-видимому, уведомил лагерь о ее намерениях. Он забронировал для нее номер в "Рыбацкой гостинице" в Шируотере и собирался утром отвезти ее на Каскады. Все, думала она, были такими добрыми и внимательными, но, конечно, она так и не дошла до "Рыбацкой гостиницы". Лорьян дал ей выпить, когда они въезжали на автомобиле в темные воды, ведущие к проходу Канонерской лодки, и это было последнее, что она помнила, пока не очнулась в той маленькой комнате в бревенчатой хижине на озере над Каскадами.

По мере того, как она говорила, реальность ее испытания постепенно доходила до меня, а вместе с ней и принятие того факта, что я оказался втянутым в то, с чем приходится сталкиваться немногим юристам, даже адвокатам по уголовным делам, кроме как в судах.

И для Брайана, как и для меня, то, что привело нас к этому, было осознанием того, что был организован большой поиск, и они не дождались рассвета. Прежде чем полностью стемнело, Волчак вывел одну из собак из хижины. Из рулевой рубки мы наблюдали, как мужчины выходят из столовой после ужина и собираются возле офиса, дюжина или больше из них. Затем Волчак прибыл на пикапе с собакой и двумя парнями. Лопес тоже был с ним, что, предположительно, означало, что им обоим удалось выплыть на берег. Это также означало, что Камарго остался в хижине с Алексисом, так что любая возможность нашего спуска к нижнему озеру и Оушен-Фоллз была заблокирована. Горели прожекторы, лагерь, причал, стрела-кран изогромного стволадерева, все было ярко освещено, а гул большого генератора справа от нас заглушал все остальные звуки.

Как ни странно, именно тот факт, что Волчак оставил раненого сотрудника в хижине с Камарго, чтобы перекрыть тот выход из Каскадов, окончательно убедил меня в срочности и смертельной серьезности операции.

Мы наблюдали, как он инструктировал мужчин, все они быстро расходились, собаку и проводника с полудюжиной из них увезли на грузовике обратно к месту, где был убит Том. Остальные продолжили погрузку на баржу. Теперь в задней части причала было сложено около двадцати или более бревен. Эти стебли выглядели более крупными, и именно у них торцы были загнуты вверх и просверлены. Теперь, вместо того, чтобы удерживать их, чтобы соединить цепью и запустить во входное отверстие, чтобы они действовали как загон с гулом, они начали загружать их. Тогда я знал, что Волчак уходит, что эта баржа будет последним грузом. В этом смысле Том победил. Высокая стойка была безопасной на данный момент. Больше не будут срублены деревья.

С возобновлением погрузки двое мужчин поднялись на борт, чтобы расположить бревна. Ботинки с шипами придавали им надежную позицию на сложенном грузе, когда стреловой кран поднимал сундуки с причала и опускал их вниз, чтобы зацепиться за изогнутые стальные шипы, которые каждый мужчина держал как смертоносное продолжение правой руки. Это была опасная, трудная работа, требующая большой концентрации.

Облака рассеялись, и показались звезды; колеблющаяся завеса света над черными очертаниями гор могла быть северным сиянием. Тюлень или кит, что-то большое, расплескало большой круг ряби в середине залива. И затем я увидел, как собака появилась на опушке леса, в том самом месте, откуда мы начали наш рывок под дождем. Я с ужасом наблюдала, как он принюхивается, ища продолжение нашего запаха. Но я полагаю, что дождь был таким сильным, что смыл все следы, как только мы оказались на открытом месте. В любом случае, покружив около десяти минут, обнюхивая древесину внутри и снаружи, собака и проводник отступили обратно в лес. ‘Собака знает, а человек нет", - прошептал Брайан мне на ухо. ‘Он не может поверить, что мы могли оставить безопасность деревьев и направиться в лагерь’.

Это был проводник, который оттащил собаку, и после этого мы закрыли люк и спустились обратно по трапу, чтобы лечь, прижавшись друг к другу, на единственной койке, Мириам заняла единственный стул. Это нам с Брайаном не хватало сна, и мы предоставили ей разбудить нас перед самым рассветом.

Погрузка продолжалась большую часть ночи. Должно быть, я немного поспал, несмотря на дрожь, потому что проснулся сразу после четырех утра, ни звука на борту или на берегу, только гул генератора. Они прекратили загрузку. Я включил свой фонарик, прикрывая его рукой. Мириам спала в своем кресле. Я плотнее натянула одеяла на плечи, наслаждаясь теплом, осознавая, что моя одежда почти высохла на моей коже и что я больше не дрожу. Я бы снова заснул через несколько секунд, но, свернувшись в тугой комочек, я вдруг понял, что Брайана больше нет на койке со мной.

Я полежал там мгновение, не желая покидать маленький оазис тепла, который я создал, затем я сбросил одеяла, ощупью добрался до трапа и взобрался наверх, чтобы осторожно выглянуть из окна рубки. Теперь баржа была почти полностью загружена, бревна были уложены штабелями выше палубы. Прожекторы все еще горели, но единственным признаком жизни был человек, вооруженный винтовкой, медленно идущий по набережной, единственный звук издавал генератор. За пределами огней черные вершины в начале залива четко выделялись на фоне неба, которое бледнело в преддверии рассвета, луна зашла, а звезды стали менее яркими.

Я нигде не мог видеть Брайана. Ходил ли он к озеру? Ранние часы - не лучшее время, чтобы оставаться одному. Означали ли тишина и пустота на берегу, что охота была отменена?

Я просто размышлял, что бы я делал, если бы он не появился до рассвета, когда его голова появилась над краем палубных плит, осторожно выглядывая на человека, патрулирующего причал. Он подождал, пока не окажется на достаточном расстоянии от баржи, повернувшись к ней спиной, затем вскарабкался на палубу и быстро нырнул в укрытие рулевой рубки. ‘Все в порядке", - сказал он. ‘Железные перекладины, ведущие вниз, в трюм, и одна или две довольно значительные щели, где бревна были небрежно загружены. Мы можем расположиться между ними.’

‘Они могли бы переместиться’. У меня в голове внезапно возникло ужасное видение того, что могло бы случиться с человеческим телом, если бы нас застигло волной на одном из открытых участков и эти бревна начали двигаться.

Но он покачал головой. ‘Они слишком большие и слишком плотно прижаты к боку’.

Мы вернулись в кадди. Мириам проснулась, ее глаза были широко раскрыты, она была почти шокирована в свете моего фонарика. "Где ты был?" Я подумал— ‘ Но потом она взяла себя в руки. ‘Я бы разбудил тебя. Еще не время.’

‘Лучше сделать ход сейчас", - сказал Брайан. ‘Этим утром рано рассветет’.

Потребовалось время, чтобы привести это место в порядок и оставить на нем никаких следов того, что мы его занимали. Фактически, рассвет уже наступил, когда мы все трое, наконец, переместились из рулевой рубки в трюм. Брайан пошел первым, двигаясь медленно, его тело было не более чем тенью в бледнеющем свете прожекторов. Затем Мириам. Я последовал за ней, растянувшись на плитах палубы, мои ноги свесились с края, нащупывая перекладины прямо под выступом кормовой палубы.

Чтобы убрать этот выступ, бревна были уложены так, чтобы между торцами и кормовой переборкой оставался зазор почти в два фута. И поскольку верхушки бревен были уложены слоями, торцы были слегка отделены друг от друга, создавая эффект пчелиных сот, и, как сказал Брайан, некоторые зазоры были довольно значительными, хотя сами бревна, несомненно, были очень прочно зажаты.

Внизу, в трюме, было темно, и нам пришлось использовать наши факелы, переваливаясь с перекладин на округлую массу бревен, каждый из нас пробирался в отдельную полость. Мы разделили то немногое, что у нас осталось. Я не знаю, что делали другие, но я съел все свое за один раз. Я чувствовал, что плотный завтрак придаст мне сил справиться со всем, что может принести день. Но после того, как я закончил, делать было больше нечего, и я лежал, наблюдая, как дневной свет постепенно проникает в похожий на пещеру трюм, пока я не смог разглядеть форму бревен, грубую рифленую кору и гладкую сталь задней переборки, по которой стекали капли влаги поверх красных чешуек ржавчины.

Время тянулось медленно. Генератор был выключен, и после этого стало так тихо, что я мог слышать плеск воды о корпус, хлопанье флага дома на короткой мачте. Иногда мне казалось, что я слышу голоса, но настолько нечеткие, что я не мог разобрать, о чем они говорили. Около восьми из лагеря выехала какая-то машина. Это звучало как пикап. Затем все снова стихло.

Они не пытались загрузить больше бревен. Через некоторое время я увидел, как чья-то нога дотянулась до перекладин, обращенных к промежутку, в который я втиснулся. Это был Брайан, и примерно через десять минут он спустился обратно, наклонив голову ко мне. ‘Судя по всему, они прекратили рубку. Набережная пуста. Нигде нет бревен. И никого вокруг. Ты в порядке?’

‘Да", - сказал я. - А как насчет Мириам? - спросил я.

Его голова исчезла, и я услышал ее голос, очень низкий и приглушенный.

‘С ней все в порядке", - сказал он. ‘Два бревна справа от вас и немного выше. Я в двух шагах от тебя, на стороне звезды.’ И он добавил: ‘Я предлагаю всем нам попытаться немного поспать. И нам лучше больше не разговаривать, пока не прибудет буксир и мы не тронемся в путь. Здесь слишком тихо.’

Нам пришлось ждать более четырех часов, и все это время мы не решались взобраться на перекладины, чтобы выглянуть за край палубы. Время от времени мы слышали голоса. Однажды кто-то поднялся на борт, прошел на корму к рулевой рубке и спустился в кают-компанию. Я мог только слышать звуки его движения через кормовую переборку. Предположительно, он был тем человеком, который должен был находиться на барже во время буксировки. Спустя, казалось, целую вечность, его шаги снова зазвучали на палубе, и он сошел на берег. Я затаил дыхание, но крика тревоги не было. Очевидно, он не знал, что это место было занято ночью.

Я думаю, они все были за завтраком. Было очень тихо, и, чтобы облегчить затекшие конечности, я выполз на перекладины, разглядывая бревна. В них были вбиты маленькие блестящие металлические бирки, и пока я пытался расшифровать цифры, Мириам высунула голову из углубления справа от меня, ее лицо было очень бледным на фоне коры, к волосам прилипли опилки. ‘Что ты делаешь?’

‘Я подумал, что должен убедиться, что они ничего не спрятали между бревнами", - сказал я ей.

Она покачала головой. ‘Мы с Брайаном проверили, когда было еще темно. Ты спал.’

‘И вы ничего не нашли?’

‘Нет. Если наркотики находятся на борту, то они, должно быть, были помещены туда до того, как баржу отбуксировали в рукав Холлидей. В этом случае они теперь на дне, а сверху на них весь груз бревен.’

Но я думал, что это маловероятно. Предыдущий буксир был загружен и направлялся в Сиэтл, когда он вступил в контакт с тем другим судном, и в любом случае, сотрудники по борьбе с наркотиками проследили бы за его разгрузкой. Если бы партия кокаина была обнаружена, таможня и полиция давно бы уже наводнили весь лагерь здесь. Брайан присоединился к обсуждению, и именно тогда, когда мы все трое шептались друг с другом, мы услышали гул двигателя. Он отражался от бревен над нами, так что казалось, что он исходит с переднего конца баржи, но он все время увеличивался, и очень скоро мы поняли, что это самолет, летящий низко над заливом. Он приземлился довольно близко к причалу, звук двигателя затих, а затем раздался внезапный всплеск, когда поплавки ударились о воду.

Моей первой мыслью было, что это может быть полиция, или, может быть, вернулся Джим Эдмундсон, но Брайан, наблюдавший, прислонив голову к торцу бревна, сообщил, что на борту гидроплана никого не было, только пилот, и это был не тот, кого он знал. На нем была маленькая круглая шерстяная шапочка, расшитая красными и черными полосами, и когда я предположил, что это делает его слишком заметным, он снял ее и потер о бревно, так что оно покрылось опилками. Когда он надел ее обратно, голова и лицо слились с распиленными бревнами позади него.

Самолет пришвартовался к корме баржи, и почти сразу он прошептал нам, что, похоже, он прилетел за Волчаком. Волчак выходил из офиса с набитым портфелем, а также чемоданом, и там были двое мужчин с носилками. Это был человек, который убил Тома, человек, в которого он стрелял. Раздался крик, и он внезапно пригнул голову, быстро спускаясь к нам. ‘Рывок", - сказал он. ‘Они только что заметили его, поднимающегося по заливу. И на вырубленной территории есть несколько дерзких пожаров.’

Мы забрались обратно в наши бревенчатые норы, и вскоре после этого раздался гулкий топот ног по стальному настилу. К тому времени мы уже могли слышать глухой стук винтов буксира, доносившийся через воду. Двигатель гидроплана заработал, звук его пролетел очень близко от нас. Затем он взлетел, и несколько минут спустя послышались крики и глухой стук веревки, ударившейся о палубу, за которым последовал скрежещущий звук, когда буксир задел борт. Ноги перебрались через баржу, кто-то крикнул отпустить нос, двигатели буксира набрали обороты, винты закрутились, и внезапно произошло движение, когда буксирный трос туго поднялся из воды.

Скорость этого отъезда удивила меня. Я ожидал, что буксир пришвартуется, а команда размянет ноги, возможно, перекусит на берегу в лагерной столовой. Вместо этого поворот произошел незамедлительно. Это, в сочетании с отъездом Волчака самолетом, наводило на мысль об определенной степени паники, а на барже находилось по меньшей мере четыре человека, так что, очевидно, было решено эвакуировать всех. Мы могли слышать, как они спорят в рулевой рубке, в их голосах слышалось скрытое возбуждение.

В сложившихся обстоятельствах мы не высовывались, каждый из нас спрятался и лежал плашмя между бревнами, ничего не делая, кроме как прислушиваться к какой-нибудь обрывочной информации, которая указала бы на наше продвижение вниз по заливу. Скорость буксировки, по моим прикидкам, составляла около 6 узлов, и я лежал, пытаясь вспомнить как можно больше деталей из карты катера береговой охраны, которую я изучал во время плавания до Оушен Фоллс, но я никак не мог даже угадать наш курс. Может быть, ночью, если было ясно, и я мог выглянуть, я смог бы различить звезду или две. Я рассчитал, что к тому времени мы должны были миновать вход в Казинс-Инлет и направиться в канал Фишера. Предполагая, что они следовали тем же курсом, что и раньше, миднайт должна увидеть, как мы приближаемся к точке, где мы изменили курс на запад, чтобы пройти через пролив Хакай.

Работа над этим помогла скоротать время, и я сыграл в своего рода игру сам с собой, снова и снова прокручивая в уме названия, которые я мог вспомнить на карте, - Пойнтеры, острова для серфинга и Морские звезды, а к северу от них - область, усеянная скалами и островками, которая запечатлелась в моей памяти из-за названия и того, как капитан и помощник называли ее.

Окруженный похожими на каньон стенами первого каскадного входа, затем канала Дин, с облачным основанием, похожим на потолок над нами, количество света, проникающего в трюм, было очень ограниченным. К четырем в тот день практически стемнело. Но затем порывы ветра начали играть злые шутки со звуком двигателей буксира, эхом отражающимся от скал по обе стороны, и стало заметно светлее. Закат пришел в виде оранжевого зарева, которое засияло на влажном металле корпуса и окрасило торцы бревен в почти лососево-розовый цвет. Полчаса спустя стемнело, с высоты налетел ветер, и в облаках появились рваные просветы, сквозь которые я смог мельком увидеть звезды.

‘Есть шанс, что мы сможем связаться с кем-нибудь с помощью этой штуки?’ Брайан присоединился ко мне, поставив ногу на одну из стальных перекладин, а рацию, которую он забрал у лесоруба с топорным лицом, повесил у него на плечо.

‘Короткая волна?’ Я покачал головой. ‘Расстояние, вероятно, не более пяти миль’.

‘Тот катер береговой охраны’. Мы оба говорили шепотом. "Мог ли он принять это?" У него была коротковолновая?’

‘Да, но его нужно было бы включить и настроить на нужную частоту’.

Он кивнул. ‘Итак, это VHP, установленный в рулевой рубке. Вы знаете частоту ожидания, которую использует cutter? Я эксплуатировал VHP на суше только с согласованной частотой.’

"Канал 16", - сказал я ему. Проблема в том, что это резервный канал для всех кораблей.’

‘И если он в тридцати милях или больше, то он, вероятно, вне зоны досягаемости, а горы отрезали нас от любого из внутренних проходов, так что, если он там ...’ Он пожал плечами, улыбаясь мне, его зубы блеснули в бледном свете, который стал почти зеленым. ‘Нам просто нужно надеяться на лучшее’.

Дело было не только в том, что VHP - это прямая радиоволна, так что, если бы береговая охрана была в другом заливе, они бы нас не услышали, но и в том, чего он, похоже, не осознавал, так это того, что на каждом корабле в радиусе 30 миль от нас вызов будет передаваться по громкоговорителям. ‘Этот буксир, ’ сказал я, ‘ будет всего в длине троса от нас — они засекут нас яснее, чем любое другое судно’.

‘Так что же нам делать?’

‘Подожди, пока мы не окажемся намного южнее, чем сейчас. В узком проливе между островом Ванкувер и материком будут всевозможные суда, множество рыбацких лодок, увеличится трафик на VHP.’

Затем на палубе возникло движение. Я думаю, они, вероятно, проверяли буксировочные огни. Во всяком случае, никто даже не посветил фонариком вниз, в трюм. Мы вернулись в наши бревенчатые норы, и, лежа там, я пытался придумать, что сказать капитану Корнишу, если бы нам удалось пробраться в рулевую рубку и вызвать его на съемочную площадку VHP. У меня на уме были и другие вещи. Я должен был знать, идем ли мы по проходу Хакай или нет. Если бы мы это сделали, то через два часа были бы в открытом море, поскольку от пролива Фиц-Хью до Тихого океана было не более пяти миль. Затем буксир повернет на юг, и, миновав остров Калверт, мы окажемся в пределах досягаемости северной оконечности острова Ванкувер. Если бы мы не пошли через Хакай и продолжали прямо вниз по Фитц-Хью, мы бы сэкономили по крайней мере пару часов.

Мы решили подождать до раннего утра, когда, как мы надеялись, матросы на корме будут крепко спать в кают-компании, а несение вахты на буксире будет на исходе. К тому времени, скажем, в половине четвертого, я подумал, что мы, вероятно, будем в открытом море где-то в районе острова Калверт. Но меня беспокоило то, что я должен был сказать, когда я начал звонить во внешний мир на той записи VHP. В конце концов я решил поспать на ней, попросив Мириам разбудить меня через четыре часа.

На самом деле, я проснулся по собственной воле, потому что к тому времени я был достаточно отдохнувшим. А еще я был очень голоден. В щель между бревнами и стальным бортиком кормовой палубы проникал звездный свет. Я карабкался по перекладинам, пока не смог разглядеть Медведя и не определил Полярную звезду. Это было прямо над рулевой рубкой, так что мы все еще держали курс на юг, и только полтора часа спустя, когда я пришел к выводу, что мы продолжим движение прямо по реке Фитц-Хью, положение звезд внезапно начало меняться. Прямо над носом вспыхнул свет , его отражение в рулевой рубке постепенно менялось по мере того, как мы поворачивали. Тогда это было слева от нас, и я оставался там, пока мы не миновали его, отражение показывало рулевую рубку в виде темного силуэта, звезды стабилизировались в их новом расположении.

Мы повернули почти на 90 ° к старб'д и оказались в проходе Хакай.

Брайан высунул голову наружу. ‘Мы повернули, не так ли?’ Он почувствовал изменение движения, чего я не заметил, сосредоточив свой разум на звездах. Я снова лег спать, планируя просыпаться каждый час и проверять наш курс. Тогда было 01.12.

Я снова проснулся незадолго до двух, и мы все еще направлялись на юго-запад, затем снова немного позже 02.30. Я думаю, что в тот раз меня разбудило движение, и когда я посмотрел по звездам, мы, казалось, шли более западным курсом. Слева по борту горел мигающий огонек, который периодически освещал рулевую рубку. Это, должно быть, маяк, отмечающий южную сторону прохода в Тихий океан. Неудивительно, что баржа начала довольно заметно крениться, ленивый, медленный, плоскодонный крен, который постепенно сменился штопорным движением, случайный рывок буксирного троса посылал дрожь по металлическому корпусу.

Я снова проверил положение звезд, и сомнений не было: южная зыбь была слева от нас. Мы направлялись на северо-запад от Сиэтла.

Я не сказал остальным, и я не пошел снова спать. Это могло означать только одно — что мы занимались контрабандой и направлялись на встречу с южноамериканским авианосцем где-то среди массы островов между нашим нынешним положением и точкой, где Внутренний проход выходил в открытую воду в проливе Милбанке. Тогда я вспомнил о Пауке, о том, как помощник сказал, что капитан Корниш зашел туда просто ради удовольствия, пришвартовавшись к красному кедру, который был наполовину засохшим, и на верхних ветвях которого было гнездо лысоголового орла. Вся местность была усеяна маленькими скалистыми островками, но все они обрывистые, и везде глубокая вода. ‘В чартах выглядит намного хуже, чем есть на самом деле", - сказал он, и теперь у меня было такое чувство, что нас туда тащат на буксире.

Это было, когда я выбрался на палубу и заглянул в окна рулевой рубки. За рулем никого не было, место опустело. Обойдя звездную стену, я осторожно приоткрыл дверь и вошел. Люк в кадди внизу был открыт. Прислушавшись с минуту и не услышав ни звука, я отпустил фиксирующую защелку и тихо опустил ее на пол. Затем я включил УКВ-приемник.

Даже тогда, когда я взял микрофон и нажал кнопку 16-го канала, я не был уверен, как я собираюсь формулировать свои вызовы, за исключением того, что я бы использовал Pan, который срочный, но менее срочный, чем сигнал бедствия Mayday. Загар. Противень. Противень. Ты здесь, корниш? Вызываю Корниша. Корнуолл, Корнуолл, Корнуолл.’ Я изо всех сил старался имитировать канадский акцент, мои губы были близко к микрофону, и я говорил очень тихо: "Это рыболовецкое судно Клеверни вызывает Корниш’. Я много говорил с ним о Клуане и ледяном холоде — Клеверни называет Корниш. Проходите, пожалуйста, по-корнуолльски. У меня есть рыба для тебя. Ледяной холод. Корниш, Корниш, Корниш. Отвечайте только этим именем. Хорошо? Ты слышишь меня, корниш? Конец.’

Рыбацкая лодка ответила первой, акцент был таким сильным, что я едва мог его понять: ‘У тебя есть рыба? Ты скажи мне, где. Где ты, парень?’ И когда я повторил свой вызов, он закричал на меня: ‘Кто этот корниш? Ты скажи мне, где ты лежишь", и за его словами я уловил шепот другого голоса: "Катер береговой охраны "Келси".Катер береговой охраны "Келси" — название судна и местонахождение в штате. Если вы хотите поговорить с — ‘

Тогда я вмешался: ‘Выйдите из эфира, береговая охрана. Заткнитесь, вы оба. Я хочу корниш. Корнуоллец. Больше никто. Ты меня слышишь? Корнуоллец. Конец.’

Последовала пауза, затем в эфире раздался голос Корниша, задыхающийся и металлический из динамика, когда я наклонил к нему ухо: ‘Корниш слушает. Переключись на канал 16.’ Я переключился, и его голос раздался снова, но все еще очень слабый, спрашивающий меня, чего я хочу.

‘У меня для тебя большой улов, и я сохраняю его ледяным. Ты понимаешь? Конец.’

Наступила пауза, и я подумал, что потерял его. Но потом он сказал: ‘Да, я так думаю. Где ты?’

‘К северу от того места, где мы были три ночи назад", - сказал я ему. ‘Около десяти миль. Твоя пара будет знать. Он сказал, что ты был там однажды. Привязан к дереву с орлиным гнездом на нем. Ты понял это? Конец.’

Снова пауза, и неясный гул голосов, затем: ‘Да, думаю, мы получили сообщение. Большой улов, вы говорите ...’

Но тогда я отключился от него, потому что в эфире внезапно появился tug, довольно громко требующий сообщить, какова моя позиция и почему я отправляю вызов Pan. Затем внезапно все стихло, и я отключился, снова открыв люк и выскользнув из рулевой рубки, вернулся в трюм. Я сделал все, что мог. Теперь все зависело от Корниша.

Сразу после четырех изменение движения предупредило меня, что мы поворачиваем. Баржа снова начала крениться, довольно сильно, ветер дул нам почти в борт и издавал завывающий звук. Взгляд на звезды подтвердил изменение курса. Мы направлялись почти точно на восток, прямо к земле, скорость буксира падала, пока мы, казалось, едва двигались. Затем, внезапно, мы оказались с подветренной стороны, качка резко прекратилась, ветра совсем не было. Мы были в "Пауке". Я в этом не сомневался, и вскоре после этого раздался ужасный скрежещущий звук, сталь о камень, когда мы остановились у одного из островов; затем топот ног, много криков, за которыми последовал глухой удар и звук двигателей буксира совсем рядом.

‘Мы оставили это слишком поздно", - прошипел мне Брайан. И когда я сказал ему, что уже связался с резчиком, он едва мог мне поверить. ‘Господи! Я крепко спал. Где мы находимся?’

‘На рандеву’. И я объяснил, где, как я думал, мы были.

Снова шаги на палубе, звук быстро натягиваемых швартовых, голоса, перекликающиеся взад и вперед, затем кто—то из начальства - похоже, греческий буксирщик — зовет тех, кто находится на барже, подняться на борт буксира на завтрак. ‘Сколько у нас времени, капитан?’ И другой голос ответил ему: ‘Примерно через час, вот и все’. Они карабкались на буксир, кто-то спросил, где судно снабжения, и голос ответил: ‘Укрылся в проливе Килдидт’.

‘Это не намного больше, чем в паре миль отсюда’.

‘Конечно. Но они должны идти в обход — Фултон-пассаж или еще Паучий канал. Они не полетят, это точно. Так что Скип, вероятно, прав. У тебя есть около часа. Хорошо?’

Шаги стихли, все внезапно стихло, за исключением медленного скрежета двух корпусов, когда они двигались к призраку волны, входящей через вход. Затем я поднялся по ступенькам, осторожно выглядывая наружу. Мы были в том, что казалось озером, скалистые островки, все покрытые деревьями и сливающиеся друг с другом так, что вокруг нас было то, что казалось непрерывной береговой линией зелени. Отблески солнечного света играли на воде, поверхность рябила от легкого бриза, а буксир, стоящий над нами, с трубой и палубным настилом выше, чем бревна на перегруженной барже. Рулевая рубка, казалось, была пуста. Я действительно мог видеть прямо сквозь него горы за ними и небо цвета макрели, чешуйки облаков, серебристые, как снежная пыль.

Радио было оставлено включенным, и я мог слышать голос, судя по звучанию, индейский. Казалось, что он безнадежно заблудился сам и его рыбацкая лодка. ‘Кровавые индейцы’. Кто-то проник в рулевую рубку буксира снизу. ‘Пьян, держу пари. Отсыпается, а когда просыпается, не знает, где, блядь, этот дерьмовый мешок с лодкой. Типично". И другой голос спросил: "А как насчет той лодки Клеверни?’ Это звучало как "Хозяин буксира". ‘Он не был потерян, и он казался намного ближе. Кому он звонил?’

‘Судя по звуку, один из кораблей рыбной компании. Вот так называть пэна. Поднял катер береговой охраны, не так ли? Интересно, где эти жукеры?’

‘Где бы они ни были, сейчас они будут заняты, предполагая, что индеец отправил поисково-спасательный вызов’.

‘Конечно. Так почему бы тебе не доесть. Скоро мы сами будем заняты.’

Я не расслышал ответа, потому что они оба вышли через другую дверь, и все снова стихло, только другой рыбак что-то бормотал по радио своему напарнику в районе острова Эгг у входа в пролив Смита. Я спустился обратно в свое бревенчатое укрытие, Брайан прошептал мне: ‘Ты думаешь, капитан того катера понял, что ты ему говорил?’

‘Я так думаю’.

‘Сколько времени до того, как он доберется сюда?’

Но я не мог ответить на это. Я собирался спросить Корниша, какова его позиция, но затем в эфире возникла напряженность, и мне пришлось отключиться.

‘Они могли бы вызвать по радио вертолет’. Мириам потирала левую ногу, как будто она затекла. ‘Ты сказал, что у них был один на той ночной операции. Если бы они вызвали вертолет — ‘ Но я должен был сказать ей, что это крайне маловероятно. Это означало бы объяснение всей ситуации по радио в Спасательно-координационный центр в Виктории, и, предполагая, что Корниш понял мое сообщение, он бы испугался, что буксир может прослушивать его радиопереговоры.

‘Тогда он может опоздать’. Голос Мириам был странно спокоен. ‘В таком случае смерть Тома ...’ Затем я почувствовал дрожь. ‘Нет ли где-нибудь авиабазы, с которой вы могли бы связаться по VHP?’ Но даже когда она это сказала, она, казалось, осознала всю неосуществимость этого — "Нет, конечно … Так что мы просто ждем.’

‘Да", - сказал я, жалея, что не смог определить их позицию или хотя бы приблизительное ее обозначение. Ожидание само по себе плохо, но когда ты не знаешь, как долго тебе придется ждать… ‘Они не будут долгими", - добавил я, но она очень хорошо знала, что я говорю это только для того, чтобы поддержать ее мужество, да и свое тоже. Затем голоса на палубе буксира, один из них проклинает повара за то, что тот не подал стейк на завтрак. ‘Бекон, сосиски и пюре — сейчас в этой чертовой армии подают что-нибудь получше’.

Я заполз обратно между бревнами, проклиная мужчину за то, что он привлек внимание к пустоте моего желудка. Я ничего не ел уже двадцать четыре часа и охотно согласился бы на сосиски и пюре или что-нибудь еще, что мне предложили. С носа буксира донеслись другие голоса, а затем внезапно они распространились по всей кормовой части баржи, что—то делая с верхним слоем бревен - что, я не мог разобрать. Все, что я знал, это то, что они, казалось, прокладывали себе путь вниз, и было много напряжения и ругани. Вскоре показались ноги, ботинки упирались в стальные перекладины , и опилки дождем посыпались вниз. Приглушенное проклятие и еще большее напряжение. Что-то было забито слишком туго. ‘Посмотри на мои окровавленные ногти!’

Что, черт возьми, они задумали? И затем, когда я увидел, как ботинок нащупывает перекладину прямо напротив того места, где я лежал, я подумал, что пройдет всего несколько минут, прежде чем они обнаружат нас. Но это было настолько низко, насколько они опустились, и еще через десять минут или около того все они вышли на палубу, работа, чем бы она ни была, по-видимому, была выполнена.

После этого у нас было полчаса тишины, а затем кто-то крикнул: ‘Сейчас входим через вход’. Вскоре через металлический корпус баржи донесся ровный стук одиночного винта.

После этого все стало очень запутанным. Было ощущение почти нереальности, как будто я слушал какую-то радиопостановку, потому что смотреть было не на что, только звуки, и я должен был интерпретировать их как можно лучше. В результате, я не думаю, что мне было вообще страшно, мой разум был сосредоточен на ушах, мое воображение было полностью поглощено попытками преобразовать звуки в визуальную активность.

Двигатели буксира заработали. Это было первым делом. Я слышал, как его корпус скребется о борт баржи, когда она удалялась, а затем, через некоторое время, раздались голоса, разные голоса, говорившие на каком-то испанском наречии, звук швартовных канатов, ударяющихся о палубу, трение и скрип кранцев по левому борту, когда корпус баржи накренился вбок, сильное движение, от которого наши тарелки ударились о скалу. Нас быстро сориентировали с новоприбывшим, и как только это было сделано и движение утихло, вокруг нас были мужчины.

Что они делали, я не мог разобрать, но они казались сосредоточенными на носу и задних концах баржи, и их движения наводили на мысль, что они принимали груз на борт. Но куда они его ставили, я понятия не имел. Она, конечно, не опускалась дальше концов бревен, за которыми мы прятались. Если бы это было так, нас бы наверняка обнаружили. Как бы то ни было, я никогда не видел больше людей, работающих надо мной, чем случайную ногу, поставленную на ступеньку сразу за моим логовом, и то только тогда, когда они начинали стучать молотком. Это звучало как удары дерева по дереву, как будто периодически один из них брал молоток и начинал колотить по бревну.

Загрузка и периодические удары продолжались точно двадцать семь минут. Я рассчитал время, подумав, что, возможно, было бы важно знать, сколько времени потребовалось для погрузки груза. И все это время они говорили на смеси английского и испанского, которая временами была примерно такой же непонятной, как пиджин-инглиш. Однажды я услышал, как ирландец сказал: ‘Боже, ты бы никогда не подумал, что на свете так много наркоманов, не так ли? Ты думаешь, они расчистили эту стоянку с помощью Святого Петра?’ И они рассмеялись.

Это был единственный раз, когда кто-либо из них упомянул груз, и единственная подсказка, которую я получил, слушая их разговор. Но, по крайней мере, это подтвердило то, о чем говорили Холлидеи — это действительно была контрабанда наркотиков. Я ни разу не слышал ничего, что указывало бы на то, что они делали с материалом, и я мог только предположить, что это было в очень прочных мешках, которые утрамбовывались в промежутки между бревнами.

Как только они закончили погрузку, тросы были отпущены, и судно двинулось прочь, в открытую воду между островами, стук его винта постепенно затихал. К тому времени буксир возвращался к нам задним ходом, плеск воды с его кормы становился все громче, а затем затих, когда люди на носовой оконечности баржи закрепили буксирный трос. За криком ‘Отпустите на берег!’, затем "Уведите ее’ последовал возобновленный стук, который затихал до тех пор, пока трос не натянулся, и баржа не накренилась вбок, дрожа и царапая себя о скалы.

Звук уменьшился, затем резко прекратился, и через мгновение мы услышали плеск воды о корпус. Мы были в пути, следующая остановка буксира - Сиэтл, если только Корниш не прочитал между строк моего сообщения и не понял, что я пытался ему сказать. Я совсем не был уверен, что он это сделал, также я не знал, как далеко он был. Диапазон для VHP может быть очень переменным, зависящим от местности и условий, и тот факт, что его голос звучал так слабо, что я с трудом мог разобрать, что он говорил, не обязательно означал, что он находился за обычными пределами передачи очень высоких частот.

На самом деле он был более чем в сорока милях отсюда, к югу от скал Ханна и направлялся на восток к проливу Александры внутри острова Эгг, пытаясь подобрать индийского рыбака, который продолжал выходить в эфир, чтобы сказать, что потерялся где-то в районе пролива Смита. Они продолжали искать его после того, как я связался по рации, в сорока милях к югу от нас условия были совсем другими: ветер стих, а вместе с ним и температура. Они находились в густом тумане, и поскольку вход в пролив Смита был завален камнями и отмелями, они беспокоились за безопасность индейца.

В рулевой рубке куттера, конечно, было много предположений о том, кто такой Kluane и существовало ли судно для хранения рыбы с таким названием, ожидающее приема большого улова, который хранился в замороженном виде. Только постепенно до меня дошла правда, пока они спорили об этом, вспоминая, как я говорил о Ледяной шахте, а Эдмундсон подтвердил, что она находится в Клуане. Но они все еще не понимали, как я или Том Холлидей могли звонить по каналу бедствия VHP.

В суде капитан Корниш зачитывал вслух выдержку из своего журнала, в котором было записано переданное мной сообщение. Время этого сообщения и запись о времени, когда он прекратил поиски пропавшего рыбака и изменил курс к острову Паука, показывают промежуток времени 181/2 минуты. Именно столько времени они потратили на обсуждение этого, прежде чем, наконец, пришли к решению покинуть "Индиан" и изменить курс, и они приняли это решение только из-за настойчивости помощника капитана, что я был единственным человеком, которому он упомянул о Келси плавал на "Спайдере" по крайней мере шесть месяцев и что он особо упомянул о том, что корма катера была прикреплена к красному кедру, который был наполовину засохшим, и на верхних ветвях которого было орлиное гнездо.

Однако, приняв решение направиться на север, капитан Корниш в своих показаниях заявил, что чем больше он думал об этом и о провале таможенной операции, когда он вез Эдмундсона к Каскадам, тем больше он начинал ценить срочность. Его журнал показывал, что он двигался на север на максимальных оборотах и, учитывая благоприятный прилив, делал всего 20 узлов над землей.

Мы этого, конечно, не знали. Прижавшись друг к другу в узком пространстве между деревом и сталью на дне трюма, все, что мы знали, это то, что направляемся на юг со скоростью, по оценкам, 6 узлов и что пройдет еще одна ночь, прежде чем мы войдем в пролив между островом Ванкувер и материком. Мы знали, что направляемся на юг, потому что солнце светило по левому борту рулевой рубки, и мы предполагали, что направимся внутрь острова Ванкувер, потому что это был обычный маршрут буксировки.

По мере того, как мы продвигались на юг, постепенно становилось холоднее, яркость солнца тускнела, дневной свет угасал. Сирена буксира начала выть через равные промежутки времени. Мы были в тумане, белые струйки пара скользили по бревнам, холод и сырость проникали в нас.

К тому времени мы были убеждены, что на барже остался только один человек, поскольку мы не слышали звуков голосов. Даже с верхней ступеньки, с открытыми головами, мы не могли слышать ничего, кроме шума проносящейся мимо воды. Казалось, что мужчины из лагеря лесозаготовителей, которые были на барже во время погрузки груза, все были эвакуированы на южноамериканском судне. На борту, конечно, могли быть двое мужчин, один из которых спал. ‘Нам придется предположить это", - сказал я. Брайан ничего не сказал. Он слышал, как человек в рулевой рубке напевал себе под нос, и подумал, что это компенсация за скуку и одиночество от одиночества.

Казалось, перед нами были открыты только две возможности, и они обсуждались бесконечно: мы могли нести вахту до тех пор, пока буксир не приблизится к подходящему судну, захватить рулевую рубку, затем обрезать трос и подвести баржу к борту. В качестве альтернативы, мы могли бы подождать, пока не окажемся в проливе, проходя действительно близко к причалу или какой-нибудь маленькой лодке, затем перелезть через борт и доплыть до него. Из двух вариантов я предпочел отрезать буксир и идти рядом с канадским судном, и в конце концов Брайан согласился. Таким образом, это были бы не только наши слова; у нас была бы баржа и ее груз в качестве доказательства, а также один из членов экипажа. Также было бы темно. Мне не понравилась мысль о том, чтобы плыть за ней средь бела дня, как и остальным. Даже если туман продержится, и нас не заметит впередсмотрящий буксира, нам все равно придется бороться с сильными приливами, проходящими через пролив Нэрроуз.

Итак, наконец, это было решено. Мы должны были дождаться раннего утра, когда было еще темно и мы находились где-то недалеко от Порт-Харди на северной оконечности острова Ванкувер, затем захватить баржу. Единственная проблема, конечно, заключалась в том, повезет ли нам настолько, что довольно медленное судно настигнет нас в нужное время. Как только мы прекращали буксировку, я начинал передавать сигнал бедствия в попытке убедить Спасательный координационный центр в Виктории предпринять немедленные действия. Буксир, конечно, знал, что потерял буксир, и я надеялся, что мой экстренный вызов отбьет у него охоту возвращаться за нами.

Это была хорошая идея, но, увы, самые продуманные планы ... Чего мы не знали, так это того, что буксир шел по курсу к западу от южного, направляясь к открытому морскому проходу вдоль изрезанного и в основном необитаемого западного побережья острова Ванкувер. Катер береговой охраны тоже этого не знал. Так же, как и RCC в Виктории. Корниш связался с ними, используя свою ВЧ-единственную боковую полосу, а они, в свою очередь, связались с таможней. В результате катеру было приказано ждать буксировки за Жемчужными скалами на восточной оконечности отмели Рэнкин. Одна из этих скал высыхает на целых шестнадцать футов, и поскольку примерно через два часа после расчетного времени выхода катера в море будет низкий уровень воды, вероятность того, что радар буксира засечет это, будет невелика, любая вспышка сливается с отметкой надводной скалы.

Корниш прибыл туда в 13.39, когда буксир шел в сторону моря от пролива Хакай курсом, который отклонялся от береговой линии острова Калверт. В 16.00 он был почти точно к западу от Жемчужных скал. Туман все еще был очень густым, и Корниш, правильно рассчитав скорость и расстояние, пройденное буксиром, переключил свое радиолокационное сканирование на очень близкое расстояние, ожидая, что буксир и баржа появятся в Северном проходе между Жемчужными скалами и островом Калверт, или просто к западу от Сторожевой скалы, примерно в пяти милях отсюда, на другом конце Рэнкин Шоалс.

Фактически, в 16.00 мы были почти в двадцати милях к западу от отмели.

Два часа спустя, когда туман все еще был густым, почти стемнело, и только тогда катер вышел из-за Жемчужных скал и начал дальнее радиолокационное сканирование. Но он упустил возможность подобрать нас и идентифицировать буксир, поскольку к тому времени мы приближались к морскому судоходному пути для Принца Руперта и Севера, и в нескольких милях от нас было несколько судов.

Это была позиция, когда наступила ночь и холод усилился. Поднялся ветер, волны шумно ударяли в нос, буксирный трос дергался, и мы втроем прижались друг к другу, чтобы согреться. Я помню, как ощущал тело Мириам рядом со мной, Брайана тоже, и мы все дрожали, ветер и сырость проникали сквозь нашу одежду, пробирали до костей.

Где-то вскоре после полуночи мы, должно быть, миновали мыс Скотт на северо-восточной оконечности острова Ванкувер, и теперь рядом с нами нет ничего, кроме бесконечного леса и редких лагерей лесозаготовителей. Я думал, что мы в проливе Королевы Шарлотты, направляемся к бухте Алерт и началу пролива Нэрроуз, и что мы скоро выйдем из Порт-Харди. Озадаченный усиливающимся движением баржи, я взобрался на перекладины и высунул голову над линией палубы. В рулевой рубке горел свет, размытый испаряющейся влагой, больше ничего — вообще ничего не было видно, ночь была непроглядно черной. Однажды я выскользнул на палубу и отполз в сторону, чтобы посмотреть на нос, но туман был таким плотным, что я не мог разглядеть даже носовой части, не говоря уже об огнях буксира.

Ветер и волны неуклонно усиливались, пока баржа не начала штопорное движение, периодически прерываемое рывком буксирного троса. Холодные и обеспокоенные, мы позволяем времени проходить, не зная, что делать. Нет смысла обрезать буксир, если в поле зрения не было другого судна, и, хотя я регулярно высовывал голову над уровнем палубы, не было никаких признаков берега, никаких огней, никаких других судов, только кромешная тьма и туман, цепляющийся за буксирные огни баржи размытым эктоплазменно-белым пятном.

Вскоре после четырех Мириам разбудила меня, чтобы сказать, что ей показалось, будто она увидела звезду. К тому времени, как я привел себя в порядок и поднял голову над уровнем палубы, туман рассеялся, ночное небо стало бриллиантово-ярким, все было очень ясно — огни баржи, буксира тоже, я мог даже разглядеть линию буксирного троса, погружающуюся в волны, и очертания буксира в целом на дальнем его конце. Но больше ничего. Никаких огней там, где должен быть берег. Казалось, что нас тащат на буксире через пустоту. Тем не менее, положение Полярной звезды показывало, что мы двигались чуть восточнее юга, курсом, которым мы должны были следовать к Нарроуз.

Теперь путешествие приобрело кошмарный характер. Мы были не там, где должны были быть, и я был полностью потерян. Я не мог знать, что мы изменили курс по крайней мере на 45 ° к востоку, достигнув мыса Скотта вскоре после полуночи, и что до этого мы направлялись на запад от юга. Вместо этого я начал чувствовать то, что, должно быть, чувствовал "Летучий голландец", путешествие продолжалось и продолжалось без конца. Полагаю, в какой-то момент я пришел к выводу, что мы находимся на тихоокеанском побережье острова Ванкувер, но я не осознавал это как решение, не было никакого расчета, это просто внезапно стало для меня очевидным , и какое-то время я держал это знание при себе.

Когда я, наконец, сказал остальным, солнце уже взошло, но все еще никаких признаков побережья и единственный корабль, пустой рудовоз, направлялся на север и прошел долгий путь мимо нас. Все на востоке было окутано туманом, плотный слой которого казался темной, опускающейся стеной. Один раз, и только один раз, мне показалось, что я что—то увидел - более темную тень, высоко, как гора, поднимающая к небу мокрое одеяло тумана. Он был там, возможно, около часа, а затем исчез, и к полудню мы снова оказались в тумане, за серыми стенами которого ничего не было видно, только неясные очертания буксира впереди.

К этому времени движение стало крайне неприятным, крен и наскок, которые в сочетании с холодом, тесным пространством, которое ограничивало наши движения, и смолистым кедровым запахом бревен вызывали тошнотворное ощущение, близкое к тошноте. Слава Богу, на самом деле у нас не было морской болезни, хотя лицо Брайана стало очень белым, и он часто зевал. Правда была, я полагаю, в том, что нам не о чем было говорить. Мы вообще ничего не ели более двух дней, что, возможно, было и к лучшему, поскольку мы никак не могли опорожнить наш кишечник за борт. Что касается меня, то я почувствовал запор и больше не испытывал ни малейшего голода. Но хочется пить, да. Я предполагаю, что это из-за соли в воздухе и тошноты. Во рту у меня было сухо и шершаво, все тело покрылось холодным потом, от которого меня била сильная дрожь.

Мириам казалась наименее затронутой. Я думаю, потому что ее разум был сосредоточен на ее мыслях и воспоминаниях. Возможно, она иногда спала с кем попало, пытаясь заполнить вакуум своего брака, но глубокая привязанность, которую она испытывала к Тому, всегда была очевидной. Большую часть времени она, казалось, спала — по крайней мере, она лежала очень тихо, свернувшись в клубок зародыша, как будто для того, чтобы защитить себя, — а когда она бодрствовала, то сидела с широко раскрытыми глазами, уставившись в никуда. Она не разговаривала, хотя ее голос был твердым и довольно решительным, когда ей задавали прямой вопрос; когда, например, мы решали, плавать для этого или нет. Ее ответ на это был довольно прост: ‘Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Я хороший пловец и, вероятно, смогу продержаться в воде дольше, чем любой из вас. Так что, что бы ты ни решил ...’ И она оставила это нам.

Тот второй день в море, проведенный взаперти на дне баржи под огромным весом кедровых бревен, казался бесконечным, время тянулось медленно, холод не ослабевал даже в редких проблесках солнечного света.

Всякий раз, когда это происходило, я взбирался на перекладины и висел там, мое лицо было прямо над холодной, мокрой сталью палубы, мои глаза отчаянно искали непрозрачный блеск влажности, выискивая темные очертания проходящего корабля, и всегда мои надежды рушились. Я ничего не видел, за исключением одного раза. Однажды мне повезло, и я мельком увидел побережье к востоку от нас.

Это было лишь краткое наблюдение, и в то время у меня не было возможности узнать, где это было. Но теперь, глядя на карту, совершенно очевидно, что это, должно быть, был полуостров Брукс, который выделяется из гористой части острова Ванкувер на добрых десять миль между заливом Брукс и проливом Кьюкот. Казалось, что это было примерно в трех, может быть, четырех милях отсюда. Согласно записи в моем дневнике, тогда было 10.17.

Почти десять часов спустя, в 20.04, я впервые увидел береговые огни. Я высунул голову над палубой, потому что был разбужен глубоким звуком туманного горна большого корабля, звучавшего в промежутках между более высокими звуками предупреждения нашего буксира. Я чуть не пропустил свет на берегу, мои глаза были прикованы к внезапному виду судна, выходящего из тумана в хорошую видимость и проходящего так близко, что я мог слышать звук его двигателей. Корабль был весь освещен, ряды иллюминаторов, а над ними сияние огней, которые показывали огромную носовую волну, вспенивающуюся на белой воде в кильватерной струе. Должно быть, это был круизный лайнер, с грохотом спускающийся с Аляски на обратном пути в Калифорнию. Она ехала слишком быстро для нашей цели, и в любом случае, она обогнала нас.

И затем, как раз когда я собирался пригнуться, чтобы рассказать остальным, что это было, потому что звук ее прохода был громким по корпусу, и они оба вопросительно уставились на меня — как раз в этот момент я поймал мощный луч фонаря, описывающий дугу за сияющей кормой судна. После этого ничего не было, мои глаза следили за кормой большого корабля, который теперь прошел далеко от нас, все еще сверкающий светом. Они просто садились ужинать, и там было вино и кувшины с водой со льдом. Я облизал губы, задаваясь вопросом в сотый раз, какого черта я здесь делаю , почему я был достаточно глуп…

И затем, внезапно, это было снова, пронзая черноту далеко за кормой круизного лайнера, мощный луч достиг белого пальца света в полосе тумана, затем прояснился, когда он уверенно прошелся по кораблю, достиг и на мгновение осветил буксир, пронесся мимо него и внезапно ослепил меня, затем снова исчез в тумане. И вместе со светом донесся отдаленный звук того, что я сначала принял за диафон, но позже идентифицировал как рупор. Это был двойной взрыв с интервалом примерно в сорок секунд, и я совершенно правильно предположил, что он раздавался дважды в минуту.

Я, должно быть, наблюдал, как луч проходил над нами по меньшей мере полдюжины раз, прежде чем потерял его и огни корабля, когда туман снова окутал нас. Но я все еще мог слышать сирену. Я считал интервал между вспышками. Это был мощный источник света, несомненно, маяк, и он вспыхивал белым каждые пятнадцать секунд, возможно, чуть чаще. Если бы только у меня была карта, я бы знал, где я нахожусь.

На самом деле, это был маяк Сан-Рафаэль в Френдли-Коув в юго-восточной части острова Нутка, и Брайан идентифицировал его как таковой. Исследовав эту часть побережья во время посещения старого дома своего деда, он посчитал, что мы должны быть примерно на полпути вниз по нему, вероятно, напротив того места, где Кук высадился во время своего третьего и судьбоносного путешествия, первой высадки англичанина на западном побережье Канады. ‘Если это, я думаю, маяк, - сказал он, ‘ то он отмечает вход в канал Кука и фьорды, ведущие к лесным центрам Тахсис и Голд-Ривер. Но лучше подождать, пока мы не окажемся в проливе Хуан-де-Фука.’ Это было после того, как я предложил взять управление баржей на себя и попытаться поднять маяк на УКВ-частоте. Был небольшой ветер, и он дул с берега, переменный, но довольно сильный с порывами, и поездка должна была получиться. ‘Это примерно в трех милях отсюда, может, меньше, и нас довольно быстро вдавит в сушу’.

Но он покачал головой. ‘Недостаточно быстро. И кроме этого одного корабля, и он сейчас проходит мимо нас, я не слышал, чтобы что-нибудь проходило мимо нас близко.’ Он хотел, чтобы мы подождали, пока не окажемся в проливе Хуан-де-Фука. ‘Тогда вокруг нас будет много кораблей’.

Логика этого была неопровержимой, и я бы согласился, если бы не Мириам. Она вскарабкалась по бревнам и увидела огни, наблюдала, как снова наползал туман, скрывая даже огни буксира. ‘И предположим, что туман держится. Предположим, что туман будет на всем пути до Сиэтла, до того момента, как мы пришвартуемся к причалу SVL Timber quay. Мы никогда не увидим другого корабля. И будет дневной свет.’ И она добавила, ее голос дрожал от нетерпения: "У нас никогда не будет такого шанса, как этот’.

Брайан начал ее урезонивать, но она была не в том настроении, чтобы рассуждать. Она была очень близка к истерике, и только тогда я начал понимать, что сделали с ней те восемнадцать дней, проведенных взаперти в той одинокой хижине на берегу озера. ‘Ты можешь подождать, если хочешь. Не я. Там есть маяк. Я видел это. Там будут смотрители маяка, деревня, люди — честные, прямолинейные, обычные люди.’ Ее голос был довольно диким, слова срывались сами собой. ‘Если ты не отрежешь буксир, я собираюсь добраться до него вплавь’. Она смотрела на Брайана, ее глаза были очень большими, когда она посмотрела ему в лицо.

Он не собирался сдвигаться с места. Я мог это видеть. И она тоже могла. ‘Хорошо", - сказала она и расстегнула молнию на куртке.

Она буквально начала раздеваться. ‘Ради бога, Мириам!’ Я положил руку ей на плечо, удерживая ее, мой голос был напряжен. ‘Не будь глупой. У тебя бы никогда не получилось". Я чувствовал, как она дрожит.

Брайан попробовал снова, его тон был мягче, чем я когда-либо слышал раньше, но это ничего не изменило. Что бы он ни сказал, никакие мольбы с моей стороны не возымели никакого эффекта. Ее решение было принято, и ничто не могло сдвинуть его с места. Она увидела свет на берегу и у нее развился ментальный блок, так что она, казалось, не слышала, что мы говорили, и тогда до нас постепенно дошло, что если мы не сделаем то, что она хотела, и не перережем буксир, нам придется удерживать ее физически.

Брайан посмотрел на меня, слегка улыбнувшись и слегка пожав плечами. ‘Итак, мы обрубаем буксир. Согласен?’

Я медленно кивнул, думая, что людям на буксире не потребуется много времени, чтобы понять, что баржа больше не прикреплена. Туман или не туман, их радар скоро засечет нас, и что тогда? Но когда я попытался объяснить это Мириам, она просто сказала: ‘У тебя все еще есть этот пистолет, Брайан. Ты можешь задержать их на некоторое время, и с каждой минутой мы будем все ближе к берегу. Нам не придется заплывать так далеко.’

Затем она улыбнулась. Она действительно улыбнулась с выражением триумфа на лице, как будто то, что она сказала, было неопровержимо. И в каком-то смысле так оно и было. Темнота и туман, когда маяк в трех милях отсюда, или дневной свет в проливе, когда какое-нибудь судно проходит мимо нас намного ближе. Вы могли бы подбросить монетку, чтобы определить, какой вариант действий был наилучшим. Ни то, ни другое не было очень разумным или обязательно внушало много надежд.

‘Итак, мы отрезали буксир", - сказал я, и Брайан кивнул.

‘Выбор невелик’. Снова эта улыбка. Затем он повернулся к Мириам. ‘Две винтовки, рация и УКВ, но без патронов, и это тянет на длину троса. Лучше достань свой молитвенный коврик.’ Он взобрался на стальные перекладины. ‘Хорошо. Пошли. ’ И он начал подниматься на палубу.

Рулевая рубка была пуста, и мы закрыли люк для тех, кто спал в кают-компании внизу. ‘Я оставляю тебя разбираться с этим до конца", - сказал он мне и положил свою винтовку на полку перед рулем. Начинайте вызывать по радио, как только я спущусь с буксира, и быстро доставьте сюда береговую охрану. Я молю Бога, - добавил он, выходя через подветренную дверь в ночь, ‘ чтобы этот трос быстро отстегнулся.’

Дверь захлопнулась, его фигура мгновенно растворилась в черной пустоте тумана, и мы стояли там, Мириам и я, ожидая. Я дал ему две минуты по моим часам, чтобы подняться на нос и разобраться, как работает спусковой механизм, затем я включил приемник VHP и, прижав микрофон ко рту, начал вызывать по 16 каналу: "Катер береговой охраны "Келси".Катер береговой охраны "Келси". Это Редферн звонит Келси. Входи, пожалуйста, Келси.’ К моему удивлению, Келси ответил немедленно, и это был сам Корниш, его голос был громким и ясным. Я назвал ему нашу позицию. ‘Мы на барже и рубим буксир. Буксиру не потребуется много времени, чтобы поднять нас и удержать их, у нас всего две винтовки. Быстрее, быстрее, быстрее. Это может быть вопросом жизни или смерти.’

Наступила пауза, и в этой паузе я почувствовал, как баржа дрогнула. Затем снова голос Корниша, обращающийся не ко мне, а к буксиру, предупреждающий "Габриэлло" лечь в дрейф и ждать эскорта береговой охраны в Виктории. ‘Ты у меня на виду, и ты очень близко на моем радаре. Не пытайтесь установить контакт с вашим буксиром. Я повторяю — вы не должны вступать в контакт с этой баржей или пытаться подняться на борт. Любая такая попытка будет пресечена силой.’

Кулаки начали колотить по нижней стороне люка, мужчина кричал, чтобы его выпустили. Дверь на палубу скользнула в сторону, и Брайан просунул голову внутрь. "Буксир отпущен", - сказал он. И он добавил: "Она соскользнула с носа, как удар хлыстом. Ты чувствуешь разницу?’

Я действительно мог. Баржа, казалось, замерла, и я подумал, что она слегка повернулась влево, бортом к ветру и волнам. Силу ветра я оценил примерно в 4, скорость дрейфа, возможно, достигает 2 узлов — за полтора, может быть, за два часа до того, как нас вынесло на берег под этим маяком. Это было смешно. Задолго до этого буксир был бы рядом, и мы были бы перегружены, или же плыли бы к нему.

‘Ты поднял резак?’

‘Да’.

‘Как далеко отсюда?’

‘Он был достаточно мудр, чтобы не говорить’.

Фактически, катер находился тогда примерно в шести милях к морю от нас, двигаясь с той же скоростью и параллельным курсом, но держась в нескольких милях за кормой. Когда ему не удалось засечь нас на своем радаре в Перл-Рокс или идентифицировать среди транспорта к западу от отмели Рэнкин, он на полной скорости направился на юг с намерением перехватить и идентифицировать буксир, когда он войдет в пролив Королевы Шарлотты. Только после того, как он потратил большую часть ночи, лежа на фарватере между материковой частью Британской Колумбии и вершиной острова Ванкувер, наблюдая за нами на своем радаре, он, наконец, пришел к выводу, что Габриэлло шел открытым морским путем. Затем ему потребовалось почти восемь часов, чтобы догнать нас, так что было уже далеко за полдень, когда он, наконец, занял позицию в направлении моря, ожидая, когда рассеется туман, чтобы мог прилететь вертолет с полицией и таможней.

Зная, что ему потребуется по меньшей мере двадцать минут, чтобы сблизиться с нами, и не получив ответа от Gabriello, Корниш вернулся ко мне, спрашивая, кто был на борту, кроме меня. Затем он захотел узнать о Томе Холлидее, и когда я сказал ему, что он был убит, а его жена находилась в плену в хижине на берегу озера высоко в горах над Хай Стендом, он не стал тратить время на выяснение подробностей, а начал серию звонков, сначала на маяк, затем на любое другое судно, которое могло оказаться поблизости от нас. Так случилось, что рыбак из Дружелюбной бухты как раз очищал мыс Юкот, направляясь на юго-запад от пролива Нутка. Корниш попросил его приблизиться к нам на максимально возможной скорости и следить за нашим дрейфом. Все это прозвучало через громкоговоритель нашего набора VHP. Чего мы не знали, так это того, что в то же время он поддерживал радиотелефонную связь с Центром радиоуправления в Виктории и что, несмотря на туман, поднимался в воздух вертолет.

Именно в этот момент огни буксира внезапно вырисовались из тумана, его тупой нос был направлен в нашу сторону, его надстройка вырисовывалась смутными очертаниями. К тому времени баржа практически стояла на месте, покачиваясь на ветру, а волны шумно били в ее ржавые борта. Буксир ударил нас в середину судна, с грохотом и скрежетом поднимая и опуская нос, люди карабкались на нос, чтобы запрыгнуть к нам на борт. Брайан подобрал винтовку и стоял в открытом дверном проеме рулевой рубки, чтобы они могли видеть, что он вооружен.

Они сделали паузу. Чей-то голос прокричал им что-то через громкоговоритель, и в то же мгновение за кормой у нас очень громко зазвучал клаксон. Луч прожектора высветил движущиеся серые полосы тумана, белые носы и рулевую рубку с похожими на антенны стержнями по обе стороны от короткой мачты, украшенной антеннами. Это было рыболовецкое судно из Дружелюбной бухты. Радио внезапно наполнилось разговорами, когда рыбак разговаривал со шкипером буксира, и голос капитана Корниша прервал его инструкциями буксиру: ‘Вы отойдете от баржи. Я повторяю, отойдите от баржи.’

На мгновение все, казалось, застыло, как на картинке: буксир с упирающимся в нас носом, трое мужчин на носу, еще один выходит из рулевой рубки с винтовкой в руке, и прямо у нашей правой четверти белая тень рыбацкой лодки, висящая в тумане.

Так было мгновение, затем картинка разлетелась вдребезги, все произошло одновременно. Мы упали с гребня волны в глубокую впадину, баржа качнулась, и Мириам прижалась ко мне. Люк распахнулся и был отброшен назад, открывая вздымающиеся плечи мужчины мощного телосложения в расстегнутой рубашке, с черными волосами и вытаращенными глазами. Я ударил его ногой, инстинктивная реакция: Мириам вцепилась в меня, ее рот был открыт, а лицо побелело в ослепительном луче света. Туман рассеялся, в клубящемся тумане появился просвет, и маяк уставился на нас, одноглазый, как циклоп, поверх сумятицы разбивающихся волн.

На мгновение сцена осветилась, как на съемочной площадке фильма, нос буксира погрузился под воду, когда они падали на нас, трое мужчин на его палубе лежали, сбившись в кучу из переплетенных конечностей, а призрачная рыбацкая лодка катила свои планшири, мачта и удочки опускались к нам. ‘Филипп! Я ухожу. Пойдем со мной. Это так близко.’

Хватка на моей руке ослабла. Она поворачивалась, протягивая руку к двери. Я увидел страх на ее лице, у меня был странный опыт ощущения ее внезапного неконтролируемого ужаса, передающегося прямо через меня. Затем луч прошел дальше. На мгновение сумерки, затем чернота. И в этой внезапной темноте я почувствовал, как баржа откатилась назад, когда ее подняло надвигающейся волной, увидел, как ее верхушка изогнулась и разбилась в облаке серой пены, которая ударилась о буксир, развернув его, затем с грохотом врезалась в нас, брызги забрызгали рулевую рубку, а человек, которого я ударил ногой в лицо, с криком скатился вниз по трапу, люк с грохотом захлопнулся у него над головой.

Затем мы скользили вниз по испещренной прибоем задней части волны, падая в ее ложбинку, что закончилось оглушительным грохотом, который пронзил мое тело насквозь и потряс каждую часть баржи. Мы были на скале, и пока мы не поднялись к следующему буруну, мы скрежетали своими нижними пластинами о его поверхность с ужасающим грохотом.

Я не знаю, было ли это из-за того, что он понял, что баржа ударилась и что он оказался на мелководье среди скал, или из-за ощущения, что его так внезапно разоблачили, в тумане образовалась брешь, и все три судна стали видны на берегу благодаря лучу маяка … Что бы это ни было, внезапно раздался грохочущий звук, когда шкипер буксира включил двигатели на полную мощность за кормой и дал задний ход. Еще один удар, брызги разбивающейся воды, а затем мы поднимались, буксир под нами и мы сами смотрели на это сверху вниз. Луч маяка вернулся, все осветилось с ослепительной четкостью, и буксир развернулся бортом к нам. И когда луч прошел дальше, вспыхнул другой свет, на этот раз со стороны моря.

Резак действительно был в поле зрения. Я думаю, я слегка сошел с ума при виде удаляющегося от нас буксира и приближающегося катера; я орал во все горло и исполнял небольшой танец. Брайан тоже — он издавал странные звуки военного клича глубоко в своем горле. И Мириам внезапно разрыдалась, вцепившись в меня и всхлипывая, ее голова склонилась, как будто в молитве, и я услышал, как она сказала что-то о звездах, а затем совершенно отчетливо: ‘Если бы только он не фыркнул в последний раз — к нему повернулась удача’. Затем ее голова была поднята, и она смотрела на Брайана с выражением, которое я не понял. Это была не совсем ненависть, скорее обвинение … Я думаю, если бы у нее были средства, она бы убила его тогда.

ЧАСТЬ VI

День первой помощи! День первой помощи!

1

Был рассвет, прежде чем нас сняли с той баржи. К тому времени туман рассеялся, и когда солнце поднялось над поросшими деревьями горами острова Ванкувер, мы смогли увидеть, как близко мы подошли к катастрофе, потому что за шесть часов, прошедших с тех пор, как мы налетели на первую скалу, прилив и ветер гнали баржу вдоль твердого, как железо, побережья Макуинна-Пойнт и южной оконечности острова Нутка, пока она не нашла более глубокую воду между Макуинной и Юкотом. К тому времени полиция и таможня поднялись на борт буксира с помощью лебедки с вертолета, и это был Сама Габриэлло, которая отбуксировала протекающую баржу от скал мимо бухты Френдли и входа в канал Кука в тишину канала Зуси-Арте. Это привело нас к югу и западу от острова Блай к серой скале в бухте Мучалат и так до целлюлозного завода примерно в восьми милях к югу от Голд-Ривер.

Именно там мы остановились на ночь, в мотеле, а утром Корниш пришел сообщить нам, что таможенники не нашли наркотиков. Они вытащили каждое бревно и осмотрели баржу дюйм за дюймом — никаких следов кокаина или какой-либо другой контрабанды. Затем полиция и таможня допросили каждого из нас по отдельности, и большую часть времени при этом присутствовал сотрудник Федерального бюро по борьбе с наркотиками. Это было в мотеле. Были приняты заявления не только от нас, но также от капитана и экипажа буксира, и в то время как полиция была в основном обеспокоена смертью Тома и рассказом Мириам о ее похищении и долгом заключении в хижине на берегу озера, таможенники сосредоточились на нашей встрече с южноамериканским судном среди островов Паука. После нескольких часов поисков, а затем еще нескольких допросов экипажа буксира, я думаю, они были очень расстроены тем, что мы не смогли высунуть головы и посмотреть, что происходит. Чего они хотели, так это подтверждения характера груза, перевозимого на баржу, и где он был спрятан. "Вы утверждаете, что было много ударов молотком?’Вопрос был адресован мне, и когда я кивнул, офицер спросил меня, откуда доносились удары молотком. ‘На носу, на корме, в середине судна — где?’

‘Повсюду", - сказал я. ‘Громче всего, конечно, было на корме, но звук этот доносился не только до нашего конца баржи’.

Он был одним из тех, кто участвовал в раскопках, когда буксир был остановлен в первый раз, и, посмотрев на мое заявление, он сказал: "Вы говорите, что здесь это звучало как удары дерева по дереву, как будто они что-то вбивали между бревнами’. Он посмотрел на меня снизу вверх. ‘Видите ли, я предполагаю, что пакеты с наркотиками могли быть просунуты между бревнами, а затем на более позднем этапе — возможно, пока вы, люди, спали — либо выброшены за борт, либо погружены в рыбацкую лодку или надувное, какое-нибудь прибрежное судно, на котором их можно было доставить к побережью’.

‘Мы бы услышали это", - сказал я, и Брайан кивнул, добавив, что, хотя временами он довольно крепко спал во время пробега от Каскадов до Паука, большую часть времени после этого он бодрствовал.

‘Волчак", - сказал таможенник, снова опустив взгляд на заявление, разложенное на покрытом клеенкой столе, все еще заваленном остатками завтрака. ‘Мы связались с Беллой Беллой, и пилот "Сессны" подтверждает, что он доставил Волчака и двух других мужчин, один из которых соответствует вашему описанию человека, ответственного за смерть мистера Холлидея, в Белла-Кула, где их ждала арендованная машина. Белла-Кула - это прибрежный конец дороги к западу от озера Уильямс, и полиция сейчас проводит расследование, чтобы выяснить, поехали ли они оттуда, чтобы сесть на другой самолет. Есть аэропорт в Уильямс-Лейк, еще один в Кенеле, также в Принс-Джордже, еще в восьмидесяти милях или около того к северу. В таком случае он мог бы быть сейчас в Штатах. В качестве альтернативы, если бы он вернулся в Наму на небольшом арендованном самолете, он мог бы организовать лодку ...’

Но я больше не слушал, потому что упоминание о Волчаке вернуло мои мысли к сцене в столовой Келси, когда группа "раммаж" сидела там, разговаривая за чашкой кофе, и тот американский офицер по борьбе с наркотиками описывал, как человек, которого также звали Джозеф Волчак, поднялся до главы двух мафиозных семей в Чикаго. Я вспоминал историю о том, как он совершил свой первый рейс с наркотиками из Колумбии в Нью-Йорк. ‘Трость для ходьбы", - сказал я.

- Что это? - спросил я.

Я покачал головой. Конечно, это было невозможно, и все же, стоя там, на крутом изгибе, высоко над лагерем лесозаготовителей, казалось таким необычным иметь передвижную буровую установку, припаркованную на краю этого утеса. ‘Ты проверил торцы этих бревен, не так ли?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Я не знаю’. Я пожал плечами, чувствуя, что нахожусь на грани того, чтобы выставить себя дураком. ‘Это всего лишь идея’. И затем я спросил американца, было ли у них время проверить, был ли Джозеф Волчак, участвовавший в продаже High Stand, тем самым человеком, о котором его коллега говорил на Келси несколько дней назад.

Они уже делали это. ‘Я думаю, что это тот же самый человек, все верно. Вот почему мы так уверены, что это наркотики.’ Тогда он смотрел на Брайана. ‘Я знаю, ты считаешь эти деревья ценными, но они - сущие пустяки по сравнению с тем, что было бы, если бы они служили прикрытием для обычной контрабанды наркотиков’. Он повернулся ко мне. ‘Трость для ходьбы. Ты что-то говорил о тростях для ходьбы.’

Я колебался. Ствол дерева был в некотором смысле скорее похож на гигантскую версию трости для ходьбы и с выдолбленным стволом … ‘Можем ли мы спуститься на целлюлозный завод и взглянуть на эти бревна?’

Я думал, они будут давить на меня, чтобы я сказал, что у меня на уме, но вместо этого, после минутного колебания, когда все уставились на меня, они поднялись на ноги. ‘Хорошо. Давайте еще раз взглянем на этот брус.’ И я мог видеть, что все они, двое таможенников, американский наркокурьер и офицер КККП — Брайан и Мириам тоже — обдумывали в своих умах идею, которую я им подкинул, не желая выражать это словами из страха, что это окажется настолько бессмысленным, насколько казалось.

Мы спустились на трех машинах, повернули направо у Индейского заповедника на ровной равнине устья Голд-Ривер, недалеко от набережной, и въехали на целлюлозный завод. Бревна были сложены в кучу рядом с большим стволом дерева от стрелы крана. На другом берегу местное пассажирское и грузовое судно, Uchuck HI, как раз отходило от пирса мимо катера береговой охраны, который все еще лежал там. Стволы были очень однородными, и в этой обстановке, когда прямо под нами раскинулась бурлящая земля, за нашими спинами вздымался белый дым от огромной мельницы, справа виднелись скалистые стены бухты Мучалат, а слева - еще более узкое ущелье залива Фитчлоу, черные облака, нависшие на фоне солнечного луча, они казались намного меньше.

Я хотел осмотреть окурки, потому что был уверен, что те, которые я видел торчащими к тому утесу над лагерем лесозаготовителей, были торцами вверх. К сожалению, штабелирование производилось независимо от порядка, в котором они были загружены на баржу, и они были мокрыми после того, как их сначала выгрузили в грунт, так что опилки, прилипшие к окуркам, были липкими и очень цепкими. В конце концов, нам пришлось попросить работников завода принести насос и поливать их из шланга под давлением.

Первые две дюжины или около того, которые мы исследовали, явно не подвергались никаким изменениям, и после этого нам пришлось использовать заднюю часть грузовика, чтобы придать нам дополнительную высоту. Все это время из леса привозили большие связки бревен и складывали их в загон, нервирующая суета, связанная с большой транспортной активностью. И затем, когда я начал чувствовать, что выставил себя дураком, начальник лесозаготовок, который карабкался по бревнам, не потрудившись воспользоваться грузовиком, потребовал шланг. ‘Здесь что-то есть’. Он стоял на коленях, склонившись над круглым необработанным концом бревна, ощупывая его руками. ‘Немного неправильная’. Тележку слегка сдвинули, и струя из шланга смыла опилки. Мы могли видеть это тогда, небольшую выпуклость и не совсем совпадающие кольца роста.

Затем мы увидели то же самое в нескольких других. Была вставлена вилка. Брайан подумал, что, возможно, дело просто в том, что, просверлив определенные бревна с намерением изготовить бум, а затем столкнувшись с перспективой прекращения вырубки, они решили вывезти всю партию. Но сделано это было очень умно, в большинстве случаев годичные кольца совпадали, и только малейшая трещинка указывала на то, что в отверстие для сверления была вставлена заглушка. Было потрачено много усилий, чтобы эти заглушки были точно подогнаны.

Бригадир слез со штабеля и неуклюже направлялся к своему служебному помещению. Дождь перекрыл вход, серые клубы облаков между черными каменными стенами. Он вернулся с большой бензопилой. Также листок бумаги, который он передал офицеру КККП. ‘Подпиши это’. Его черты с тяжелой челюстью растянулись в усмешке. ‘Для вас все в порядке, но моим людям, им бы не понравилось, если бы они получили счет за поврежденное кедровое бревно’. Полицейский подписал, и бригадир сунул его в карман. ‘Что мы возьмем первым, то, что я выбрал?’

Офицер посмотрел на остальных из нас, затем кивнул. Нам передали пилу, и мастер начал наматывать лебедку в кабине стрелового крана. Одно за другим бревна поднимались вниз, пока то, которое, очевидно, было заткнуто, полностью не обнажилось. Крупный канадец стоял, тщательно балансируя ногами. ‘Я буду разбирать это постепенно, хорошо?" - сказал он, когда мы передали ему пилу. Он дернул за шнур стартера, и двигатель взревел.

Это было, когда дождь добрался до нас, но он не обратил на это внимания, хотя на нем была только рубашка плотного цвета и подтяжки, конечно. Вода брызнула с лезвия, когда он наклонился вперед, захватные клешни расположились примерно в двух футах от рукояти, звук двигателя усилился, когда цепь прорезала кору и вошла в древесину, посыпались светлые опилки, и все мы смотрели, как лил дождь и где-то в холмах над нами сверкала молния. Внезапно пила остановилась, и мастер вытащил лезвие, мотор работал на холостом ходу, цепь неподвижна. Он посмотрел вниз, поворачивая пилу и подбирая кончиком пальца пыль и масло. ‘Это не дерево.’ Он показал нам свой палец, белые пятнышки среди опилок, бледная слизь, но смешанная с маслом и древесной трухой, было трудно увидеть разницу. ‘Пиле не будет много пользы, если я попытаюсь пройти через нее. Приходится обходить. Там что-то есть.’

Он приказал оператору крана опустить захватные цепи, сдвинул весь ствол дерева на несколько футов, так что приклад свисал над задней частью грузовика, а затем начал обрезать ствол на небольшую глубину по толщине пильного полотна. Дождь прекратился, и в какой-то момент, меняя положение пилы, он сказал: ‘Похоже на пластик’. Наконец, когда бревно было распилено по всей окружности и висело всего на одном деревянном шарнире, так что торцевая часть дрожала от прикосновения, он отступил назад. ‘О'кей, ребята, теперь посмотрите, что это такое’. Затем он сделал паузу, глядя на нас. У мужчины было естественное чувство драматизма, он держал тяжелую бензопилу в своей большой лапе, как будто это был меч. Затем он наклонился вперед, завел мотор и кончиком лезвия щелкнул по деревянному шарниру, и весь конец бревна внезапно свободно повис.

Он пнул его, и оно упало в грузовик к нашим ногам, и мы смотрели на новый приклад с отверстием в центре диаметром около восьми дюймов и белым порошком, сыплющимся из него. Американец потянулся вперед, взял что-то из этого в руку и стоял, уставившись на это сверху вниз. ‘Боже! Это чисто. Кока-кола первого отжима. Неразрезанный.’

Таможенники собрались вокруг, макая пальцы в порошок и разглядывая его. ‘Давайте посмотрим, сколько они там уложили. Это пластиковые пакеты?’

Бригадир покачал головой. ‘Больше похоже на контейнер’. Его большие руки уже обрабатывали сломанные края дыры. ‘Да, пластиковый контейнер — длинный на ощупь’.

Потребовалось трое из них, чтобы оттащить ее и опустить в грузовик. Это была прозрачная пластиковая трубка размером 20 см на 4,5 метра, от края до края набитая кокаином.

‘Не так уж и много разницы, не так ли?’ Агент по борьбе с наркотиками выпрямился и уставился на огромную кучу бревен. ‘Какого черта я об этом не подумал?’ Он повернулся ко мне. ‘Трости для ходьбы! Это всего лишь вопрос масштаба, не так ли? Если вы можете выдолбить одну, вы можете выдолбить и другую.’

‘Если у вас есть подходящее оборудование, - сказал я, - и оно доступно в нужном месте’. Я удивлялся, почему я не подумал об этом, или Том, глядя вниз на лесозаготовительный лагерь Каскейдс и видя передвижную буровую установку и ствол дерева, приставленный к тому утесу.

‘Да.’ Он снял очки, кивнул сам себе, вытирая капли дождя. ‘Аккуратная. О, очень аккуратно. ’ Он снова надел очки, уставившись на стопку журналов. "Интересно, сколько у нас в этой куче?" Чертовски много, это точно. И всего несколько дней назад мы проверили загрузку баржи и пропустили ее.’

Старший из двух канадских таможенников похлопал его по плечу. ‘Это не твоя вина. У тебя не было возможности узнать — ’

‘Конечно, я этого не делал. Меня там не было. Но у нас были наши подозрения — наводка. К тому же надежная. И у нас никогда не хватало ума связать эту особую посадку деревьев с потенциалом сокрытия наркотиков. Груз с баржи, который мы пропустили несколько ночей назад, был перевезен через перевалы и через равнины, и прямо сейчас он будет на лесоповале компании SVL в Чикаго, или, может быть, он уже на улице… Только подумайте, что это означает с точки зрения дорожно-транспортных происшествий, грабежей, изнасилований. Боже! Я никогда не думал, что столкнусь с чем-то таким большим, как это.’ Он повернулся к бригадиру. ‘Лучше отведи меня в офис менеджера. Мне нужен телефон — много звонков — Чикаго.’ Он уже выбирался из грузовика. За ней последовал другой.

Внезапно мы оказались сами по себе, полиция поспешила обратно к своей машине, в которой была рация, таможенники направились к пирсу, где катер береговой охраны был теперь единственным судном. ‘Мне нужно выпить", - сказала Мириам тихим голосом. ‘Меня слегка подташнивает’. И я услышал, как она пробормотала про себя: ‘Том был прав все это время’.

Выпить было негде. Мы немного постояли рядом. Затем прибыло больше полицейских, чтобы установить охрану над бревнами Высокой трибуны, и снова начался дождь. Наконец-то нам дали поесть в столовой "Милл", и вскоре после этого прибыла полицейская машина, чтобы отвезти нас через половину острова Ванкувер, через реку Кэмпбелл и вниз по прибрежному шоссе в Викторию, где нас с Брайаном поселили в этом прекрасном, увитом лианами пережитке викторианских времен - отеле "Императрица". Он выходил окнами на внутреннюю гавань и здание парламента Британской Колумбии и был удобно расположен недалеко от провинциальных судов.

Мириам, после вспышки темперамента, которая была более чем оправдана в данных обстоятельствах, было разрешено поехать в Оук-Бей с канадской семьей, у которой она останавливалась раньше, в то время как мы с Брайаном устроились выпить, чтобы привести себя в более расслабленное состояние духа. Это был долгий путь от Оушен Фоллс, еще дольше от Юкона, и теперь нам сказали, что мы должны подождать на случай, если от нас потребуются дополнительные доказательства, когда те, кто был на буксире, которые теперь были арестованы и обвинены в контрабанде наркотиков, впервые предстали перед судом.

На этом все могло бы закончиться, если бы власти, как в Канаде, так и в Штатах, не решили пойти на Волчака. То, что он был на месте и руководил операцией сам, свидетельствовало о масштабах операции, и в результате он был более уязвим, чем, вероятно, когда-либо прежде. Он был арестован в своем доме в Чикаго на следующий день после того, как мы добрались до Виктории, но, несмотря на давление со стороны общественности и средств массовой информации, суды освободили его под залог в полмиллиона долларов в ожидании процедуры экстрадиции. Рой Макларен, когда я увидел его в его офисе в Ванкувере два дня спустя, сказал мне, что разбирательство такого рода может затянуться на месяцы. Между тем, Барони уже успешно избежал ареста, адвокаты SVL Timber заявили, что ни он, ни компания не несут ответственности за что-либо, что было сделано в отдаленности от рукава Холлидей Каскадной бухты. Компания закупила деревья, вот и все. Вырубка была организована через представителя владельца и доставка через буксирную компанию Angeles Georgia.

У меня был забронирован билет на следующий день на обратный рейс Wardair в Гатвик, и, чувствуя, что я обязан позволить себе роскошь полюбоваться видом на воду, я остался на ночь в Bayshore. Брайан уже снова уехал на север, обратно в Оушен Фоллс. В тот вечер, после часового купания в круглом бассейне рядом с припаркованными чартерными круизерами, я стоял в своей комнате в одном полотенце вокруг талии, курил сигарету и наблюдал, как на Северном побережье загораются огни. В моей комнате было два окна: одно выходило на Коул-Харбор и залив Беррард, другое - на город, где в стеклах ванкуверского мини-Манхэттена отражались последние отблески заката. Грузовое судно медленно исчезло за островом Мертвеца и черным силуэтом деревьев Стэнли-парка.

Все это было так красиво: посадка гидроплана, яхта, идущая рядом с плотом для дозаправки, и огни, мерцающие прямо на склонах к подъемнику высоко над Первыми проливами. Не хватало только кого-нибудь, с кем можно было бы поделиться этим, и мои мысли обратились к Мириам, задаваясь вопросом, что она делает сегодня вечером, звонить ли ей. И затем, как только я сел на кровать и начал искать номер ее канадских друзей в Оук-Бэй, зазвонил телефон.

Позже, конечно, мы сказали, что это, должно быть, была телепатия. Она была внизу и хотела, чтобы я поужинал с ней. ‘Что-то очень захватывающее. Я должна тебе сказать.’ И она добавила, ее голос дрожал от этого: ‘Ты ничего не делаешь, не так ли? Я должен обсудить это, и теперь, когда Брайана нет, нет никого — никого, кто знал бы все это и что чувствовал бы Том. Ты можешь прийти? Не могли бы вы присоединиться ко мне для своего рода тихого празднования?’

‘Конечно’, - сказал я ей. ‘Что все это значит?’

‘Позже’. И почти на том же дыхании она пробормотала: ‘Все это так иронично. Я буду ждать тебя в комнате на веранде.’ И она повесила трубку.

Я быстро оделся и, спустившись вниз, застал ее с высоким бокалом, покрытым льдом, за поеданием жареных орешков, как будто она не ела неделями. Я не знаю, что на ней было надето, кажется, брюки и легкий шерстяной топ, самый обычный наряд, но она выглядела сияющей. Она выпила со мной еще по стаканчику, а затем мы вышли из отеля и направились по освещенной подъездной дорожке к тусклому, таинственному лабиринту старого причала Коул Харбор. Она заказала столик в the Keg, где я ужинал в ночь моего приезда в Ванкувер. "У нас будет рыба и много вина — прекрасная, простая атмосфера. Тогда я расскажу тебе.’ Мы миновали сломанные шпалы старой верфи и обошли множество припаркованных машин и вход в пристань, смеясь над знаками отбуксировки, ее рука была в моей. Я мог чувствовать движение ее бедер напротив меня, и я наполнился теплым сиянием, чувствуя, что мы будем спать вместе в моей комнате с видом на гавань и что это будет незабываемая ночь.

Мы постояли некоторое время, глядя вниз на лодки, белые и пустынные, лежащие на плавучих деревянных рукавах пристани. ‘Я бы не прочь пожить где-нибудь здесь", - сказала она, хрипотца в ее голосе стала более заметной. ‘Лодка, дом на берегу и мир — европейский мир демонстраций, профсоюзов, терроризма, всего политического хаоса — за миллион миль отсюда. Или кто-то счел бы это слишком мирным, слишком отстраненным — слишком скучным?’ Она посмотрела на меня, улыбаясь.

"Бочонок", как и корабельная лавка неподалеку, представлял собой заброшенный эллинг, весь деревянный и простой. Мы заказали еще по бокалу, салат, немного рыбы и пару бутылок калифорнийского вина, и мы поговорили — обо всем, кроме того, что она пришла мне сказать. Только когда принесли кофе, а вместе с ним и две большие порции бренди, которые она заказала, она внезапно выпалила: ‘Стоун Слайд Галли", - сказала она, доставая телекс и передавая его мне. ‘Джонни Эпинар — он прислал это из Уайтхорса’. И она продолжила, ее слова вылетали так быстро, что я едва мог уследить за ней — ‘Ты помнишь того индейца, Джека Макдональда — ты сказал, что прошел через овраг в тот мрачный, похожий на вулкан кратер за ним — когда я увидел это, я подумал, что это похоже на старомодный унитаз, горы поднимаются вокруг него примерно под тем же углом. Она всегда была подвержена осыпанию камней — не столько там, где Том и индеец убирались со своим трактором и шлюзовым ящиком, сколько на противоположном склоне. Там очень отвесно.’ Ее рука потянулась, сжимая мою. ‘Ты видишь, что он говорит. Произошло скольжение.’

Я кивнул, не отрывая глаз от текста телекса: ... закрываемся на зиму. Джек посмотрел на новый слайд. Меньше чем за час собрал 23 наггетса, самый крупный 0,4 унции. Выглядит многообещающим предметом оценки в следующем сезоне. Жаль, что Том не узнает. Джонни Эпинар.Ее хватка на моей руке усилилась. ‘Золото!’ - сказала она. ‘И даже если бы в этом не было ничего особенного, это помогло бы Тому выбраться из того бардака, в который он попал. Он был бы в состоянии послать этих ублюдков в Чикаго к черту.’ Я чувствовал, как ее ногти впиваются в мою плоть. "Почему этого не произошло, когда он был там, наверху?" Почему сейчас — когда уже слишком поздно?’

Она некоторое время продолжала говорить об этом, о том, что бы это значило для Тома, о том, что, если бы это произошло только в прошлом году, а еще лучше два года назад, он никогда бы не вложил деньги в банк, никогда бы не рассматривал возможность продажи даже акра Высокого Стенда. А затем внезапно она отклонилась от этого направления мыслей и начала говорить о будущем, своем будущем— ‘Я, золотоискатель — только подумай об этом!’ Ее глаза сверкали, лицо раскраснелось, а золотисто-коричневые волосы мягко блестели в тусклом свете. Она выглядела просто замечательно, когда продолжала: ‘Часы, которые я слушал, как Том рассказывал о своем отце, о Клондайке и лихорадке, которая охватила их всех, когда было обнаружено Золотое дно. И вот, я здесь с наггетсами в банке. Не золотое дно. Конечно, нет. Но, возможно, еще один ледяной холод. Этого было бы достаточно. И когда придет весна, мы сможем подняться туда, посмотреть, действительно ли это новая россыпная шахта. Получится ли у меня из этого закваска?’ Она допила остатки своего бренди, хихикая про себя. ‘Я, закваска!’ И она покачала головой, добавив приглушенным голосом: ‘Я рада насчет Высокого Стенда, что я не буду беспокоиться об этих деревьях. Том был прав — Брайан оценит их. Он разбирается в деревьях, и после того, что там произошло... ’ Она наклонилась ко мне через стол. ‘Ты займешься юридической стороной для меня, не так ли? Ледяной, я имею в виду — ты пойдешь туда со мной?’ И затем на более легкой ноте: ‘Я могу управлять миной. По крайней мере, я думаю, что смогу, ’ добавила она с усмешкой. ‘Но это будет означать компанию, счета, кучу бумажной работы’. Она засмеялась. ‘Я никогда не был хорош в такого рода вещах’.

Мы немного поговорили об этом, Мириам строила замки, мысленно забегая вперед к полномасштабной шахте, а я делал все возможное, чтобы удержать ее ноги где-то рядом с землей. Все это было весело, мы мечтали о мечтах и мы оба были вовлечены. Наконец она оплатила счет — она настояла на своем, и я позволил ей, потому что это был ее вечер, начало попытки построить будущее для себя, несмотря на всю жалость того, что произошло. Затем мы вышли в сумрачный мир набережной Коул Харбор, ночь была очень тихой, с низкими облаками, так что вода и старые эллинги были освещены отраженным светом городских огней.

Мы достигли неровной, изрытой выбоинами поверхности частной дороги, ведущей на запад к отелю, идя рука об руку, не разговаривая сейчас — просто довольные тем, что тишина и волшебство ночи действуют на нас, осознавая нашу близость и часы впереди. Мы приближались ко входу в пристань и остановились на мгновение, чтобы понаблюдать за одной из этих быстрых рыбацких лодок, скользящих к понтону. ‘Это то, чего я бы хотела", - сказала Мириам. ‘Такая лодка, чтобы я могла исследовать — ‘ Она пошла дальше.

Мы как раз проезжали подъезд к одному из парковочных отсеков, когда завелся двигатель автомобиля. Фары включились на дальний свет, наши тени запрыгали по проезжей части. Пораженные, наши глаза были ослеплены. Затем двигатель взревел, и в тот момент, когда машина начала съезжать на нас с визгом шин, что-то сработало внутри меня, инстинкт самосохранения. Я толкнул Мириам вперед — К марине. Беги!

Слава Богу, она не колебалась. Мы сделали это, когда машина пронеслась мимо нас, задев стену и с визгом остановившись. Звук дверей и голосов, зовущих в темноте. Но к тому времени мы уже спустились по пандусу на плавучий понтон. Раздался треск, похожий на ответный выстрел, и что-то шлепнулось в воду рядом с нами. По трапу зазвучали шаги, понтон закачался. Я выбрал вторую бухту, понтон, полный припаркованных лодок, моля Бога, чтобы я выбрал правильную, все лодки темные, вокруг ни души.

И тогда я увидел это — высокий белый нос рыболовного судна, скользящий к концу понтона. ‘Прыгай или плыви", - выдохнул я. ‘Мы должны сделать эту лодку’. Я бросил один быстрый взгляд через плечо. ‘Ты сможешь это сделать?’

‘Да’. Она была близко позади меня, и даже тогда я заметил ее грудь, то, как она двигалась. И затем мы были почти в конце понтона, и я крикнул капитану, стоявшему высоко на открытом мостике: ‘Спасите! День первой помощи!’ Я закричал. ‘Нужна ваша помощь. Грабители.’

Он отреагировал совершенно инстинктивно, сократив расстояние до конца понтона как раз в тот момент, когда я достиг его. Я прыгнул, приземлившись на ноги и пошатываясь, ударился о рулевую рубку. Мириам приземлилась рядом со мной. ‘Полный вперед, пожалуйста", — крикнул я мужчине надо мной. ‘Они вооружены’.

Он, должно быть, увидел, как они бегут к нему вдоль понтона, потому что он, не колеблясь, включил передачу на своем крейсере, и когда винты закрутились, он увеличил обороты, наполовину подняв носовую часть из воды и развернув лодку по кипящей дуге к бледной линии лодочных ангаров Королевского яхт-клуба Ванкувера.

Он был владельцем, американцем, судя по всему. ‘Вы хотите полицию?’ спросил он, когда мы присоединились к нему на открытом мостике. ‘У меня есть R / T внизу’.

‘Ты ясно видел их лица?’ Я спросил. ‘Вы могли бы их опознать?’

Но, конечно, он был слишком занят, уводя свою лодку. "Если бы ты не вызвал скорую помощь...’Он пожал плечами, сбавляя обороты и откидываясь на спинку своего вращающегося кресла, проезжая на холостом ходу через гавань, когда я сказал, кто мы такие, и рассказал ему кое-что из того, что, по моему мнению, все это значило. ‘Значит, вы не можете их опознать? Вы юрист и не понимаете, что полиция может с этим поделать?’ Он немного посидел, сдвинув на затылок свою фуражку с козырьком, глядя на темные очертания зданий Угольной гавани. Машина удалялась в сторону Джорджия-стрит, в остальном не было никаких признаков движения. "Я из Калифорнии, - сказал он, - и там нам приходится много слышать о том, что наркотики делают с людьми, о том, как ведут себя дети — о чем угодно, лишь бы получить очередную дозу; и, конечно, о миллионах, которые заработают люди, занимающиеся рэкетом. Хочешь мой совет?’ Он резко повернул голову, наклонился вперед и уставился на нас сквозь очки в золотой оправе. ‘Ты убираешься к черту, обратно в Англию, и быстро. Вот мой совет. И если им понадобится, чтобы ты вернулся сюда для дачи показаний, ты чертовски уверен, что находишься под защитой полиции каждую секунду, пока находишься здесь. Ты тоже, леди. Хорошо?’ Он встал, снова увеличивая обороты и направляясь к освещенной громаде отеля.

Он высадил нас на берег, подогнав задним ходом к носу одного из чартерных крейсеров. ‘Просто помните, что я сказал", - крикнул он нам вниз. ‘Я был как в политике, так и в бизнесе, и я знаю, на что способны эти парни, какого рода хулиганов они покупают за деньги. В Англии это может показаться нормальным, но здесь ...’ Он рассмеялся, подняв руку в небрежном приветствии, винты вспенились, когда он ослабил хватку. ‘И присмотри за маленькой леди, а?’ Голос американца слабо донесся до нас через воду. Мы поднялись в мою комнату, и я сделал все, что мог, лежа там, обнаженный между простынями, огни меркнут, вода чернеет, мир красоты погружается в сон. И на рассвете, в первых серых лучах солнца, с перевернутыми холмами в плоском зеркале залива Беррард и пепельницей у нашей кровати, полной затушенных окурков, в том рассвете реальность стояла, как безмолвный призрак, смотрящий в большие окна — золотое будущее для нас обоих, и все, о чем я мог думать, это те кровавые охотники, поджидающие на Юконе, мы двое, лежащие в объятиях друг друга, и тень наркобизнеса, нависшая над нами …

Хэммонд Иннес

Медуза

Часть I

ВСПЫШКА ГРОМА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я стоял у окна офиса, глядя на тихие воды гавани и наблюдая, как маленькая лодка разбивает отражение руин больницы Кровавого острова, когда он подъехал. Это было наше первое настоящее весеннее утро, воздух был свеж и прозрачен, красные крыши, сияющие на солнце на мысе напротив, и звуки порта, отчетливо доносящиеся через воду. Он был за рулем одной из тех маленьких итальянских машин, которые сдают в аренду туристам, и я лениво наблюдал, как он въезжает задним ходом на необработанную парковку, которую мы недавно расчистили бульдозером, где проезжая часть резко обрывалась у кромки воды.

Местные жители сочли нас сумасшедшими, когда мы открыли магазин в этом тупике на восточной стороне Gala Figuera. Это было так далеко от главной прибрежной магистрали и почти нависало над утесами, на которых был построен маленький городок Вилья-Карлос. Но мы были недалеко от "Атланте", одного из лучших ресторанов в Маоне, и мы обнаружили, что людям нравится повод прийти в это довольно дикое местечко, откуда открывается совершенно другой вид на гавань.

Я взглянула на свои часы, все еще лениво глядя на него сверху вниз, когда он вышел из машины и стоял там на солнце, глядя на маленькую моторную лодку, которая теперь отчалила от Кровавого острова и сделала широкую стрелу, направляясь к Кала Рата на дальней стороне гавани. Еще не было восьми, слишком рано для того, чтобы кто-то приходил к нам по делам, и в этот час вы не ожидаете прихода кого-то, кому суждено разрушить всю вашу жизнь. Тем не менее, в нем было что—то такое, возможно, его нерешительность или то, как он держался - я не мог отвести глаз от этого человека.

Казалось, он собрался с духом, закрыв дверцу машины и резко обернувшись. Но вместо того, чтобы перейти проезжую часть, он стоял там, все еще колеблясь, его волосы блестели черным на солнце. У него была крепкая компактность альпиниста или человека, который играл в игры, и он был хорош собой; также он был опрятно одет: синие брюки, белая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая у шеи, а его обнаженные руки были бледными, как у человека, который провел зиму на севере. Он взглянул на открытое окно, у которого я стояла. Это был большой эркер, который мы соорудили над проезжей частью, чтобы дать нам больше места в крошечном офисе. Он не мог не заметить меня и начал переходить дорогу.

Но затем он остановился, постоял, уставившись на лавку, затем быстро повернулся и зашагал обратно к машине.

Дверь подо мной захлопнулась, и Карп вышел, направляясь через дорогу к своему мотоциклу, который был припаркован, как обычно, у одного из старых столбов. Он был одет в комбинезон с толстым кардиганом поверх, лысина на его затылке сверкала на солнце.

Карп был единственным англичанином, которого мы наняли. Он был жителем Восточного побережья, и этот кардиган или что-то вроде шерстяного пуловера никогда не снимали, пока не становилось достаточно жарко, чтобы растопить смолу на "Мартирес Атланте" напротив. Он присматривал за нашими лодками. Его полное имя, конечно, было Карпентер, и он всегда отправлялся на военно-морскую набережную примерно в это время утра. Но вместо того, чтобы немедленно тронуться с места, он остановился, сдернув мотоцикл с подставки, и обернулся, чтобы посмотреть на водителя Fiat.

На мгновение они оба замерли, глядя друг на друга. Затем посетитель протянул руку и открыл дверцу своей машины, засовывая голову внутрь в поисках чего-то, в то время как Карп начал снова устанавливать мотоцикл на подставку. Я думал, он собирался поговорить с мужчиной, но он, похоже, передумал. Он слегка покачал головой, слегка пожав плечами, и запустил двигатель.

Как только он ушел, посетитель вышел из салона машины и снова закрыл дверь, стоя совершенно неподвижно, наблюдая, пока мотоцикл не скрылся за поворотом у ресторана. Он нахмурился, его довольно квадратные, четко очерченные черты внезапно покрылись морщинами. Он медленно повернулся лицом ко мне, но не поднимая глаз, и он просто стоял там, все еще хмурясь, как будто не мог принять решение. Наконец, казалось, почти неохотно, он начал переходить дорогу.

Наши помещения были единственными зданиями там, поэтому я окликнул его и спросил, не хочет ли он чего-нибудь из магазина.

Он резко остановился, откинув голову назад и глядя прямо на меня. "Я не слишком рано?" Он сказал это так, как будто был бы рад предлогу отложить свой визит.

"Дверь не заперта", - сказал я.

Он кивнул, все еще стоя там. Всего несколько лет разделяют нас по возрасту, но при той первой встрече он казался очень молодым.

"Чего ты хочешь?"

- Просто таблица. - Он сказал это быстро. "О Мэхоне и Форнеллах. И один из островов в целом, если он у вас есть. Карты Адмиралтейства 1466 и 1703. ' Он быстро назвал цифры, затем добавил: 'Вы Майкл Стил?'

Я кивнул, глядя мимо него на резкие тени старой больницы, на покой гавани, возмущенный его вторжением. Было такое чудесное утро, и мне захотелось выйти на воду.

"Я думаю, вы знаете мистера Филипа Тернера". Он произнес это нерешительно.

"Фил Тернер?"

"Да, владеет яхтой под названием Fizzabout.Если бы я мог перекинуться с тобой парой слов... - Его голос затих.

"Хорошо, я спущусь". Два года назад я был шкипером Fizzabout в Middle Sea Race, и Фил остался с нами на следующую зиму.

После солнечного света на лестнице было темно. Колокольчик над дверью зазвенел, когда он вошел в кондитерскую, и Су окликнула меня с кухни, чтобы проверить, открываю ли я. Обычно Рамон занимался этой стороной бизнеса, но я отправил его в Биникалаф Ноу с материалами для виллы, которую мы перекрашивали. "Так ты друг Фила", - сказал я, когда подошел к столику на козлах, который служил прилавком.

Последовала долгая пауза, затем он пробормотал: "Нет, не совсем". Он стоял сразу за дверью, спиной к свету, а его лицо было в тени. "Это Грэм Уэйд предложил мне связаться с вами. Он и Тернер, они оба принадлежат к Ассоциации круизов. Ты знаком с Уэйдом?'

"Я так не думаю".

Еще одна долгая пауза. "Нет, я так и думал". А он просто стоял там, как будто не знал, что делать дальше.

"Вы хотели несколько карт, - напомнил я ему, - крупномасштабная карта Порт-Маона и Форнеллса также содержит детали прохода между Ибицей и Форментера." Я знал подробности, потому что был постоянный спрос на этот конкретный лист. Я изготовил это для него, а также карту 1703, которая охватывает все Балеарские острова. "Где твоя лодка?" Я спросил его. "В Морском клубе?" - спросил я.

Он покачал головой, и когда я спросил его, где он пришвартован, он сказал: "У меня нет лодки".

"Значит, ты в пакетном туре?"

"Не совсем". Он достал пачку банкнот в песету и заплатил за чарты, но не ушел. "Уэйд сказал, что ты живешь здесь довольно много лет. Он подумал, что ты будешь лучшим человеком, с которым можно связаться, чтобы разузнать об острове.'

"Что ты хочешь знать?" Тогда мне стало любопытно, зачем ему карты, когда у него не было лодки.

Он не дал мне прямого ответа. "Ваша жена, она наполовину мальтийка, не так ли?" - Он сказал это неловко и, не дожидаясь ответа, быстро продолжил— "Я имею в виду, вы, должно быть, довольно хорошо знаете Мальту".

"Я там родился", - сказал я ему.

Он кивнул, и у меня возникло ощущение, что он уже знал эту часть моего прошлого.

"Почему? Ты знаешь это?' Я поинтересовался.

"Я только что оттуда." Он выглянул в окно, на его лице отразился свет, и оно внезапно напомнило мне "Давида" Микеланджело во Флоренции, те же прямые брови, широкий лоб и волнистые, слегка вьющиеся волосы. Это было привлекательное лицо, классические черты которого нарушались лишь морщинками в уголках рта и глаз. "Гранд-Харбор", - сказал он. "Он не такой большой, как Махон". В его голосе, все еще нерешительном, слышался скрытый акцент, который я не смогла определить.

"Нет. Это одна из крупнейших гаваней Средиземноморья. Вот почему Нельсон был здесь. "Я все еще думал, что он каким-то образом связан с парусным спортом. "Конечно, он не такой большой, как Пилос на западном побережье Пелопоннеса, но более защищенный. Я бы сказал, лучшая из всех.'

Его глаза, оглядев свечной магазин, вернулись ко мне. "Ты много плавал под парусом, не так ли? Я имею в виду, ты знаешь Средиземное море?'

"Довольно неплохо".

Он не преследовал этого. "Уэйд сказал, что вы сдавали виллы".

'Зависит от того, когда вы хотите арендовать. Наш основной бизнес, помимо лодок, - это обслуживание вилл. Мы сами владеем только двумя виллами, и они довольно хорошо забронированы. Я спущу свою жену, если хочешь. Она присматривает за их арендой.'

Но он качал головой. "Нет, извините, я не хочу арендовать".

"Тогда чего ты хочешь?" Спросила я, довольно многозначительно взглянув на часы на стене.

"Ничего. Только графики.' Я свернул их для него, и он протянул руку, но затем передумал, сунул руку в задний карман и достал фотографию. "Вы встречали этого человека — здесь, на острове?" Он протянул мне фотографию. Это была фотография анфас, головы и плеч крупного бородатого мужчины, одетого в моряцкую фуражку с козырьком, шарф вокруг шеи и что-то похожее на анорак или какую-то темную куртку.

"Что заставляет тебя думать, что я, возможно, встречался с ним?" - спросил я.

"Уэйд подумал, что если бы он был здесь, возможно, он зафрахтовал бы у вас яхту или, возможно, пришел бы к вам по поводу аренды виллы".

"У нас нет яхт для аренды, только старая переоборудованная рыбацкая лодка", - сказал я ему. "Что касается вилл, то здесь их тысячи, и многие люди занимаются тем же, что и мы, — уходом и обслуживанием". Мужчина на фотографии выглядел так, как будто он много повидал в жизни: очень волевое лицо с крупными зубами, проглядывающими сквозь бороду, глубокие морщины в уголках глаз и морщины на лбу. В глазах было что-то особенное. Они были широко раскрыты и пристально смотрели, так что казалось, что они смотрят на мир с враждебностью. 'Как его зовут?' Я спросил.

Он мгновение не отвечал, затем слегка пожал плечами. 'Эванс. Патрик Эванс. Или Джонс. Иногда Джонс — это по-разному. Я думал, он может быть на Мальте. ' Он покачал головой. "Уэйд сказал, что если бы его не было на Мальте, я, вероятно, нашел бы его здесь".

"Он валлиец, не так ли?" Я все еще смотрел на фотографию, озадаченный чем-то в этом жестком взгляде, что показалось мне смутно знакомым. Затем, из-за тишины, я поднял глаза. - Это твой друг? - спросил я.

Казалось, ему было трудно ответить на это, его глаза ускользали от меня. "Я встречался с ним", - неопределенно пробормотал он, собирая таблицы и засовывая рулон под мышку. "Пожалуйста, дай мне знать, если он объявится". И добавил: "Ты можешь оставить фотографию себе".

Я спросил его, где я могу с ним связаться, и он нацарапал свой адрес на листе бумаги, который я вырвал из нашей квитанционной книги. Это было в Форнеллсе, по частному адресу, а не в отеле. И он написал свое имя — Гарет Ллойд Джонс. "Возможно, мы могли бы как-нибудь выпить вместе", - предложил он. Затем он вышел с легким, почти небрежным взмахом руки, вся нерешительность исчезла, как будто испытывая облегчение от того, что ушел от меня на солнечный свет.

Я смотрела, как он отъезжает, а затем мой взгляд вернулся к фотографии. Су сообщила, что кофе готов, по будням утром у нас был только кофе. Воскресенье было единственным днем, когда мы побаловали себя английским завтраком. Я вернулся наверх, и когда я показал ей фотографию, она сказала без малейшего колебания: "Я уверена, что у него не было бороды".

Я поднесла снимок к окну, рассматривая его при ярком солнечном свете, пытаясь представить себе чисто выбритого мужчину. "Глаза тоже были другими", - сказала она, присоединяясь ко мне у окна, выпуклость ее беременности просвечивала сквозь свободный халат.

"Кто он такой?"

"Эс Грау, разве ты не помнишь?" И она добавила: "Ты не концентрируешься".

"Как, черт возьми, я могу?" Я шлепнул ее по заду, схватил за ягодицу и притянул ее ближе, так что ее живот прижался ко мне. "Уже есть какие-нибудь пинки?"

Она высвободилась, быстро повернувшись и наливая кофе. "Он был в том маленьком баре-ресторане, куда доставляют лодки. Шел дождь, и мы выпили по чашечке кофе и поужинали в Quinta после того, как посмотрели ту виллу недалеко от С'Альбуферы. Теперь ты помнишь? Он был с двумя или тремя менорками.

Она налила мне кофе, и я стоял, потягивая его, уставившись на фотографию. Теперь я вспомнил этого человека, но лишь смутно. Меня больше интересовали два других. Одним из них был Исмаил Фукса. Я никогда не встречал его, но сразу узнал по фотографиям в местной прессе. Он был членом Социалистической партии, крайне левой части партии и очень активным политиком. Мое внимание, однако, было сосредоточено на маленьком человеке, сидящем спиной к окну. Я был почти уверен, что это был тот парень, за которым я гнался однажды вечером возле Биникалаф Ноу. Уже смеркалось, и я остановился, чтобы проверить одну из двух вилл, которые были у нас на попечении в этом районе. Когда я вошел через парадную дверь, он выпрыгнул из бокового окна. Ему пришлось пробежать прямо мимо меня, и я мельком увидела, что его лицо выглядело испуганным. Я, конечно, поехал за ним, но у него был мотоцикл, припаркованный на грунтовой дороге, и он сбежал от меня.

Когда я вернулся на виллу и зашел в большую комнату на первом этаже, я обнаружил, что он распылил URBANIZAR ES Destruier прямо по одной стене, а под ней буквы SALV… Остальное я знала наизусть, так как многие виллы были им опрысканы — SALVEMO MENORCA."Да", - сказала я. "Теперь я вспомнил. Но это было несколько месяцев назад, прошлой осенью.' Я думал обо всем, что произошло с тех пор, о спланированном наращивании враждебности сепаратистами. "Это было первое", - добавил я, глядя на прозрачные воды гавани, где на фоне дальнего берега белел круизный лайнер.

Первый что?' Она стояла спиной, когда наполняла свою чашку.

"Первая из наших вилл, которая будет покрашена".

"Они распылили только два из них, и они в любом случае не наши. Мы только заботимся о них. - Она повернулась с чашкой в руке, оттолкнув собаку с дороги босой ногой. Это был басенджи, поэтому мы назвали его Бенджи, и он спал у нее на кровати, приятный маленький человечек, одетый во все цвета кофе с молоком, с длинной серьезной головой, вечно нахмуренным взглядом, тонкими лапами и завитым хвостом. Это было без лая, и я никогда не мог понять назначение собаки, которая была практически немой. "У меня есть кое-что на уме", - сказала она. "Я хочу поговорить с тобой об этом"

Я знал, что за этим последует, и повернулся к ней спиной, снова уставившись в окно. "Просто посмотри на это1"

"Посмотри на то, что "Ты не слушал"

"Утро, - сказал я, - Солнце на воде, все кристально яркое", И я начал петь: "О, какое прекрасное утро". О, какой чудесный день... Помнишь тот лунный вечер во дворе дома твоей матери, старый граммофон?' Я попытался схватить ее, думая отвлечь ее от навязчивой идеи собственности, Но она уклонилась от меня, глаза потемнели и внезапно расширились, руки прижаты к животу "Давай, - сказала она, - Закончи это, почему бы тебе не сделать 7"

"Я чувствую себя великолепно", "Все идет своим чередом", - затем она вернулась к окну, глядя наружу, но не видя солнечного света или золотого отблеска воды. У меня такое чувство, - сказала она, глядя прямо на меня. - Прошлой ночью звонил Мигель. Я мог видеть это в ее глазах. В течение нескольких недель она приставала ко мне, предлагая воспользоваться множеством вилл, которые недавно появились на рынке. Она поставила свою чашку, затем снова повернулась ко мне лицом. "Это было как раз перед тем, как вы вошли. Я не сказал тебе, потому что мы уже опаздывали к Роулингс, а потом… Ну, это был не тот момент, не так ли?'

"Чего хотел Мигель?" Мигель Гальярдо был подрядчиком, которого мы использовали, когда были ремонтные работы, с которыми мы не могли справиться сами. Сейчас он строил виллу на Пунта Кодолар, голом, унылом мысу на севере острова, который пересекали наполовину достроенные дороги нового района."Ему нужна помощь", - сказала она.

"Деньги?"

Она кивнула. "Конечно, это все из-за нарастания проблем в Средиземном море — в частности, в Ливии. Американец, для которого он строит, внезапно струсил и хочет уйти. Он предлагает Мигелю весь дом взамен того, что он ему должен." Она потянулась, ее пальцы сжали мою руку, как будто вилла уже была в ее руках. "Мы с Петрой посмотрели на это, когда вы доставляли ту лодку в Аяччо, и теперь он говорит, что мы можем получить ее в том виде, в каком она есть, по себестоимости. Мы оплачиваем счет Мигеля, и все — он наш.' Тогда она назвала мне цифру, добавив: "Это один шанс на миллион, Майк".

"Мигель, чтобы закончить, конечно".

"Что ж, это только справедливо"

"Это едва ли наполовину завершено, помните". Но я думал не о стоимости завершения. Это была политическая напряженность, нарастающая на местном уровне. "Там были разбиты окна, одна вилла подожжена, другая разрушена съехавшим с дороги катком"

"Это всего лишь проходящий этап". Я покачал головой, но она быстро продолжила: "Это ненадолго, и когда паника закончится, многие люди будут проклинать себя за то, что выставили свои виллы на продажу по бросовым ценам, я думаю о будущем " Чашки и таблички на полках позади нее ярко светились воспоминаниями о давно минувших днях, о каком будущем" Она так хорошо их отполировала, что иногда мне казалось, что это отличный снимок, олимпийский чемпион, образ, который у нее был обо мне, не я, не сущий ленивый, посредственный, плохо образованный - о черт возьми, какие смертельные удары наносит жизнь уверенности в себе мужчин1 Может быть, она была права, отполируй зеркально-яркий образ, сохрани фасад в целости и забудь о человеческом грузе позади, И теперь она думала не о нас, а только о ребенке, которому осталось меньше двух месяцев, и если бы это был другой мальчик, и он выжил, я колебался, глядя на залив, У нее была хорошая голова для бизнеса и высокоразвитое чувство собственности, но политически она была дурой политически "Слишком прекрасный день, чтобы спорить", - сказал я, думая о запахе скошенной травы на берегу залива. полигоны Бисли, запах кордита в горячем воздухе, оружейное масло и мерцающие мишени: "Ты собираешься отправиться в плавание, не так ли?" Ее тон стал резче, Подул легкий ветерок, взъерошив воду так, что поверхность гавани потемнела, Она всегда возмущалась парусной стороной моей жизни, моими внезапными отлучками: "Я возьму шлюпку, и если ветер не стихнет, я поплыву на Чертов остров, посмотрим, как продвигаются раскопки, Ты идешь?"" Она любила кататься под парусом днем, устраивать пикники и в хорошую погоду "Петры там нет", - сказала она, зазвонил телефон , и она ответила, быстро говоря по-испански Долгое молчание, пока она слушала, Затем она повернулась ко мне, прикрыв рукой трубку: "Это Мигель, у него было твердое предложение "

Снизу раздался звонок, и меня срочно позвали из магазина, скажите ему, чтобы он забрал это ", - сказал я, спускаясь по лестнице и обнаружив Рамона, стоящего в задней части мастерской у двери в кладовую, его зубы были длинными и заостренными, когда он нервно улыбался. Он забрал Ленни, австралийца, который делал большую часть нашей покраски, но когда они прибыли на виллу недалеко от Биникалаф Ноу, они обнаружили, что дверь во внутренний дворик приоткрыта, она была взломана, и одна из спален была занята, обе кровати использовались, простыни и грязные одеяла, грязная куча выброшенной одежды, валяющаяся в углу, а в ванной кран оставлен включенным, раковина переполнена, пол залит водой, Он оставил Ленни убирать беспорядок и вернулся, чтобы забрать известь, цемент и песок, все материалы, которые им понадобятся для ремонта потолка на кухне сразу под нами, мы прошли в магазин, который представлял собой фактически пещеру, вырубленную в скале, которая образовывала заднюю стену здания, я не знаю, чем это было изначально, возможно, рыбацким эллингом, но это было абсолютно сухо и очень надежно, почти как в частном хранилище, Когда мы вошли, Рамон сказал: "нехорошо, эти люди, сеньор, от них много грязи", И добавил: "Мне не нравится ", Его вытянутое лицо было сжато и неловко, Если бы только я отправился в плавание раньше, Но это, вероятно, ничего бы не изменило, В жизни бывают дни, даже моменты, когда целая серия мелких событий складывается таким образом, что оглядываясь назад, можно сказать, что это было началом, Но только оглядываясь назад, В то время, когда я был просто злился на то , как вела себя Су Вместо того, чтобы сказать Мигелю принять предложение, она крикнула мне, кладя трубку: "Я сказала ему, что мы договоримся", - затем она спустилась до середины лестницы, вцепившись в веревку ограждения, ее глаза сияли, рот был изогнут в той забавной манере, от которой в уголках ее рта образовались дырочки, похожие на ямочки, и добавила, задыхаясь: "Я уверена, что мы получим это сейчас, я уверена, что так и будет".

Я направлялся к машине с картонной коробкой вещей, которые понадобятся Ленни, и стоял там, глядя на ее раскрасневшееся, взволнованное лицо, думая о том, как быстро жизнь человека может запутаться в паутине материальных обязанностей, так что не остается времени на то, что он действительно хочет делать. Но спорить с ней в таком настроении было бесполезно, ее большие, очень белые зубы были почти стиснуты от решимости, и в конце концов я вышел, захлопнув за собой дверь.

Мой гнев улетучился, когда я выехал из Маона на дорогу Сан-Клементе, солнце было долгожданной переменой после недель облаков и порывистых дождей. Внезапное тепло распустило полевые цветы, зелень полей была разноцветной в шахматном порядке, в основном желтой, но кое-где виднелись белые вкрапления нарциссов. И в синеве неба висели воздушные змеи.

Я миновал талайоты у Биникалафа, мое настроение поднялось, как всегда, когда я приближался к этому району сосредоточенных мегалитических останков, каменных курганов, похожих на ульи, с четкими очертаниями. Место, где работал Ленни, находилось на трассе к западу от Кейлс-Коувс. Это была, пожалуй, самая красивая из примерно пятидесяти вилл, за которыми мы присматривали. Из главной спальни вы могли видеть только первую из бухт, скалы за ними, показывающие зияющие отверстия нескольких пещер. К тому времени, как я пришел, он убрал большую часть беспорядка, с потолка кухни содрали размокшую штукатурку . Могло быть и хуже, но, к сожалению, скваттеры остановили свой выбор именно на этой вилле, владельцем которой был человек, который спорил почти из-за каждого предмета на свой счет. "Где одежда, которую они оставили?" - Спросила я, задаваясь вопросом, стоило ли привлекать к этому Охрану.

Ленни показал мне покрытый коркой грязи сверток с выброшенной одеждой. Он тщательно просмотрел это, но не нашел ничего, что указывало бы на то, кем были эти люди. "Похоже, они копали. По-моему, их двое. ' Он подумал, что, возможно, дожди вымыли их из одной из пещер. Некоторые из старых пещерных жилищ все еще использовались, и летом в них были женщины, а также мужчины, дети тоже, часто вся семья бродила совершенно голой. "Это как змеи в кустах", - пробормотал он, показывая грязные остатки залатанных джинсов. "Всегда сбрасывают свою старую кожу. Обычно под входами в пещеры лежат обрывки изношенного тряпья.'

В сложившихся обстоятельствах не было особого смысла уведомлять власти. Ленни согласился. "Что, черт возьми, они могут сделать? В любом случае, посмотрите на это с их точки зрения, зачем им беспокоиться? Это очередная взломанная иностранная вилла, вот и все. Кого это волнует?' А потом, когда я уходил, он вдруг сказал: "Та девушка, которой ты так увлечен, приятель", и хитро улыбнулся мне. "Архилогический фрагмент, который кто-то копает возле старой больницы..." Он сделал паузу, его светлые глаза сузились, наблюдая за моей реакцией.

Он имел в виду Петру, конечно. Огромные, неповоротливые руины старой больницы были тем, что дало Илье дель Рею прозвище Кровавый остров. "Ну, продолжай", - сказал я. - А что насчет нее? - спросил я.

Рабочие, живущие дальше по дороге, говорят, что видели ее несколько раз. Я спрашивал их об этих двух ублюдках. ' Он бросил сверток с тряпьем на заднее сиденье моего универсала. Они ни черта не могли мне сказать, только то, что девушка в Дер Шево ходила в одну из пещер. И этим утром, сразу после того, как мы с Рамоном приехали сюда, она резко остановилась, желая знать, где она может тебя найти. У нее были блестящие глаза, как у сверчка, и она была чем-то взвинчена.'

"Что она сказала?"

Он покачал головой, жесткая кожа его лица растянулась в ухмылке. "Ты хочешь посмотреть это, приятель. Ты пойдешь бродить по пещерам наедине с такой шейлой, как эта, и я бы не удивился, если бы тебя вышвырнули из дома прямо в выпивку.'

'Су бы даже не заметила.' Я ничего не могла с собой поделать, мой голос внезапно дал выход моему гневу. "Она только что купила виллу, и теперь я должен поехать туда и уладить детали".

"Не испытывай свою удачу", - сказал он, внезапно посерьезнев. Он выглядел тогда, как это с ним часто бывало, как пожилая черепаха. "Ты берешь эту девушку с собой на следующую доставку… Да, ты думал, я не слышал, но я был прямо там, в задней части магазина, когда она спросила тебя. Ты сделаешь это, и Су сразу все заметит.'

Тогда я схватил его за плечо и встряхнул. "Иногда ты позволяешь своему чувству юмора покидать тебя. Сейчас не тот момент, чтобы расстраивать Су.'

"Ладно, тогда слово "муни"." И он издал свой пронзительный, кудахчущий смешок." Господи! Я мог бы ударить этого человека, временами он был чертовски раздражающим, и я все равно был на взводе. У нас с Су были тяжелые времена с тех пор, как она обнаружила, что снова беременна. Она, конечно, волновалась, зная, как я отношусь к тому, что у меня есть ребенок, которого я мог бы научить ходить под парусом..

Я думал об этом, пока ехал на север через остров в Пунта Кодолар, и о Ленни тоже, каким он мог быть утомительным. Наполовину кокни, наполовину ирландец, утверждающий, что его зовут Маккей, и с паспортом, подтверждающим это, мы знали о его прошлом не больше, чем когда он сошел с парома в Барселоне почти два года назад, не имея ничего, кроме одежды, в которой он стоял, и старой выжимной коробки, завернутой в кусок мешковины. Я застал его за ужином в одном из ресторанов на набережной, маленького, похожего на терьера мужчину, в котором было что-то привлекательное, и когда я сказал, что мне нужна дополнительная рука оттирая днища лодок, которые мы снаряжали, он просто сказал: "О'кей, приятель". И все. С тех пор он был с нами, и, поскольку он был опытным аквалангистом, вскоре он стал незаменимым, поскольку мог управлять яхтами с подводными проблемами без необходимости их вытаскивать из воды. Это было сразу после того, как Су потеряла ребенка, и она привязалась к нему, как привязалась бы к любому бездомному, рассматривая его практически как члена семьи.

Хотя расстояние между Порт-Маоном на востоке и старой столицей Сиудаделой на западе составляет не менее пятидесяти километров, если ехать по острову с юга на север, то оно составляет всего около двадцати. Несмотря на это, путь всегда кажется длиннее, потому что дорога узкая и извилистая, и вам придется ехать через Алайор, который является третьим по величине городом и центральным узлом острова. Я обдумывал идею заехать в гараж Флореса, чтобы посмотреть, смогу ли я уговорить его увеличить предложение на Santa Maria.Хуан Флорес, помимо того, что был алькальдом, или мэром города, управлял самым большим гаражом за пределами Маона и был очень ловким торговцем практически всем, что кто-либо хотел продать, что стоило хорошего процента комиссионных. Последние несколько месяцев он пытался убедить меня расстаться со старой рыбацкой лодкой, которую я сдал в аренду. Но светило солнце, поэтому я поехал прямо по главной дороге Сиудадела-Маон и через старый город к Форнеллс-роуд.

Здесь местность очень заметно меняется, земля внезапно становится темно-красной, а слева виднеется Монте-Фор-о, самая высокая точка Менорки, фактически единственная "гора", скалистый пик которой, увенчанный белыми зданиями Святилища и армейской мачтой связи, доминирует над всей местностью, красная почва через несколько километров сменяется гравием, возделанные поля сменяются соснами и маки, аромат смолы и розмарина наполняет машину.

В первую очередь нас привлекло постоянное разнообразие обстановки на таком маленьком острове, особенно Су, прожившую большую часть своей жизни на острове примерно того же размера, но с твердым известняком и очень небольшими вариациями. Не доезжая Макарет и снова увидев море, я повернул налево на дорогу к Ареналь-д'эн-Кастель, красивой, почти идеальной песчаной бухте в форме подковы, полностью разрушенной тремя отелями из бетонных блоков. За заливом, на восточной стороне, скалистый мыс, по которому когда-то было трудно ходить, теперь был пересечен наполовину законченными дорогами, так что по большей части его можно было объехать. Несколько вилл, которые были построены к настоящему времени, выглядели очень затерянными на диких просторах вереска и голых неровных скал.

Вилла, которую сейчас строил Мигель Гальярдо, стояла прямо на мысе, немного к югу и востоку от той, которую он завершил два года назад. Неподалеку был поворот, но вместо того, чтобы объезжать его, я загнал машину в тупик за тем местом, где он круто спускался к краю обрыва.

Начинал дуть "трамонтана", и еще до того, как я выключил двигатель, я услышал плеск волн примерно в двухстах футах внизу. Я посидел там с минуту, глядя на побережье Франции, вспоминая, как это было два года назад, когда я плыл на лодке в Геную и нас застигла "трамонтана", сильный шторм, прямо с Альп и адский холод. Нам повезло, что все сошло с рук, лодка дала течь, а один из распределителей сломался, так что мы могли плыть только левым галсом.

Я резко нажал на ручной тормоз, вывернул колеса на обочину дороги и вышел из машины, ветерок трепал мои волосы, соленый воздух наполнял легкие. Боже! Это было приятно, и я потянулся. На горизонте виднелись небольшие облачка, картина сильно отличалась от тишины южного побережья, никакой защиты вообще. Урбанизация, когда она была построена, должна была быть обращена к открытому морю и всей мощи северных ветров, так какого черта покупать виллу здесь? Я пытался увидеть это летом, сплошная белая штукатурка и красная черепица, кактусы на подпорной стене, пассифлоры и бугенвиллеи, с прицепами утренней славы над фасадом в марокканском стиле. Летом было бы прохладно, и открывался бы захватывающий дух вид на ужасные отели Ареналь-д'эн-Кастель, скрытые мысом и скалистым побережьем, простирающимся на восток вплоть до маяка Фаварикс на зубчатом пальце суши, в честь которого он был назван.

Заработал двигатель бетономешалки Мигеля, и я снова полез вверх по склону, направляясь к изможденному каркасу наполовину достроенной виллы. Он ждал меня у подножия лестницы, прикрепленной к деревянным лесам. 'Buenos dias.Вы пришли проинспектировать, да?" Это был коренастый мужчина с длинным, печальным лицом и большим крючковатым носом. Он был родом из Гранады, из арабского района Альбасейн, и утверждал, что в родстве как с маврами, так и с евреями, его семья восходит на пять веков назад к Фердинанду и Изабелле и инквизиции, последовавшей за их завоеванием последнего мавританского оплота в Европе. - Теперь это твоя собственность. - Он произнес это нерешительно, ища подтверждения, и интонация его голоса сделала это скорее вопросом, чем утверждением.

"Давайте взглянем на это", - сказал я.

Я увидела внезапное сомнение в его глазах, его темные, небритые черты лица были серьезными и встревоженными. "Хорошо, сеньор". Формальность была мерой его беспокойства. Обычно он называл меня моим христианским именем. "Но вы видели это раньше, также как и планы".

"Тогда я не знал, что покупаю это".

"А теперь ты?" - Снова вопрос в его голосе, темные глаза наблюдают за мной, его широкий лоб нахмурен.

"Давайте взглянем на это", - снова сказал я. "Начиная с самого верха".

Он пожал плечами, жестом показывая мне идти впереди него. Строительные леса тряслись, когда мы поднимались на первый этаж, высушенные жаром деревянные столбы были натянуты веревками. Все — доски, строительные леса, лестницы — было покрыто цементным напылением, которое лишь наполовину скрывало вековые слои потекшей краски. Младший брат, Антони, и двоюродный брат, чье имя я не смог вспомнить, выполняли рендеринг южного фасада здания.

"Это будет очень красивая вилла", - осторожно сказал Мигель. Когда мы закончим это, вы увидите, это будет выглядеть — довольно неплохо, а?" Он гордился своим английским.

Мы взобрались на вершину, и он стоял там, оглядываясь по сторонам. Он был одним из семьи из тринадцати человек. Когда-то в Гранаде у его отца был крошечный ювелирный магазинчик в одном из переулков за Капила Реал, в основном подержанный, в витрине полно часов с бумажными бирками на них. Я думаю, что его настоящим бизнесом было кредитование, содержимое магазина в основном было личными вещами, которые были заложены. "Буэна виста, да?" И Мигель добавил: "Ты можешь разбить здесь сад. Видишь, крыша плоская. И наблюдательный пункт… все это море. - Его тон посветлел, когда он узнал, что я моряк.

"Отсюда также открывается прекрасный вид на резервуары для воды на крышах этих чертовых отелей в Ареналь-д'эн-Кастель".

"Ты выращиваешь виноградные лозы, но никогда их не видишь".

"В кадках и натянутая на решетку? Прекрати это, Мигель. Первое дуновение ветра с севера..'

Он неловко отвел взгляд, зная, насколько уязвимым было его положение. "Летом здесь будет хорошо и прохладно. Здесь было хорошо, когда мы закладывали фундамент.'

Мы спустились на первый этаж, который был почти закончен. Он использовал одну из комнат в качестве офиса, и мы просмотрели смету расходов. Я предложил внести некоторые коррективы, в основном в освещение, отключить кондиционер и еще пару предметов роскоши, которые я считал ненужными, договорился о цене за завершение, и мы пожали друг другу руки по этому поводу.

Никогда не было никакой необходимости в том, чтобы Мигель что-то записывал. Его семья из поколения в поколение занималась мелкими торговцами на берегах Дарро и на площади Биб-Рамбла. Я впервые встретил его, когда он замещал гида во дворце Альгамбра и Хенералифе. Затем, несколько дней спустя, я застал его за ремонтом здания неподалеку от его дома, которое находилось в Куэста-Ескерос, ступенчатой аллее, круто взбегающей на склон холма напротив старой Пуэрта-Монаита. В то время я остановился в отеле Alhambra Palace, ожидая, когда появится итальянец, который был должен мне довольно много денег, и по сей день я понятия не имею, был ли я причиной переезда Мигеля на Менорку или нет. Он никогда не упоминал об этом, но я думаю, что это весьма вероятно.

"Кто сделал тебе предложение, за которого согласилась выйти замуж моя жена?" Я спросил его, когда он провожал меня обратно к машине. "Или ты это выдумал?"

"Нет, конечно, я не накрашен". Он сердито посмотрел на меня. "Ты знаешь меня слишком долго, чтобы думать, что я играю в подобные игры".

"Хорошо, тогда кто это был?"

"Кое-кто, кому я не очень доверяю".

В конце концов, я вытянул это из него. Это был Флорез. И затем, когда я устраивался за рулем, он наклонился вперед, заглядывая через мое плечо на пассажирское сиденье, его глаза сузились, а лицо нахмурилось. - Это твой друг? - спросил я.

Я обернулся и обнаружил, что выбросил фотографию, которую Ллойд Джонс оставил мне, в дальний угол, и она лежала там лицевой стороной вверх. "Ты знаешь его, не так ли?" Я спросил.

Он покачал головой, нахмурившись еще сильнее.

"Вероятно, это было сделано некоторое время назад", - сказал я ему. "Возможно, у него сейчас нет бороды".

"Без бороды, да?" Я увидел проблеск узнавания в его глазах, и он кивнул. 'Si. Никакой барбы."Тогда он посмотрел на меня. "Кто это, плис?"

- Ты видела его, не так ли? - спросил я.

Он снова взглянул на фотографию, затем решительно кивнул.

- Когда? - спросил я.

"Месяц назад, может, больше. Он пришел сюда и посмотрел на работу. Говорит, что знает владельца и хочет увидеть прогресс, которого мы добиваемся в строительстве виллы, поскольку он думает, что сделает предложение сеньору Уилкинсу.'

"Он сказал, сколько он был готов предложить?"

"Нет, он не говорит".

"Как его звали?" Ты помнишь?'

Но он покачал головой. В тот день он был в Макарете, чтобы позвонить своим поставщикам, и, вернувшись, обнаружил мужчину, стоящего на верхней ступени эшафота и смотрящего на восток, в сторону Фаваритса. Только когда он спросил его, что он там делает, мужчина сказал что-нибудь о том, чтобы сделать предложение.

"И он не назвал своего имени?"

"Нет. Я спрашиваю его, но он мне не отвечает. Вместо этого он говорит о том, чтобы сделать предложение сеньору Уилкинсу. Я не видел его с того дня.'

Он больше ничего не мог мне сказать, и я уехала, подтвердив, что попрошу своего адвоката составить то, что мы оба могли бы подписать. По небу расползалась гряда облаков, и когда я приблизился к главной дороге Маон-Форнеллс, зашло солнце. Тихая красота утра исчезла, и я отказался от любой мысли о плавании. Вместо этого я направился на запад через сосны в Форнеллс.

С тех пор, как Ллойд Джонс дал мне адрес, где он остановился, я был озадачен тем, почему он выбрал это место. Форнеллс - небольшой рыбацкий порт, расположенный почти на полпути вдоль северного побережья. Здесь находится вторая по величине бухта, пять лучших рыбных ресторанов на острове и любимое место меноркинцев на воскресный обед. Кто рассказал ему об этом? Я задавался вопросом. Поскольку он не останавливался в отеле и явно никогда раньше не был на Менорке, Фил или Уэйд, кто-то еще, должно быть, рассказали ему о частном жилье, где он остановился, на Калле де Моли.

Я держался главной улицы через Форнеллс и спросил дорогу у знакомого официанта, который стоял, прислонившись к двери ресторана, расположенного в стороне от гавани. Калле де Моли оказалась узкой улочкой, ведущей в никуда, кроме как к остаткам ветряной мельницы и голому холму, увенчанному одной из тех каменных круглых башен, которые доминируют над несколькими мысами острова. Дома были небольшими и стояли плечом к плечу, их двери выходили прямо на улицу.

Я оставил свою машину на площади Педро М. Кардона. Адрес, который он мне дал, был в самом конце, дверь была открыта, и маленькая девочка сидела на ступеньке, нянча тряпичную куклу. Женщина, которая открыла на мой стук, была крупной и румяной. - Эль сеньор Инглес? - Она покачала головой. Я только что разминулась с ним. Он отсутствовал все утро, вернулся около получаса назад, а затем почти сразу же снова вышел, оставив свою машину припаркованной на улице. Она указала на маленький красный "фиат", припаркованный несколькими домами выше.

Я взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что утро уже прошло. Было уже за полдень, и поскольку она сказала, что не обеспечивает своих посетителей питанием, а он оставил свою машину, я предположил, что он обедал в одном из ресторанов в порту. Я спросил ее, как долго он оставался в ее доме, и она сказала, что он приехал накануне днем, около половины шестого. Нет, он не бронировал заранее. В этом не было необходимости, так как для посетителей это было в начале года.

Тогда я предъявил фотографию, но она покачала головой. Она никогда не видела этого человека и не знала, как долго пробудет у нее посетитель, поэтому я оставил ее и поехал обратно в гавань, где нашел его за столиком возле лучшего из двух прибрежных ресторанов. Он был один, склонившись над одной из карт, которые я ему продал, которая была аккуратно сложена и прислонена к графину с вином перед ним. Он быстро взглянул на мое приветствие, затем наполовину поднялся на ноги. Я придвинул стул и сел, интересуясь, было ли у него полезное утро.

Он неопределенно кивнул, сказав мне, что с тех пор, как я видел его в последний раз, он объехал Вилья-Карлос, затем маленькую бухту Сент-Эстев сразу к югу, осмотрел редут с туннелями, известный как форт Мальборо, и, наконец, прежде чем вернуться на ланч в Форнеллс, объехал весь маленький рыбацкий порт Эс-Грау к северу от Маона. Он говорил быстро, очень точно описывая мне свою утреннюю экскурсию, как будто делал доклад, и все это время он смотрел мимо меня, на свет в конце восточного рукава гавани. Там была девушка в гидрокостюме, плывущая на доске через вход, блестящая, статная фигура, оранжевый парус ярко сиял на солнце. Но я не думаю, что он видел ее. У меня было 2странное ощущение, что он говорил ради разговора, как будто он чувствовал, что я пришел сказать ему, и откладывал это.

Появился официант с тарелкой из четырех больших мидий, приготовленных с зеленью и чесноком. "Ты присоединишься ко мне?" Облака разошлись, и снова было довольно тепло, когда мы сидели на солнце, город и холм за ним укрывали нас от ветра. Я кивнул, и он сказал: "Дос", подняв два пальца на случай, если он не совсем ясно объяснил, что имел в виду. После этого он ничего не сказал, тишина тяжело повисла в воздухе, пока официант наполнял для меня бокал. Когда он ушел, я достал фотографию. "Когда это было снято?" Я спросил его.

Он покачал головой. - Полагаю, несколько лет назад.'

"Он моряк?" Он определенно похож на одного из них в этой фуражке с козырьком.'

Он ничего не сказал.

"Тогда чем он зарабатывает на жизнь?"

Он слегка пожал плечами, его голова снова повернулась к входу в гавань.

"Но ты действительно знаешь его?"

"Конечно." Он поколебался, затем добавил: "Видите ли, мы вместе учились в школе".

"Значит, вы его довольно хорошо знаете?"

"Достаточно хорошо". Слова, казалось, вырвались из него с трудом. "Он спас мне жизнь не один раз, а дважды."Его глаза были пустыми, его разум был обращен внутрь.

"У него сейчас нет бороды", - сказал я.

Затем он быстрым движением повернул голову, его глаза смотрели прямо на меня, теперь жесткие и серые в солнечном свете. "Ты видела его". Это был не вопрос. Он знал, и внезапно он показался другим человеком, больше не сомневающимся, его голос стал резче, в нем появились властные нотки. 'Когда? Недавно? В течение последних нескольких дней?'

"Нет. Несколько месяцев назад." И я рассказал ему о трех мужчинах, которых мы с Су видели в тот грязный дождливый день, когда зашли в бар-ресторан в Эс-Грау, и о том, как Мигель видел его совсем недавно.

"Где?" - спросил я.

"На Пунта Кодолар". И я рассказал ему о вилле, над которой работал Мигель.

Пунта-Кодолар. Где это? Покажи мне. ' Он повернул карту ко мне, но я оттолкнула ее.

"Это всего в нескольких милях отсюда, следующий мыс к востоку".

"И он был на этой вилле. Как давно, как сказал твой друг-строитель?'

"Около месяца".

"Он сделал предложение за это, за наполовину законченную виллу?"

"Так сказал Мигель".

Он открыл карту, его короткий палец ткнул в неправильную форму Пунта Кодолар. "Почему? Он сказал почему?' Он не стал дожидаться моего ответа, покачав головой— "Нет. Нет, конечно, нет, он бы тебе этого не сказал. Но вон тот мыс - это западный рукав Макарета и Порт д'Адайя." После этого он ничего не сказал. Он казался совершенно ошеломленным, его глаза смотрели мимо меня, ничего не видя.

"Лучше съешь это, пока они горячие", - сказала я, указывая на меджиллоне на маленьком блюде перед ним. "Они очень вкусные, но важно, чтобы они были обжигающе горячими".

Он кивнул, взял маленькую ложечку и выковырял мидию из раковины, движение совершенно автоматическое, его мысли все еще были далеко. "И вы не видели его с осени?"

"Нет".

"Но парень-строитель видел его около месяца назад. Видел ли он его вообще с тех пор?'

"Я так не думаю. Мигель сказал бы, если бы слышал.'

- Месяц назад. - Он медленно повторил это, пережевывая мидию и щуря глаза от солнца. "И он был чисто выбрит". Он испустил долгий вздох, как будто я взвалил на него какую-то непосильную ношу. "И когда вы и ваша жена увидели его в том баре, кто были те двое мужчин, с которыми он был, вы сказали что-то о том, что они политически мотивированы. Что именно ты имел в виду?'

Я объяснил тогда об Исмаиле Фуксе, что он должен был быть одним из лидеров сепаратистского движения.

"Активист?"

"Я думаю, да. Но он держится на заднем плане.'

- А другой мужчина? - спросил я.

"Я не могу быть уверен, - сказал я, - но он был очень похож на человека, которого я застал врасплох, рисуя краской лозунг на стене гостиной виллы, за которой мы присматриваем."Я начал объяснять, что видел его лишь мельком, но он перебил меня.

'Где это было? Где вилла, которую он обмазал?'

"Между Биникалафом и Биникалаф Ноу".

"Эти имена мне ничего не говорят". Он раскрыл таблицу. "Не могли бы вы показать мне, пожалуйста". Я указал на расположение виллы, и он сказал: "Это на южной стороне острова, на противоположном берегу от Макарета. Там есть залив. ' Он повернул карту боком, чтобы прочесть название. "Калесские бухты. Ты знаешь это?'

"Конечно", - сказал я. "Я плавал там довольно много раз. На самом деле здесь два входа, вот почему Cales - множественное число. "Бухты" относится к пещерам.'

"Я полагаю, ты знаешь почти все бухты вокруг Менорки".

"Ну, не совсем все. Их более ста пятидесяти, и не все подходят для лодки с большой осадкой." Он поинтересовался, что у меня за лодка, и когда я сказал, что это старая рыбацкая лодка, он спросил меня, сдаю ли я ее в аренду посетителям.

"Летом, да", - сказал я ему. "Санта Мария" не идеальное судно для чартерной работы, но яхта такого типа, которая мне нужна, чтобы эта часть бизнеса приносила прибыль, требует гораздо больших денег, чем мы можем себе позволить. Это рискованная игра, большая конкуренция.' Теперь он казался более расслабленным, как будто свыкся с мыслью, что человека, которого он пытался догнать, видели на острове. Принесли еще мидий и еще один графин вина, и он начал asking.me о других заливах на юге, особенно о тех, что ближе всего к Маону. За исключением Сент-Эстева, он смотрел только на заливы на севере.

"Как долго ты здесь находишься?"

Два дня.'

Первый день он потратил на то, чтобы взять напрокат машину и осмотреть полуостров, который образует северную часть Порт-Маона, землю, с которой открывался вид из окна нашего офиса.

"А как насчет мегалитических останков, — спросил я его, - таулы, талайоты и наветы?"

Но он ничего этого не видел, и я не думаю, что он воспринял это, когда я сказал ему, что вся Менорка была более или менее археологическим музеем под открытым небом. Все, о чем он хотел со мной поговорить, это о маленьких портах и бухтах. Для человека, у которого не было лодки, и который не занимался парусным спортом, это показалось мне странным. Я поднялся на ноги, сказав ему, что собираюсь позвонить своей жене. "Я присоединюсь к вам за ланчем, если позволите, слишком поздно возвращаться домой".

Когда я дозвонился до Су, она сказала, что Петра была с ней. "Она ждет лодку, и, Майк, она хочет отвести тебя в пещеру у бухты Калес".

"Я знаю", - сказал я. "Ленни рассказал мне. Сказала, что она была чем-то очень взволнована. Она сказала тебе, что это такое?'

"Нет. Она не может этого объяснить, ты должен это увидеть, говорит она.'

Я предложил вернуться в Биникалаф и встретиться с ней там после обеда, но она сказала, что Петре нужно вернуться в лагерь, чтобы привести себя в порядок к вечеру. "Ты не забыл, что мы пригласили ее на мероприятие Красного Креста сегодня вечером, не так ли?" Послышались приглушенные голоса, затем Су добавила: "Она говорит, что попытается объяснить нам это сегодня вечером". А потом она спросила меня о моей встрече с Мигелем.

Когда я вернулся к столу, Ллойд Джонс снова наполнил мой бокал и сидел, обхватив голову руками, пристально глядя на море. Он не поднял глаз, когда я села. Девушка все еще балансировала на своей парусной доске, легко скользя к ступенькам. Даже тогда он не видел ее, в то время как я думал, как хорошо было бы иметь ее в качестве ученицы, когда я проводил свои курсы по парусному спорту. - Ты сделал заказ? - спросил я. Я спросил. Меджиллоны были просто закуской.

Он покачал головой. "Ты знаешь это место. Все, что ты посоветуешь." Казалось, его не волновало, что у него было, его разум был далеко, погруженный в собственные мысли.

Я заказал зарзуэллу для нас обоих, и поскольку он, казалось, не был склонен к беседе, я начал немного рассказывать ему о мегалитических останках и гипостильной камере, которую Петра Каллис раскопала у рухнувшего дольмена на Кровавом острове.

Еду принесли почти сразу, и поскольку зарзуэлле представляет собой, по сути, рыбное рагу в пикантном соусе, мы были слишком заняты, разбираясь с костями, чтобы много разговаривать. Останки бронзового века его все равно не интересовали, и как только он закончил, он отодвинул тарелку в сторону и снова развернул таблицу. Он подумал, что после обеда посмотрит на другую сторону острова. Кто-то рассказал ему о пещерах Хораи над Гала-эн-Портером.

"Они исключительно для туристов", - сказал я ему. "В любом случае, они не открыты в это время года. Если вы хотите увидеть пещеры, вам гораздо лучше заглянуть в бухты Калес." И поскольку тропу, ведущую к первому заливу, нелегко найти, я дал ему инструкции, как туда добраться.

Он думал об этом, сосредоточившись на графике. И затем внезапно он спросил меня, какой из всех заливов на Менорке я бы выбрал, если бы мне пришлось что-то тайно высадить с лодки, что-то доставить в Маон.

Это было так неожиданно, что я уставился на него, гадая, какого черта у него на уме. "Мы говорим о контрабанде?"

Он колебался. "Да, я полагаю, что так и есть". И он добавил: "Если бы вы собирались что—то тайно высадить ... " Тогда его глаза смотрели прямо на меня. "Ты когда-нибудь запускал что-нибудь подобное?"

Я ничего не сказал, внезапно насторожившись. Это было давно, еще до того, как я вышла замуж.

"Я имею в виду, если бы у вас было, - быстро сказал он, - где бы вы доставили материал?" Тон его голоса стал резче, так что мне пришло в голову, что он мог быть таможенником, прикрепленным к Интерполу, или что-то в этом роде, его манеры так резко изменились, что стали настороженными, его серые глаза, поймавшие солнечный свет, снова стали твердыми, как стекло, когда они смотрели в мои. "Ну, и где? Мне нужно знать.'

"Почему?"

- Тот человек, которого вы видели в Эс-Грау... - Тут он остановился. "Ну, и где бы ты его посадил?"

К тому времени я решил, что это становится немного опасным, и держал рот на замке.

"Я говорю гипотетически, конечно", - продолжил он. "Допустим, это телевизоры, что—то в этом роде - что-то довольно тяжелое, довольно громоздкое… А как насчет бухты Калес? Вы упомянули пещерные жилища.'

Я покачал головой. Эти пещеры находятся в скалах, по крайней мере, все те, которые выходят прямо на воду, так что вам пришлось бы все вытаскивать наверх. И тогда вы не смогли бы доставить груз на берег — я не думаю, что у кого-нибудь из них есть выход на сушу. Это просто отверстия в скале или по бокам ущелья, которое ведет вниз, в бухты-близнецы.'

"Так где бы ты его посадил?"

Он продолжал задавать мне подобные вопросы, утверждая, что все это было гипотетически, а мотивацией было не что иное, как его любопытство. По крайней мере, это располагало к беседе. Он больше не сидел в тишине, размышляя о том, что занимало его мысли, и, расспрашивая меня о малонаселенном северном побережье к западу от Форнеллса, он делал записи на карте напротив каждой из упомянутых мной бухт, его почерк был мелким и очень аккуратным. В конце концов он покачал головой. "Это должно было быть ближе к Маону, не так ли — короткая поездка по хорошей дороге. Его перо переместилось на восток, пересекая большой мыс напротив того места, где мы сидели. - А как насчет Ареналя д'эн Кастелла? - спросил я. И когда я сказал ему, что над ним возвышаются три больших отеля, он спросил о двух больших бухтах к югу от Фаваритха.

"Слишком каменистый", - сказал я ему. "Но, Аддайя, ты заходишь туда, почти до конца, и там есть новая набережная, еще не законченная, место все еще довольно дикое и более или менее безлюдное".

- Не упустили из виду?'

"Два или три рыбацких домика, переделанных в летние домики, вот и все".

"Я не вижу никакого причала, указанного на карте". Я отметил для него его местоположение, и он уставился на него, наконец, кивнув головой. "Я посмотрю на это после того, как увижу пещеры в скалах". Он потребовал счет и поднялся на ноги. Эта твоя лодка. У него есть эхолот?'

"Конечно. VHP тоже, большой штурманский стол, койки на шестерых...'

"Сколько, если я захочу арендовать его — скажем, на день?"

Я сказал ему, что это зависит от того, был ли это чартер по бербоут-чартеру или с полным комплектом снаряжения и командой.

"Только ты и я". А потом он, казалось, передумал. "Забудь об этом. Просто идея." Он оплатил счет, настаивая на том, что я его гость, и под влиянием момента, когда мы шли к машинам, я спросила его, не захочет ли он присоединиться к нам на вечеринке Красного Креста этим вечером. "Им управляет наша подруга из Менорки, Мануэла Ренато", - сказал я ему. "Обычно это в танцевальном зале и ресторане за Виллой Карлос, но в этом году она организовала это в Карьерах, прямо над тем местом, где мы живем. Должно быть довольно весело — барбекю, костер, танцы, фейерверк, и все это в огромной каменной камере, которая выглядит как нечто, вырубленное для гробницы фараона.'

Почему я должен был спросить его, одному Богу известно. Любопытство, я полагаю. Мужчина был под давлением, я видел это по его глазам, что-то нависло над ним. И фотография. Я попытался вспомнить сцену в том баре, но мы с Су обсуждали виллу, которую только что осмотрели, и только когда они втроем надевали пальто и выходили под дождь, я действительно обратил на них внимание.

Мы дошли до моей машины, и я стояла там, ожидая его ответа, пытаясь понять по твердому выступу его подбородка, форме короткой шеи и крепкой головы, морщинкам в уголках глаз и рта, каким человеком он был на самом деле. Чем он зарабатывал на жизнь? Прежде всего, почему он был здесь?

"Хорошо", - сказал он наконец. "Я приду". Он не поблагодарил меня, его согласие было почти неохотным, как будто он чувствовал, что не должен тратить свое время на такие пустяки.

"Хорошо", - сказал я. "Тогда это решено. Половина девятого у нас дома." И я сел в свою машину, никогда не мечтая, что мое случайное приглашение станет катализатором чего-то, что полностью выйдет из-под контроля.

Он не смотрел на меня, когда я отъехала от кромки воды и уехала. Он снова повернул голову к входу в гавань и стоял там, совершенно неподвижный, пристально вглядываясь в горизонт с такой интенсивностью, что у меня возникло странное чувство, будто он ожидал какого-то визита с моря.

Дорога из Форнеллса выходит на окраину Маона в противоположном конце от того места, где мы живем, и вместо того, чтобы направиться прямо вдоль набережной, мимо Адуаны, таможни и коммерческого причала, я повернул налево и выехал на военно-морской причал, где были припаркованы лодки, которые мы вытащили из воды. Я поехал прямо на старый холм, над которым мы работали, и позвонил Карпу. Датский владелец, который прошлой осенью дешево купил лодку в Пальме, позвонил мне незадолго до Рождества, и я пообещал подготовить ее к тому времени, когда он сможет отправиться в семейный круиз по греческим островам на Пасху. Мы немного задержались с этим, особенно из-за того, что нужно было установить новый двигатель.

Я позвал снова, когда начал подниматься по трапу, и голова Карпа с тонзурой высунулась из рулевой рубки. Он был, как обычно, мрачен, когда показывал мне другую раму с отсутствующими креплениями, а также, по крайней мере, три палубные балки, которые нуждались в замене. "Мы никогда не закончим вовремя, не так ли?" - он осекся, указывая на одно из колен, прогнившее там, где вода просачивалась с верхней палубы. "И двигатель еще предстоит починить, всю оснастку. Для этого мне придется снять Рода с американского судна.'

Я сказал ему, что это невозможно. Он уже попросил Луиса покрыть лаком яркую отделку. С Родригесом, это заставило бы двух наших местных жителей, а также его самого, работать на одной лодке. "Ну, - сказал он, глядя мне прямо в лицо, - ты хочешь, чтобы она закончила вовремя, или нет?" И добавил: "Решать тебе. Я ничего не обещала.'

В конце концов я согласилась, как он и предполагал. И все время, пока мы разговаривали, у меня было ощущение, что у него на уме что-то еще. Только когда я уходил, он внезапно выпалил это — Тот мужчина возле магазина этим утром — вы видели его? Маленькая красная машина. Он был там, как раз когда я уходила. Он заходил в магазин?'

Тогда я был на лестнице, начал спускаться, мое лицо было почти на одном уровне с палубой. "Да. Я продал ему пару чартов.'

"Он сказал, кто он такой?" Я назвал ему имя этого человека, и он кивнул. Это так. Он, должно быть, узнал меня, но он не хотел меня знать, не так ли, поэтому я думаю, что ошибся. ' Он наклонился ко мне. "Если бы не я, этот человек умер бы от холода. Ну, не только я. Понимаете, в лоцманской лодке нас было четверо, но это я подрезал его у буя Вудбридж-Хейвен. Он присвоил тебе какое-нибудь звание?'

"Нет", - сказал я, теперь мне стало любопытно, и я снова полез вверх по лестнице.

"Может быть, у него сейчас ее нет. В то время было много разговоров.'

- По поводу чего? - спросил я.

"Ну, это была торговля оружием, не так ли, и он был лейтенантом военно-морского флота". И затем он рассказал мне всю историю, как лоцман Deben на паромной переправе Феликсстоу увидел что-то странное, прикрепленное к бую Хейвен, и они вчетвером вышли на рассвете, чтобы найти полностью одетого человека, привязанного к борту буя швартовым канатом. "Бедный ублюдок. Мы думали, что он был мертв. Было холодно, как в баре, ветер дул с севера и начинал поднимать настоящий шторм. Потом, позже, когда он выйдет из больницы, он приходит и покупает нам всем по пинте-другой на пароме, так что он чертовски хорошо знает, что я был одним из тех, кто его спас. Забавно! - сказал он. "Я имею в виду, вы могли бы подумать, что он придет и скажет "Привет", не так ли? Я тоже видел его раньше. Когда он был маленьким коротышкой, живущим с никчемной парой и их сыном на старой лодке в грязном ручье позади парома, и я был не единственным, кто узнал его. Это то, из-за чего начали сплетничать языки.'

"Что ты имеешь в виду?"

"Ну, ты был там, когда той весной искал лодку. Ты знаешь, каково это - там, пара детей, и нет подходящего мужчины, который мог бы их контролировать. Они проникли на яхту, пришвартованную за Лошадиным песком, и добрались до шкафчика с напитками. Никто не пострадал, но позже они заглянули в столовую королевских ВВС в Бодси — так они сказали, для развлечения. Люди помнят подобные вещи.'

Я не понял, к чему он клонит. "Какое это имеет отношение к торговле оружием?" Я спросил. "Ты что-то говорил о продаже оружия".

Это верно. Но мы не знали об этом в то время, не так ли? Просто ходило много слухов о незнакомцах, копошащихся в грязи у входа в Королевский флот. Затем, после тех террористических атак на полицейские участки в Ливерпуле и Глазго, и на тот суд в Клеркенуэлле, газеты были полны этим. Этот лейтенант Джонс, он делает заявление, о том, как он наблюдал за птицами и видел, как они разгружали оружие на Королевском флите, примерно в полумиле от устья Дебена. Видите ли, это был перестрелочный отряд ИРА , и они поймали его, когда он наблюдал за ними с высокого берега реки, когда они выгружали груз. Вот как он оказался на буе. В него не стреляли; вместо этого они выбросили его за борт за баром "Дебен", чтобы он утонул, и это выглядело бы как несчастный случай.'

Он слегка покачал головой, бормоча себе под нос: "Забавно, что он не хочет со мной разговаривать". И затем он просиял. Может быть, они его уволили. Это бы объяснило это. Там был рой журналистов-инвесторов, копавшихся в его прошлом, и некоторые из историй, которые они опубликовали ... - Он слегка пожал плечами и отвернулся. "Что ж, лучше поторопиться, если мы хотим когда-нибудь закончить эту работу". И, не сказав больше ни слова, он вернулся в рулевую рубку и исчез внизу.

Это было все? Был ли он теперь вовлечен в какой-то контрабандный рэкет, будучи вынужденным уйти в отставку со своего поста? Все эти вопросы о бухтах и заливах… Я размышлял о нем, когда ехал домой по набережной, задаваясь вопросом, смогу ли я что-нибудь вытянуть из него в течение вечера.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Он, конечно, был пунктуален, звонок в магазине прозвенел практически ровно в 20.30. Я позвал его, чтобы он подошел, и, представляя его Су, я сказал: "Это мистер Ллойд Джонс или у вас есть что-то вроде звания?"

"Подойдет Гарет Ллойд Джонс", - сказал он, улыбаясь и беря протянутую руку Су. Должно быть, уже тогда между ними пробежала какая-то искра, ее щеки внезапно вспыхнули, а в ее темных глазах вспыхнуло возбуждение, когда она сказала: "Я думаю, тебе понравится этот вечер. Мануэла и ее друзья проделали отличную работу по подготовке.' Но я тогда не обратил на это внимания, все еще думая о том, как он парировал мой вопрос. Если мои подозрения были верны, я совсем не была уверена, что хочу, чтобы меня видели развлекающейся с человеком, который может навлечь на себя неприятности.

Петра обычно опаздывала, и этот вечер не стал исключением. Она была ширококостной девушкой с веснушчатым лицом и широким ртом, который, казалось, всегда был полон зубов. Но ее настоящей привлекательностью была ее жизненная сила. Она с грохотом взбежала по лестнице, с широкой улыбкой на лице, задыхаясь от извинений. "Прости. Обнаружила, что порвала штаны, танцуя прошлым вечером, и мне пришлось переодеться." Она увидела Ллойда Джонса и остановилась. 'Я Петра Каллис.' Она протянула руку.

"Гарет Ллойд Джонс". И затем, когда я приносил ей выпить, я услышал, как она сказала: "Су, должно быть, рассказала тебе, чем я занимаюсь, копаясь в мегалитических ямах. Я живу там, на Чертовом острове, в дырявой палатке среди руин.' Она мотнула головой в сторону окна. Затем она спросила с неприкрытым любопытством: "Из какой вы страны?" Яхты, я полагаю, или вы любитель вилл?'

"Нет, ни то, ни другое".

Но Петра была не из тех девушек, которых можно вот так отпугнуть. Она широко открыла рот и рассмеялась. "Ну, давай — чем ты занимаешься?" Или это что-то таинственное, о чем мы не говорим?'

Я оглянулся через плечо и увидел, что Ллойд Джонс пристально смотрит на нее с закрытым выражением лица, рот полуоткрыт, а глаза широко раскрыты, как будто в состоянии шока от неприкрытости ее любопытства. Затем он улыбнулся, удивительно очаровательной улыбкой, заставив себя расслабиться. "В этом нет ничего таинственного. Я офицер военно-морского флота.'

Когда я передавал Петре ее джин с тоником, Су спросила его, в каком подразделении военно-морского флота. "Исполнительный директор", - ответил он, и она немедленно подхватила это. "Таким был мой отец. Поднялся через нижнюю палубу. " Мгновение спустя я услышал упоминание слова "Ганг".

"Ее величество Ганг"?" Я спросил. "На Шотли-Пойнт, к северу от Харвича. Это та школа, о которой ты говорил сегодня утром, та, в которой учились вы с Эвансом? " И когда он кивнул, я сказал: "Сейчас она называется Eurosport Village, или называлась, когда я был там в последний раз. Я знаю это довольно хорошо. Там есть коммерческий полигон, и я тренировался там, прежде чем отправиться на встречу в Бисли.'

"Значит, эти чашки предназначены для стрельбы, не так ли?" Он не мог не заметить их. Он стоял прямо рядом со шкафом из соснового дерева, который я купила для них, а Глория, наша помощница, усердно полировала серебро. Мы немного поговорили о Шотли, затем Су снова вмешалась, спросив его, как это было, когда он там тренировался. Оттуда они добрались до Мальты. Ее мать была мальтийкой. Ее отец был морским офицером, отправленным на Мальту в те времена, когда там был первоклассный медик и старый фрегат, оборудованный как яхта главнокомандующего для демонстрации флага и развлечений. Он был штурманом на борту, и хотя она была слишком молода, чтобы что-то помнить об этом, она всегда была готова рассказать о вечеринках, которые он описывал на открытой, освещенной лампами палубе.

Было уже начало десятого, когда мы, наконец, выехали, и хотя это было всего в миле отсюда, к тому времени, как мы нашли место для парковки машины и прошли через карьер, кто-то уже разжег костер. Эффект был волшебный: языки пламени освещали огромные квадратные каменные контрфорсы, мерцали на высокой известняковой крыше, тени танцевали на залитых лунным светом скалах, так что весь эффект напоминал какую-то дикую библейскую сцену. В самой большой прямоугольной пещере земляное основание было выровнено, чтобы создать импровизированную танцплощадку, вокруг которой были расставлены стулья и столы на козлах, уставленные скатертями, столовыми приборами и бутылками вина.

Группа начала играть, как только мы нашли наш столик. Подошла Мануэла, и, пока Су представляла Ллойда Джонса, мы с Петрой на мгновение остались наедине. "Ты хотел поговорить со мной", - сказал я.

"Неужели я?" Ее глаза были прикованы к движению людей к танцполу, ее нога постукивала, ее тело двигалось в такт музыке.

"Итак, что ты обнаружил?" Я спросил ее. "Еще одна из этих гипостильных камер или это подземный храм Матери-Земли, как то место на Мальте?"

Гипогей? - Она покачала головой. "Нет, ничего подобного. Просто рисунок углем. Но это могло быть намного старше. Я видел только часть этого. Я не знаю, изображает ли это оленя, лошадь, бизона или мамонта. Я не знаю, что это такое. Возможно, шерстистый носорог. - Она схватила меня за руку. "Давай, давай потанцуем. Я соглашусь на шерстистого носорога и расскажу тебе остальное, пока мы танцуем.'

Но она мало что могла мне рассказать. "Вы должны увидеть это сами. Я думаю, что это древний человек — пещерный человек — но, конечно, я не знаю. Пока нет.'

"Тогда зачем советоваться со мной? Я не вижу разницы между рисунками древнего человека и граффити проходчика.'

Она поколебалась, затем сказала: "Ну, дело не только в том, что я раскопала то, что выглядит как фрагмент наскальной живописи, дело в том, что люди копали в этой пещере".

"Ты имеешь в виду археологов?"

"Нет, нет. Люди, которые не имеют ни малейшего представления, что они что-то обнаружили. И если бы они знали, я полагаю, им было бы все равно. Рисунок углем был обнаружен только потому, что они расчищали место падения крыши, и часть рисунка уже была срезана, когда они разгребали завалы. Они выкопали яму, думаю, я могла бы пролезть, но я не собиралась рисковать в одиночку, это выглядело слишком небезопасно ". И она добавила: "Я слышала, как плещется вода, Майк, и был сквозняк. Я думаю, они открыли путь к морю. Но почему?"Она пристально смотрела на меня, ее тело было близко к моему. "Ты думаешь, это то, что они задумали, прорубать путь к морю?"

"Откуда я знаю?" Я сказал. "Я должен был бы это увидеть..."

"Вот именно. Вот почему я хочу, чтобы ты поехала туда со мной. Сейчас. Прежде чем у них будет время заблокировать это или сделать то, что они планируют с этим сделать. Возможно, они работают над этим сию минуту, так что, если бы мы пошли сейчас...'

"Что — прямо посреди вечеринки?" Я не могу оставить Су, и в любом случае — '

"Ну, потом. Как только вечеринка закончится.'

Я покачал головой. "Об этом не может быть и речи". И я сказал ей, что разумнее всего было бы дождаться рассвета, а затем вернуться с куратором из музея или кем-нибудь из мэрии, одним из чиновников по планированию. Мне пришло в голову, что это может быть как-то связано со скваттерами, которые ночевали на вилле, которую ремонтировал Ленни, но я не сказал ей об этом. "Подождите до утра, - повторил я, - и возьмите с собой одного из представителей местных властей".

'Нет. ' Она резко остановилась, отступив от меня в середину этой танцующей толпы и глядя мне в лицо. Сегодня вечером. Пожалуйста. ' И затем в спешке: 'Ты знаешь, как здесь все устроено, или, скорее, не знаешь — не всегда. Могли пройти дни, прежде чем кто-либо из официальных лиц удосужился выйти. Их не интересуют пещеры и раскопки. Несколько человек, например, отец Пепито, но никто из официальных лиц, которых я знаю, на самом деле нет, и я хочу, чтобы кто-нибудь увидел, КАК это происходит, прежде чем угольный контур этой фигуры будет полностью уничтожен или крыша снова рухнет. Пожалуйста, Майк. Это важно для меня.'

Я подумаю об этом, - сказал я, и мы продолжили танцевать, что было ошибкой с Су в ее состоянии. Она наблюдала за нами и была в ярости, сказав мне, что я унизил ее перед всеми. Это было после того, как я вернулся за наш столик, а Ллойд Джонс повел Петру танцевать. Не имело значения, что мы танцевали вместе только потому, что Петра хотела пригласить меня посетить пещеру и посмотреть, что она обнаружила.

"Значит, ты идешь с ней. Когда?'

"О, не будь таким глупым", - сказал я. "Она просто хочет показать мне фрагмент настенной росписи углем, вот и все. Это не займет много времени.'

Когда? - повторила она, и на ее щеках появился горячий румянец.

Сегодня вечером", - сказал я ей. "Она хочет, чтобы я пошел сегодня вечером".

"Понятно". Ее тон был ледяным, и после этого она не разговаривала со мной. привет, в конце я подошел к бару и взял себе большой Soberano, чтобы запить вино, которое я пил. Чья-то рука схватила меня за локоть, я обернулся и увидел рядом со мной мужа Мануэлы, Гонсалеса. "Подойди к нашему столику на минутку, если не возражаешь. Алькальд хочет поговорить с вами об открытии новой урбанизации возле озера в Альбуфере в следующем месяце. Хорхе попросили выступить на открытии, и он хочет, чтобы вы приняли в этом участие, хорошо?'

Я не был совсем удивлен, что Хорхе Мартинес попросил меня принять участие в официальном открытии новой урбанизации. Я был одним из членов-основателей неофициальной ассоциации местных английских бизнесменов, и мне случалось выступать в качестве представителя, когда у членов бюро в аюнтиаменте возникали более, чем обычно, трудности с заявкой на планирование, так что я знал Хорхе в его официальном качестве мэра в мэрии Маона, а также в обществе. В любом случае, поскольку я был связан с недвижимостью, для меня было важно поддерживать с ним отношения.

В эпоху после Франко политическая структура того, что стало монархической демократией, неуклонно развивалась. Балеарские острова стали одним из семнадцати автономных регионов со своим собственным избранным парламентом. Центр этого местного самоуправления находился в Пальме, Майорка. Внешняя политика, финансы и оборона, конечно, по-прежнему управлялись из Мадрида через губернатора провинции, назначенного правящей партией. Был также военный губернатор. Но Пальма находилась более чем в ста морских милях от Маона, и сравнительно недавнее введение этой региональной демократической автономии повысило важность местных ратуш и их советов, и в частности власть мэров, которые были избраны этими советами. По крайней мере, так мне показалось, и я упоминаю об этом здесь, потому что не могу отделаться от мысли, что это распространение власти, возможно, повлияло на то, что произошло позже.

Хорхе Мартинес был адвокатом, худощавым мужчиной с резкими чертами лица и манерой держать свою длинную узкую голову, которая наводила на мысль о кобре, готовой нанести удар. На самом деле он был очень грозным маленьким человеком и довольно заметным членом правящей партии, Социалистической партии Обьеро Эспаньолор ИСРП. Он был алькальдом в Маоне совсем недолго, но уже крепко держал в своих руках бразды местной власти, обладая острым политическим чутьем. Он встал, когда я подошел к столу, пожал мне руку, одновременно придерживая за локоть, и махнул мне на свободное место напротив него. Там была его жена, темноглазая, жизнерадостная женщина, а также другой адвокат и полковник Гражданской гвардии Хименес.Гонсалес долил в мой бокал еще бренди.

Алькальд не только хотел, чтобы я присутствовал на открытии, но и выступил бы я с речью? "Пять, десять минут, как вам будет угодно, мистер Стил". И он улыбнулся, он намеренно использовал английское обращение, а не испанское "сеньорита". "Вас очень хорошо знают в вашем сообществе, и вы поймете, что здесь, на Менорке, у нас есть проблемы — политические проблемы, возникающие из-за всех жителей виллы. Не те, кто приезжает сюда, чтобы закончить свою жизнь, а летняя миграция. Это вопрос окружающей среды. Так ты говоришь об этом, хах?'

На этом он остановился, ожидая подтверждения, и когда я ничего не прокомментировал, он резко сказал: "Вы говорите о правилах, с которыми соглашаются разработчики. Также вы говорите, что эта урбанизация хорошо развивается; она небольшая, виллы не слишком близко, окружающая среда Альбуферы признана, и это хорошо для нашего острова. Это приносит работу, это приносит деньги, немного иностранной валюты. Понятно? Вы говорите сначала по-испански, затем по-английски, поэтому говорите очень коротко, но политический момент изложен предельно ясно ". И он добавил: "Мне сообщили, что вы всегда хорошо сотрудничаете с моими официальными лицами в аюнтиаменто.Так ты согласен, хах?'

У него была взрывная манера задавать вопросы и настаивать на согласии одновременно. В любом случае, когда вы немного выпили, а до принятия обязательств осталось больше двух недель, легче сказать "да", чем под влиянием момента придумывать какое-нибудь убедительное оправдание. 'Bueno, bueno.Он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. "Так приятно было поговорить с вами, сеньор". Меня отпустили, и я встал из-за стола с чувством, что, отклонись я от его приглашения, он бы позаботился о том, чтобы в следующий раз, когда мне понадобится разрешение на что-то от мэрии Маона , его не последовало. Но речь на испанском — или он имел в виду местный каталанский, который сильно отличается? В любом случае, мой испанский был гибридом того и другого, его подхватили довольно случайно, как того требовал случай.

Кто-то подбросил в огонь охапку дров, группа наполовину утонула в потрескивании пламени. Флорес прошел мимо, легко ступая, молодая женщина в его руках сияла мишурой, глаза-пуговицы на его круглом лице были устремлены на стол, который я только что покинул, как будто высматривая возможность втереться в доверие. Я вернулся в бар и стоял там, наблюдая за тенями танцоров, движущимися по известняковой кровле и дальним уголкам огромной пещеры. Сами танцоры представляли собой мерцание огненно-красных образов, вся сцена была настолько зловещей и театральной, что казалась почти гротескной, группа издавала наглую какофонию звуков, которая рикошетом отражалась от каменных стен, ритм был настолько усилен, что почти ломило уши.

"У Мануэлы есть хорошая идея, не так ли?" - прокричал голос мне в ухо. Это был командир военно-морской базы. "Почему никто не додумался воспользоваться этим местом раньше? Это великолепно, не так ли?'

Музыка резко оборвалась, танцоры остановились. Были включены прожекторы по обе стороны от входа в пещеру, освещая поваров в белых колпаках и угольные очаги, на которых дымились кастрюли с супом и стейками, шипящими и пылающими на углях. Ллойд Джонс остановился совсем рядом с нами, и я окликнул его. "Я хотел бы познакомить вас с Фернандо Пересом", - сказал я. "Здесь он Джефф из военно-морского флота". Я представил его как лейтенанта Королевского военно-морского флота Ллойда Джонса, добавив: "Это верно, не так ли?"

Я почувствовал минутную нерешительность. "На самом деле, я теперь капитан-лейтенант". Он засмеялся, немного смущенный. "Меня только что повысили".

Мы поздравили его, и Перес спросил его, что он делает на Менорке. "Возможно, вы в отпуске?" Он хорошо владел английским языком, особенно морской терминологией, после короткой службы на авианосце RN, хотя я не знаю, почему его отправили на авианосец, когда он был артиллерийским офицером.

"Да, в отпуске", - сказал Ллойд Джонс.

"У вас есть корабль, или вы отправляетесь на берег, как я?" И Фернандо Перес слегка осуждающе улыбнулся.

"Нет, мне очень повезло", - ответил Ллойд Джонс. "С повышением мне предложили корабль".

"И где это?" % "Я присоединюсь к команде в Гибралтаре, как только закончится мой отпуск".

Фернандо опустил уголки рта. "Тебе действительно повезло. За исключением американцев, у которых так много кораблей, как у русских, все наши военно-морские силы находятся в одной лодке, не так ли? - Он улыбнулся, выглядя довольным тем, что добился нотки юмора на иностранном языке. "Что касается меня, то у меня нет корабля уже пять, нет, шесть лет. Я уже был здесь три раза, застряв на маленьком острове, где никогда ничего не происходило.'

"Но, по крайней мере, у вас самые большие пушки в Средиземноморье", - сказал я.

"Это правда. Но какая от них польза, от этих больших пушек? Они принадлежат к другой эпохе, а у нас так мало боеприпасов… Ну, ты и сам знаешь. Мы увольняем их раз в год, и все жалуются, потому что по всему Махону трясутся окна, некоторые разбиты.'

"Это те пушки, которые установлены на северном рукаве входа в Маон?" Спросил Ллойд Джонс.

"На Ла Мола, да. Если хочешь, я отведу тебя посмотреть на них. Это Военная зона, запретная зона, но в этом оружии нет ничего секретного, оно слишком долго там находилось. Все знают о них.'

Затем они заговорили о проблемах обороны острова, и через некоторое время я оставил их, чтобы убедиться, что за девочками присматривают, в частности, за Су. Я не хотел, чтобы она стояла в очереди и, возможно, ее толкнули. В любом случае, она стала немного стесняться своей фигуры, я думаю, потому что все наши друзья очень хорошо знали, что она потеряла первого. Но ее больше не было за нашим столом. Она была у Мануэлы. Петра тоже, и они уже покончили с супом и принялись за стейк с картофельным пюре, Гонсалес Ренато сидел между ними, а все остальные за столом раскраснелись от вина и оживленно разговаривали.

Затем я пошел купить себе еды, и Мигель присоединился ко мне в очереди на барбекю. С ним был его двоюродный брат, оба в темных костюмах, с намасленными волосами и такими вымытыми лицами, что я с трудом узнал их. Они не забронировали столик, поэтому я отвел их к себе. С ними были их жены, Мигель - крупная, очень жизнерадостная женщина с красивой кожей и глазами, Антони - маленькая, моложавая девушка с пухлой грудью и огромными темными глазами, которые, казалось, все время наблюдали за мной. Я думаю, она нервничала. Я танцевал с ней однажды. Она двигалась очень красиво, очень легко ступая, но она никогда не произносила ни слова.

Когда я вел ее обратно к столику, я увидел, как Су танцует с Ллойдом [Онес. На самом деле ей вообще не следовало танцевать, но к тому времени я уже много выпил, и мне было все равно. Петра присоединилась ко мне, и мы танцевали вместе до конца вечера, и всякий раз, когда я видел Су, она была с военно-морским флотом, выглядела раскрасневшейся и счастливой и оживленно разговаривала.

В полночь оркестр прекратил играть, и Мануэла зажгла паровозик, отчего затрещали фейерверки. Это был короткий показ, после которого все начали расходиться по домам. Это было, когда Петра объявила, что я собираюсь отвезти ее в Кейлз-Коувз.

Мне следовало отказаться, но луна была высоко, ночь такая красивая, и мне было любопытно. Я действительно приложил некоторые усилия, чтобы отговорить ее. "Уже почти полночь", - сказал я. Слишком поздно шататься по этим пещерам в темноте. И ты одета не для этого.'

"Это скоро исправится", - сказала она. "О, да ладно. Ты обещал.'

"Я ничего подобного не делал", - сказал я ей, но она уже повернулась к Су, которая стояла там с Ллойдом Джонсом рядом с ней. "Почему бы вам тоже не пойти — вам обоим?" И она добавила: "Будет весело пойти туда сейчас. Луна почти полная. Будет довольно светло. В любом случае, в самой пещере это не будет иметь значения. Если бы был яркий дневной свет, нам все равно понадобились бы факелы.'

Я думал, Су будет в ярости, но вместо этого, она, казалось, приняла это. Возможно, они двое уже говорили об этом, когда вместе пошли в туалет для девочек в конце ужина. Во всяком случае, она ничего не сказала. Она держала Ллойда Джонса за руку и, казалось, была в гораздо более счастливом расположении духа, напевая себе под нос, пока мы шли по заросшей травой дорожке к дороге, где я оставил машину.

Ветра не было, небо было ясным, и луна белым глазом висела высоко в небе, когда я сворачивал с дороги Вилья-Карлос на крутой спуск к Кала-Фигера. "Ты когда-нибудь видела что-нибудь более прекрасное!" - воскликнула Петра. "Я люблю, когда тихо, вот так, на воде ничего не колышется, а Махон белеет над ней. Иногда я просыпаюсь ночью и откидываю полог палатки. Тогда это похоже на арабский город, такой белый, и все отражается в воде. Это так прекрасно.'

"Мальта лучше", - вмешалась Су. 'Что ты думаешь, Гарет? Ты только что оттуда." Она сидела с ним сзади. Здания намного более впечатляющие, такие солидные. Ты не видела Мальту, не так ли, Петра? По сравнению с Валлеттой и Гранд-Харбором - ну, ты не можешь сравнивать их, не так ли, Гарет? Маон - всего лишь маленький провинциальный порт.'

"Но все равно красивая". Тон Петры, хотя и настойчивый, был довольно расслабленным. "И с Кровавого острова я могу видеть весь его размах".

"Я не думаю, что "красивый" - подходящее слово для портвейна", - сказал Ллойд Тоунз. "Во всяком случае, не на Мальту". Краем глаза я увидел, как он повернулся к Су. "Вот теперь впечатляет. Я думаю, впечатляющее - это подходящее слово. Эти старые крепости, великие рыцарские замки, которые устояли перед турками и немецкими бомбами." И он добавил: "Но Гозо—Гозо чем-то отличается. Я отправился на лодке в Гозо. Это действительно прекрасно.'

Я смотрела на них в зеркало. Они сидели очень близко друг к другу, и она кивнула, счастливо улыбаясь. Я думаю, что именно ее улыбка побудила его сказать: "Знаешь, я думал об этом визите в Кейлз-Коувз". Он внезапно наклонился вперед, обращаясь к Петре и ко мне. "Я видел заливы сегодня днем, но пробыл там совсем недолго.

Было бы здорово увидеть их при лунном свете. И мой обратный путь в Форнеллс не за горами, так что я присоединюсь к вам, если позволите.'

Мы доехали до конца дороги, и я повернул машину на неочищенный гравий нашей новой автостоянки. Тогда мы стояли лицом к воде, рядом с его маленьким "фиатом", и видели яхту, заходящую на мотор, ее мачты казались белым треугольником в лунном свете, когда она неуклонно двигалась вдоль скрюченных очертаний руин больницы.

"Если Гарет собирается, - внезапно сказала Су, - тогда я тоже пойду".

"Тебе пора спать", - сказал я ей. "Вспомни, что сказал доктор. На самом деле тебе не следовало танцевать.'

"Ну, я не собираюсь оставаться одна, это определенно". И затем, когда Ллойд Джонс помогал ей, она спросила Петру, может ли она ей что-нибудь одолжить. Но она сошла на берег со всей необходимой одеждой. "Никогда не знаешь наверняка", - сказала она, доставая свою сумку из-под стола на козлах в лавке. "Здесь может довольно быстро разразиться шторм, и вы только однажды попадаете на вечеринку, где дует сильный ветер, и вам не во что переодеться. Я никогда этого не забывал. Я промокла до нитки и так замерзла..." Она пошла с Су вверх по лестнице в спальню.

Ллойд Джонс проводил их взглядом, и когда дверь закрылась, ему вдруг стало не по себе, как будто он был недоволен тем, что остался со мной наедине. "Я куплю тебе что-нибудь более подходящее для одежды", - сказал я и пошел в заднее помещение, где нашел ему свой запасной свитер и пару старых рабочих штанов.

Мы быстро переоделись прямо там, в магазине. "Ты знал, что я был морским офицером". Он пристально смотрел на меня. "В тот момент, когда я прибыл сюда, ты знал. У тебя есть звание? ты спросил."Я ничего не сказал, между нами повисло неловкое молчание. Затем он продолжил: "Когда я прибыл сюда этим утром — сейчас, вчера утром — здесь был мужчина, невысокий мужчина в комбинезоне и свитере. Он выходил вон из той двери.'

"Карп", - сказал я. "Его зовут Карпентер".

"Ваш сотрудник? Англичанин, не так ли?'

"Да".

Откуда?'

"Маленькое местечко на восточном побережье. Паром в Феликсстоу.'

Он кивнул. Мне показалось, я узнал его. " Он стоял совершенно неподвижно, уставившись на меня. "Так ты знаешь всю эту дурацкую историю?"

О том, что тебя нашли цепляющимся за буй у входа в Дебен? Да.' И я спросил его, почему он спрятал голову в своей машине, чтобы не разговаривать с Карпом. - Он был одним из тех, кто спас тебя, не так ли? На самом деле, он говорит, что это он тебя подрезал.'

"Да". Последовала долгая пауза, а затем он сказал: "Знаешь, это звучит глупо, но это не то, чем я очень горжусь, офицера военно-морского флота нашли наполовину замерзшим до смерти и привязанным к бую в устье Северного моря. СМИ здорово повеселились за мой счет, и видеть мужчину, выходящего из твоей двери, — это был адский шок. Я просто не хотел, чтобы мне напоминали об этом эпизоде.'

Звонил голос Су, чтобы спросить, готовы ли мы. "Что ж, отведи Бенджи пописать, будь добр, и Петра просила напомнить тебе о факелах".

Я натянула свитер через голову. "Я понимаю вашу точку зрения, - сказал я ему, - но это не оправдание для того, чтобы даже не поздороваться. Ему было очень больно.'

Он пожал плечами. "Мне очень жаль".

Маленького пса заперли в магазине, где у него была коробка для сна, когда нас не было дома, и после того, как я отвел его вниз по дороге, чтобы он сделал свои дела, я зашел с ним в магазин и поискал запасные фонарики, которые я хранил вместе с нашим лодочным снаряжением. К тому времени, как я нашел их и несколько запасных батареек, Су и двое других ждали меня на дороге. "Ты забираешь Петру", - сказала она, когда я запирал дверь. "Я покажу Гарету дорогу. Мы встретимся с тобой на тропе, ведущей в бухту. Понятно?' И она взяла Ллойда Джонса за руку, направляя его к его "фиату", как будто боялась, что я могу возразить.

"Что ж, она, кажется, вполне довольна этим, теперь мы все едем", - сказала Петра, когда мы сели в машину. 'Но тебе лучше сказать Гарету, чтобы он оставался с ней, пока мы будем в пещере. Это один из тех входов, которые находятся на полпути вверх по склону ущелья, и последняя часть - это небольшой подъем.'

На часах приборной панели было чуть больше половины первого, когда я проехал на старом "ягуаре" через Сан-Клементе и выехал на четырехкилометровую прямую к повороту на Биникалаф, луна была такой яркой, что мы могли очень четко видеть талайот слева от дороги, огромную пирамиду из сцепленных каменных блоков. Вскоре после этого я повернул налево, мимо застройки Биниадрис и другого талайота, Петра все время говорила о наскальных рисунках, которые она видела во время учебы во Франции. То, что мы собирались увидеть сейчас, напомнило ей Фон-де-Гом в Дордони, вход в него расположен аналогичным образом, на полпути к вершине скалы.

"Когда они открыли Фонт-де-Гом, они обнаружили серию камер с изображениями животных на стенах, в основном северного оленя и мамонта. И была еще одна пещера, Руффиньяк, намного длиннее и, я думаю, старше. Там были рисунки носорогов и бизонов, а также мамонтов, а пол был испещрен ямками впавших в спячку медведей, похожими на маленькие кратеры. Она рассмеялась при этом воспоминании, а затем, внезапно снова настойчиво: "Большинство этих рисунков были сделаны в далеком прошлом, Майк, по крайней мере, 17 000 лет назад, и если тот маленький кусочек рисунка, который я собираюсь тебе показать, действительно изображает шерстистого носорога, то ему, по крайней мере, столько же лет, сколько тем картинам в Дордони".

Я помню, как она это сказала, интенсивность, волнение в ее голосе. Она действительно верила, что нашла что-то важное. И вот мы были в начале тропы, которая спускалась по обрывистому ущелью к первой бухте.

"Ты поворачиваешь налево примерно через сотню ярдов", - сказала Петра. "После этого мы пойдем пешком".

Я остановился на повороте, ожидая остальных, и после этого мы оказались на песке и гравии — не дороге и даже не тропинке, просто кусочке местности на вершине утеса, что-то вроде маки. Судя по мусору и потертым участкам тимьяна, люди приезжали сюда на пикник, прелюбодействовать или просто парковать свои машины и спать на солнышке. Это была усталая, изношенная местность, но когда я двинулся дальше, осторожно объезжая самые большие выбоины, я понял, что мы выехали на какую-то трассу. Резкий поворот направо, вход в пещеру, отмеченный россыпью рваных тряпок, затем мы стали спускаться очень круто. "Ты сможешь припарковаться внизу", - заверила меня Петра. Там как раз есть место, чтобы развернуться. Ты знаешь это место?'

"Раз или два я останавливался на вершине", - сказал я. "Но только для того, чтобы перекусить или облегчиться перед спуском в бухту".

Она кивнула. "Если бы вы вышли и прошлись вокруг, вы бы обнаружили довольно много входов в пещеры. Есть один, который выглядит почти как дом. У него покрашенная входная дверь, пара окон, торчащая сбоку печная труба и виноградная лоза, обвивающая беседку из деревянных столбов. Мне сказали, что человек, которому он принадлежит, регулярно посещает его всю зиму.'

Мы достигли дна, узкая гравийная дорожка переходила в нечто, похожее на водоток. Там было как раз столько места, чтобы развернуть две машины и припарковать их задними частями в кустарнике. Тогда я думал, что мы достигли дна ущелья, но Петра сказала, что нет, нам еще оставалось пройти около сотни ярдов, затем был мягкий участок, почти болото, которое нужно было пересечь, прежде чем подниматься ко входу в пещеру. "Это займет у нас около десяти минут".

К тому времени мы вышли из машин, все четверо из нас стояли в пятне лунного света. Кусты здесь были выше, их тени были очень черными, и никаких признаков скал, окаймлявших ущелье. "Как ты это нашел?" Су спросила ее.

"Я действительно не знаю — какое-то шестое чувство, я думаю. В первый раз я приехал в Кейлс-Коувс около шести месяцев назад. Я всегда был очарован природными пещерами. Большинство из них сложены из известняка и истерты водой, как эти. И после того, как я исследовал несколько из них, я навел справки и сумел найти рыбака, который пользуется пещерой у воды, прямо у скального выступа, ведущего в другую бухту. Он хранит там свои сети и снаряжение, и именно он сказал мне, что здесь, на дальней стороне ущелья, есть несколько пещер. Он счел вероятным, что о них знали очень немногие. Входы в пещеры в основном скрыты растительностью. В любом случае, он не слышал, чтобы кто-нибудь посещал их, и хотя он думал, что я сумасшедшая, он очень любезно пошел со мной в тот первый раз. Их около полудюжины там, у подножия скал. После этого я приходил сюда несколько раз, а вчера обнаружил, что кто-то копался в одном из них. Вот где рисунок на стене. ' Она начала удаляться. "Давай. Я буду указывать путь.'

Но Су совсем не обрадовалась тому, что ее оставили одну, и только когда Ллойд Джонс согласился остаться с ней, она смирилась с ситуацией. Я колебался, внезапно почувствовав себя неловко из-за того, что оставил ее там. Но Петра уже скрылась в кустах. "Я расскажу тебе об этом по дороге домой", - сказал я и последовал за ней по тому, что казалось призрачной тропинкой. Земля стала влажной, в свете моего фонарика были видны отпечатки ботинок на мягкой подошве.

Мы подошли к воде, мелкому потоку над гравием, ярко-зеленой водной растительности, и в этот момент мы увидели, как луна освещает скалы над нами, серый, сильно изломанный каменный занавес, забрызганный чернотой входов в пещеры. Почти сразу земля начала подниматься, и мы потеряли их из виду. Мы двигались по крутому склону оврага, все еще следуя по следам тропинки. Он достиг точки, откуда мы могли видеть воды у входа в бухту, черные в тени, затем он удвоился, теперь круче, когда мы вышли на обломок, образовавшийся в результате выветривания скалы над ним. Однажды Петра остановилась, чтобы направить фонарик, который я ей одолжил, на следы скольжения на поверхности осыпи. "Выглядит так, как будто сюда втащили кровать или ящик, что-то тяжелое. Вы заметили отпечаток ног внизу, на дне?'

Она вскарабкалась по крутому изгибу, следуя тропинке по рыхлому камню, пока она не достигла основания скалы, где росли кусты, вход в пещеру наверху был закрыт густыми зарослями. Снова появились признаки недавнего использования, сучья хрустнули, маленькие веточки отогнулись, а в черной дыре самого входа сухая пыль пола была истоптана ногами. "Это не я", - сказала она, посветив фонариком.. "Я был в этой пещере всего один раз". Снова были следы скольжения, как будто по земле тащили коробку. "Следи за крышей". Она пошла впереди меня, высота пещеры постепенно уменьшалась, пока мне не пришлось нагнуться. Стенки у него были очень гладкие. "Я не уверена, - эхом донесся до меня ее голос, - было ли это зачерпнуто поверхностными водами, пробивающимися к морю, или самим морем".

По всему побережью было множество пещер, большинство из них значительно ниже уровня моря, в некоторые можно было попасть только по заполненным водой отстойникам или дымоходам. Оглянувшись на залитый лунным светом полукруг входа, я понял, что мы врезались в скалу под косым углом. Мы также двигались вниз. "Вы должны помнить, - сказал я, - что когда ледяные шапки и ледники растаяли в конце последнего ледникового периода, уровень моря очень значительно поднялся".

"Я знаю. Лучшие из пещер находятся на глубине от тридцати до шестидесяти футов.'

"Это то, что говорит твой друг-ныряльщик?"

"Билл Таннер? ДА. Он говорит, что есть изумительный грот Ареналя д'эн Кастелла, что-то вроде голубого грота, огромного. Он пообещал разобраться со мной, когда-нибудь, когда я не буду валять дурака, как он это называет.'

Я выключил свой фонарик, оглядываясь назад, на склон. Входа больше не было видно, только отблеск лунного света на камне казался призрачно-бледным. Крыша становилась очень низкой, хотя в этот момент стены отодвинулись, как будто это была какая-то расширительная камера. Как и в других пещерах в районе бухты Калес, стены здесь были изношены водой, а верхний вход находился высоко над уровнем моря. Должно быть, она образовалась в какой-то период, когда на острове выпадало намного больше осадков, чем сейчас. Шум моря так далеко внизу никогда не смог бы быть вызван одним только давлением воздуха.

"Здесь обрушилась крыша". Голос Петры донесся до меня искаженным и гулким. "Я уже почти на месте. Но береги свою голову". А потом я услышал, как она выругалась.

"Что это?" Ты поранился?' Я включил свой фонарик, размахивая им, чтобы направить луч вперед по туннелю.

"Нет. Ничего подобного.' Она сидела на корточках, направив факел на левую стену. Перед ней пещера, казалось, обвалилась, рыхлый камень навалился почти до крыши, повсюду щебень.

"Тогда в чем дело?" - я поползла вниз по склону.

"Смотри! Она исчезла. Эти ублюдки положили свои чертовы лопаты прямо поперек этого. Они подчистую соскребли это. Зачем им понадобилось увеличивать отверстие?' Она наклонилась вперед, проводя пальцами по поверхности скалы, мелкая известняковая пыль оседала на камень внизу и была почти белой в свете факелов. Она присела на корточки, тихо ругаясь себе под нос. "Если бы я только отправил тебе сообщение и сразу вернулся сюда и подождал. Как ты думаешь, когда они это сделали?'

Она направила свой фонарик на упавшую крышу, и щель, которая виднелась между разбитым камнем и обломками внизу, была около трех футов шириной и не более двух футов в самой высокой точке. Через него проходил воздух. Я почувствовала прохладу на своем лице и почувствовала запах моря. "Я должна была вернуться", - снова сказала она. "Зная, что кто-то работал над этой осенью, я должен был остаться здесь, чтобы объяснить им, насколько важен этот рисунок".

Я пытался сказать ей, чтобы она не слишком беспокоилась об этом. Это довольно обширное падение крыши. Сдвиньте эти обломки, и вы, возможно, найдете больше рисунков, когда будете обнажать остальные стены пещеры. "Меня заинтересовал не наскальный рисунок, хотя я понял, что его потеря много значила для нее, а тот факт, что в результате обрушения крыши был расчищен проход. Я не только чувствовал запах соленой воды, я мог слышать его, плеск волн о камни в бухте или у подножия утесов. "Я прохожу через это", - сказал я.

"Нет". Ее рука сжала мою руку. "Это опасно".

Разве ты не хочешь знать, что с другой стороны, почему они копались в этом обвале крыши?'

"Ну, конечно, я знаю". Мы сидели на корточках вместе в том, что явно было еще одной расширительной камерой, и когда я обошел ее с фонариком, я увидел, что весь мусор, который они убрали после падения, был навален вокруг стен. Петра натягивала большой кусок скалы. "Помоги мне, пожалуйста". Но когда мы убрали его, и она расчистила завалы из щебня и пыли, которые были навалены позади него, обнажив еще примерно фут известняковой стены, там ничего не было, поверхность была совершенно голой. Ее разочарование и гнев были чем-то осязаемым. Я мог чувствовать это, когда она переместила свое тело в щель, теперь стоя на коленях и работая над обломками, пыль поднималась облаком, когда она сгребала в ладони незакрепленные фрагменты камня и засовывала их за спину.

"Оставь это до завтра", - сказал я.

"Нет. Я должен знать, что здесь.'

"Утром ты сможешь вернуться снова с надлежащими инструментами".

"Я должна знать", - повторила она настойчивым голосом. "Если там будут еще рисунки, тогда мне придется остаться здесь, убедиться, что они не начнут разгребать этот мусор. Если они придут сюда снова утром и начнут расширять проход через этот обвал крыши — '

"Послушай!"

- Что? - спросил я.

"Просто замри на мгновение". Она работала так яростно, производя такой грохот в замкнутом пространстве, что я не был уверен, что действительно это слышал. "Послушай!" - сказал я снова, и она снова села на корточки. Пыль ударила нам в лица, и во внезапной тишине плеск разбивающихся волн показался неестественно громким.

"Ветер усиливается", - прошептала она. "Это все". И затем, когда я ничего не сказал, все мои чувства сосредоточились на том, чтобы снова услышать этот звук, она спросила: "Ты слышал что-нибудь, кроме ветра и моря?"

Я кивнул.

- Что? - спросил я.

"Голос. Мне показалось, что я слышал голос.'

- Ты уверен? - спросила я.

"Нет. Конечно, я не уверен.'

Мы замерли на некоторое время, прислушиваясь. "Там ничего нет", - сказала она. "Просто ветер. Я чувствую это на своем лице, теперь гораздо сильнее.'

Я тоже это чувствовал. Это было так, как будто открылась дверь и впустила сквозняк. Она снова наклонилась вперед, работая над камнем, торцом упиравшимся в стену пещеры. Мой фонарик, исследуя дыру в обрушившейся крыше, высветил серый осколок того, что оказалось костью. Но когда я показал это ей, она отмахнулась от этого. "Вокруг валяется несколько кусочков кости. Овца или, может быть, коза. Вероятно, попал здесь в ловушку или пришел в поисках темного логова, в котором можно умереть. Я ищу рисунки животных, а не их кости."И когда я снова предложил ей оставить это до рассвета, она набросилась на меня довольно свирепо. "Неужели ты не можешь понять? Я должен быть уверен, что больше нет рисунков, которым угрожает уничтожение.'

Пять минут спустя она обнаружила отметину на стене, которая выглядела как обесцвечивание. Это было очень слабо, выцветшая охристая линия, уходящая вверх и резко обрывающаяся там, где обвалилась крыша. "Может быть, это спина какого-нибудь животного." Ее голос был прерывистым от волнения. "Как ты думаешь, Майк, что это такое?" Возможно, изгиб шеи? Бык? В Ласко прямо по крыше пещеры бродит огромный бык, и там охотятся на оленей, которые бросаются навстречу своей смерти со скалы.'

Она продолжала работать над этим, обнажая все больше и больше выцветшей охристой линии там, где она исчезала под обломками. Я держал факел для нее, и она работала так усердно, что я чувствовал исходящий от нее запах тепла, пыль, прилипшая к ее влажной коже, ее лицо было бледной маской. Затем я услышала это снова и схватила ее за руку, чтобы заставить замолчать. "Кто-то звонил", - сказал я.

Она повернулась, кусок камня, который она только что оторвала, все еще был у нее в руке, голова склонилась набок. Даже ее волосы были покрыты серой пленкой. "Я ничего не слышу". Она оттолкнула мою руку, засовывая кусок камня себе за спину.

"Я прохожу через это", - сказал я.

Она, казалось, не услышала меня, снова наклонившись вперед, осторожно касаясь пальцами участка стены, который она только что обнажила.

Я оттолкнул ее с дороги и пополз вперед по обломкам, поворачиваясь на бок. Я только начал протискиваться в щель ногами вперед, когда, поднимаясь по склону пещеры, я увидел проблеск света. Оно быстро становилось ярче, превращаясь в луч фонарика, и мгновение спустя Гарет Ллойд Джонс присел на корточки рядом с нами.

"Где Су?" - спросил я. Я спросил его. "Ты сказал, что останешься с ней".

"Ждал в машине". Он тяжело дышал. "Я подошел, чтобы сказать тебе". Теперь он стоял на коленях, его лицо было близко к моему, в то время как я лежал так, что из отверстия торчали только голова и плечи. "Как далеко это тянется, прямо до скалы?" Он думал, что я уже исследовал продолжение пещеры.

"Я не знаю", - сказал я ему. "Я просто собираюсь выяснить".

"Но ты здесь уже четверть часа или больше".

Петра и я начали объяснять о метке на стене пещеры, мы обе говорили одновременно, но он отмахнулся от нашего объяснения. "Ты что-нибудь слышал?" Кто-нибудь здесь шевелится?'

"Мне показалось, я слышал, как кто-то позвал", - сказал я. "А до этого было что-то вроде бормотания голосов. Это могло быть море. Или это могли быть сквоттеры". И я начал рассказывать ему о вилле недалеко от Биникалаф Ноу.

"Голоса", - сказал он. "Это то, что ты слышал. Там внутри кто-то есть. Я пришел предупредить тебя." Вместо того, чтобы ждать в тени кустарника на той дороге, они с Су решили спуститься к бухте. Они вышли из машины и спускались по рыхлому песку пляжа к морю, когда увидели свет на утесе слева. "Мы были как раз на том месте, где кто-то сделал небольшое углубление в скале и повесил объявление, в котором говорилось, что вода в нем из источника и ее можно пить. Ты понимаешь, что я имею в виду?'

"Да, конечно. Но где именно был свет? В одном из входов в пещеру?'

"Да, и это было там недолго. Это тоже было не очень ярко, больше похоже на ураганный фонарь или даже на свечу. Слегка желтоватый свет, и низко, совсем немного над морем.'

Я спросил его, мог ли это быть ходовой огонь корабля или, возможно, мачтовый огонь парусной лодки, но он сказал, что определенно нет. При такой яркой луне для них было бы невозможно не заметить судно, если бы оно там было. "Даже когда скала была в тени, темная дыра, в которой мы видели свет, была отчетливо видна. И затем внезапно его там больше не было." Он не знал, был ли он погашен, выключен или кто-то отодвинул его от отверстия. "В то время я смотрел в сторону моря , как и Су. Мы оба подумали, что кто-то, должно быть, подает сигнал лодке, проходящей через вход. Но в бухту ничего не входило. Затем, когда я оглянулся на пещеру, она исчезла. Именно тогда я решил подняться сюда и предупредить вас. Они в одной из пещер, но будь то эта, '

"Есть только один способ выяснить". Я снова начала протискиваться, используя локти, но он остановил меня.

"Нет. Если бы они знали, что мы здесь..." Я мог видеть его лицо в рассеянном свете наших факелов. Оно блестело от пота, а его рот бесконтрольно двигался.

В чем дело?'

"Ничего. Это просто... - Он протянул руку, схватив меня за плечо. "Оставь это до утра, чувак. Пожалуйста. Тогда мы можем вернуться с одним или двумя вашими сотрудниками или полицией. Если ты войдешь сейчас— - Он покачал головой, его голос дрожал.

Господи! Мужчина был напуган. "Они всего лишь скваттеры", - сказал я ему. "Не о чем беспокоиться. И если это та пещера, в которой они находятся, то они должны были услышать нас. Я иду внутрь, - повторил я. "Скоро узнаем, есть здесь кто-нибудь или нет".

Что насчет твоей жены? И Петра здесь? Если они узнают, что ты в пещере... - Тут он замолчал, проглотив последние слова, и его лицо застыло. "Хорошо", - сказал он. "Я пойду с тобой".

"Ты не обязан".

"Да, я знаю. Я пойду с тобой, - снова сказал он, теперь его голос был довольно упрямым. Казалось, он внезапно принял решение, и когда я предложила ему вернуться к машине и подождать с Су, он покачал головой. "Если ты собираешься попытаться добраться до входа в скалу, тогда я иду с тобой. Это мой долг." Это показалось странным способом выразить это, но тогда я об этом не думал. Я уже прокладывал себе путь через обвал крыши, а он шел за мной головой вперед. Падение длилось всего около десяти метров, а затем мы низко пригнулись и спускаемся по крутому склону, в лицо дует довольно сильный ветерок, а наши факелы освещают низкий сводчатый туннель, уходящий вправо. Как только мы завернули за поворот, мы увидели вход в скале, бледный прямоугольник лунного света, и мы смогли выпрямиться, потому что здесь, в омытом морем конце, пещера была намного больше. Вдоль стен были расставлены раскладушки, четыре из них со спальными мешками, деревянные ящики для столов и сидений и керосиновая печь, которая выглядела так, как будто ее достали с какого-то заброшенного рыбацкого судна. Плита служила как для обогрева, так и для приготовления пищи, и там были кухонные полотенца, а также пара рубашек, подвешенных на веревке над трубой, которая отводила дым к поверхности утеса. Все помещение было оборудовано для проживания, довольно комфортабельно оборудовано, а к стене был прислонен тяжелый деревянный каркас, покрытый фанерой, который был скроен по размеру входа. Там было маленькое окошко и большие железные засовы, которые вставлялись в отверстия, просверленные в скале, так что даже в юго-западный шторм здесь было бы довольно уютно.

Шум моря стал громче, тряпки для мытья посуды колыхались на ветру. Я подошел ко входу и высунулся наружу. Утес был отвесным, обрыв около двадцати футов или около того к узкому скальному выступу, который образовывал что-то вроде естественного причала с глубокой водой за ним, а вход в пещеру был красиво оформлен в виде витых колонн с обеих сторон, поддерживающих портик в греческом стиле. Внутри в обеих стенах были вырезаны выступы для украшений или домашней посуды. Тот, кто изначально превратил пещеру в жилище, должно быть, был настоящим мастером, возможно, каменотесом, настолько профессионально все сделано. "Все, что вам нужно, это веревочная лестница", - сказал Ллойд Джонс, вглядываясь вниз, на узкий выступ скалы внизу.

"И яхта", - добавил я. "Шампанское, остывающее в дальних уголках пещеры, и красивая девушка, загорающая там в бикини". Или, возможно, не в бикини, просто лежащая на том выступе, обнаженная в лунном свете.

Он не засмеялся, и я тоже, потому что я поймал себя на том, что думаю о Петре, о том, как хорошо она соответствовала бы картине в моем сознании. "Здесь никого нет", - сказал я.

- Нет. - В его голосе звучало облегчение. "Но они были здесь." Он отошел от входа, его голос был озадаченным, когда он ощупывал его фонариком.

Я тоже был озадачен, в пещере были все признаки недавнего пребывания, и там никого не было. Разбитые остатки старого шкафа, полного банок с едой. Там были печенье и кукурузные хлопья в ржавой форме для тортов, мука, рис, сухофрукты, пластиковые контейнеры с водой, а также эти кухонные полотенца и рубашки, развешанные сушиться.

"Где головы?" - спросил он.

Головы?'

"Ничего страшного, что помои выливаются в бухту. Но если я захочу посрать, где мне это сделать?' Он взмахнул факелом в ту сторону, откуда мы пришли. Так мы нашли ответвленную пещеру. Она была довольно узкой, вход был завешен старым куском мешковины, настолько покрытым пылью, что он был практически того же цвета, что и окружающая стена, и когда мы отодвинули его в сторону, вот он, химический туалет.

Мы оба стояли там, вглядываясь в узкий проход, который продолжался за старой бочкой из-под масла с деревянной крышкой, когда внезапно раздался крик, и Петра позвала меня по имени, ее голос был высоким и настойчивым, эхом разносящимся по шахте спасения— "Ми-и-ке!" Тогда я бежал, низко пригнувшись. Раздался звук сдвигаемых камней, мужской голос выругался, и когда я завернул за поворот, луч моего фонарика высветил подошвы его парусиновых ботинок, исчезающих за обломками крыши.

Должно быть, я был совсем рядом с ним, когда бросился на живот, но к тому времени, как я протиснулся наполовину через щель, туннель за ней был пуст. "Их двое", - сказала Петра, ее голос был прерывистым. Она сидела на корточках у стены. "Я подумал, что это ты и Гарет, затем мой факел выбили у меня из рук, и меня отбросило назад, один из них проклинал меня, когда они протискивались мимо".

"Английский или испанский?" К тому времени я тоже ругался, мои руки были в порезах, когда я вытаскивал ноги.

'Я не уверена.' Она стояла на коленях, нащупывая свой фонарик.

Я оглянулась через плечо, с трудом поднимаясь на ноги. "Поторопись!" Он был прямо за мной, и я думала о Су, одинокой там, в машине. Будь проклят этот человек! Почему он не остался с ней? Я бежал, низко пригнувшись, луч моего фонарика следовал за изгибом пещеры, пока щель входа не показала бледный овал. Мгновение спустя я вышел на прохладу ночного воздуха, продрался сквозь кусты и остановился в лунном свете, глядя на тропинку, которая круто убегала к бухте.

Там ничего не было.

Я обыскал склон холма. Ничто не двигалось. Затем внизу, где мы припарковались, заработал двигатель автомобиля, и несколько мгновений спустя я увидел, как он с ревом двигателя вырвался на трассу, где пересек открытую местность перед тем, как выехать на дорогу. Это был красный "Фиат".

"Боже мой!" Ллойд Джонс, который сейчас был рядом со мной, тоже узнал это.

Затем мы направились прямо вниз по склону холма, двигаясь так быстро, как только могли при плохом освещении, перепрыгивая со скального выступа на скальный выступ, шлепая по воде внизу. Моя машина все еще была там, но никаких признаков Су. Я начал лихорадочно обыскивать кусты, выкрикивая ее имя.

'Они, конечно, не могли забрать ее с собой.' Он стоял там, беспомощно оглядываясь по сторонам.

"Ну, ее здесь нет. Как и твоя машина. Какого черта ты не остался с ней?'

Прости, но ты был так долго… Она попросила меня уйти— - Он повернул голову. - Что это было? - спросил я.

Звук раздался снова, высоко в долине, из-под утесов, и внезапно я понял, что это было. "Петра", - сказал я. "Это Петра, и она нашла ее".

Мы поднялись обратно на склон холма, возвращаясь по своим следам. "Сюда", - позвала она, внезапно выпрямляясь рядом с участком кустарника. "Это Су. Она упала.'

Я мог слышать, как она тогда стонала от боли. Ее тело лежало, скрученное в кучу, посреди низкой группы кустов, Петра снова наклонилась к ней, баюкая ее голову, когда мы добрались до места. "Я думаю, она, должно быть, прошла по тропинке прямо до входа в пещеру, затем потеряла равновесие, когда они протолкнулись мимо нее".

"Что-нибудь сломано?" Мой фонарик осветил ее лицо, покрытое синяками и блестящее от пота. Ее дыхание стало прерывистым, и она все время стонала.

"Я пошевелил ее конечностями. Они кажутся нормальными. Но внутренне...'

"Тогда это ребенок. Если она собирается получить это сейчас ... " Я повернулся к Ллойд Джонсу. "Какого черта, черт возьми, ты не остался с ней, чувак? Если она потеряет ребенка...'

Петра заставила меня замолчать, схватив за руку, когда Су довольно связно пробормотала: "Это не — вина Гарета. Я спросила его... - Ее голос затих, правая рука потянулась к раздутому животу, во рту появился пузырь слюны, когда она закричала от боли. Затем она потеряла сознание.

"Мы должны отвезти ее в больницу". Голос Петры был резким. "Как можно скорее".

Су вскрикнула только один раз, когда мы несли ее вниз по склону к машине. Я думаю, она была без сознания большую часть времени. И она не кричала все то время, пока я ехал обратно в Маон. Я вела машину как маньяк, - сказала Петра впоследствии, мое лицо застыло, и мной овладел гнев. Гнев на Ллойда Джонса за то, что он был причиной того, что она вышла из машины и в одиночку поднялась по тропинке к пещере, прежде всего, гнев на тех двух ублюдков, которые смели ее со своего пути, когда они мчались вниз по склону холма, чтобы уехать на арендованной машине.

Я отвез ее прямо в Residencia Sanitaria, которая находится недалеко от отеля Port Mahon. Это больница скорой помощи, и ночь, которую мы с Петрой провели там, никто из нас, вероятно, никогда не забудет. К счастью, у них была свободная кровать в родильном отделении. В то время у двух женщин были роды, и это место было чем-то вроде сумасшедшего дома. Вокруг суетились медсестры, присутствовала монахиня, никаких признаков врача. Они уложили Су в постель, и я оставил Петру с ней и позвонил в гражданскую гвардию.Пока я рассказывала им о том, что произошло, спустилась Петра и сказала, что у Су начались роды. "Они нашли врача. Очень молодой человек. Я думаю, он напуган. Он уже потерял одного ребенка сегодня ночью. Это то, что сказала мне одна из медсестер.'

Время было 03.17, слова вырывались с придыханием. "Я сейчас вернусь… Нет, не ходи со мной. Ты ничего не можешь сделать. Я дам вам знать, как только это поступит.'

Это должно произойти не раньше, чем через месяц. "Я помню, я сказал это, стоя там, беспомощный.

"Какая разница, когда это должно произойти? У нее это происходит сейчас. Я просто надеюсь на Бога ... - Она резко повернулась, не закончив предложение, и поспешила обратно вверх по лестнице.

Я помню, как избавился от Гарета Ллойд Джонса, а затем я рассказывал обо всем этом молодому сержанту гвардии.Поскольку это произошло в сельской местности, а не в Маоне, это была их ответственность. Он сделал несколько заметок, затем выразил свои соболезнования и сказал, что сделает доклад. Возможно, это было делом рук адуаны.По моему настоянию он согласился проинформировать инспектора Молину из национальной полиции. Я немного знал его и подумал, что это может быть чем-то, о чем должны знать парни в штатском.

После того, как сержант ушел, я остался один в той холодной маленькой приемной. Иногда я ходил взад и вперед. Никто не пришел, и время тянулось медленно. На улице за окном забрезжил рассвет. Затем внезапно рядом оказалась Петра, ее лицо было очень бледным под веснушками, глаза потемнели от усталости и беспокойства. "С ней все в порядке", - медленно произнесла она. "Я имею в виду, что она прошла через это. Она в сознании. - Слова, казалось, вырывались из нее с трудом. Доктор думает, что у нее просто сильный ушиб внутри. С ней все будет в порядке. Это то, на что он надеется — когда она немного отдохнет.'

- А ребенок? - спросил я. Я спросил.

"Ради бога, Майк, чего ты ожидал? Должно быть, она упала прямо на него. Это была тазовая часть, разве вы не поняли это по сканированию? Повернувшись не в ту сторону, голова бедняжки оказалась прямо у стенки желудка. У него не было шансов.'

"Кто это был, мальчик или девочка?"

"Мальчик".

Тогда я подошел к ней, чувствуя себя усталым и очень подавленным, желая выпить и не зная, что, черт возьми, я собирался ей сказать. Она лежала на спине с закрытыми глазами, оливковая кожа ее лица казалась желтоватой, смертельная бледность выделялась на фоне спутанных черных волос. Они, конечно, вымыли ее, но ее волосы и кожа все еще были влажными, черты лица такими истощенными, что на мгновение я подумал, что она мертва.

Не думаю, что я что-то сказал, но она, должно быть, почувствовала мое присутствие, потому что ее глаза открылись. Они смотрели прямо на меня, огромные коричневые лужи на белом лице. Ее губы зашевелились. "Мне...жаль". Слова доносились еле слышно, затем она ушла, веки закрылись, сознание ускользало.

Я наклонился и поцеловал ее. Ее кожа была горячей, как будто у нее была лихорадка, ее дыхание было настолько поверхностным, что было едва заметно. Петра коснулась моей руки, кивком головы показывая мне, чтобы я уходил. Монахиня вертелась рядом, и к ней подошла сестра и заговорила с ней. "Теперь она будет спать. Они сделали ей укол.' Петра вывела меня.

Я не помню, как ехал домой. Мы допили остатки бутылки бренди, когда взошло солнце, мы оба сидели в офисе, и все, о чем я мог думать, это глаза Су, смотрящие на меня снизу вверх, огромные коричневые озера печали на ее белом лице, ее волосы, все еще влажные, неопрятно лежащие на подушке, и ее слова, эти печальные слова извинения за выкидыш, которому она не могла помочь.

И после этого я заснул, положив голову на плечо Петры.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда я в следующий раз увидел Су, ее перевели в комнату поменьше, и она была повернута лицом к стене. Я не знаю, спала она или нет, но когда это произошло во время обоих моих визитов на следующий день, было ясно, что она не хотела со мной разговаривать. Помимо синяков, она была в состоянии шока. Несмотря на это, доктор, а также медсестры сказали, что у нее довольно хороший прогресс и она должна быть дома через несколько дней.

К тому времени Стражи порядка вернули украденный прокатный автомобиль. Она была найдена брошенной в Алайоре, на одной из улиц, спускающихся от церкви. Они также обследовали пещеру, но не были расположены относиться к этому вопросу очень серьезно. Петра была с ними, и она сказала, что они сочли двух мужчин, которых наше неожиданное прибытие смыло, пещерными скваттерами, а затем, когда они столкнулись с ней при падении крыши и Су снаружи, они запаниковали и воспользовались машиной как удобным средством для побега.

После того, как полиция ушла, она обошла вторую бухту, мимо пещер на уровне моря. В дальнем конце был небольшой коттедж, его грядка с капустой цеплялась за край крутого оврага. Тамошняя семья ничего не знала об этих двух мужчинах. Они даже не знали, что пещера была занята. Вспомнив свет, который видел Ллойд Джонс, она спросила их, заметили ли они какое-либо судно, входящее в бухту в течение предыдущих двух ночей. Они сказали, что один был, и они бы его не увидели, если бы не лунный свет, потому что лодка была полностью темной, нигде ни огонька, и это выглядело как два корабля, сплавленные вместе. С берега дул бриз, временами довольно сильный, поэтому два судна не смогли встать на якорь и немедленно отчалили. Единственными другими лодками, которые они видели за последние несколько дней, были местные рыбацкие лодки, в основном из Кала-эн-Портер, которая была следующей бухтой к западу и одним из лучших туристических курортов с большим отелем и несколькими шикарными виллами.

Это она рассказала мне, когда на следующий день сошла на берег, вытащила свою надувную лодку и припарковала ее на нашей автостоянке. Она направлялась в бухту Калес, надеясь найти еще что-нибудь из того наскального рисунка, а мы шли вдоль набережной туда, где река Мартирес Атланте проходит мимо морского клуба к старому форту, который отмечает собственно вход в гавань Маон.

Снова засияло солнце, направленное с востока в гавань, позвякивая фалами яхт, пришвартованных к клубному понтону, и Петра, выглядевшая безумно привлекательной с развевающимися вокруг лица каштановыми волосами, внезапно сказала: "Этот моряк, вы его еще видели?" На ней были выцветшие джинсы, оранжевая рубашка, расстегнутая почти до пупка, без лифчика, а ноги ее были босы.

"Нет, с той ночи нет", - сказал я ей.

'Ты знала, что он встречался с Су? Он несколько раз попадал в больницу.'

Я ничего не сказал, угрюмый от осознания того, что она пыталась мне сказать. Ее лицо было в профиль, сильной расы, нос с тонкой костью и прямой, белые зубы во рту, на котором не было помады. ' Это Су тебе сказала?'

"Нет. Гарет рассказал мне. ' Затем она остановилась и повернулась ко мне. "Он влюблен в нее, ты знаешь это?"

Я слегка покачал головой, отмахиваясь от этого. Что вы скажете на подобное заявление? И это говорит девушка, в которую ты наполовину влюблен сам. Что, черт возьми, ты говоришь? "Откуда ты знаешь, что он влюблен в нее?" Откуда, черт возьми, ты знаешь?'

Су, конечно. Должно быть, Су доверилась ей. Раненые и одинокие, это казалось разумным, две молодые женщины вместе в карболовой атмосфере больничной палаты. Но нет — "Он сам мне сказал". И она добавила: "Вы его не видели, не так ли? Он не разыскал тебя — чтобы извиниться, выразить соболезнования, что-нибудь в этом роде?'

"Нет".

Она кивнула. "Ну, вот почему. Ты не отправляешься на поиски мужчины, когда ты по уши влюблена в его жену. По крайней мере, я бы не подумал, что так делают на флоте. Наставлять рога парню, пусть даже только в мыслях — ну, не совсем то, что нужно, а? - Она одарила меня своей широкой улыбкой и снова пошла дальше. "Не нужно беспокоиться об этом, он говорит, что его отпуск скоро закончится".

'А как насчет Су?' Я спросил. "Как она себя чувствует?"

Она слегка пожала плечами. "Он ей нравится. Я не знаю, что еще она чувствует. ' Она быстро взглянула на меня, что-то промелькнуло в ее глазах, и теперь она тихо улыбается сама себе. "Я не совсем ей доверяю".

Я схватил ее за руку. "Давай отправимся в плавание".

"Нет". И она добавила, все с той же легкой улыбкой: "Это твой ответ на любую проблему, не так ли? Давай отправимся в плавание.'

- Когда ты его видела? - спросил я.

Этим утром.'

"Где?" - спросил я.

"Чертов остров. На раскопках. - Она кивнула в сторону серых руин больницы, которые казались довольно далекими теперь, когда гавань была полна белых волн. "Он нанял лодку и приехал повидаться со мной".

- Чтобы попрощаться?'

Она покачала головой.

Тогда почему?'

"Я думаю, потому что он хотел, чтобы ты знал. Он также сказал, что сожалеет.'

"За то, что оставил Су одну в ту ночь, или за то, что влюбился в нее?"

"И то, и другое, я полагаю".

Мы снова остановились, и я смотрела в сторону моря, за крепость Святого Фелипа, туда, где лежал горизонт, темная линия в синем море с белыми крапинками. Итак, его отпуск скоро закончится, и он отправится на Гиб, чтобы принять командование своим кораблем. Военнослужащий военно-морского флота, недавно получивший повышение и поднимающийся по служебной лестнице. Неудивительно, что она нашла его привлекательным, испытывая те же чувства, что и к своему отцу. Я подумал об убогом маленьком домике, одном из ряда викторианских жилищ на глухой улочке в Саутси. Это было все, что ее отец мог показать в течение почти сорока лет в на флоте его жалованье в основном тратилось на хорошую жизнь, а те сбережения, которых он достиг, были выброшены на спекулятивные инвестиции, которые никогда не приносили ему того состояния, которое они ему обещали. Этот милый маленький дворик, наполненный музыкой из старого проигрывателя, дом из мягкого известняка с видом на море между Слимой и заливом Святого Георгия, все это казалось далеким, когда мы в последний раз навещали ее родителей. Это было сразу после потери ее первого ребенка, который, как я думал, мог быть какой-то слабостью, унаследованной от ее матери. Но после того визита я убедился, что если это была унаследованная слабость, то она должна была быть от ее отца.

Все еще думая об этом, я взглянул на Петру, стоящую, как Юнона, на солнце, изгиб груди виден в вырезе ее оранжевой рубашки, кожа смугло-коричневая от ветра и соли, залатанные джинсы покрыты пылью раскопок, на которых она работала. Никакой слабости, и если бы она перестала принимать таблетки и родила ребенка, она, вероятно, родила бы его сама, без всяких проблем, и на следующий день сразу же приступила бы к раскопкам.

Она повернула голову и поймала мой пристальный взгляд, в уголках ее рта снова промелькнула улыбка. Что-то в ее глазах заставило меня задуматься, может ли она прочитать мои мысли.

Мы были уже настолько близки, и ничего не сказали, просто признали, что были моменты, когда удовлетворение наших потребностей ...? "Ты пойдешь за этим парусом. Это пойдет тебе на пользу.

У меня есть дела.' Затем она отвернулась, махнув рукой, и бросила через плечо: 'И не падай духом.

Снаружи довольно сильно дует.'

Я наблюдал за ней, когда она пересекла дорогу и скрылась за каменной лестницей, ведущей к верхней дороге, где она всегда парковала свой потрепанный маленький Ситроен. Она двигалась с грацией спортсменки, делая шаги во время бега, ее волосы отражали солнце, как отполированный бронзовый шлем. Она, должно быть, знала, что я наблюдаю за ней, но она не оглянулась, и когда она достигла вершины, она не посмотрела вниз и не помахала мне рукой, хотя я на мгновение уловил блеск этого шлема волос над богато украшенной балюстрадой.

Она была права насчет ветра. Было бы прекрасно, если бы она поехала со мной, но в одиночку взять "Летучего голландца", которого я подобрал вместо неоплаченного счета, было непросто, больше похоже на плавание на доске, чем на круиз. Я, конечно, поставил рифы, прежде чем соскользнуть с нашего понтона и отплыть из укрытия Gala Figuera, но ветер дул по всей длине подходов к гавани, и с подветренной стороны островов укрыться было негде. Было очень мокро, когда я обогнал Вилья-Карлос и добрался до большого острова под названием Лазарето, и когда я развернулся и освободил грот для обратного хода, мы планировали на волне, и время от времени эта мощная маленькая шлюпка зажимала удила зубами и пыталась вытащить их.

К тому времени, как я вошел, я был мокрым и уставшим. Вместо того, чтобы предоставить мне возможность все хорошенько обдумать, потребовалась вся моя концентрация только на том, чтобы удержать шлюпку в вертикальном положении и избежать опрокидывания. Рамон ждал меня с целой вереницей запросов, в основном по вопросам, которыми обычно занималась Су, и там была почта. Я еще не разобрался с дневной почтой и терпеть не мог печатать письма. "Есть телефонный звонок". Он нависал надо мной, пока я раздевалась и вытиралась полотенцем. "Насчет "Санта-Марии". "Разберись с этим сам", - сказал я. "Ты знаешь условия чартера".

"Ему не нужен чартер".

"Ты хочешь сказать, что он хочет купить ее..." Я пытался продать "Санта Марию" уже больше года.

Но Рамон покачал головой. "У него уже есть лодка".

Я остановился, надевая сухие брюки. Тогда какого черта ему нужно? Кто он такой?'

"Сеньор Флорес. Он хочет, чтобы ты позвонила ему.'

Очевидно, Флорес действовал от имени владельца катамарана, стоявшего в коммерческом доке, в зоне, отведенной для более крупных яхт и тех, кто находится на рейсе. "Он хочет совершить какой-то обмен", - добавил Рамон.

В то утро пришел большой кот. Я видел, как он шел один под кливером, когда разговаривал с Petra, темно-синие корпуса с облупившейся краской и большой царапиной вдоль левого борта. Но она все равно выглядела красивой и очень целеустремленной, настоящей чистокровной.

Я застегнула брюки, натянула легкий свитер, Рамон все еще стоял там, и мои мысли были в смятении. Рыбацкая лодка не стоила много, не здесь, на Менорке, и управлять ею для чартера было большой работой, при этом для нас это было очень мало. Это никогда по-настоящему не окупалось. "Какого размера этот кот?"

Рамон пожал плечами. "Ты позвонишь сеньору Флорезу, и он расскажет тебе все, что ты хочешь знать".

Но когда я позвонил Флорезу, все, что он сказал, было: "Приезжайте и посмотрите сами". Он и владелец должны были быть на борту в тот вечер. "Тогда мы поговорим об этом, а? У меня есть для вас очень выгодное предложение, мистер Стил". И он положил трубку, оставив меня со всеми моими вопросами без ответа и без уточнения условий сделки.

Я бы хотел сразу же отправиться в коммерческий док. Просматривая журналы о яхтинге, я часто думал, каким идеальным чартерным транспортным средством был бы big cat, и теперь мне предложили его прямо здесь, в Маоне. Но зазвонил телефон, и я не смогла уйти. Было два звонка из Англии, а также письма. В воздухе чувствовалась весна, и людям вдруг захотелось убедиться, что их лодки или виллы будут готовы к праздникам.

Я проработала весь обед, отправив Рамона в ресторан на углу за блюдом из рыбы и риса, которое они часто готовили для нас, когда Су была слишком занята, чтобы приготовить что-нибудь для себя. На этот раз это были моллюски, арроз де мариско, с пентаклями кальмара, мелко нарезанными, чтобы придать им объем. Все время, пока я ел, и после ужина, я продолжал думать об этом катамаране, задаваясь вопросом, на что это будет похоже, в каком состоянии он будет, какие в нем будут удобства, навигационное оборудование и состояние парусов, волнение нарастало, хотя я прекрасно знал, что Средиземное море - это кладбище разбитых мечтаний.

Был поздний вечер, прежде чем я, наконец, справился с офисной работой, а затем пришло время снова посетить больницу. Я не упомянул Су о катамаране, хотя и застал ее сидящей в постели за чтением одолженного ей испанского романа. Она выглядела намного лучше, темные пятна под глазами почти исчезли, к ней вернулся прежний блеск, а лицо стало более оживленным. Врач сказал, что она будет в состоянии выписаться на следующий день. "Одиннадцать часов. Это будет нормально? Тогда ты можешь прийти за мной?'

Я сказал "Конечно", и затем она немного рассказала о друзьях, которые навещали ее, о сплетнях, которые они передавали, и особенно о вечеринке Красного Креста Ренатоса в Каменоломнях. "Что вы скажете, когда будете выступать на открытии этого проекта в Альбуфере?" Ты никогда не говорил мне, что алькальд просил тебя. Я приглашен?'

"Я полагаю, что да".

"Но он не спрашивал меня, не так ли?"

"Я уверен, что так и будет. Когда они разошлют официальные приглашения.'

Она замолчала, и я испугался, что она впала в одно из своих угрюмых настроений. Но через мгновение она просветлела и начала задавать вопросы о бизнесе — как у Ленни дела с виллой в Биникалафе, доставили ли уже оборудование для дополнительной ванной комнаты в другой из вилл, находящихся на нашем попечении, вспомнил ли я о заполнении форм для таможенного оформления и о счетах, которые нужно уладить с двумя нашими поставщиками. "Знаешь, я действительно с нетерпением жду возвращения. Лежу здесь, мне нечего делать, кроме как читать , слушать радио и думать.- И она мрачно добавила: - У меня было все время в мире, чтобы подумать в эти последние несколько дней. - И почти без паузы: - Гарет приходил повидаться с тобой перед отъездом? Нет, конечно — я помню. Он сказал, что ему было достаточно неприятно видеть меня, чувствовать, что это его вина, что я потеряла ребенка, и хотя я сказала ему, что, возможно, потеряла бы его в любом случае, он все равно сказал, что не может встретиться с тобой лицом к лицу. Ты сказал ему, что это его вина. У меня есть отчетливые воспоминания об этом. Какого черта ты не остался с ней?ты накричала на него, и обвиняла его вот так, - ее голос затих. Затем внезапно она сказала: "Знаете ли вы, он поднялся через нижнюю палубу — Ганг, Дартмут, Совет флота. Совсем как папа. Это имеет значение, не так ли? Тогда ты более уязвим. Все, что немного сложнее. Насколько я помню, ни один адмирал никогда не поднимался через нижнюю палубу. И это была не его вина. В этом не было ничьей вины". Навернулись слезы. Я подошел, чтобы утешить ее, но она оттолкнула меня. "Я знаю, что ты думаешь. И ты, наверное, прав. Теперь у меня никогда не будет ребенка.'

Я не знал, что сказать. Жизнь не имеет смысла. Была Петра, которая не хотела ребенка, но почти наверняка не испытала бы никаких трудностей, если бы оказалась с булочкой в духовке. А у матери Су их было пятеро, по одному каждые два года, регулярно, как часы. Затем, будучи набожной католичкой, она, должно быть, объявила забастовку. Вероятно, именно поэтому Су и ее отец были так близки.

Было почти темно к тому времени, когда я вышел из больницы и срезал маленькую заколку, которая вела к набережной. Я смог разглядеть катамаран еще до того, как припарковал машину, широкий верх каюты, охватывающий всю ширину сдвоенных корпусов, его единственная мачта была очень высокой и возвышалась над причальными навесами. Судно было пришвартовано у большого ялика, и когда я попросил разрешения пересесть на катамаран, американец в синей майке и в очках-половинках, сидящих на носу, высунул голову из будки. "Конечно. Но на борту никого нет. Они в кафе-баре через дорогу.'

Я спросил его, откуда он, и он ответил: "Ньюпорт, Род-Айленд, через Гибралтар и Ибицу".

Я перекинул ногу через его поручни, пересек носовую палубу, чтобы встать у вант, глядя вниз на длинную, стройную линию двух корпусов, их носовые части торчат из широкой платформы на носу, между ними натянута страховочная сетка.

"Удачной поездки", - продолжил он. "Мы пересекли ров чуть более чем за шестнадцать дней, почти все это время под парусами".

В люке появилась женская голова, седая, как и у мужчины. Этот кот принадлежит тебе? - спросила она.

"Хотел бы я, чтобы так и было". Я запрыгнул на крышу каюты, перебираясь через нее на корму, чтобы спрыгнуть в кокпит. Сразу за штурвалом было вращающееся кресло для рулевого и консоль, полная циферблатов — обороты двигателя, скорость на воде, истинная и кажущаяся скорости ветра, практически все, что кто-либо мог пожелать, и хотя дверь была заперта, я мог видеть через стеклянную панель, что все это повторялось в салоне, который был широким и просторным, проходящим через все судно с полукруглой скамьей, большим складным столом и ступенями, ведущими вниз в корпуса с каждой стороны. По сравнению со старой Санта-Марией, жилье было таким великолепным, что больше походило на дом, а вокруг штурманского стола, со стороны звездолета, было все, что мог пожелать штурман: радар, спутниковая навигация и Decca, радиотелефон "Корабль-берег"…

"Неплохая машина, а?" - сказал американец.

Я кивнул, грустно рассмеявшись. Чтобы владеть таким судном, мне пришлось бы продать обе наши виллы. Они были на наши совместные имена, и даже если бы Су согласилась и нам удалось бы продать их на нынешнем рынке, этого, вероятно, было бы недостаточно. Корабль, конечно, нуждался в покраске, и царапина вдоль внешнего изгиба корпуса по левому борту оказалась глубже, чем я думал. Казалось, что некоторые кадры могли быть сломаны. Но в остальном она казалась в удивительно хорошей форме. Там даже была пришвартована большая надувная лодка с рулевым колесом, распылительной сеткой и пультами дистанционного управления подвесным двигателем.

Я втащил себя обратно на палубу "американца". "Ты пришел через Гиб, говоришь ты. Вы видели фрегат королевского флота в тамошней гавани?'

"Насколько я помню, нет. Это большое место, все эти высокие каменные причалы, и в любом случае мы были в марине." И он добавил: "Хотя мы видели несколько кораблей ВМС США. Они двигались через проливы, когда мы заходили с мыса Сент-Винсент. Разрушители, судя по их виду. Полагаю, больше сторожевых псов для авианосцев Шестого флота.'

Тогда я вернулся на причал, задаваясь вопросом, зачем кому-то понадобилась старая рыбацкая лодка вроде "Санта Мария", где живет этот кот. Теперь я мог видеть ее имя. Это было на плоской, покатой корме каждого корпуса — "Тандерфлэш".Если бы у меня была такая машина, как эта… Я снова повернулся к американцу. "Что заставило тебя подумать, что я владелец?"

Он улыбнулся и быстро пожал плечами. "Что-то в том, как ты двигался рядом с ней. Подумал, что, возможно, это была работа по доставке. "На борту было четверо из них, сказал он мне, когда они прибыли тем утром. Одного он принял за шкипера, двое, очевидно, были членами экипажа, а также был невысокий смуглый мужчина, одетый в костюм, который выглядел и вел себя как пассажир. Им пришлось пройти иммиграционную, а также санитарную и таможенную проверку, поэтому он предположил, что судно прибыло из Франции или Италии, что, конечно, могло означать Корсику или Сардинию. Пассажир сошел на берег сразу после этого, шкипер примерно через час, в то время как остальные просто сидели, попивая вино и слушая радио. Шкипер вернулся примерно за полчаса до моего прихода с мужчиной, которым, очевидно, был Флорес, и затем они вчетвером отправились к Антону выпить.

Кафе-бар находился почти напротив Приморского вокзала, сразу за зданием таможни. Над ним возвышалась старая часть Маона, облака неслись по темному, как луна, небу. Как всегда в это время ночи, в баре было темно и очень многолюдно. Они сидели за столиком в дальнем конце, головы близко друг к другу, кофейные чашки и стаканы у их локтей, бутылка в центре. Они разговаривали по-английски, и когда я приблизился, я услышал, как один из них сказал: "Пятнадцать минут, и это не так быстро".

Флорез увидел меня тогда, и когда он включил улыбку и поднялся на ноги, мужчина, сидевший спиной ко мне, поднял руку, как бы призывая к тишине. "Хотите выпить с вашим кофе, мистер Стил?" Флорез объявил бармену заказ и придвинул стул. "Позже мы отправимся на корабль". Он не представил меня никому из остальных, просто сказав, что я тот человек, о котором он говорил.

После того, как я сел, наступило короткое, неловкое молчание. Я был между Флоресом и человеком, которого я принял за шкипера. Он был одет в старую косуху, и его шея торчала из воротника, как колонна, переходящая прямо в длинную узкую голову. Его лицо, то немногое, что я могла разглядеть при таком освещении, было обветренным до темно-коричневого цвета, сильное, ярко красивое лицо с мощной линией челюсти и прямым и острым носом, нависающим над узким, плотно сжатым ртом. Это было почти галльское лицо, глаза очень яркие, блеск белков под густой копной черных волос придавал им широко раскрытый вид, который был почти пристальным. Маленькие черные усики, загнутые книзу над уголками рта, казалось, разделяли черты его лица надвое, отделяя челюсть и рот от острого носа и вытаращенных глаз. Если бы не усы, я думаю, я мог бы узнать его сразу.

Эта твоя рыбацкая лодка... - сказал он. "Сеньор Флорес взял меня посмотреть на это сегодня утром, именно то, что я и двое моих друзей здесь ищем". Двое его друзей, сидевших за столом напротив меня, кивнули. Один из них был маленького роста с резкими чертами лица, другой гораздо крупнее, с большой бочкообразной грудью, широкими плечами, его помятые черты лица напомнили мне боксера из Дублина, которого я однажды подобрал в ГИБ и доставил в Танжер. "Мы должны зарабатывать на жизнь". Он улыбнулся обаятельной, дружелюбной улыбкой. "Милое местечко, Махон.

Рыбалка тоже хороша. - В его голосе была мягкость, с легким ирландским акцентом.

"Он имеет в виду, что мы почти на мели", - продолжил мужчина рядом со мной. "Нам нужна рыбацкая лодка и место на берегу, где мы могли бы жить и хранить наше снаряжение. Так случилось, что у тебя есть то, что мы хотим. Я видел ту виллу, которую ты строишь сегодня днем. Я также заглянул в Порт д'Аддайя. Если бы у нас была вилла, мы бы держали лодку там. Красиво и удобно. К тому же хорошо защищенный." Теперь он не смотрел на меня, его глаза были устремлены на свой кофе, как будто он разговаривал сам с собой, а руки лежали на столе. Это были большие, тонкокостные, очень умелые на вид руки. "Теперь расскажи мне что—нибудь об этой твоей рыбацкой лодке - скорость, дальность плавания, карты на борту, паруса и т.д." Я, конечно, прочитал подробности, и один из ваших людей показал мне ее, но я хотел бы услышать о ней от вас, хорошо?'

Мой кофе принесли, когда я начал просматривать инвентарь и результаты, и все это время я думал об этом катамаране и пытался повысить стоимость Santa Maria, зная, что обмен был в значительной степени в мою пользу. Чтобы создать такого кота в настоящее время, Боже правый, это стоило бы целое состояние.

К моему кофе принесли стакан. Он потянулся за бутылкой и наполнил ее для меня. 'Salud!"Мы выпили, подняв бокалы, как будто сделка уже была завершена.

"Я видел, как ты пришел этим утром", - сказал я. "Откуда ты был родом?"

Он пристально посмотрел на меня, и было что-то в его глазах.. но затем он отвернулся. "Рыбалка", - сказал он. "Мы были на рыбалке".

"У вас на борту был пассажир, поэтому я, естественно, подумал..."

'Говорю тебе, мы были на рыбалке.' Он снова посмотрел на меня, его глаза были холодно враждебны. "С нами был мой друг. Мы наслаждаемся рыбалкой. Все мы. ' Он пристально посмотрел на меня на мгновение. "Не так ли?" - сказал он двум другим, и они кивнули. - Ладно. - Он залпом допил остатки своего напитка и почти яростно поднялся на ноги. "Если вы заинтересованы в сделке, тогда мы перейдем к Thunderflash, и вы сможете покопаться внизу. Но— - и он внезапно склонился надо мной, тыча мне в грудь твердым указательным пальцем, - не задавай глупых вопросов, понимаешь. Одна из причин, по которой мы все здесь, заключается в том, что Флорез сказал, что вы были сдержанны, когда это было в ваших интересах. Верно?'

Я ничего не говорил. Взглянув на него и увидев, что эти глаза смотрят на меня сверху вниз, я внезапно поняла, кто он такой. Это был человек, которого искал Гарет Ллойд Джонс. Эванс. Патрик Эванс. Я медленно поднялся на ноги, остальные тоже, и мы все вышли и пошли через дорогу к причалу. Американец был внизу, когда мы перелезли через его лодку и спрыгнули на палубу катамарана. Эванс отпер дверь, пропуская меня вниз таким образом, что у меня не осталось сомнений в том, что он был владельцем, и в тот момент, когда я ступил в этот великолепный салон, с его широтой и комфортом и потрясающим видом спереди, я был на крючке. Я никогда раньше не занимался подобным ремеслом. Даже на выставке лодок в Лондоне, когда я был там в последний раз, я не видел ничего подобного, настолько безукоризненно спроектированного, настолько идеально подходящего для круизов по Средиземному морю.

Он сам показал мне окрестности: двуспальные кровати в каждом из корпусов с умывальником, туалетом и душем на носу, подвесные шкафчики на корме и две односпальные койки, ступеньки вниз из салона, построенного над левым и правым двигателями, и все это время мой разум лихорадочно соображал, что бы я мог с этим сделать, совершенно другая чартерная клиентура — Сан-Тропез, Монте-Карло, Капри, Эгейское море. Мы вернулись в салун, и он достал бутылку виски. - Ну? - спросил я. Он улыбался. Он знал из моих комментариев, по выражению моего лица, что он сможет получить то, что хотел. А я? — если повезет, я получу то, что хотел, чего я всегда хотел — о боже, да. Мы выпили, улыбаясь друг другу, а потом я чуть все не испортил. "Кажется, я не запомнил твоего имени".

"Ллойд", - сказал он.

Не Эванс или Джонс, а первая часть фамилии Гарета - Ллойд. "Вы знаете человека по имени Гарет Ллойд Джонс?"

Его глаза расширились, внезапно насторожившись, его лицо снова стало жестким и совершенно невыразительным. "Он был здесь в отпуске", - сказал я, слегка запинаясь, когда объяснял. "Он искал кого—то - кого-то, очень похожего на тебя. И мне показалось, что я видел тебя — в Эс-Грау, тамошнем баре, три-четыре месяца назад. Ты был здесь тогда?'

Он взглянул на Флореса, наполовину поднявшегося на ноги, его мощные руки были сжаты так сильно, что побелели костяшки. Но затем он улыбнулся мне и снова сел, заставляя себя расслабиться. "Да", - сказал он. "Именно тогда я остановил свой выбор на Менорке. Видите ли, я искал, где бы обосноваться. - Он взял свой стакан с виски, отпил немного, не отрывая от меня взгляда, враждебность постепенно уступала место любопытству. "Насколько хорошо ты знаешь Гарета?" - спросил он меня. И когда я объяснила, как мы познакомились, он откинулся на подушки кресла. "Он все еще здесь, не так ли?" - спросил он.

"Нет", - сказал я. "Он ушел вчера".

"Как долго он был здесь?"

"Около пяти дней, я думаю".

"Вы часто с ним виделись?"

Я покачал головой. "Мы вместе пообедали в Форнеллс, вот, пожалуй, и все, и в тот же вечер он пришел с нами на барбекю Красного Креста. Я думаю, что моя жена видела его больше, чем я.'

Он сидел там мгновение, совершенно неподвижно и, по-видимому, погруженный в свои мысли, его взгляд был прикован к полке с бутылками в конце бара. "Той ночью", - медленно произнес он. "Он был с тобой, не так ли? Флорез говорит, что были какие-то проблемы. Ты выгнал пару поселенцев из пещеры, и они украли его машину. Верно?'

Я кивнула, удивляясь его интересу.

"Ты их видел?" Вы смогли бы их узнать?" И он быстро добавил: "Я сожалею о вашей жене. Я полагаю, что она была ранена.'

"Нет, мы их не видели", - сказал я. И я вкратце рассказал ему, что произошло. Но его, казалось, не интересовали подробности, только тот факт, что Гарет Ллойд Джонс был там. - Ты говоришь, он искал меня? - перебил он. "Он сказал почему?"

"Он сказал, что вы вместе учились в школе, что вы спасли ему жизнь". И поскольку я хотел вернуться к текущему делу и уточнить детали владения, я сказал: "Он также сказал мне, что вас зовут Эванс".

Я видел, как он колебался. Но это было лишь мгновение. "Ллойд Эванс. Это двойное имя, видишь, как у Гарета.' И он добавил: 'Сказал, что мы вместе учились в школе, не так ли?' Теперь он улыбался, казалось, снова чувствуя себя непринужденно. "Ее величество Ганг".Это то, что он имел в виду. ' Он издал короткий смешок. "Да, я полагаю, вы могли бы назвать это школой. Это было учебное заведение для рядовых военно-морских сил. У него был флагшток. Я полагаю, что все еще там — чертовски большой столб высотой около мили, и какой-то тупой полицейский заставляет его лезть на вершину чуть ли не в первый же день. Наказание, как он это называл, но это был настоящий кровавый садизм. Господи! бедный маленький ублюдок только что прибыл, сырой как огурчик и напуганный до полусмерти. Мне пришлось подняться и уговорить его успокоиться. Практически несла его на руках.'

Он кивнул головой, все еще улыбаясь про себя. "У него достаточно мужества, я скажу это за него. Он был городским парнем, из Ист-Энда Лондона, мать владела овощной лавкой, что-то в этомроде. Не думаю, что он когда-либо в жизни лазил на мачту. Я помню, как смотрел, мы были командой из десяти насадников, и этот ублюдок из ПО приказывает ему над кожухами футок, которые мы называли Локтем дьявола. Все это было на высоте ста футов. Каким-то образом ему это удалось, и он поднялся по веревочной лестнице. После этого это был голый столб, и ему сказали нажать кнопку на вершине.' Он быстро взглянул на меня. "Тебе трудно представить, на что это похоже. Большинство людей никогда не видели такой высокой мачты, разве что на расстоянии на одном из Высоких кораблей.'

Я кивнул, картина этого четко сложилась в моем сознании. "Я видел эту мачту", - сказал я. "Тебе не обязательно рассказывать мне о высоте этого".

"Видел это?" Он выглядел удивленным, и когда я объяснила, он кивнул. "Я слышал, что его превратили в спортивный центр. Лучше всего для этого подходят все эти столовые и офицерские каюты с полированными деревянными палубами. И диапазоны, конечно. Так ты увлекаешься соревновательной стрельбой, не так ли? " Он пристально смотрел на меня, как будто это каким-то образом что-то меняло. - Бисли? - спросил я.

"Да", - сказал я. "До тех пор, пока несколько лет назад".

Он кивнул. "Я знаю кое-кого, кто тренируется в Шотли на старых тренировочных площадках, которые мы использовали в детстве. Вот откуда я знаю о коммерческих объектах.'

'Кто это был?' Я спросил его, но он уже вернулся к истории о том, как Гарет Ллойд Джонс взбирался на ту мачту. "Бедный маленький засранец, он добрался до верха лестницы и именно в этот момент совершил ошибку, посмотрев вниз. Я знаю, каково это - смотреть вниз с такой высоты, потому что я был курсантом, выбранным для того, чтобы стоять на точке, прямо над этой гребаной кнопкой. Там есть громоотвод, и это все, за что тебе нужно держаться, стоя по стойке смирно с другими людьми во дворе и каким-то чертовым адмиралом, инспектирующим школу. Он откинулся назад, его глаза были полузакрыты, и все та же улыбка. "До сих пор не думал об этом, но да, я полагаю, он почувствовал бы, что я спас ему жизнь".

То, как он это рассказывал, с таким наслаждением вспоминая, а теперь продолжает объяснять, как он уложил Гарета, все время разговаривая с ним. "Ты становишься довольно близок с парнем, когда вы вместе прошли через подобное. Это было нелегко для нас обоих. " В этом человеке была какая-то яркость. Как будто у него была острая потребность в самоидраматизации. Я думаю, что это часто бывает с мужчинами, которые сверхъестественно красивы, возможно, потому, что с их внешностью все поначалу кажется таким простым, а потом внезапно они начинают понимать, что внешности недостаточно. "Он все еще на флоте, не так ли?"И когда я сказал ему, что Ллойд Джонс только что получил повышение и покинул Менорку, чтобы принять командование фрегатом, ожидающим его в Гибралтаре, он кивнул. "Конечно. Он был создан для этого, настоящий материал для военно-морского флота. Но лейтенант-коммандер и его собственный фрегат... - Он покрутил виски в своем стакане. "Ты уверен, что он ничего не сказал о том, почему он искал меня?" Он поднял глаза, уставившись на меня.

"Не думаю, что я спрашивал его", - сказал я. "Я предположил, когда он.сказал, что вы вместе учились в школе, что вы были близкими друзьями, это правда?'

"Да, я полагаю, что так. Мы определенно близки.' И он улыбнулся, как будто какой-то личной шутке. Он много улыбался во время той встречи на Thunderflash, но улыбка никогда не доходила до его глаз, и его лицо не было улыбающимся. Когда он улыбался, это было сознательное растягивание рта, обнажавшее зубы, такие белые, что даже они могли быть фальшивыми. И не только его лицо было жестким. Его тело тоже было твердым. Даже тогда я осознавал, что он был очень подтянутым, очень жестким человеком.

"Ты дважды спас ему жизнь", - сказал я. Но он не собирался останавливаться на этом, его мысли уже вернулись к теме Санта-Марии и вилле в Пунта-Кодолар. Он хотел начать рыбалку прямо сейчас. И он добавил с тонкой, довольно кривой улыбкой: "Глупо, не так ли? И вот я здесь, с этой лодкой, которая стоит небольшое состояние, а мне не хватает денег и негде жить". Он хотел совершить обмен прямо сейчас. Завтра. Я бы хотел, чтобы завтра у нас была свобода переложить наше снаряжение на рыбацкую лодку. Ты ни для чего ее не используешь. Я осмотрел ее , и она готова к работе. Как и Вспышка Грома.Быстрая уборка на корабле после того, как мы уйдем, и вы могли бы устроить чартерную вечеринку на борту к выходным. Что ты на это скажешь?'

Я, конечно, сказал, что мне нужно будет обсудить это с Су, и ее не выпишут из больницы до следующего утра. "Обмен лодками - это одно", - сказал я ему. "Но эта вилла была идеей моей жены. Я не знаю, согласится ли она. ' На мгновение я поиграл с мыслью, что мог бы провести обмен на основе обмена лодки на лодку, возможно, с небольшим добавлением наличных, но он был не настолько глуп.

В конце концов, он согласился отложить это до тех пор, пока у меня не будет возможности поговорить с Су. "Позвони сюда сеньору Флорезу. Он будет знать, где меня найти. Но я хочу, чтобы эта рыбацкая лодка была заправлена топливом не позднее субботы и была готова к отплытию. Это дает тебе два дня, хорошо?' Затем он поднялся на ноги, и когда я спросил его, не нужен ли ему кто-нибудь из местных, чтобы показать ему лучшие места для рыбалки, он резко посмотрел на меня и сказал: "Не беспокойся. Я знаю, куда я иду.'

"А как же тогда насчет графиков?"

"Не твоя проблема. У меня есть все графики". И он добавил: "Ты звонишь Флорезу, да? Завтра, сразу после того, как ты заберешь свою жену из больницы.'

Я сказал ему, что этого может быть недостаточно, чтобы уговорить ее на сделку, но на самом деле убедить Су оказалось намного легче, чем я ожидал. Ее больше интересовала дружба этого человека с Гаретом Ллойдом Джонсом в Гангесте, чем будущее виллы, которую она так опрометчиво приобрела за день до того, как потеряла ребенка. "Но разве ты не спросил его?" - спросила она почти сердито, когда я сказал ей, что понятия не имею, какие отношения были между двумя мужчинами после эпизода с флагштоком. "Я уверен, что между ними что—то было, близость - я не думаю, что это было сексуально. Ты же не думаешь, что Гарет в каком-то смысле гей, не так ли? Я имею в виду, он ведет себя не как один из них.'

"Нет", - сказал я. "Я не думаю, что он такой". На самом деле, я не задумывался об этом.

"Поклонение герою?" Она растянулась на старом диване, который мы купили в Барселоне, повернув голову к окну и глядя на море. "Так вот почему он искал этого человека?" Ее гладкий, темноватый лоб был слегка сморщен, глаза полузакрыты, ее тело снова стало стройным, на животе не было красивых изгибов, а с лица совсем сошел облик мадонны, так что теперь оно было осунувшимся, даже немного изможденным.

Я думаю, она была очень рада, что ей не пришлось справляться с проблемами надзора за завершением строительства этой виллы. Во всяком случае, она приняла ситуацию. Но позже, намного позже, она стала настаивать на том, что, если бы я не был так одержим своей "новой игрушкой", я бы знал, что происходит. Она, конечно, была гораздо ближе к жителям острова, чем я. У нее было много друзей не только в Маоне и Сиудаделе, но и за городом, на фермах, и она передала мне кое-что из услышанных ею разговоров о растущей популярности сепаратистского движения. Она была поддержана двумя коммунистическими партиями, Коммунистической партией Испании, или PCE, и Коммунистической партией испанских поселений, или PCPE, и, казалось, набирала силу. Менорка, островная или местная газета Diario и даже La Ultima Horaof Пальма на Майорке время от времени публиковали статьи на эту тему. Но теперь у меня больше не было времени читать местные газеты. Я был полностью напряжен, готовясь к выходу в море.

Как только я договорился о сделке с Патриком Эвансом и проверил свидетельство о долевом владении, в котором значилось, что он является единственным владельцем шестидесяти четырех-шестьдесят четвертых акций, я сделал фотографии катамарана, некоторые с поднятыми парусами, другие - салона с накрытым столом, вазой с полевыми цветами и большим балеарским раком в центре. Я разослал их по почте в дюжину самых престижных агентств, специализирующихся на путешествиях по Средиземноморью, вместе с планом расположения и полной информацией. Троим из них я действительно позвонил, и в течение недели двое из них выразили заинтересованность, и один из них, представляющий американское агентство, попросил своего представителя прилететь с Майорки, чтобы осмотреть лодку и телеграфировать отчет непосредственно в Майами. Два дня спустя я получил телеграмму, предлагающую двухнедельный чартер, если я смогу забрать группу из восьми американцев в Гранд-Харборе, Мальта, 2 мая. Не было никаких придирок к цене, что означало бы, что всего за две недели "Тандерфлаш" заработает больше, чем "Санта Мария" за весь предыдущий сезон.

Такие моменты, как этот, заставляют чувствовать себя на вершине мира. Я не переставал удивляться, почему Эванс отправился на рыбалку вместо того, чтобы самому нанять кота. Я просто телеграфировал о принятии, попросив двадцатипроцентный депозит, и когда это пришло в виде возврата, я почти не думал ни о чем другом, моя энергия была сосредоточена на том, чтобы перекрасить "Тандерфлэш" в идеальное состояние, сделать корпуса белыми, а не синими, и чтобы лодка была в отличном состоянии.

Мы закончили ее всего за три дня до того, как я должен был выступить на открытии урбанизации Альбуфера, и когда я вернулся тем вечером, у Су были почти сияющие глаза, не потому, что "Тандерфлэш" вернулась в воду и пришвартовалась прямо у входа, а потому, что она получила записку от Гарета Ллойд Джонса из Гибралтара. - Он говорит, что его доставили на борт в пятнадцать тридцать две в среду днем. - И она добавила, сжимая письмо в руке: — Это есть в судовом журнале - капитан доставил его на борт ее величества "Медузы". - Затем она посмотрела на меня. "Медуза" была одним из кораблей Нельсона, не так ли?"

"Спроси Карпа", - сказал я. Неподалеку от Харвича есть буй для медузы. Однажды я проплывал мимо нее, следуя навигационным курсом.'

"Но ты служил в армии".

"В том наряде, в котором я был, ожидали, что ты сможешь найти свой путь в море".

"Это заставило меня почувствовать себя хорошо - вот все, что он говорит". Она сложила письмо. "Каким удивительно волнующим моментом, должно быть, это был для него момент — пронзительный свист флейт боцмана, его приветствие квартердеку, и все время мысль, что он добился успеха, от Ганга и нижней палубы вплоть до командования фрегатом".

Я зашел в офис и проверил почту. Еще один чартер, из—за которого на лето были забронированы два рейса. Все начинало выглядеть действительно хорошо. По крайней мере, лодочное братство не должно было испугаться угрозы бомб после ливийского налета или падения курса доллара. Даже информация о том, что еще одна из наших вилл была обрызгана краской, не смогла испортить мне настроение. Это был обычный лозунг — URBANIZAR ES DESTRUIER САЛЬВЕМО МЕНОРКА, и Мигель написал мне длинное письмо с жалобой на испанском. Я сказал Су разобраться с этим, мой разум все еще в Thunderflash.Погода установилась прекрасная на данный момент, и на следующее утро, стоя у открытого окна под палящим солнцем, попивая кофе, я с трудом мог в это поверить, двойные корпуса, такие красивые, такие породистые, лежали там, любуясь своим отражением, ветра не было таким ранним утром, поверхность гавани Маон абсолютно спокойна.

Я позвал Су, чтобы она пришла и посмотрела на нее. "Мы довезем ее на двигателях до Ла Мола, там подождем ветра". Но она обещала забрать одну из девочек Ренато на их виноградарскую ферму за Сент-Луисом и устроить пикник на известняковых уступах скалы Гала д'Алькофар. Карп появился с полунадувной лодкой со стороны военно-морского причала, алюминиевые носовые части наполовину высунулись из воды, когда большой подвесной мотор провел тендер мимо Club Maritime, металлические мачты яхт вдоль понтона поблескивали на солнце, покачиваясь в такт резко очерченной волне.

Жители Восточного побережья, как правило, держат свои эмоции под контролем, но, хотя он этого и не показывал, я почувствовал волнение Карпа, когда мы вдвоем забрались на борт, запустили двигатели и подняли якорь. Он никогда раньше не был шкипером ничего подобного, и тот факт, что я назначил его ответственным за лодку, сотворил чудеса с его эго. Он купил себе одну из тех бейсбольных кепок с длинным козырьком Кубка Америки и не мог перестать говорить, пока мы проезжали мимо Кровавого острова, огибая его северную оконечность, голая земля показывала, где Петра проделала траншею за большими каменными плитами, закрывающими гипостильную камеру, которую она раскапывала. Вода была такой спокойной, что мы могли бы зайти в нее носом, чтобы она могла запрыгнуть на борт.

Ей бы это понравилось, но через два дня после того, как Су выписалась из больницы, у меня была неприятная задача доставить телекс в ее лагерь с новостью о том, что ее отец был тяжело ранен в автокатастрофе. Свободное место на чартерном рейсе позволило ей вылететь в тот же день. С тех пор мы ничего о ней не слышали, и теперь, сидя там за рулем, ведя большой катамаран мимо укреплений Ла Мола, я скучал по ней. Это был такой идеальный день для испытаний, ветер дул с юго-востока и усиливался в после полудня, так что приборы B и G показали, что мы достигли пятнадцати узлов, когда мы возвращались в гавань на полном ходу с гротом и спинакером, брызги летели в стороны, солнце сияло, ветер сильно дул мне в лицо. И лодка вела себя идеально. С ней больше нечего делать, кроме нескольких замен такелажа, небольшой тонкой настройки.

"Я говорила с Мигелем по телефону", - приветствовала меня Су, когда я вошла, усталая и приподнятая. "Он поговорит с тобой в понедельник, после церемонии в Альбуфере".

"В чем его проблема?" - Спросила я, наливая себе балеарскую версию "лошадиной шейки". "На сегодняшний день мы заплатили ему за работу". Я думал о речи, которую обещал произнести Хорхе Мартинесу. В волнении от того, что "Тандерфлэш" готов, я совсем забыл об этом.

"Дело не в деньгах", - сказала Су.

"Тогда в чем дело?"

"Это работа. Ему не хватает работы.'

"Чего он ожидает?" Из-за продолжавшегося вандализма жизнь строителей была трудной. "Ему повезло, что у него есть вилла, которую нужно достроить".

В этом-то и проблема. Эванс сказал ему прекратить работу. Он и двое его приятелей переехали на первый этаж, и Мигелю сказали очистить площадку. Все, что еще предстоит сделать, они сделают сами. Соглашение, как вы помните, заключалось в том, что мы наймем его для завершения строительства.'

"Возможно, ты сказал ему это. Я этого не делал. ' Я подошел к окну, облокотившись на крышку стола и наслаждаясь ледяной шипучкой бренди и имбирного эля, во рту у меня все еще пересохло от соли. Загорались огни, старый город казался белым над ступенями, ведущими к отелю Port Mahon и Авенида Хирон. "У него вообще нет на нас никаких прав".

"Он думает, что да". И Су добавила: "Дело чести, как он сказал".

"О, к черту это", - сказал я ей. Там ничего не написано. Я встречался с адвокатами в начале прошлой недели."Но в конце концов я согласился, что поговорю с ним. "Это недалеко от Альбуферы до мыса Кодолар. Мы могли бы легко съездить туда до или после церемонии и посмотреть, что Эванс скажет по этому поводу, если он в резиденции. Ты знаешь, такой ли он?'

"Мигель говорит, что нет. Он переехал со своими двумя товарищами, быстро проделал работу "своими руками", сделав нижнюю половину пригодной для жилья, затем завел "Санта Мари" в бухту Ареналь-д'эн-Кастель, и на следующее утро они ушли.'

- Когда это было? - спросил я.

"На прошлой неделе. Думаю, в пятницу.'

Тогда они уже должны были вернуться. Никто не остается на рыбалке у берегов Менорки два выходных подряд.'

Но они сделали. Во всяком случае, не было никаких признаков их присутствия в понедельник утром, когда я выехал на пойнт непосредственно перед церемонией открытия. Встреча должна была начаться в двенадцать тридцать, за ней последует обед "шведский стол" в павильоне гостеприимства на подъездной дороге Аддайя-Ареналь. Вилла была заброшена, некоторые окна были закрыты листами пластика, строительные леса все еще были на месте, и все место представляло собой груду строительного мусора. Люди, с которыми я разговаривал на подъездной дороге к застройке, сказали, что они не видели никаких признаков присутствия кого-либо там больше недели.

Местом проведения церемонии была выбрана недавно построенная вилла, стоящая на возвышенности немного в стороне от дороги и недалеко от входа в застройку Альбуфера. Поперек этой дороги была натянута белая лента, и на террасах виллы и у кустарника, покрывавшего склон холма, уже собралась небольшая толпа. Светило солнце, и открывался великолепный вид на Ареналь и полуостров Форнеллс. Там был почетный караул, предоставленный военными, а также оркестр, который начал играть сразу после того, как мы с Су заняли свои места. Там были Ренато и несколько других друзей, атмосфера провинциального мероприятия почти везде, за исключением этого вида и вездесущего ветра с Менорки.

Мэр прибыл с опозданием всего на восемь минут в сопровождении охраны на мотоциклах. Его машина подъехала прямо к ленте, и Хорхе Мартинес выпрыгнул. Махая рукой и улыбаясь, он взбежал по ступенькам, его стройное тело в небесно-голубом костюме, лицо, темное в тени и полное жизненной силы. "Вы говорите после сеньора Альвареса", - сказал он мне, пожимая руку. Марио Альварес был инженером-строителем проекта. "Сначала по-английски, затем по-испански — всего несколько слов. Понятно? Я говорю последним.'

Я кивнул, и он занял свое место, быстро сев и подав сигнал группе остановиться. Во внезапной тишине голоса детей, игравших в прятки среди кустарников, казались поразительно громкими, и я мог слышать крики чаек, планирующих над утесами.

Альварес говорил, наверное, минут пять, это была очень цветистая речь, как в отношении проекта, так и в адрес алькальда, который выглядел довольным. То же самое сделали рабочие, которым тоже были сделаны комплименты, лица всех присутствующих расплылись в подобающих случаю улыбках. Затем настала моя очередь, и поскольку я особо упомянул о деятельности сепаратистов, улыбки исчезли. Хорхе Мартинес понимал английский лучше, чем говорил на нем. Его это не позабавило, но упоминание об участии PCE и PCPE заставило его энергично закивать головой. Он был правым социалистом и ненавидел коммунистов. И когда, после того, как я повторил свои замечания по-испански, я сел, он снова улыбался и кивал, хлопая в ладоши, и все сделали то же самое, очевидно, довольные тем, что я сказал.

Внезапно он вскочил на ноги, и так же внезапно хлопки прекратились, и все замолчали, кроме детей. Как всегда, он говорил очень быстро, не зачитывая свою речь, но говорил так, как будто прямо от сердца. Его реплика заключалась в том, что Менорка была маленьким островом с небольшим количеством природных ресурсов. Но там было море, и оно было теплым. Туризм и иностранцы, которые приобрели виллы, подобные этой, привезли столь необходимую иностранную валюту - твердую валюту, чтобы жизнь людей можно было улучшить и сделать менее тяжелой…

Именно в тот момент, когда он говорил это, раскинув руки, словно обнимая остров и всех его жителей, его лицо озарилось его широкой политической улыбкой, а голос донес убежденность через небольшое собрание до скальных выступов на линии утеса за ним, именно тогда над происходящим раздался звук, подобный удару кнута. Его голова дернулась вперед, улыбка не сходила с лица, перекошенная рана в растекающемся месиве крови и серого вещества, все его тело завалилось вперед, ошеломляющее, стремительное падение, в результате которого он пролетел шесть ступенек, ведущих с верхней террасы, где он стоял.

Я помню, как мои глаза с каким-то мгновенным параличом ужаса зафиксировали аккуратную круглую дыру в его затылке, когда он растянулся вперед. Затем его тело ударилось о нижнюю террасу и перевернулось, глаза, казалось, свободно болтались на этом ужасном, кровавом месиве лица. Мануэла издала сдавленный крик, Су рвало, ее лицо было белым, а глаза закрыты. После потрясенной тишины небольшая толпа внезапно подняла шум, женщины и несколько мужчин закричали, солдаты двинулись вперед, когда их офицер выкрикнул приказ, стражники бросили свои мотоциклы, достали пистолеты и озирались вокруг в замешательстве.

Кто-то позвал врача. Но врача не было, в любом случае, в нем не было необходимости, Фордж Мартинес был явно мертв, убит мгновенно одной пулей, и никаких признаков убийцы, который, должно быть, был опытным стрелком. Солдаты уже бежали вверх по террасам и вокруг задней части виллы, оцепляя ее. Но хотя выстрел, очевидно, прозвучал сзади нас, возможно, из одного из окон виллы, стрелок с таким же успехом мог стрелять из кустарника на холме выше.

Минуты прошли в, казалось бы, бесцельных поисках, официальные гости и небольшая толпа местных жителей начали разговаривать, когда прошел первоначальный шок. В корпорацию Стражей был доставлен маленький мальчик, его маленькое личико было белым и покрыто морщинами от слез, рот отвис, глаза большие. В море шепота распространился слух — ребенок видел стрелка, когда тот заходил в кусты за виллой. Нет, он не играл со своим другом. Теперь мы могли слышать голос ребенка, высокий и очень испуганный. Он пошел отлить и обнаружил человека, лежащего там с пистолетом. Парень был прямо там, когда он выстрелил, всего в нескольких футах от него, а затем убийца вскочил на ноги и исчез на склоне.

Солдаты и музыканты разошлись веером, поднимаясь по склону позади нас, и Альварес дрожащим голосом попросил нас всех спуститься в павильон, где будет немного вина и чего-нибудь поесть. Не могли бы мы уйти сейчас, пожалуйста, тогда власти могли бы взять любые показания, которые им могут понадобиться. Он взглянул вниз на тело мэра. Солдат накрывал его пластиковым листом, покрытым цементной коркой. Альварес осенил себя крестным знамением и, резко развернувшись, чопорно направился к дороге. Я наблюдал, как Гонсалес Ренато постоял мгновение, склонив голову над телом, затем пошел к своей машине. Большинство гостей сделали то же самое, и, наблюдая, как они отдают дань уважения неподвижному свертку, который всего минуту назад был так полон жизненных сил, у меня возникло ощущение, что они думали не о Хорхе Мартинесе, а о себе и гадали, что теперь будет. Политически он был самым близким к сильному человеку человеком, которого знал остров с момента окончания французской оккупации в 1802 году. Теперь он был мертв, и некому было заменить его, никого, кто обладал бы харизмой и публичной привлекательностью, чтобы вести изменчивый, замкнутый и в основном крестьянский народ во все более неопределенное будущее.

Большую часть дня нас продержали в павильоне гостеприимства. Прибыли полицейские в штатском, записали имена и адреса, опросили ближайших к убитому людей и всех, кто мог мельком видеть стрелявшего. Еда исчезла почти одним глотком, вино тоже, гул голосов на высокой ноте, поскольку предположения достигли грани истерии. Кто это сделал — крайне правые, крайне левые, Эта? Или это была запоздалая реакция на события в Африке? Спаси Мирку.Для меня и множества других бывших, присутствовавших на церемонии, это был не приятный опыт. Возможно, мы не несем прямой ответственности, но вы могли видеть это в их глазах — мы были виноваты.

Было что-то довольно примитивное в том, как некоторые из них смотрели на нас, как будто у нас был Дурной глаз. И гвардейцы, в частности, отреагировали аналогичным образом, их манера задавать вопросы становилась все более враждебной. Это было почти так, как если бы они убедили себя, что один из нас, один из экстранджерос, должен знать, кто это сделал, и быть каким-то образом связан с этим. Вы могли бы посмотреть на это с их точки зрения. Это был остров. Чтобы убить вот так, хладнокровно, это должен был быть кто—то извне - террорист, какой-нибудь представитель иностранной организации, а не один из их собственных людей. Это была инстинктивная реакция. Они искали козла отпущения, но факт оставался фактом: все мы, кого допрашивали, все, кроме детей и матери, которая отправилась на поиски своего маленького мальчика, мы все собрались там у всех на виду, так что в конце концов им пришлось нас отпустить.

Мы с Су почти не разговаривали по дороге обратно. Был поздний полдень, воздух был полон чистого запаха сосен, и повсюду поля пестрели красками, преимущественно золотистый ковер цветов перемежался с поразительно белыми дикими нарциссами, солнце сияло с голубого неба. Какой прекрасный день для убийства! Что, черт возьми, было не так с человеком, что он не мог наслаждаться красотой окружающего его мира? Политика. Всегда политика. Я чувствовал себя почти физически больным. Здесь, на Менорке, было так много того, что я любила — море, солнце, покой. И теперь это было разрушено. Мартинес был гораздо большим, чем просто алькальдом Маона. Он был силой на всем острове.

В тот вечер несколько из нас встретились в ресторане недалеко от площади в Вилья-Карлосе. Но, хотя мы проговорили до поздней ночи, мы не добились ничего, кроме хрупкого чувства солидарности. Там были люди, которые прожили на острове много лет, но, хотя они пытались обмануть себя, что теперь они меноркинцы, в глубине души они знали, что все еще иностранцы. Мы все были экстранджеро.Я не был в счастливом расположении духа, когда наконец вернулся домой. Су, слава Богу, была уже в постели и спала. Я разделся в темноте, ветерок колыхал занавески. Лежа там с закрытыми глазами, я снова и снова прокручивал в голове события дня, разговор за тем переполненным столиком в ресторане. Слишком много бренди, слишком много кофе. И тут зазвонил телефон.

Я думал, это может быть Америка. Иногда американцы забывают о разнице во времени. Я перекатился, вслепую потянувшись за трубкой, но Су опередила меня. "Да?" Она включила свет. И затем, через мгновение: "Для тебя". Она передала его мне и отвернулась, подальше от света, когда мужской голос произнес мне на ухо: "Иди сюда. Мы только что получили новости. Насколько я понимаю, ты был там.'

Тогда я проснулся, задаваясь вопросом, кто, черт возьми, он такой. "Кто это?" Кто говорит?'

"Уэйд", - повторил он. "Коммандер Уэйд".

Тогда я вспомнил. "Откуда ты говоришь?" - спросил я.

"Лондон", - сказал он. "А ты как думал?" - спросил я. У него был тихий, четкий, хорошо поставленный голос. "Ты видел его?"

"Кто?"

Человек, который застрелил Мартинеса, конечно. Вы узнали его?'

"Я его не видел. Как я должен? Никто его не видел, не узнать его". И я спросил его: "В любом случае, какое это имеет отношение к тебе?"

Но он проигнорировал это. "У нас здесь есть фотография. Это только что поступило. На нем вы изображены сидящим прямо рядом с мэром. Вы, должно быть, видели, что произошло.'

"Конечно, я так и сделал. Но выстрел раздался с виллы позади, и я смотрел на Хорхе Мартинеса, мы все смотрели на него, когда он кубарем скатился по ступенькам на террасу внизу. У полиции есть полная информация, они взяли показания — '

"Да, да, у нас есть телексная копия вашего заявления".

Тогда какого черта ты мне звонишь? Уже больше часа ночи.'

"Я хорошо осведомлен о времени". Его тон был слегка усталым, и я предположил, что большую часть вечера он провел в каком-нибудь офисе военно-морского флота.

"Кто ты такой, Разум?" Я спросил. Но все, что он сказал, было: "Это открытая линия, так что давайте придерживаться сути. Я звоню вам, потому что Ллойд Джонс сообщил, что вы оказали большую помощь в поиске его друга. - Его ударение на слове "друг" ясно давало понять, что он не хочет, чтобы упоминалось имя этого человека. "Я так понимаю, вы сейчас обменяли недостроенную виллу и старую рыбацкую лодку на его катамаран. Где он, ты знаешь?' И когда я сказал, что понятия не имею, что он где-то на рыбалке, он спросил, когда я видел его в последний раз.

"Почти две недели назад". И я добавил: "Какое тебе до этого дело? В любом случае, у вас есть мое заявление. Ты только что так сказал.'

"Да, но в этом нет ничего о ваших отношениях с этим другом Ллойда Джонса. Нам нужно знать, где он сейчас, и где он был в то время, когда был застрелен мэр. Привет, привет! Ты все еще там?' Его голос заострился: "Да, я все еще здесь".

"Ты не ответил".

"Почему я должен?" Теперь я полностью проснулся и задавался вопросом, какова была его настоящая цель. Я не собираюсь действовать от имени вашей организации.'

"Какая организация?"

Разум, - сказал я. "Я не хочу в этом участвовать и сейчас собираюсь повесить трубку".

"Нет. Не делай этого. Не в данный момент. ' Он сказал это так, как будто отдавал приказ на своей собственной квартердеке.

"Мне жаль", - сказал я. "Прощай".

"Ахмед Бей. Помнишь? И братья Маттарелла.'

"Что ты имеешь в виду?" Трубка снова оказалась у моего уха, совершенно непроизвольное движение.

"Кенитра", - сказал он. "На побережье Марокко". И он добавил: "Видите ли, я навел о вас несколько справок. Я не думаю, что мне нужно говорить что-то еще. Теперь, пожалуйста, ответьте на мои вопросы.' В его голосе была холодность, которой раньше не было, уверенность в том, что я сделаю то, о чем он просит. "Вы видели нашего друга с тех пор, как десять дней назад передали ему "Санта-Мариаовер"?"

"Нет", - сказал я.

"Вы спрашивали полицию, где он?"

"Почему я должен? Мужчина на рыбалке...'

"Ты думаешь, он ловит рыбу?" Он не стал дожидаться ответа. "Значит, вы не знаете, где он сейчас или где он был?"

"Нет".

"Что ж, будь добр, выясни".

"Я занят", - сказал я. "У меня есть клиенты..."

"ты должна выяснить это для меня. Понимаешь? Я позвоню тебе завтра вечером.'

Я открыла рот, чтобы сказать ему, что меня не будет, что в этом нет смысла, но вместо этого услышала свой вопрос: "Когда?"

- Тысяча восемьсот часов.'

Я начал говорить, что тогда меня не будет, но линия внезапно оборвалась.

Я откинулся на спину, мои глаза были закрыты. Ахмед Бей! Господи! это было более десяти лет назад. Маршрут Джедида-Марсель.

"Чего он хотел?" Су приподнялась на локте, ее большие темные глаза смотрели на меня. "Кем он был?"

"Клиент, говорит о лодках".

- В это время ночи? - спросил я.

"Иди спать", - сказал я. Мне нужно было подумать.

"Он сказал, что его зовут коммандер как-то там. Это было из-за Гарета?'

Боже всемогущий! Она все еще думала о Ллойде Джонсе. "Нет, конечно, нет". Но я видел, что она мне не поверила.

"Тогда зачем он звонил? Уже почти половина второго. Это было из-за того человека, который убедил вас расстаться с виллой? Тебе не следовало этого делать, Майк. Такая прекрасная вилла, как эта, Санта-Мариату, и все, что у тебя есть для нее, - это этот чертов катамаран. Что он сказал? Чего он хотел?' Она наклонилась вперед, пальцы настойчиво сжали мою руку. "Это связано с тем, что произошло сегодня?"

"Вчера", - сказал я. Это было уже вчера, и Уэйд в Лондоне, человек, который сказал Ллойд Джонсу связаться со мной… Нет, скорее заказали. Приказал ему связаться со мной в надежде выяснить местонахождение Эванса… Уэйд был достаточно обеспокоен тем, что произошло здесь, на Менорке, чтобы позвонить мне посреди ночи.

"Патрик. Так Гарет называл его.' Она отпустила мою руку, откидываясь на подушку. "Чем он занимался на данный момент?"

"Сейчас?" Мои мысли переключились с моего разговора с Уэйдом на Ллойда Джонса, сидящего напротив меня за тем столиком на набережной Форнеллс. Сказал ли он ей больше, чем рассказал мне? "Что ты знаешь о Патрике Эвансе?" Она быстро покачала головой, отводя от меня взгляд. "Что он тебе сказал?" Я наклонился, тряся ее, но все, что она делала, это тупо смотрела на меня. "Ничего — только то, что он спас ему жизнь".

"Я знаю это. Что-нибудь еще?'

Она поколебалась, а затем сказала: "Они связаны".'

"Каким образом?"

"Просто связано, вот и все. Он объяснял, почему ему так хотелось найти этого человека. Сообщение, я думаю, это была мать того человека. Она попросила Гарета передать сообщение.'

Она не знала, что это было за сообщение. Она подумала, что это может быть как-то связано с коттеджем, которым они владели в местечке под названием Гвеногл. "Я запомнила это имя, потому что оно звучало так странно, и все же то, как Гарет произнес его..." Она улыбалась про себя. "Я думаю, может быть, он родился в той маленькой деревушке на холмах Уэльса".

"Кто — Гарет или Патрик Эванс?"

"Патрик. Они оба, конечно, валлийцы. - Она протянула руку и выключила прикроватную лампу. Я закрыл глаза и в безмолвной темноте увидел лицо Ахмеда Бея таким, каким видел его в последний раз, пули отбрасывают его коренастое тело назад, в кильватер итальянской лодки, идущей рядом. Это была последняя поездка. Они высадили нас в надувном судне, без еды, без воды, на западном побережье Африки, более чем в двадцати милях отсюда, и когда мы добрались до него, там была сплошная пустыня. Нам повезло, что мы выбрались оттуда живыми.

Как, черт возьми, Уэйд узнал об этом? Власти нас так и не поймали. Была ли какая-то информация обо мне в Военно-морской разведке? И тогда я начал думать о Патрике Эвансе. Должна была быть какая—то связь - сначала Ллойд Джонс искал его по устаревшим фотографиям, затем сам мужчина, а теперь Уэйд.

Это было в самой середине ночи, все еще наполовину проснувшись, мой разум сонно перебирал возможности, мое воображение работало сверхурочно, когда мне внезапно пришла в голову отвратительная мысль. Если бы Уэйд знал, чем я занимался в детстве, могли бы быть и другие, Эванс, например. В каком случае…

Чувство было таким сильным, таким пугающим, что я чуть не встал прямо там и тогда посреди ночи. После этого я не спал, ожидая рассвета, уверенный теперь, что Эванс оставил бы ключ от катамарана.

С первыми лучами солнца я выскользнула из постели и оделась в кабинете напротив на лестничной площадке. Я как раз шарил по карманам в поисках ключей от машины, когда появилась Су, бледная тень в кремовой ночной рубашке, ее лицо все еще было раскрасневшимся со сна. Она не спросила меня, что я задумал или куда я направляюсь. Она просто сказала: "Я приготовлю тебе кофе".

Я мог бы обнять ее тогда, вся любовь, которую мы чувствовали друг к другу, нахлынула в тот момент. Она знала. Это интуитивное чувство между теми, кто разделил несколько лет своей жизни, чувство, которое временами является чистой телепатией, передало ей мои страхи. Она знала, куда я направлялся и зачем. Ужасная мысль, которая была у меня в голове, была и у нее.

Она принесла мне кофе, затем встала у окна, чтобы выпить свой. Она ничего не сказала. В этом не было необходимости. Солнце, просвечивающее сквозь тонкую ночнушку, очерчивало темные очертания ее тела, ее лица, ее груди, длинных ног - все в силуэте. Она выглядела бесконечно желанной.

Я быстро выпил кофе, мне срочно нужно было уйти, чтобы успокоить свой разум, в качестве альтернативы… Но об альтернативе не хотелось и думать. Если бы обыск на лодке подтвердил мои опасения, что бы я с этим сделал — куда бы я это отвез? Вышел в море? Вернуться с этим сюда и взять шлюпку?

Я поставил чашку и подошел к ней. Я не обнял ее, и она просто подняла ко мне лицо, наш поцелуй был без страсти, нежный и понимающий. В конце концов, мы оба были там, мы оба слышали щелчок пистолета без глушителя, видели, как лицо бедняги превратилось в красное месиво, когда он падал. "Возможно, я задержусь ненадолго", - сказал я, и она кивнула, по-прежнему ничего не говоря, но я знал, что она будет здесь, ждать меня, когда я вернусь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Солнце только взошло, когда я объехал Кала Фигера и направился к Леванте, вода в гавани была неподвижна, как стекло, ни дуновения ветра, и вокруг пока почти никого не было. В конце гавани я повернул направо, затем еще раз направо на подъездную дорогу к военно-морским казармам. Военно-морская набережная - это большое открытое пространство, иногда используемое в качестве плаца. Яхты разрешено поднимать и укладывать там, и там все еще была целая вереница из них, еще не спущенных на воду. "Кэт" лежала кормой к старому деревянному ялику, краска ее звездообразного корпуса блестела в отраженном солнечном свете, когда прибой портового буксира отбрасывал рябь на бетонные стены. За ней город сиял красным и теплым светом на фоне голубого неба.

Буксир засигналил, когда я запрыгнул на борт. На корме, у штурвала с его вращающимся креслом, я постоял мгновение, оглядывая судно, пытаясь определить, был ли кто-нибудь на борту ночью. Никаких следов, и замок на двери салуна не был взломан. Но это ничего не значило. Он дал мне два ключа зажигания, но только один для двери салона. Какой-то дурак выбросил другого за борт, сказал он.

Должно быть, я стоял там несколько минут, обдумывая это, пытаясь поставить себя на его место. Но тогда проблема была в том, что я делал слишком поспешные выводы, и в конце концов я послал к черту все это, открыл шлюпку и спустился вниз, в тот большой салон с его неизменным набором инструментов, большим пространством для карт и полукруглой банкеткой за столом по левому борту. На карнизе под низкими окнами были свернуты какие-то комбинезоны. Когда я был на борту в последний раз, их там не было, как и шапки с длинным козырьком. Это, должно быть, Карпа, возможно, и комбинезон тоже. Там была картонная коробка, полная банок с краской и кистей, а ступеньки слева, которые обычно вели вниз по левому борту, были откинуты, чтобы он мог добраться до двигателя. Рядом на полу стоял открытый стальной ящик для инструментов.

Я захватил с собой пару факелов, потому что это был поиск в трюме и потайных щелях. На самом деле, это был обыск, и сколько бы времени это ни заняло, я должен был убедиться, что на корабле чисто.

Я начал с корпуса starb'd, шкафов, рундуков, выдвижных ящиков, матрасов, затем, наконец, с трюмов, вспоминая тот единственный раз, когда я столкнулся с таможенным досмотром. Это было в Жуан-ле-Пене, где я бежал в поисках убежища, когда шесть офицеров-дуанов переворачивали весь корабль наизнанку, обыскивали меня и мою команду. Я думаю, они хотели бы избить нас, но я был зарегистрирован в Марокко, летал под марокканским флагом, и были политические причины, по которым, ничего не найдя, они должны уважать этот флаг.

Мне потребовалось добрых полчаса, чтобы осмотреть один корпус, несмотря на то, что пол был хорошо снабжен смотровыми крышками, каждая из которых снабжена латунным кольцом для удобства подъема. Все, что я нашел в трюме, - это пара очков в чехле, несколько грязных комбинезонов и пара бутылок Mistra, мальтийского вина, которые выглядели так, как будто пролежали там некоторое время.

Посещение салуна не заняло много времени. Если бы он спрятал его где-нибудь, маловероятно, что он выбрал бы такое очевидное место, если, конечно, он не был готов потратить время и открутить панели, на которых размещена электрика. И корпус по левому борту был таким же чистым, как и остальные, обрывки оборудования, полупустая бутылка Gordon's в трюме, больше ничего, и оба моторных отсека, которые я мог увидеть с первого взгляда, были чистыми.

Я вернулся в салон, сел на вращающееся кресло рулевого и попытался подумать, что бы я сделал на его месте. Он владел лодкой некоторое время, это было ясно при нашей встрече. Если бы я знал лодку так же хорошо, где бы я ее спрятал? Резервуары для топлива или пресной воды были очевидными местами для небольших пакетов, но он никак не мог поместить такой большой предмет ни в один из резервуаров, не демонтируя их. Плывет? Но я проверил парусные сумки. Они были на носу, в шкафчиках на носу от туалетов по обе стороны, где хранились цепи, якоря, канат, краска. Мои глаза, блуждающие по салону, остановились на поднятых ступенях левого корпуса, открытой верхней части левого дизельного двигателя. Двигатели! Проблемы всегда были с двигателями.

Я подошел к нему, снова наклонился и направил свой фонарик под амортизирующие крепежные болты и на корму вдоль линии приводного вала к гребному винту, уверенный, что он или его инженер знали бы каждую деталь отсека. Под карданным валом была область, которой не мог достичь луч моего фонарика. Ничего не оставалось, как раздеться и извиваться там. Я, конечно, основательно испачкался, и это оказалось напрасной тратой сил, хотя склон трюма под шахтой был достаточно длинным и глубоким . Я вышел из этого болезненного упражнения с проклятиями, пространство для маневра в этом ограниченном пространстве было настолько ограниченным, что я, черт возьми, чуть не застрял. Я был уверен, что никто не попытался бы что-либо спрятать в таком неудобном месте, если бы он не спешил.

Я стоял там, голый, если не считать моих штанов, которые теперь были в черных масляных разводах. Я смотрел на ступеньки, ведущие в звездный корпус, за которым скрывался другой двигатель. А потом была обшивка панелями. Я уже была поцарапана и кровоточила в паре мест, но я знала, что если не осмотрю другую полость, то никогда не буду по-настоящему уверена. Я поднял ступеньки. Отсек был точно таким же, как и предыдущий, только для того, чтобы я мог протиснуться головой вперед между внешней стороной корпуса и холодным металлом двигателя. Факел тускнел, но вместо того, чтобы вернуться за другим, я протиснулся дальше, ощупывая шахту вытянутой рукой.

Вот как я это нашел — твердый, плотный пакет, завернутый в пластик.

Потребовалась некоторая изобретательность и жонглирование, чтобы извлечь его из ограниченного пространства, одновременно продвигаясь задом наперед. Но когда я, наконец, вышел, стоя на солнечном свете, льющемся через окна салуна, и с вещью в моей руке, не было никаких сомнений, что это было. Единственный вопрос заключался в типе и откуда он взялся.

Я быстро повернулся к открытой двери кабины, внезапно почувствовав себя вороватым, когда захлопнул ее и запер на засов. Христос всемогущий! Если бы кто-нибудь увидел, как я держу это… Мои руки дрожали, когда я разворачивала посылку. Это было запихнуто в один из пластиковых дорожных чехлов для костюмов, свернуто в плотный сверток, затем заклеено скотчем. Мне пришлось взять разделочный нож с камбуза, чтобы вскрыть его.

К тому времени у меня не было особых сомнений, форма телескопа и складной приклад были видны сквозь жесткий красный пластик. Это был самый распространенный из пистолетов, 7,62-мм автомат Калашникова. Но не обычная штурмовая винтовка. То, что я развернул из пластика, было снайперской версией АК-47. В дополнение к оптическим прицелам у него был двойной распорный складной металлический приклад. Распорки находились в сложенном положении. Автоматически, почти не задумываясь, я развернул их, поднеся винтовку к плечу и прицелившись через носовое окно салона в чайку на швартовном бое у военно-морского причала. Здесь было уютно и по-деловому, и я мог представить, каково это было для убийцы: затылок Форджа в увеличенном поле зрения, точно по центру на перекрещивающихся проводах.

Я взглянул на штамп производителя сбоку, чехословацкий, не русский. Затем я проверил спусковой механизм. Предохранитель был включен, и он был установлен на одиночный выстрел. Я понюхал дуло. Он все еще слабо пах пороховым дымом, так же как и пластик внутри, и когда я вынул магазин, я обнаружил, что не хватает одного патрона.

Мои худшие опасения подтвердились, я стоял там в каком-то оцепенении, потрясенный злом этого человека. Убивать по политическим мотивам, да, возможно, это могло быть оправдано кем—то глубоко преданным делу - это было делом между ним и любым богом, которого он принимал. Но у Эванса не могло быть никаких возможных обязательств перед Меноркином или даже испанской политической фракцией. Хладнокровно убивать как наемник, а затем направить оружие на кого-то другого, на человека, которого он не знал, которого только что встретил ...!

Я почувствовал холодок в своих внутренностях. Человек может быть изгоем; Петра, безусловно, так думала и обсуждала это со мной в один из своих наиболее серьезных моментов. Но это — это было совершенно ненормально, совершенно за пределами моего опыта. Однажды, и только однажды, я предпринял пробежку с оружием. Взрывчатка, детонаторы, несколько фугасов, автоматы Калашникова и биретты — мы высадили их в пустынной бухте к югу от Финистерре, передав весь груз баскским сепаратистам. По крайней мере, у парней из Eta, которые принимали роды, была причина. Но это…

Я сел на один из стульев, стоявших у стола в салоне, размышляя, что теперь делать. Пойти в гвардию?Скажите детективам национальной полиции в штатском, кого привлекли к делу? Но я мог видеть выражение недоверия на лице старшего инспектора.Я встречал его однажды, маленького, очень темноволосого мужчину со слишком близко посаженными глазами и острым, подозрительным лицом."Они бы искали кого-нибудь, на кого можно было бы повесить это злодеяние, и у меня было чувство, что я справился бы так же хорошо, как и любой другой, при условии, что это был иностранец и местная политика не была замешана. Тот факт, что я стоял рядом с Мартинесом, не означал, что я не мог организовать все это. И теперь, когда оружие убийцы было у меня в руке, что, черт возьми, мне было с ним делать? Сбросить это в море, я полагаю. Вытащи это в шлюпке и выбрось где-нибудь за Чертовым островом, и надеюсь, что никто в это время не направит на меня свой бинокль.

Карп появился как раз в тот момент, когда я ставила чайник. Я услышал, как его мотоцикл, тарахтя, остановился на набережной, и окликнул его, чтобы спросить, не хочет ли он чашечку чая. К тому времени я привел себя в порядок и оделся, все было более или менее нормально, за исключением свернутого постельного белья на диване у двери кабины. Я сказал ему, что пролил на него немного масла и несу его на берег для чистки.

Он не был удивлен, обнаружив меня на борту в такой час. Судно должно было отправиться на Мальту через несколько дней, и все было сделано в последнюю минуту. Мы посидели минут десять или около того, попивая чай и обсуждая все то, что еще предстояло сделать.

Идея пришла ко мне, когда я был в машине и действительно ехал обратно вдоль набережной с пистолетом в спине. Я сбавил газ, мои мысли лихорадочно метались, когда я взглянул в зеркало заднего вида. Это был такой аккуратный контрудар, но был ли я уверен? Был ли я абсолютно уверен, что именно Эванс подложил эту штуку на борт? Но кто же еще? И даже если это был один из других, то это не имело никакого значения. Я заехал на парковочное место сразу за коммерческой пристанью, крутанул руль, делая разворот, который вернул меня назад, миновал поворот на Кала Рата и Мескиду, миновал соединяющую дорогу с главным шоссе Маон-Сиудадела и выехал на Форнеллс-роуд. Четверть часа спустя я добрался до перекрестка и свернул направо, на боковую дорогу, ведущую к Порт-д'Адайя и Ареналь-д'эн-Кастель, солнце теперь стояло выше, а теплый воздух проникал через открытую солнечную крышу.

Мыс, ведущий к Пунта Кодолар, был коричневым на фоне синевы моря и неба. Было чуть больше девяти, и все было ярким и свежим. Бугенвиллея вспыхнула фиолетовым на стене виллы. Прекрасное утро, один из тех дней, когда хорошо быть живым. Я должен был петь во весь голос. Вместо этого все, о чем я мог думать, была эта чертова винтовка и застану ли я Эванса вернувшимся из его путешествия на "Санта-Марии".Что, черт возьми, я делал, если он или один из его приятелей был в резиденции?

Вилла медленно поднималась над плоской, поросшей кустарником скалой мыса, как ржавый корпус корабля, появляющийся из-за горизонта. К стенам бриз-блока все еще цеплялись остатки строительных лесов Мигеля, и, подъезжая к нему, я подумал, как уродливо он выглядит в своем наполовину законченном состоянии, его верхние окна зияли квадратами, похожими на орудийные амбразуры блокгауза береговой обороны.

Я припарковал машину и вышел, постоял мгновение, глядя на нее, думая о том, что бы я сказал, если бы там кто-нибудь был. Я мог бы что-нибудь оставить после себя. Подойдет любое оправдание. Но нигде вокруг не было никакой машины, и она выглядела достаточно пустой. Я подошел к двери и постучал в нее. Никто не ответил. Я попробовал открыть ее, но она была заперта, или, что более вероятно, на засов изнутри, потому что, когда я обошел заднюю часть, я обнаружил, что к задней дверной раме привинчена щеколда, а для ее фиксации был установлен совершенно новый навесной замок.

Вилла, изолированная там, на самой оконечности мыса, находилась в нескольких сотнях метров от любого другого здания. Оглядевшись, я насчитал семь вилл в пределах видимости, все они были едва заметны, и все они, по-видимому, заброшены, никаких признаков какого-либо движения людей или транспортных средств. В конце концов я выбрала окно гаража, прижав к одному из четырех стекол старую парусину, которая была у меня в машине, и колотила в нее локтем, пока стекло не треснуло. На пол упал только один кусочек, который я убрала позже, остальное я смогла вытащить вручную, оставив аккуратный пустой квадрат, через который было легко дотянуться до защелки. Всегда был шанс, что отсутствие этой единственной панели какое-то время может остаться незамеченным.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы найти то, что я хотел, незакрепленный участок пола, где работал электрик. Это было на кухне, и я вскрыла его двумя ножами, которые лежали среди кучи немытых тарелок в раковине. Внизу, между бетонным основанием и деревянным полом, серые провода с пластиковым покрытием тянулись вдоль медных трубопроводов, по которым вода поступала к кухонным кранам и водонагревателю над сливной доской. Я снял обертку с пистолета, тщательно протер его своим носовым платком, затем засунул его как можно глубже в полость и ногами забил укороченную секцию половицы на место.

Глядя на это, я испытал определенное чувство удовлетворения. Не было ничего, что указывало бы на то, что в него были внесены изменения, но сотрудники полиции, обыскивающие здание, наверняка захотят заглянуть под него. Я ушел тем же путем, каким пришел, собрав небольшую кучку битого стекла и закрыв за собой окно на задвижку. Только когда я ехал обратно в Маон, я начал задаваться вопросом, где Эванс и двое его людей сейчас, сколько времени пройдет, прежде чем они вернутся на виллу.

Вернувшись в Gala Figuera, я обнаружил двух детективов в штатском, которые ждали меня, их машина была припаркована возле магазина. Они были в офисе, инспектор и его помощник, оба пили кофе, в то время как Су, в халате поверх ночной рубашки, сидела через стол от них, выглядя бледной и сердитой. "Я продолжаю говорить им, где мы сидели, что мы никак не могли иметь к этому никакого отношения. Они пришли сразу после того, как ты ушла. Они хотели поговорить с вами, но я не знала, куда вы ушли, как с вами связаться, поэтому они начали задавать мне вопросы, затем этот человек, - она мотнула головой в сторону инспектора, - сказал, что они должны обыскать дом, и они были везде, включая магазин. Все это она говорила в спешке, слова выговаривались сами собой. "Сейчас они ждут тебя, поэтому я угостила их кофе". И она добавила: "Они тоже хотят обыскать лодку. Они, кажется, думают, что мы что-то скрываем.'

К тому времени они были на ногах, их поведение было очень корректным. "Пожалуйста, несколько вопросов. Затем мы отправляемся на этот катамаран, который вы приобрели.' Инспектор был выше из них двоих, смуглый мужчина с крючковатым носом, в его испанском чувствовался явный каталонский акцент. "Вы спускались к этому катамарану сегодня утром?"

'Si.' И я сказал ему, почему. "Он скоро прибудет на Мальту, чтобы забрать нескольких американских туристов".

"Значит, ты готовишь это". Он кивнул. "Ты идешь с этим, или ты остаешься здесь — что?"

Я колебался. До этого мне это не приходило в голову. "Я не уверен", - сказал я. "Сеньор Карпентер может взять ее только с одним мужчиной, но если погода будет плохой — " Я остановился на этом, и он начал расспрашивать меня о том, где я был, что я делал после того, как нам разрешили покинуть гостиничный павильон Альбуфера накануне днем.

"Я уже сказала ему", - сказала Су.

Он понимал английский, даже если не говорил на нем, потому что сказал: "Si, si, но, сеньор, я хочу услышать это от вас".

Итак, мы повторили все это снова, допрос, который занял около четверти часа. Затем внезапно ему, казалось, это наскучило. "Теперь, пожалуйста, мы пойдем и осмотрим ваш корабль". Он назвал его "барко", избегая таким образом слова "катамаран". "Вы хотите пойти, сеньора?" Он вежливо повернулся к Су.

Она улыбнулась. "Нет, если ты не настаиваешь".

"Нет, конечно, нет. Я не настаиваю. ' Он вежливо поклонился, когда она поняла намек и вышла из кабинета. "Могу я воспользоваться вашим телефоном, пожалуйста?" Он снял трубку, и когда он закончил, он поговорил с кем-то, кто, очевидно, был его начальником, сообщив, что он не обнаружил ничего нового, и сказав ему, что они сейчас отправляются обыскивать лодку. 'Si, Jefe.Сеньор Стил будет сопровождать нас.'

Им потребовался добрый час, чтобы обыскать яхту, и когда они закончили, не найдя того, что искали, они уселись за стол в салоне, инспектор достал блокнот и начал набрасывать отчет. Зная из телефонного звонка, который он сделал в офисе, что они останутся здесь до приезда их начальника, старшего инспектора, я спросил их, не хотят ли они чего-нибудь выпить. Инспектор поколебался, затем несколько неохотно отказался. Я сказал ему, что мне нужно поработать, и попросил его извинить меня, но он покачал головой, внезапно разволновавшись и ясно дав понять, что я должен остаться здесь, на борту.

"Как долго?" Я спросил его.

"Столько, сколько необходимо".

"А если я сейчас сойду на берег?"

"Я буду вынужден остановить вас". Он использовал слово "задержание".Тогда я поднялся на палубу и протянул Карпу руку помощи. Ему нужно было подняться на мачту, чтобы закрепить новый фал спинакера, и он хотел, чтобы на лебедке был кто-то еще, кроме Луиса. Это было, когда мы поднимали его в кресло начальника, когда появился инспектор Джефф. Как только Карп оказался наверху, мы быстро подняли лебедку, и я пошел на корму, чтобы поприветствовать его.

"Гарсия Менендес". Он слегка поклонился, когда мы пожимали друг другу руки, его манеры были вежливыми, но в то же время напористыми, его проницательные глаза, почти черные в солнечном свете, смотрели на меня с живым любопытством. "Инспектор Молина, он все еще здесь?"… Хорошо. Затем мы заходим внутрь, где ничто не отвлекает." Он сделал жест рукой, который, казалось, охватывал солнечный свет, воду, все движение гавани Маон в полдень погожего весеннего дня. С ним был инженер. Он не представил его мне, но он спросил моего разрешения, прежде чем сказать ему продолжить обыск моторных отсеков.

Мы спустились вниз, и я предложил ему выпить. Он покачал головой, занимая место инспектора на банкетке и жестом приглашая меня сесть напротив него. Инженер уже надевал пару белых комбинезонов. Я наблюдал за ним, когда он откинул трапы, ведущие к помещению на корпусе starb'd, и исследовал внутреннее пространство моторного отсека своим фонариком. Я почувствовал легкую тошноту, зная, что кто-то, должно быть, сказал им, где искать. "Пожалуйста, несколько вопросов", - сказал судья. "Вопросы, которые возникли в ходе нашего расследования. Во-первых, право собственности на эту яхту, которая прибыла сюда из Марселя. На борту есть пассажир. Ты знаешь его?'

"Нет". И я рассказал о сделке, о которой договорились мы с Эвансом, все это время помня об инженере, прокладывающем себе путь в заднюю часть моторного отсека. Как будто я

так много инженеров, он не был маленьким человеком, и я слышал, как он кряхтел от усилий, протискиваясь к точке, где он мог проверить всю длину гребного вала и трюмную полость под ним. В этом не было никаких сомнений — им точно сказали, где искать. Если бы я не добрался туда раньше них… "Я хотел бы взглянуть на документы, пожалуйста". Слова Менендеса, резкие и официальные, прерывают мои мысли. "Документы об обмене", - добавил он. "Вы обменяли рыбацкую лодку и недостроенную виллу в Пунта Кодолар, как вы говорите, на эту большую яхту-катамаран. Кто ваш адвокат?'

"Мартин Лопес".

'Ах да.И у него есть документы, я полагаю?'

"Он их рисует", - сказал я ему. "Все это было сделано в довольно большой спешке".

- Тогда судовые документы. Я хотел бы увидеть свидетельство о регистрации. Или они также готовятся вашим адвокатом?'

Тогда я понял, насколько полной была ловушка, как ловко подготовлена, потому что я не мог предъявить судовые документы, и все, что я мог ему сказать, это то, что я их видел, но Эванс сказал мне, что ему пришлось передать их в Банк Испании в качестве обеспечения небольшого овердрафта, который он запросил после открытия счета у них. "Он организует отправку копии моему адвокату".

"Я уже говорил с сеньором Лопесом, и у него этого нет. Он отправил это в Англию, чтобы яхта была зарегистрирована на ваше имя.'

Инженер вышел из моторного отсека, его комбинезон больше не был белым. Он тяжело дышал и сообщил, что ничего не нашел. Тогда это в другом двигателе", - сказал Менендес. Инженер кивнул и прошел к левой стороне салона за штурманским столом и поднял ступеньки, которые прикрывали этот двигатель. Менендес наблюдал за мной, ожидая каких-либо признаков паники. "Кроме того, - медленно проговорил он, - есть некоторая проблема с документом об обмене".

"Какая проблема?" Я спросил его. Я впервые услышал, что возникли какие-то трудности с оформлением документов, и из того, что он говорил, было очевидно, что он знал каждую деталь соглашения между Эвансом и мной, прежде чем прийти на борт и задавать мне вопросы. Но тогда в таком месте, как Маон, где все важные люди знали всех остальных, я полагаю, это неизбежно, особенно учитывая, что я был экстранджеро.Я впервые слышу, что есть какие-то трудности с документами, - сказал я ему. "Ты понял, в чем была проблема?"

"Только то, что сеньор Лопес не смог связаться с этим человеком Эвансом".

"Он уехал на рыбалку. Вот почему он хотел, чтобы Санта-Мария поторопилась, чтобы он мог заработать немного денег на рыбалке.'

Джефен кивнул. "Конечно. Он - апескадор."И затем, глядя прямо на меня— "Как ты думаешь, он хороший парень?" Толстые губы под крючковатым носом вызвали у меня слегка кривоватую улыбку.

"Понятия не имею".

"Но вы позволили ему уплыть на вашей лодке "Санта Мария" без надлежащей охраны. Вы бизнесмен, сеньор Стил. Тебя удивляет, что я нахожу это немного странным?' Он мгновение смотрел на меня, затем перевел взгляд на освещенную факелами полость открытого моторного отсека, ожидая, когда его инженер доложит, что он нашел то, что они искали. "Это вопрос дат", - добавил он, его глаза все еще были прикованы к тарелке со звездами, пальцы правой руки нетерпеливо постукивали по крышке стола. "Точная дата, когда вы принимаете эту лодку".

Я сидел там, чувствуя оцепенение, ловушка захлопывалась, и я видел, как они это спланировали, дьявольскую простоту этого. Теперь он снова наблюдал за мной, вытаскивая пачку сигарет. Он предложил мне одну, и когда я сказал, что курю только трубку, он рассмеялся, а затем, закуривая свою, совершенно небрежно сказал: "Крус Рохо".Ты помнишь? А после, когда фейерверк закончится, куда ты тогда пойдешь?' И когда я ничего не сказала, гадая, к чему клонится его вопрос, он продолжил: 'Это был вечер гала-концерта, который Мануэла Ренато устраивала в каменоломнях над Фигерой. Мы оба были там. Помнишь?'

Я кивнула, задаваясь вопросом, что сказала Петра или Су, разговаривая с сестрами, бормоча что-то под наркозом? Неужели они придумали сценарий, в котором я был бы вовлечен в контрабанду на остров?

"Нет", - сказал он. "Ты не забываешь, потому что рано утром твоя жена рожает преждевременно, и твой ребенок мертв".

- Вы нашли тех людей? - спросил я. Я спросил его. Двое мужчин, которые столкнули ее со склона в спешке, чтобы выбраться из той пещеры?'

Он покачал головой. "Нет. Я не думаю, что мы когда-нибудь это сделаем. Они не меноркины, и мы думаем, что они почти наверняка покинут остров очень скоро после этого ". И он добавил: "Если они не отправятся на материковую часть Испании, нам очень трудно отследить их передвижения. Даже в Барселоне, если они сядут на паром, им несложно исчезнуть через французскую границу. Нет, - снова сказал он, - мы ничего о них не знаем. Что мы знаем, однако, так это то, что прошлой ночью в бухте Калес была лодка, и она была привязана к скалам ниже пещеры, в которой вы были той ночью. У нас есть описание этого судна, описание, которое указывает на единственную мачту и два корпуса. Мы связались с властями порта, и ни в Маоне, ни в Сиудаделе, ни в Форнеллсе нет лодки такого описания — только эта.'

"Итак", - сказал я. "В чем значение этого?" - спросил я. Но я чертовски хорошо знал, что было у него на уме.

Теперь он улыбался. "Ты знал, что из этой пещеры есть выход на сушу?" И когда я объяснил, что нас интересовали исключительно двое мужчин, которые выбежали из этого прохода, он кивнул. "Конечно. И к сожалению отца Сеньориты Каллис, ее здесь нет, чтобы ответить на некоторые вопросы.'

"Я полагаю, вы проверяете, что ее отец действительно существует, что с ним произошла автомобильная авария?"

"Конечно. Это требует времени, а пока вы здесь, чтобы ответить на все наши вопросы. Давайте предположим, - сказал он, его глаза были почти закрыты. "Это всего лишь мысль, да? Предположим, что это та яхта, которая находится в бухте Гейлз ночью перед тем, как она отвезет вас в ту пещеру. Как вы думаете, что оно могло там делать?'

"Укрытие, я полагаю".

"Почему? Почему бухты Калес, а не Маон или Сиудадела?'

"Если бы у них был более длительный переход, с Мальорки или Корсики"

"Или Тунис", - тихо сказал он. "Где-то у берегов Северной Африки".

"Если бы был такой переход, - сказал я ему, - при плохих погодных условиях вы можете ужасно устать, даже на такой устойчивой лодке, как эта. Затем вы просто заходите в первое попавшееся убежище, опускаете голову и выключаете свет.'

Он кивнул, все с той же легкой улыбкой. "Конечно. Я понимаю. Но никаких навигационных огней при заходе на посадку. Кроме того, в устье пещеры горит свет в течение целого часа, прежде чем появится лодка. Это то, что привлекло внимание свидетеля, которого мы опрашиваем. ' Он сделал паузу, наблюдая за мной. На лодке не было огней все время, пока она была привязана под утесами, и в устье пещеры больше нет света. Но время от времени вспыхивают факелы. Видишь, была луна и какое-то облако на небе. - Он откинулся на спинку стула, внезапно расслабившись. "Ну теперь вы бизнесмен, сеньор Стил, у вас есть положение на Менорке, друзья испанцы. Но так было не всегда, да? До того, как ты приедешь на Менорку, до твоего замужества. Итак, что подсказывает вам описание, которое я дал вам о том, что видел наш свидетель?'

Если бы я сказал, что это предполагает контрабанду, он бы подумал, что я причастен. Если бы я сказал, что это ни на что не указывает, он бы понял, что я лгу, и стал бы еще более подозрительным.

"Ты ничего не говоришь?"

Я пожал плечами, растягивая лицо в улыбке. "Твоя догадка так же хороша, как и моя".

- Вы бывали в Бисли? - спросил я. Вопрос застал меня врасплох. Но, конечно, кто-нибудь рассказал бы ему о чашках. Инспектор мог бы взять их на заметку и доложить. "Я думаю, ты хороший стрелок". Он снова улыбался, его глаза сияли, как у птицы, увидевшей особенно сочную улитку.

Я кивнул. "Почему? Какое это имеет к этому отношение?'

Он сидел там, все еще улыбаясь и не отвечая, все было так тихо, что я могла слышать отдаленный перезвон соборных часов. "Посмотри, ради бога! Я был там, прямо рядом с Хорхе Мартинесом, сидел перед целой толпой людей. Каким бы хорошим выстрелом я ни был в Бисли, я бы ни за что не смог этого сделать.'

"Нет. Но есть кто-то еще. Антонио Барриаго. Ты знаешь его? Испанец, который живет в Алжире.'

Барриаго! Мы уставились друг на друга. Был ли он тем пассажиром, который, по словам американского яхтсмена, был на "Тандерфлаш", когда она прибыла в Маон? Отплыл ли Эванс на лодке из североафриканского порта, просто заехав по пути в Марсель? "Что с ним?" - спросил я. Барриаго участвовал в финальной серии за Кубок Порту, которая была практически последним турниром, в котором я принимал участие.

"Ты его не знаешь?" - Это было сказано тонко, приглашение отрицать все знания.

"Нет, я его не знаю", - сказал я. "Я стрелял против него. Это было три года назад, и с тех пор я его не видел. Почему?' И когда он ничего не сказал, просто сидел и смотрел на меня, я спросил его, почему он обыскивал лодку.

На мгновение я подумал, что он не собирается мне этого говорить, но в конце концов он слегка пожал плечами и сказал: "Предположим, что это Барриаго убил алькальда. И предположим — только предположим, сеньор Стил, — что он был на борту этого судна ...

Но я остановил его на этом. "Говорю вам, я не видел этого человека три года".

"Тогда все в порядке. Предположим, он на борту, когда сеньор Эванс является его владельцем. - Он кивнул на торчащие ноги инженера. "Вот почему мы обыскиваем вашу лодку. Оно находилось в вашем распоряжении более чем за две недели до убийства алькальда, и нам сообщили, где он может спрятать его в самом безопасном месте.'

"Кто тебе посоветовал?" Я спросил его.

Но он отвернулся, снова наблюдая за инженером, который начал пятиться назад. "Теперь, я думаю, мы знаем, причастны вы к этому или нет. 'Bueno?- спросил он.

Инженер проворчал что-то неразборчивое, и когда он, наконец, появился, выключил фонарик и встал там, вытирая руки и лицо куском хлопчатобумажных отходов, Менендес повторил свой вопрос, его голос был резким и настойчивым— "Буэно и буэно, в этом есть противоречие!"

'Nada.'

Инженер поднялся по ступенькам, захлопнув моторный отсек. Было ясно, что ему надоело копошиться в ограниченном пространстве двигателей яхты.

Менендес повернулся к инспектору, проверяя детали их предыдущего обыска. Затем он слегка пожал плечами. "Эй, буэно, кажется, эта лодка теперь чистая". Он пристально смотрел на меня, в его глазах был жесткий взгляд, когда он подчеркнул слово "сейчас".

"Барриаго", - сказал я. "Как вы думаете, почему он убил Хорхе Мартинеса?"

- Ты не знаешь? - Все тот же жесткий взгляд, пока он ждал ответа. Мужчина, соответствующий его описанию, но с другим именем, вылетел отсюда рейсом авиакомпании Aviaco на Майорку менее чем через два часа после стрельбы. В Пальме он пересел на другой самолет и улетел в Тунис. Полиция Туниса пытается разыскать его для нас.'

Я сказал ему, что не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, но все, что он сказал, было: "Он отличный стрелок", — он использовал слова "тирадор эксперто", - "и ты знал его. Это все. Больше ничего. ' Он потянулся к пепельнице и затушил сигарету. "Eh bueno", - снова сказал он и поднялся на ноги, остальные последовали за ним. "Когда вы хотите сделать заявление.." Эти маленькие проницательные глазки были прикованы к моим. "Полное заявление, затем приходите в мой офис. Понятно?' Внезапно он снова улыбнулся.

"Ты действительно думаешь, что я имею какое-то отношение к смерти Мартинеса?"

Он пожал плечами. Это между вами и вашей совестью. Когда вы будете готовы говорить..." - бросил он это через плечо, поднимаясь по ступенькам в кабину пилотов, два его офицера следовали за ним. Правда, это все, что меня интересует". Он стоял, словно вырезанный на фоне голубизны неба, его волосы казались очень черными в солнечном свете.

"Я удивляюсь, что вы не спрашиваете мой паспорт?" Это было глупо говорить, но он мог бы арестовать меня, если бы был достаточно уверен, чтобы обвинить меня в чем-либо.

Дойдя до причала, он обернулся. "У меня уже есть твой паспорт", - сказал он. "Это была главная причина, по которой я послал своих офицеров обыскать ваше помещение. На самом деле, ваша жена была достаточно любезна, чтобы отдать это им.' Он поднял руку, небольшой жест прощания. "Прощай."Его водитель держал дверь машины открытой, он сел внутрь, и его увезли. Двое других задержались на мгновение, уставившись на лодку, как будто пытаясь вспомнить о ней все. Затем они тоже уехали, и я остался наедине с Карпом, его грубые черты лица были более морщинистыми, чем обычно. Он не говорил по-испански, но понимал достаточно, чтобы понять, что я в беде. "Возможно, в ближайшие несколько дней ты узнаешь, кто твои настоящие друзья", - сказал он, и его суффолкский акцент стал сильнее, чем когда-либо. Это было все, и он отвернулся. Этот трос с шипами ровный, но мы с Луисом намотаем его на деформацию левого якоря. Будь начеку, если я тебе понадоблюсь. А затем, когда он пересекал пассажирский люк, направляясь к левому борту, он бросил через плечо: "Я буду готов, когда ты скажешь — на случай, если ты тоже поедешь".

Затем я вернулся в салон, постоял там в одиночестве и попытался все обдумать. Антонио Барриаго. Это было три года назад, дистанция в тысячу ярдов, и мы вдвоем, лежа бок о бок, стреляли, позади нас собралась толпа, в неподвижном воздухе висел запах оружейного масла и кордита, а мишени мерцали в дымке. А потом, в одной из столовых — я не мог вспомнить, в какой именно, — мы двое признались в нашей дружбе и пообещали встретиться снова. У нас никогда не было, и следующее, что я о нем услышал, это то, что он был наемником, захваченным СВАПО на границе с Заиром.

Это было все, что я знал о нем. Он вполне может быть баскомичем и членом Эта, но зачем рисковать террористической атакой так далеко от политического центра Испании? В любом случае, наемник вряд ли мог быть убежденным политическим активистом.

Либо его отъезд с Менорки так скоро после стрельбы был чистой случайностью, либо, если он действительно убил Мартинеса, то его наняли для выполнения этой работы. В каком случае, кем нанят и с какой целью? Неужели старший инспектор действительно думал, что я его нанял? В таком случае, он должен думать, что у меня была причина. Что? Какая возможная причина могла у меня быть для того, чтобы желать смерти Хорхе Мартинеса? И Уэйд, куда он вписался? Или Ллойд Джонс, или Эванс? Если бы полиция прослушивала мой телефон…

Я взял себе стакан кофе со льдом из корабельного холодильника и сидел, размышляя об этом, все время помня о том, что Карп и Луис ходят по палубе. Я должен быть там, с ними, помогать готовить лодку к выходу в море, а не сидеть в одиночестве за столом в салоне, размышляя, что, черт возьми, делать. Позвони адвокату, проверь документы об обмене, свяжись с некоторыми людьми, которые могут знать, где был Эванс. Но о чем я действительно думал, так это о том, что Су отдала им мой паспорт. Она могла бы, по крайней мере, сказать мне. И Уэйд снова звонит мне этим вечером.

Я допил свой кофе, затем поехал обратно в офис. Су отсутствовала. Она оставила записку, в которой говорила, что вернется около четырех. Я позвонил Мартину Лопесу, поймав его как раз в тот момент, когда он собирался на обед. Он подтвердил, что свидетельство о регистрации катамарана было отправлено в Англию для внесения изменений. И да, была небольшая проблема с контрактами на обмен, ничего серьезного, просто вопрос датировки. Эванс подписал все правильно, но датировал предыдущим месяцем. Намеренно? Нет, просто ошибка, такое случалось довольно часто.

Как будто, черт возьми, это сработало! Нет, если бы вы знали цель, стоящую за этим. На мгновение у меня возникло искушение посвятить его в свою тайну, рассказать ему о автомате Калашникова. Но это означало рассказать ему, что я с этим сделал, и в любом случае адвокату, который вел дела некоторых из самых известных людей на Менорке, вряд ли понравилась бы мысль, что он мог действовать от имени иностранца, который оказался замешанным в убийстве политика, столь популярного во всем мире, как Хорхе Мартинес. Я держал рот на замке и тем самым сделал себя не только соучастником террористического акта, но и всего, что за ним последовало.

Откуда мне, яхтсмену, фрахтователю, мелкому бизнесмену, беглецу, если хотите, в роскошную жизнь Средиземноморья, знать или даже понимать махинации тех, кто находится далеко от маленького балеарского острова Менорка? Конечно, там были Уэйд и Гарет Ллойд Джонс, Патрик Эванс с его двумя крепышами и прекрасным катамараном, который соблазнил меня. Я должен был догадаться. В любом случае, я должен был догадаться. Но это оглядываясь назад. Боже всемогущий! Я, возможно, не мог знать, не тогда, когда сидел за своим столом с джином с тоником и смотрел в открытое окно, ни малейшего дуновения воздуха, спокойное зеркало воды и мерцающий корпус больницы, плывущий к своему перевернутому отражению, как одна из тех огромных плавучих батарей, которые французские и испанские военно-морские силы использовали против Гибралтара в конце восемнадцатого века.

Если бы только Петра все еще была здесь. Я мог бы обсудить это с ней — практичной, прозаичной, и с ее энергичным телом. У меня внезапно возникла картина, как она лежит обнаженная на мне, в тот последний раз, на следующий день после того, как Су потеряла ребенка. Если бы только она была там, в той палатке на дальней стороне острова. Совсем нет ветерка, а воздух снаружи почти такой же жаркий, как в середине лета.

Я внезапно поднялся на ноги, допил свой напиток и поехал в маленький ресторанчик, которым я часто пользовался, рядом с Club Maritime. Я заказал гаспачо и гамбас планшо с половиной бутылки Campo Viejo, сидя там в затемненном помещении, потрясенный тем, что ем в одиночестве, как будто я какой-то пария. В прежние времена я делал это довольно часто. Мне пришлось. Но с тех пор, как я приехала на Менорку ... С тех пор, конечно, всегда была Су и множество друзей, которых мы завели - люди, которых мы знали, во всяком случае. Никогда не нужно быть одному.

Вернувшись в офис, я начал обзванивать всех, чтобы узнать, вставил ли Эванс куда-нибудь. Я думаю, если бы я позвонил Флорезу, он мог бы сказать мне сразу. Но Флорез был последним человеком, с которым я хотел связаться в сложившихся обстоятельствах. Мне потребовалось три звонка, прежде чем я вспомнил о Фелипе Лопескадо, который управлял небольшой закусочной на набережной Сиудаделы. "ЛаСанта Мария? Си - ун старший Инглз."Он даже знал это имя. "Пэт Иванц". Лодка пришла на пуэртоат-Сиудадела позавчера поздно вечером. На борту было трое мужчин, и они вышли на берег выпить около половины одиннадцатого. - Да, в Таберна Фелипе.'

"Лодка все еще там?" Я спросил его.

'Si.'

"Это было там вчера?"

"Да, весь день". И он заверил меня, что люди все еще на борту, все трое.

"Вы знаете, где они были вчера в полдень?" Я должен был спросить его прямо, вот так, альтернативы не было.

"Они были здесь, в таберне". "Как долго?"

- Около трех часов. Вы должны поесть здесь, сеньор. Ты и сеньора. Ты знаешь, сколько времени это занимает.'

"Значит, они обедали у тебя дома, все трое?"

'Si. У них есть меджиллоны.В то утро мидии были свежими, очень вкусными, очень ароматными. Тогда капитаном был рабо де Торо, и там был один полиомиелит и один эскалоп.Также моя табернаРиоха и немного Кинты к кофе.'

- А как зовут капитана? - спросил я.

"Говорю тебе, это Пэт Иванз".

Тогда я попросил его описать мужчину, но это действительно был Патрик Эванс, и после выхода из таберны Эванс с одним из других взял такси до центра, в то время как третий мужчина вернулся на борт. Фелипе не смог сказать мне, когда Эванс вернулся, но он заверил меня, что этот человек был там сегодня утром, потому что он видел, как он разговаривал с начальником порта на набережной, а "Санта Мария" все еще стояла на якоре в том же месте. Он подумал, что, вероятно, их улов был выгружен в каком-то другом порту. Конечно, никакая рыба не была выгружена с судна в Сиудаделе.

Мне оставалось только гадать, когда Эванс подложил этот пистолет в моторный отсек starb'd, и даже подложил ли вообще.

Я убрал со своего стола, затем поехал в аэропорт, расположенный к югу от дороги Сан-Клементе. Я подумал, что Алехандро Суарес, помощник менеджера и один из немногих островитян, которым действительно нравился парусный спорт, мог бы привести кого-нибудь из персонала аэропорта или за стойкой Aviaco, кто действительно разговаривал с Тони Барриаго, кого-нибудь, кто мог бы дать мне представление о душевном состоянии этого человека. Внешне ему потребовалось бы не более получаса, чтобы прибыть в аэропорт, что означало бы, возможно, полчаса ожидания перед фактической посадкой в самолет. У него было достаточно времени, чтобы расшатать нервы.

Но Алекс сказал, что полиция уже допросила всех, кто мог с ним разговаривать, и единственным человеком, который смог его вспомнить, была женщина из "Авиако", которая занималась его билетом. Она запомнила его, потому что он вернулся позже, чтобы узнать, прибыл ли уже самолет, и когда она сказала, что он прибудет почти немедленно, он поблагодарил ее и отвернулся, по-видимому, вполне удовлетворенный. Он выглядел расслабленным, ни в малейшей степени не нервничал и не был расстроен. "Они думают, что он убийца дона Мартинеса?"

"Возможно". Мы стояли в зале ожидания аэропорта, который был забит людьми. Система громкой связи внезапно ожила, шум поднялся до крещендо, когда друзья и родственники попрощались с пассажирами рейса в Барселону.

"Прошу прощения. Мне нужно идти сейчас. Если есть что-нибудь еще...' Алекс извиняюще улыбнулся мне и прошел в зону вылета, где, помимо сотрудников иммиграционной и таможенной служб, сотрудники службы безопасности проверяли пассажиров перед посадкой. Вспотел бы Тони Барриаго, проходя последний этап перед посадкой в самолет? Но сотрудник службы безопасности, дежуривший сейчас, мог быть не таким, как вчера, и в любом случае, это была настолько очевидная линия расследования, что полиция уже занялась бы этим.

Толпа в главном зале поредела до нескольких человек, которые сидели за столиками, пили кофе или вино и ждали следующего рейса. Я вышел в длинный коридор, который вел к зоне прилета. Это было то, что сделал бы Тони, смешался с толпой у прибывающего рейса, даже вышел прогуляться на улицу, что угодно, только не сидеть в главном зале ожидания, загнанный в угол и слишком бросающийся в глаза, пока он не заполнится. Я перекинулся парой слов с Марией у киоска, где продавались журналы и открытки, а потом мне пришло в голову, что у него могло быть такси, ожидающее его снаружи, на всякий случай.

Я вышел и начал выяснять у водителей. Должен был прибыть британский чартерный рейс, и там стояла целая очередь из такси. Это было где-то девятое или десятое, с кем я разговаривал, с толстяком в панаме, сдвинутой на затылок, который сказал, что был там накануне днем, когда Гвардейцы подъезжали к аэропорту, и да, он видел такси, ожидающее на автостоянке напротив. Он заметил это, потому что обычно такси стояли в очереди. Они не парковались с частными автомобилями. И когда прибыла полиция, невысокий мужчина с крючковатым носом, который, предположительно, нанял такси, пересек улицу и поговорил с водителем. Он оставался там, разговаривая с ним в течение нескольких минут, вплоть до того момента, когда был назначен его рейс. Затем он поспешил обратно в аэропорт.

"А такси?" - спросил я его.

Он вышел с парковки и присоединился к нам в очереди такси.'

"Значит, он с ним расплатился?"

"Да, мужчина заплатил ему перед возвращением в аэропорт".

Такси немедленно покинуло парковку?'

"Нет, он ждал там, пока самолет не взлетит. Тогда он присоединится к нам.'

Тогда я спросил у него имя водителя, и он сказал "Гонсалес". Он не знал его другого имени, но думал, что тот приехал с Вилья-Карлоса.

Я поблагодарил его и вернулся к своей машине, убежденный теперь, что Менендес был прав. Описание подходило, и Тони Барриаго это сошло с рук. В то время, когда он вылетел в Пальму, а затем в Тунис, полиция понятия не имела, кого они ищут.

К тому времени, как я вернулся, Су уже вернулась. Она была у сестры Мануэлы Ренато, Марии, которая была замужем за Эрнандо Понсом, самым успешным из местных застройщиков. "Они очень обеспокоены", - сказала она. Смерть Хорхе оставила вакуум, и сейчас они собираются вместе со своими друзьями, чтобы заполнить его. Проблема в том, что у них нет на примете какого-то одного человека, так что уже есть опасность, что они разделятся на фракции, каждая из которых выдвинет своего кандидата. В результате вполне может получиться, что будет избран человек, который никому не нужен.'

"Кто?" Я спросил.

"Мария не могла сказать. Флорез, возможно, потому, что у него есть гараж в Маоне, а также в Алайоре, и, конечно, друзья по бизнесу в обоих городах. Упоминалось даже имя Исмаила Фуксы. Конечно, это были две худшие возможности, но это показывает, какую проблему создало это дело, и она говорила мне, что пришло время избавиться от собственности на Менорке, по крайней мере, до тех пор, пока все не уляжется. Я тоже видел Кармен. Она была в одном из своих напряженных настроений, немного напугана, как мне показалось, и с ней была та злая маленькая женщина, Мерседес. Мерседес сказала, что мы должны немедленно уехать, вернуться в Англию, или откуда бы мы ни были, что во всем виноваты мы — Тэтчер, бомбы Рейгана, новые разработки… Она была довольно груба." И Су добавила, как будто все это было частью сплетен, которые она услышала: "Между прочим, они забрали твой паспорт".

"Менендес сказал, что ты отдал это им".

Они спросили, где это, и я сказала им. ' И она добавила немного оправдываясь, они бы все равно нашли это.'

"Возможно".

Она вспыхнула от этого. "Не возможно — неизбежно. Ты не можешь повесить потерю своего паспорта на меня. Они бы вывернули все это место наизнанку, если бы я им не сказал.'

Я прошел на кухню, взял немного льда и смешал крепкий сухой мартини. Будь я проклят, если собирался ссориться с ней из-за этого, но просто отдать это им без споров или даже какого-либо протеста.. "Хочешь одну?" Я спросил ее.

Она кивнула, стоя у окна с Бенджи на руках.

Я взял два бокала, и когда я налил напитки, мы стояли там, ничего не говоря, просто пили в тишине. И все это время я чувствовал, что она смотрит на меня, ее темные глаза были большими и круглыми, вопрос, который она не осмеливалась задать, вертелся у нее на кончике языка. В конце концов, все, что она сказала, было: "От вашего паспорта не будет никакой пользы; они будут следить за аэропортом, паромным терминалом — "

"Они знают, кто это сделал", - сказал я ей.

"Кто?"

"Испанец. Он улетел сразу после этого — самолетом, тогда почему ...

"Я знал его в Бисли".

Она повернулась, чтобы взглянуть на чашки, затем залпом допила остаток своего мартини, ее глаза очень расширились и уставились на меня - Тогда оружие? Где это?' На ее лице было бледное испуганное выражение.

Я слегка пожал плечами. Близость, которая когда-то существовала между нами, теперь исчезла, и я больше не был готов делиться с ней своими мыслями и действиями так, как раньше. Не то чтобы я ей не доверял. Просто узы, которые нас так крепко связывали, больше не были достаточно прочными, так что я инстинктивно чувствовал, что для нее лучше не знать, что я сделал с пистолетом, или даже о том, что я нашел его спрятанным на доске.

"Значит, ты сам поведешь лодку." Она все еще смотрела на меня, держась очень напряженно, ее маленькое тело почти дрожало от напряжения.

Я не принял решения, и по тому, как она это сказала, я понял, о чем она, должно быть, думает. Но я бы ни от чего не убегал, а только давал себе время и пространство для маневра. Яхта была почти готова, и на Мальте я, вероятно, смог бы придумать какое-нибудь разумное оправдание тому, что у меня нет паспорта.

"Я прав, не так ли? Ты отправишься на лодке на Мальту". Она отпустила собаку, крепко держа стакан обеими руками и пристально глядя на воду.

"Возможно", - пробормотал я. Я помню, как я сказал это, категорично, без чувств, и, оглядываясь назад сейчас, я понял, что не страх ареста заставлял меня какое-то время скрываться в одиночку. Даже если Менендес действительно решил обвинить меня в контрабанде оружия, знание того, что я был полностью невиновен, вселяло в меня уверенность, что Мартин Лопес сможет разобраться во всем этом, если у него будет время. Нет, это была Су. Если бы она переспала с этим мужчиной, завела с ним роман, это было бы то, с чем я мог бы жить. Но любовь, настоящая страсть — это то, что поражает в самое сердце мужчины. Это не оставляет ему ничего — не к чему стремиться, нет цели. Перерыв был продиктован как гордостью, так и практичностью.

"Кто-нибудь из людей, которых ты знал, все еще там?" Вы поддерживали связь?'

Я покачал головой. "Минтофф и новый человек сделают это для них невозможным".

"Это родственники моей матери".

"Твоя мать не возвращалась с тех пор, как твой отец ушел на пенсию". Я взял ее бокал и снова наполнил его, затем смешал еще немного и вернулся к окну. Порывы берегового бриза затемняли воду. Это был вид, на который я смотрела с тех пор, как мы поженились и обосновались, чтобы построить бизнес на этом острове.

- Гарет может быть полезен. - Она произнесла это неуверенно.

"Что ты имеешь в виду?"

"В дополнение к показу флага на Балеарских островах и одном или двух итальянских островах, он подумал, что, возможно, Мальта будет включена в его приказы. Он спросил, есть ли у меня какие-нибудь сообщения.'

'Он сказал, когда уходит из Гиб?'

"Нет. Его письмо было написано на следующий день после того, как он поднялся на борт. Не было упоминания о том, что он получил приказ, только о том, что он с нетерпением ждал встречи с нами снова, когда Медуза посетила Махона.'

"Уэйд может знать о своих передвижениях". Я стоял там, потягивая мартини, глядя в окно и думая о будущем. До Мальты было более шестисот миль, и даже если бы мы развивали среднюю скорость в десять узлов, что было возможно только при попутном ветре, нам потребовалось бы добрых три дня.

После этого мы почти не разговаривали, наши мысли сосредоточились на самих себе, и когда тени удлинились и приблизилось шесть часов, я попросила ее оставить меня, чтобы я могла поговорить с Уэйдом одна. Я помню, как я закрыл за ней дверь, и при этом мне показалось, что я отгородился от прошлого.

Уэйд опоздал. Всего несколько минут, но ожидаю, что bin: придет через подсказку в 18.00, ожидание, казалось, длилось целую вечность. Звук телефона, когда он подошел, был поразительно громким, его голос еще больше напоминал английский высшего класса, более отрывистый, чем когда он звонил мне в ранние часы по пути сюда. Вы нашли его?'

"Да". И я рассказал ему, где был Эванс и как он ужинал в Таберна Фелипе на набережной Сиудаделы во время стрельбы. "Он не мог этого сделать", - сказал я.

"Конечно, нет". И он добавил: "Вчера испанская полиция попросила Интерпол разыскать итальянца из Неаполя, который вылетел с Менорки двумя последовательными рейсами: первый - на Майорку, второй - в Барселону. Имя в его паспорте, который, конечно, был поддельным, было указано как Альфредо Джеронимо. На самом деле, теперь они узнают, что он испанец и его настоящее имя Антонио Барриаго. Я полагаю, ты его знаешь.'

"Я встречался с ним", - сказал я осторожно. "Три года назад".

"Вы стреляли вместе в финале Кубка Порту. Вы встречались с ним до этого?'

"Однажды", - сказал я. "Когда я снимался в Испании".

"Он не был одним из тех, кто был с вами, когда был убит Ахмед бей?"

"Нет".

"Или на итальянском судне?"

"Нет, насколько я знаю".

Полиция в Маоне, похоже, думает, что связь намного теснее, чем просто стрельба на соревнованиях. Они запросили у Интерпола и здешних людей из Скотленд-Ярда всю имеющуюся у них на вас информацию, фактически досье. Ты и Барриаго.'

"А Эванс?" - спросил я. - А как насчет Эванса? - спросил я.

"Я так не думаю".

"Он замешан", - сказал я. "Я уверен в этом".

"Почему? Ты говоришь, что он был в Сиудаделе. - Теперь его голос звучал резче. "Что заставляет вас думать, что он замешан?"

Но я уже сожалел о своей попытке привлечь Эванса так напрямую. "Я просто чувствую это", - ответил я довольно неубедительно, задаваясь вопросом, как будут истолкованы мои слова, когда они обыщут виллу и найдут пистолет. "Ллойд Джонс", - сказал я. "Куда он вписывается? Он пришел сюда с фотографией Эванса в кармане. "Я вспоминал, что рассказал мне Карп, о том странном инциденте на Восточном побережье Англии. Он сказал, что был в отпуске, в отпуске перед вступлением в должность. Но его единственной целью, казалось, было найти Эванса. Почему?' Ответа не последовало. "Ты все еще там?"

"Да". А потом он сказал, что они были вместе на HMS Gangest, почти последняя группа подростков, которая прошла через это перед закрытием школы.'

"Я знаю это. Но они каким-то образом связаны.'

"Кто тебе это сказал?"

"Моя жена". И я добавил: "Это правда? Они связаны?'

Я думал, он не собирается отвечать на это, но потом он сказал: "У них обоих один и тот же отец. Нет причин, по которым ты не должен этого знать.'

"Но зачем посылать его ко мне?" Я спросил. "Он сказал, что связался со мной по вашему предложению".

"Это не мое предложение. Филипа Тернера. Он вывел нас на вас.' И добавил с чем-то похожим на улыбку в голосе: 'Когда мы проверили ваше прошлое, стало очевидно, что вы именно тот человек, которого мы искали. Мальта, Менорка, Гибралтар, ты знаешь их все - все Западное Средиземноморье, то есть.'

Он прикрывал себя. Телефоны - забавная штука, очень показательная. Вы улавливаете нюансы выражения, намек на скрытые значения. У меня возникло внезапное ощущение разверзшейся пустоты, я была уверена, что он что-то проговорился, что он не хотел быть таким конкретным. "Я буду на Мальте через неделю с этого момента", - сказал я.

'Мальта. Почему?' И когда я сказал ему, что у меня есть чартер на катамаран, он сказал: "Я знаю это, но вы можете послать кого-нибудь другого. Есть вещи, которые я хочу знать, и ты тот человек, который может мне рассказать. Новый мэр, например. Кто это будет? Кого они собираются избрать?'

"Понятия не имею".

"Ну, выясни для меня, ладно?" И когда я сказал ему, что у меня не будет времени, что мне нужно уехать завтра вечером, он сказал: "К чему такая спешка? Случилось что-то, о чем я не знаю?' Тогда я рассказал ему, как полиция обыскала офис и мой дом, а затем обыскала лодку. "Вы под домашним арестом?"

"Нет, но они забрали мой паспорт".

"Под наблюдением?", "Я так не думаю".

"Но они подозревают тебя?"

"Как они могут?" Я сказал. "Я" сидел там у всех на виду, когда это случилось.'

"Да, но пистолет. Я так понимаю, они его еще не нашли". И он добавил: "Видите ли, они не знают, как оно попало к Барриаго. Он не мог въехать на Менорку с этой штукой под мышкой. И что он сделал с этим потом? Ты знаешь?'

"Конечно, нет".

Тогда он ничего не сказал, и я задалась вопросом, поверил ли он мне.

"Ллойд Джонс уже покинул Gib?" Я спросил его.

"Я не могу ответить на этот вопрос". И когда я настаивал, он сказал, что не посвящен в подробные перемещения кораблей. Это было тогда, когда я спросил его, в каком военно-морском ведомстве он служил. Он поколебался, прежде чем ответить. "Планирование. Перспективное планирование.'

Тогда, возможно, вы можете сказать мне, будет ли Medusa заходить на Мальту.'

"Я думаю, она может".

- До или после того, как она навестит Маона?

"Наверное, раньше". А потом он спросил меня, каким будет мое расчетное время прибытия в Гранд-Харбор. - Ты говоришь, ты уезжаешь завтра?

"Нет, не завтра". Я не мог этого сделать. Я не мог просто отплыть из здешнего порта и направиться прямиком на Мальту. "Это должно произойти рано утром следующего дня", - сказал я. Карп мог бы направить катамаран в Эс-Грау, или Порт д'Аддайя, один из небольших заливов, а затем мы могли бы выскользнуть, когда все уснут.

"А ваше расчетное время прибытия?" - снова спросил он. "Через пять дней", - сказал я. "Если нам повезет и погода продержится".

"Понятно". Казалось, он что-то обдумывал. Затем, к моему удивлению, он сказал: "Что ж, удачи!" Он сказал это довольно веселым, дружелюбным голосом, и с этими словами повесил трубку.

Часть II

ИНЦИДЕНТ На МАЛЬТЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Погода, на самом деле, не выдержала. Карп подготовил лодку к выходу в море задолго до полудня, они с Луисом отвезли ее на машине к коммерческому причалу, где они заправились топливом и водой, прошли таможенный и иммиграционный контроль и загрузили свежие запасы, заказанные Су, а также покупки, сделанные в последнюю минуту. Они уехали к 14.30. К тому времени дул четвертой силы с северо-востока, ветер дул вверх по гавани, так что они плыли на моторке с кливером и грот-мачтой.

Я был там, чтобы проводить их. Я провел большую часть утра, разговаривая по телефону с людьми, в основном с иностранным элементом, с теми, кто зарекомендовал себя в бизнесе и постоянно проживал в стране. Некоторые из них, конечно, как и я, не принимали участия в политической жизни острова. Но даже они начали беспокоиться. Те, у кого были связи в Испании, были более глубоко обеспокоены, и имя Фуксы постоянно всплывало. Конечно, упоминались и другие — в частности, одна из ведущих фигур ИСРП, но по-настоящему напугал их Исмаил Фукса. Большинство считало, что его сепаратистское, антииностранное движение тревожно выросло в последние месяцы, некоторые даже думали, что у него может быть достаточно поддержки в совете, чтобы его избрали новым алькальдом.

Только один из них был готов говорить об этом открыто и подробно. Это был Фредди Макманус, отставной застройщик, который когда-то баллотировался кандидатом от консерваторов в каком-то шотландском избирательном округе. Он указал мне, что, как бы конституция 1978 года ни пыталась защитить полномочия центрального правительства, провозглашение Балеарских островов одной из семнадцати независимых провинций на практике означало, что потенциальная власть избираемых на местном уровне алькальдов значительно возросла. "Это хартия для появления маленьких гауляйтеров. Все, что требуется, - это доминирующая личность. И если у этого человека есть причина, тогда он еще более опасен ". И он продолжал указывать мне, что для островитян, застрявших на восточной окраине небольшой группы в Западном Средиземноморье, Мадрид был далеко. Кроме того, и он очень настойчиво подчеркивал это, власть алькальда уходила корнями в историю Испании, когда в 1485 году королева Изабелла нанесла удар по дворянству через Орден Реалес с судом из двух алькальдов для отправления правосудия в каждом городе с населением в тридцать или более жителей. "Учитывая слабость губернатора в Пальме, - сказал он, - может случиться все, что угодно, если этот человек, Фукса, станет преемником Хорхе Мартинеса".

Никто из других, с кем я разговаривал, не был столь откровенен, и довольно многие вообще не желали обсуждать со мной политическую ситуацию, некоторые самым любезным образом давали понять, что хотят дистанцироваться от меня, другие довольно прямолинейно заявляли об этом. Здесь, конечно, присутствовал элемент вины. Остров размером с Мальту, треть самого дикого скалистого побережья которого застроена виллами и отелями, - зрелище не из приятных, и большинство из нас в той или иной форме зарабатывали на жизнь урбанизацией. Это было не так плохо, как Бенидорм или Тенерифе, но у тех, у кого есть совесть защитника природы, все равно остался неприятный привкус во рту, учитывая, какой нетронутой была Менорка раньше.

В то утро я, должно быть, связался с двадцатью-тридцатью людьми, всеми людьми, которым было столько же, что и мне, терять, если политическая стабильность острова была разрушена, и к тому времени, когда я заехал на торговый причал, чтобы проверить, очищен ли Карп и готов ли он к отплытию, мое решение было принято. Языки сплетничали, и если я останусь, то вполне могу оказаться козлом отпущения за то, что произошло. Мне повезло, что в тот момент я был свободен. Если бы я не встал с первыми лучами солнца накануне и не обыскал корабль, я, несомненно, был бы под допросом в штаб-квартире Гвардии, возможно, даже вылетел бы на материковую часть Испании. Я обсудил это с Карпом поздно вечером того же дня. Он знал, что делать, и ухудшение погоды делало это еще более убедительным, что ему пришлось вернуться в ближайшее укрытие, чтобы устранить деформацию, обернутую вокруг одного из гребных валов, или разобраться с небольшим количеством воды в топливном баке. Была вероятность, что никто не потрудился бы сообщить о кошке в Аддайе, но если бы они это сделали, то у него было сколько угодно веских оправданий.

Здание муниципальной полиции выходит прямо на коммерческую набережную, так что я не удивился, когда к набережной подъехала полицейская машина с двумя полицейскими в ней. Мы как раз забирали на борт последние свежие запасы, и они припарковались там, наблюдая за нами. Если бы я не сошел на берег, когда Луис разглаживал корму, готовясь отпустить ее, они немедленно передали бы по радио сообщение о старте в гавани, что остановило бы нас еще до того, как мы достигли Кровавого острова.

Я наблюдал с причала, как Луис спустился по перекосу кормы, затем побежал на нос, чтобы поднять кливер. Магистраль уже была установлена и хлопала на свободном полотнище, когда двигатели вывели судно в открытые воды гавани, и Карп развернул его против ветра, направляясь на восток, чтобы обогнуть старый заросший травой форт на мысе Фигера у входа в собственно гавань. Она выглядела прелестно, когда паруса были туго натянуты, довольно туманное солнце поблескивало на новой краске корпуса и превращало двойные носовые волны в серебристые отблески брызг.

Затем я повернулся, думая, пока шел обратно к своей машине, что я мог бы догнать их до того, как они уберутся с места. Но затем полицейская машина проехала рядом. "Ты не пойдешь с ними?" - Это был инспектор Молина, и он улыбался мне. "Такая милая лодка. Должно быть, это очень заманчиво. И Мальта. Твоя жена родом с Мальты.'

Он все еще улыбался, когда я сказал: "Да, я бы наслаждался поездкой. Но у тебя есть мой паспорт.'

"Ах, си, и ты законопослушный гражданин нашего острова". И он добавил: "Они могут видеть, что твоя лодка готовится к отплытию оттуда." Он кивнул в сторону цитадели, по которой скользкой дорогой, вьющейся вверх, как лестница с двумя крутыми изгибами. "Я просто пришел убедиться".

У меня тогда вертелось на кончике языка сказать ему, что ему лучше было бы заняться поисками в Санта-Марии и на вилле в Пунта-Кодолар, но я сдержался. Рано или поздно это было неизбежно, они нашли бы пистолет там, где я его спрятал. "Прощай.Они уехали, а я вернулся в офис, чтобы позвонить Лопескадо в Таберна Фелипе в Сиудаделе. Санта Мария ушел.

- Когда? - спросил я.

Но он не знал. Где-то ночью, сказал он, потому что это было там предыдущим вечером. На самом деле, все трое сошли на берег около восьми часов. Они посидели на улице и выпили немного, затем зашли в рыбный бар, чтобы перекусить. Они ушли около половины одиннадцатого и сразу вернулись на корабль.

"Все они?" - спросил я.

"Да, все они, и лодка все еще там, когда я ложусь спать, с горящим светом в рулевой рубке на корме, а также сигнальным фонарем на форштевне".

"Ты понял, куда они направлялись? Они прошли таможню, что-нибудь в этом роде?'

"Нет, я никогда не видел, чтобы кто-либо из официальных лиц поднимался на борт, ни тогда, ни когда-либо ранее в течение вечера. Но потом я был очень занят прошлой ночью, вечеринка beeg из Баньоса, немецкая вечеринка ... - Он поколебался, затем сказал: - Однажды, когда я обслуживал соседний столик, я услышал, как упоминалось ваше имя. Это было что-то о полиции.Они спорили о том, почему не были приняты меры в связи с некоторой информацией. Последнее, что я слышал, они думают, что ты попытаешься покинуть Маон где-то сегодня. Нет, тебе придется уйти. Это были его слова: "Чьи слова?" Я спросил. "Это Эванс сказал это?"

'Si. Главный мужчина с усами Гевары. Папа: Эванц.'

Он больше ничего не мог мне сказать, и когда я положил трубку, то некоторое время сидел за столом, глядя на Ла Молу и вход в Маон в четырех милях отсюда, и задаваясь вопросом, где сейчас Санта-Мария, что задумал Эванс. Я мог видеть только "Тандерфлэш", ее белые корпуса и паруса, очерченные на фоне туманных очертаний острова Лазарето. Как только они окажутся за пределами Пунта-дель-Эсперо, самой восточной оконечности Ла-Мола, они получат легкий ветер и быстро доберутся до мыса Фаварикс, затем всего пять миль и все под гору до Макарета у входа в Порт д'Аддайя. Возможно, мне следовало устроить так, чтобы они остановились в Эс-Грау, но вход был очень узким, и на него выходили почти все дома в маленькой рыбацкой деревушке. В любом случае, тогда я не знал, что Эванс отплыл, и даже если бы он действительно намеревался провести ночь на вилле в Пунта Кодолар, он, вероятно, бросил бы якорь в Санта-Мария-Ареналь-д'эн-Кастелл. Там было бы очень защищено от восточного удара. Тогда в моем сознании промелькнула картина, как он открывает банку пива или садится перекусить за стол на той кухне с пистолетом, который, как он думал, все еще был на борту катамарана, прямо под половицами у его ног.

Затем вошла Су с новостями о том, что совет заседал большую часть дня. Ничего не было решено, и были разговоры о местных выборах.

Я закончил собирать вещи и повел ее в "Атланте", ресторан в нескольких дверях отсюда, на ранний ужин. Сидя там, потягивая vino verde в качестве аперитива, мы обсуждали возможные варианты, которые будут у новоизбранного совета. Но даже мы, чьи интересы были идентичны, не могли согласиться, что я отдавал предпочтение Гонсалесу Ренато, в то время как Су хотел, чтобы Антонио Альварес стал следующим алькальдом, главным образом, я думаю, потому, что он поддержал бы прогрессивную политику строительства и развития.

Как раз в тот момент, когда официант подавал наши маринованные сардины, дверь открылась, и в комнату заглянул невысокий мужчина в яркой рубашке с короткими рукавами и красной широкополой шляпе, надвинутой на уши. Он что-то сказал Мануэлю, патрону, быстро взглянул на нас, кивнул и затем ушел. 'Кто это был?' Спросил я официанта, внезапно осознав, что видел мужчину, прислонившегося к одному из столбов, когда возвращался после того, как проводил Карпа и Луиса в "Тандерфлэш".Официант заколебался, посмотрел на Мануэля и повторил свой вопрос. Мануэль, в свою очередь, выглядел встревоженным, как будто не хотел, чтобы его втягивали в предоставление мне какой-либо информации об этом человеке. - Вигилансия! - позвал я его, и после секундного колебания он кивнул. Cuerpo de Vigilancia были полицией безопасности в штатском и, как и Гражданская гвардия, были военизированными и находились под прямым контролем губернатора провинции. Тот факт, что они держали меня под наблюдением, был подтверждением, если мне таковое было нужно, того, что я должен выбираться, пока все идет хорошо. Также это предположило, что убийство Мартинеса было расценено властями как нечто большее, чем просто изолированный террористический акт.

Полагаю, я замолчал после того, как за мужчиной закрылась дверь, и Мануэль подтвердил, что он был одним из Вигилансии.Конечно, мой разум был сосредоточен на будущем, на том, что жизнь приготовила для меня — для нас обоих. "Ешь, - сказала Су, - эти сардины восхитительны". И затем, почти на одном дыхании: "Что ты будешь делать, когда доберешься туда?" Как долго ты останешься? Ты уже решила?'

Это был странный ужин, мы оба пытались заглянуть вперед, и в какой-то момент, когда мы сидели за кофе и большим Соберано, у меня сложилось отчетливое впечатление, что она развевала что-то похожее на флаг соблазнения. В этом смысле Су была странной, всегда была. Я думаю, в ней была мальтийская жилка. Она была такой непостоянной в своих эмоциях, в одну минуту холодной как лед, в следующую минуту… Я помню, как мы сидели там, как пара влюбленных, пристально глядя друг другу в глаза и фактически держась за руки через стол, чокаясь нашими бокалами с бренди.

Боже всемогущий! Почему люди не могут быть более разумными, более последовательными? И какого черта я был так настроен на сына? Что бы сын сделал для меня? Ты меняешь ему подгузники, наблюдаешь, как он проходит через все эти детские болезни, смотришь, как у него режутся зубки и он взрослеет, а следующим делом он занимает родительскую кровать, чтобы поколотить девочку, или накуривается наркотиков, или, что еще хуже, становится капитаном вместо папы, ожидая, когда старый козел упадет замертво.

Я заказал еще кофе и еще бренди для нас обоих, и мы сидели, ничего не говоря, каждый наедине со своими мыслями. Я снова коснулся ее руки, пальцы ответили на мое давление, ее пожатие было почти настойчивым. Она хотела, чтобы я остался? Это было сообщение, которое она пыталась передать? И легкое трепетание ее нервов. Была ли она напугана? Я не думал об этом до этого момента, мой разум был настолько сосредоточен на моем собственном затруднительном положении. Теперь я попытался взглянуть на это с ее точки зрения: она здесь одна, ее муж ускользает на яхте, направляющейся на Мальту, а полиция подозревает его в соучастии в политическом убийстве.

Политический? Это должно было быть политическим. У Мартинеса не было других интересов. Он не занимался бизнесом, он не манипулировал своими налогами. Он не спал с женами других мужчин. Ни малейшее дуновение скандала никогда не касалось его. Но политические враги — с ними у него все было в порядке, и, конечно, были приняты решения, которые действительно повлияли на бизнес-сообщество. "Все будет хорошо", - сказал я, крепко держа ее за руку. "Как только я уеду, они совсем забудут обо мне и сосредоточатся на других зацепках. Неделя, и они будут точно знать, что я не имею к этому никакого отношения. Они узнают дату, когда я принял "Тандерфлашовер", и тогда они начнут расспрашивать о передвижениях Эванса.'

Ее рука крепче сжала мою, когда она медленно кивнула головой. "Но предположим, - она поколебалась, - предположим, что полиция замешана в этом? Предположим, что это политика, и они покрывают.'

Тогда появилось бы единственное имя нового алькальда.'

Она сидела там мгновение, ее голова все еще была склонена и ничего не говорила, почти черные волосы блестели в свете ламп, которые только что включили. "Фукса", - пробормотала она. "Я продолжаю слышать имя Фукса. Исмаил Фукса.'

"Он производит много шума", - сказал я. "Но сепаратистский элемент - это лишь незначительное меньшинство. Люди очень хорошо знают, что такой остров, как этот, никогда не смог бы выжить сам по себе.'

Мы немного поговорили об этом, затем я оплатил счет, и мы ушли, держась за руки, а человек в красной широкополой шляпе наблюдал за нами со своего поста у тумбочки всего в нескольких ярдах от "Атланте". Может быть, это из-за бренди, но в тот момент я чувствовал тепло и очень близость к Су, и мой разум, мечтая о мягкости вечера, единственным звуком которого был слабый плеск волн, обратился к мыслям о мужчине втроем, задаваясь вопросом, достаточно ли я мачо, чтобы удовлетворить и жену, и любовницу. Петра с ребенком! Петра на Чертовом острове, ребенок, бегающий по раскопкам, наш сын, Су здесь, в доме со своим басенджи, управляет офисом. Она и Петра, они понравились друг другу. Они были такими разными, что это могло сработать. Су заботился о браке. Военно-морской флот и Мальта, она была воспитана очень традиционно. Но Петра — я, конечно, никогда не обсуждал это с ней, но я был совершенно уверен, что ей было наплевать.

Это могло бы сработать, но когда я поднимался по лестнице, мой разум пришел в норму, и я понял, что это был всего лишь сон.

Я взял свою сумку и непромокаемые плащи и бросил их в багажник машины. "А как насчет твоего опекуна?" Сказала Су. Парень в широкополой шляпе.'

"Ты поведешь", - сказал я, все еще воодушевленный выпитым. "Я поеду в багажнике, пока мы не выедем из города". Я забрался внутрь, держа крышку багажника слегка приоткрытой. Я сделала это более или менее по жаворонку, и Су, которая всегда очень быстро реагировала на настроение, хихикнула, сказав: "Ты выглядишь как кто-то из "Алисы", сидящей там на корточках". Она все еще хихикала про себя, когда села за руль и завела двигатель.

Мы проехали около ста ярдов, а затем она замедлила ход, остановившись, и я услышал, как она спросила: "Мне разрешено съездить повидаться с друзьями?" Сегодня вечером я должен играть в бридж.'

И мужской голос ответил ей по-испански: "Конечно, сеньора. Ты не забираешь своего мужа?'

"Нет. Он присматривает за Бенджи.'

"Бенджи? Я не понимаю.'

"Собака — эль Перро".

'Ah si, el peno."А потом они оба расхохотались, как будто Су решила наставить рога. Я сам чуть не расхохотался, подумав о Гарете Ллойд Джонсе, надежно спрятанном на фрегате под массивной массой Скалы.

После этого она поехала быстро, следуя изгибам набережной, а я наблюдал за дорогой за кормой через щель под крышкой багажника. За нами никто не следил, все машины вдоль Леванте были припаркованы, их владельцы все еще были заняты тем, ради чего приехали в гавань. У Адуаны я заметил огни автомобиля, извивающегося по Абундансии из центра города, но когда он подъехал к зданию таможни, он отвернул от нас.

К тому времени мы достигли места, где Анден-де-Поньенте впадает в Пассо-де-ла-Аламеда и выходит на дорогу в Форнеллс. Я постучал по крышке, и через некоторое время Су остановилась. "Я подумала, что, возможно, ты пошел спать". Она все еще была в веселом настроении. "Ты мог бы выбраться обратно по морскому пути. За нами никто не следил. Я смотрела в зеркало". И она добавила: "Ты уверен, что у тебя нет мании величия? Я начинаю задаваться вопросом, не является ли все это предлогом для того, чтобы отправиться в плавание на этом проклятом коте.'

Я не ответил на это, просто сел рядом с ней, и мы поехали дальше. Теперь, когда я был в пути и твердо решил покинуть испанскую землю без разрешения, я был в более мрачном настроении.

"Ты уверен, что это твое путешествие абсолютно необходимо?" Она сказала это легко, все еще шутя, но в этом было скрытое беспокойство, которое соответствовало моему собственному настроению. Я ничего не сказал, и мы поехали дальше в тишине.

Было 22.57, когда мы повернули на север, на дорогу Макарет, и 23.07, когда мы начали спускаться в Порт д'Аддайя. Вскоре мы смогли разглядеть воду залива, темные очертания островов у входа, ни луны, ни звезд. "Тандерфлэш" уже был там, направляясь к своему якорю недалеко от нового причала, полу-надувная лодка была готова к отправке. Я включил наши фары, затем выключил их и достал свое снаряжение из багажника.

Тендер был отправлен почти немедленно, так что у нас был лишь краткий момент уединения, чтобы попрощаться. Возможно, это было к лучшему. Я не знаю, о чем думала Су, когда я целовал ее, но мои собственные мысли уже были о предстоящем путешествии и о том, каково было бы вернуться на Мальту, на этот раз без паспорта. Она не цеплялась за меня. На самом деле, она проявила удивительно мало эмоций. Возможно, она думала о Ллойд Джонсе, гадая, зайдет ли его фрегат в Маон, пока меня не будет.

За рулем тендера был Луис, и он заглушил двигатель как раз вовремя, подъехав к бетонному краю причала и бросив мне маляра, когда маленький катер подплыл к остановке. "Хорошо добрался?" Я спросил.

'Si, bueno.Нам потребуется пять часов, скорость достигнет шестнадцати узлов. Нет мотора. ' Вспышка зубов на темном лице, ухмыляющемся мне. Ему понравилось, и я была рада. "Большое море, но все очень устойчиво".

"Какой прогноз?" - спросил я его.

"Действительно" знаю. Карп сейчас его посещает. Но у нас почти двадцать узлов, левантер от Маона до этого места.'

Я бросил свое снаряжение на корму, обнял Су в последний раз и запрыгнул внутрь. Возможно, снаружи дул ветер силой пять баллов, но здесь, в верхней части залива Лонг-Макарет, все было тихо, вода едва рябила. К тому времени, как я погрузил себя и свое снаряжение на борт, Су уже взбиралась на холм из Аддайи, луч автомобильных фар менялся, когда она делала резкие повороты.

Карп вышел из салуна. Он выглядел довольным собой. Судно вело себя само по себе — он назвал это кораблем - и не было никаких проблем, руль был очень легким во всех моментах плавания. "Нам нужно быстро добраться до Мальты - если повезет". Он улыбнулся щербатыми зубами. "Ветер двадцать-двадцать пять узлов, попутный северо-восточный, возможно, северный, то есть хороший".

- Значит, трамонтана? - спросил я.

Он кивнул. "Но дождя нет. К западу от нас есть возвышенность, которая движется на юг. Море от двух до трех метров, так что она может быть упругой.'

Я оглянулся на набережную и очертания земли за ней. Было уже совсем темно, никаких признаков Су. Итак, это был он — момент отправления. Мы подняли тендер на форштевень, закрепили крепления, затем спустились ниже. "Поспал хоть немного по дороге сюда?" Это было маловероятно, потому что они были бы слишком заняты усиливающимся ветром и морем.

Карп покачал головой. "Не хотите ли кофе?" - спросил он. - Хочешь чего-нибудь поесть? - спросил я.

"Нет, спасибо. Мы опустим головы на пару часов. Нам нужно отойти около двух, затем с первыми лучами солнца мы будем достаточно далеко от острова и в международных водах.'

У меня была двуспальная кровать в левом корпусе, и я только что задремал, когда почувствовал, как кто-то трясет меня за плечо, открыл глаза и увидел склонившееся надо мной лицо Карпа. "У нас компания".

"Прибрежный патруль?" Я полностью проснулась в мгновение ока, одеяло откинуто, и мои ноги уже нащупывают крышку шкафчика рядом с койкой.

"Нет. Ничего официального.'

"Кто же тогда?" Я засовывал босые ноги в морские ботинки.

Но Карп уже поднимался по ступенькам, которые вели в салон. "Подойди и посмотри сам".

Он стоял на открытом месте, рядом с креслом рулевого, глядя на корму, когда я присоединился к нему, звон цепи громко прозвучал в тишине якорной стоянки. Сейчас нигде нет огней, все дома спят, над головой низкие облака. И там, едва различимые очертания, всего в пятидесяти метрах за кормой от нас, была рыбацкая лодка. "Санта-Мария"] - спросил я его.

Он кивнул. "Подумал, что ты захочешь знать". И он добавил: "Я спал на диване сразу за дверью салона, когда меня разбудил грохот дизеля рядом. Ты думаешь, они пришли в поисках убежища?'

Я ничего не сказал, и мы стояли там, наблюдая, как цепь с лязгом остановилась, и они начали спускать шлюпку, "Санта-Мария" похвально раскачивалась по ветру, так что мы потеряли из виду всю ту сторону судна. Луис начал всплывать как раз в тот момент, когда шлюпка вышла из-под кормы "Санта-Марии", и я сказал ему возвращаться. "Нас двое", - сказал я. "Они, должно быть, видят только двоих из нас." Карп кивнул, направив бинокль ночного видения на шлюпку, которая качнулась в нашу сторону, один человек на корме управлялся с подвесным мотором, другой в середине судна, его голова втянулась в плечи, когда полетели брызги. "Кто это?" Я спросил.

"Старик, я полагаю". Он передал мне очки. "Ты только посмотри. Я видел этого парня всего один раз.'

Это точно был Эванс. Я узнала сильную, похожую на колонну шею, то, как она держала его голову. "Я буду в левом корпусе, прямо на носу, в туалете". И я добавил: "Если он захочет знать, где я, насколько вам известно, я дома".

Карп кивнул. "Я позабочусь, чтобы он тебя не беспокоил". Он одарил меня своей щербатенькой улыбкой. "Напоминает мне о тех днях, когда мы тайком ездили в Голландию и возвращались в "Дебен", пересекали бар ночью и выгружали пару сумок, полных женевских бутылок de Kuyper, с прикрепленным поплавком, как будто мы закладывали горшочки для омаров".

Я кивнул и нырнул вниз, отправив Луиса на палубу, а сам пошел к двуспальной койке, которую я использовал по левому борту, чтобы убедиться, что вокруг не валяется ничего, что указывало бы на то, что я был на борту. Вскоре я уловил звук приближающегося подвесного мотора, затем голос, окликающий нас. Двигатель с треском заглох, и через мгновение я услышал голос Эванса— "Обернутый вокруг пропеллера, да? Который из них?' Затем шаги по ступенькам вниз, в салон, и голос гораздо ближе: "Что ж, мне повезло, что я нашел тебя. Когда мы поменялись лодками, я обнаружил, что у меня пропал пакет с запасной антенной и кронштейном на мачте, который я купил вместе с другим радиооборудованием из дьюти-фри в Gib по пути домой. Запихнул все это в трюм и удобно забыл об этом. Ты знаешь, как это бывает.'

Я услышал уклончивое ворчание Карпа, и голос Эванса продолжил: "Скажите мне, таможня, полиция, кто-нибудь вчера обыскивал корабль перед вашим отплытием?"

"Нет, не вчера", - ответил Карп. "За день до этого у нас был инспектор Маллино на борту ", - сказал сайдкик. И Хефи тоже.'

Тот самый Хеффи?'

"Ах. Главный инспектор полиции. Инспектор Хеффи. " Карп неизменно путал неудобные имена или слова. Он называл транзистор транзактором или тахометр налоговым инспектором, и всегда это легкое шипение, когда дыхание со свистом вырывалось через его два сломанных зуба. "Они были на борту довольно долго, разговаривая с боссом".

"Майк Стил?"

"Ах, босс".

"О чем они говорили?"

"О, то-то и то-то, я полагаю".

Затем пауза. Наконец-то Эванс выложил все начистоту. "Ну, они обыскали корабль или нет?"

"Откуда мне знать?"

"Ты сказал, что был там".

"Я был на мачте, не так ли?"

"Откуда, черт возьми, я мог знать, что ты был на мачте?" Меня там не было." Тон Эванса был раздраженным странным оборотом речи Карпа. После этого я ничего не мог слышать. Должно быть, он отвернулся. Затем, мгновение спустя, его голос зазвучал намного громче, как будто он переместился ко входу в корпус starb'd: "А как насчет моторного отсека starb'd? Они и туда заглядывали?'

Возможно, они так и сделали. Так вот где ты это спрятал?' Я услышал, как убираются ступени. "Ну, вот ты где, приятель. Вы можете убедиться сами. Там ничего нет.'

"Прямо сзади".

Послышался звук движения, затем снова голос Карпа, гораздо более резкий. "Нет, ты не понимаешь. Ты не будешь пробираться между этими трубами и "проводами".

Эванс начал спорить, затем откинулась ступенчатая крышка, и Карп сказал: "Вы что-нибудь потеряли, поговорите с боссом. Я не хочу, чтобы этот двигатель снова отказал. Не на полпути к Мальте, я не. И в любом случае, если мы найдем это, мы узнаем, чье это, и проследим, чтобы ты вернул его.'

Пауза, затем Эванс сказал: "Хорошо, при условии, что вы никому это не покажете. Я не хочу, чтобы ходили слухи о том, что я что-то подсунул под нос таможенникам, не тогда, когда мы пытаемся наладить здесь рыбную ловлю. Все в порядке?' И затем, когда он отвернулся, его голос затих: "Где сейчас твой босс?" Ты знаешь?'

Я не расслышал ответа, шепот их голосов затерялся, когда они вернулись в салон. Затем я вышел из туалета и прошел на корму до поворота трапа над двигателем. Затем я услышал голос Эванса, резкий и жесткий, когда он сказал: "Феликсстоу Ферри! О чем, черт возьми, ты говоришь?' И Карп отвечает: "Ну, с тех пор, как ты приехал на Военно-морскую набережную, чтобы захватить "Санта-Мариаи", я задаюсь вопросом. Видишь, как я тебя узнал. Но рыжие волосы — это то, что исправило меня.'

"Рыжие волосы? Что ты имеешь в виду?'

"Мойра. Вот что я имею в виду. Красная Мойра." И Карп продолжил, его акцент усилился, и он говорил быстро: "Прямо перед тем, как вы доберетесь до парома, слева есть дамба, идущая вдоль небольшого приливного ручья, полного старых зацепов, используемых в качестве плавучих домов. Помню, был такой, принадлежал какому-то актеришке—эпизодически его показывали по телевизору, потом он целую неделю был пьян и счастлив как жаворонок. После этого снова сломался и стал угрюмым, как будто сам увидел Черную Шелуху. Раньше я бродил в одиночестве по направлению к Королевскому флиту. То же имя, что и у тебя.'

- Ну и что? - голос Эванса был резким. "Это достаточно распространенное имя".

"Ну, теперь он мертв. Переспал с этой ирландской шлюхой. Красная Мойра, как ее звали на всем пляже. Жила на старой лодке под названием "Бетти-Энн", которая лежала там в грязи, а единственным способом забраться на борт была старая расшатанная доска из обломков. У них родился сын. Раньше называл "я Пэт".

"Ты меня с кем-то перепутал".

"Может быть. Но потом этот парень из военно-морского флота пришел искать тебя, и странно то, что, когда он был ребенком, его отправили погостить к Эвансам. Я бы видел, как вы вдвоем плавали, веселились повсюду, где бы вы ни были, пока не вломились в кают-компанию, не выпили чего-нибудь и не разозлились до чертиков. Я помню, что другой упал в воду, и Билли пришлось плыть за ним на лоцманской лодке, прилив был сильный, и беднягу вынесло прямо на галечный берег.'

Эванс сказал что-то о том, что им пора в постель, и звук их голосов затих, когда они вдвоем вышли в ночь. Вскоре после этого заработал подвесной мотор, звук которого постепенно затих, когда Карп крикнул мне, что я могу теперь выходить. Он ухмылялся. "Он не смог уйти достаточно быстро, не так ли? Я точно думаю, что это был он.'

Мальчик, которого ты знал в детстве?' Он кивнул, и я сказал: "Я думал, ты говорила, что у него рыжие волосы".

Это верно. Настоящий Тишан. Но ты можешь покрасить это, не так ли? Покрась их в черный цвет, и это полностью изменит внешний вид мужчины. И эти забавные усы. Вот почему я не был уверен, поначалу. Но то, как он сказал, что это было "пора спать.. Ты знаешь, был момент, когда я подумал, что он собирался позвонить своему напарнику и попытаться обыскать моторный отсек без разрешения. Вот почему я начал рассказывать ему о Феликсстоу Ферри. Пэт Эванс. Так звали мальчика. Видишь ли, то же имя. И их обоих отправили в Ганг.Это было ближайшее место, не считая Борстала у Холлсли, где можно было привить молодым негодяям некоторую дисциплину.'

Он потер руки о свои джинсы. "На палубе было довольно душно, по-настоящему мокро, как будто спустился туман. Хотите кофе?' И прежде чем я смог ответить, он продолжил: 'Имел наглость спросить меня, есть ли у нас на борту какое-нибудь спиртное. Он сказал, что у него кончились силы. Чего он добивался, конечно, так это того, чтобы начать пить, чтобы у меня развязался язык и я, возможно, узнал что-то, чего я не сказал бы ему иначе. Я сказал, что нам нужно то немногое, что у нас было на борту, для путешествия туда. - Он покачал головой, потирая руками седеющую щетину на подбородке. "Они никогда не меняют свои пятна, не так ли? Ну, что насчет тебя? Может, мне сварить немного кофе?'

Ему не хотелось ложиться спать, как и мне. Мы потеряли драгоценные полчаса сна, а уже было 01.37. "Кофе и маленький стаканчик чего-нибудь согревающего", - сказал я. "Тогда мы отправляемся в путь".

"Ему не понравилось, что я напомнил ему, что он был на пароме Феликсстоу, когда был ребенком, не так ли?" Он ухмыльнулся, поворачиваясь к камбузу в задней части левого борта. "Боюсь, это будет мгновенно". Я услышал звон металла, звук льющейся воды, затем хлопок зажигающейся бутановой горелки. "Забавно с его волосами", - крикнул он. "Заставляет задуматься, что происходит в голове у мужчины, не так ли?"

"Что ты имеешь в виду?" Я спросил.

"Ну, как долго он их красил, вот что я имею в виду. Не может быть, чтобы он просто скрывал свою личность, иначе он бы сменил имя, не так ли? Видите ли, мы не знали, что они были женаты - Тим Эванс и Ред Мойра. Она была просто подругой, живущей в плавучем доме, это было нашим предположением. Особенно потому, что она была довольно свободна в своих одолжениях. Ну, не бесплатно, если вы понимаете, что я имею в виду. Она брала деньги, когда ей хотелось, или когда у нее не хватало наличных.'

Чайник засвистел, и когда он вернулся с кофе, он сказал: "Они утверждали, что они женаты. Мистер и миссис Эванс. - Он рассмеялся. "Но если это не так, то это делает сына Патрика незаконнорожденным. Наверное, поэтому он покрасил волосы — не хотел пачкаться красной щеткой своей матери?' Он открывал шкафчик рядом со столом. "Соберано" или настоящий, неподдельный солод, который Ленни стащил у одного из шкиперов яхт в Maritime".

Он достал бутылку и налил в два коротких стакана золотистого ликера. Это был двенадцатилетний Макаллан, сладкая мечта после более сладкого, более жгучего вкуса испанского бренди. "Немногим лучше, чем шлюха", - продолжил он. "И язык у нее такой, что мог бы заставить замолчать шкипера баржи с восточного побережья. И она тоже использовала это, когда была пьяна, что случалось довольно часто. Неудивительно, что бедняга покончил с собой. Быть в одной постели со шлюхой, которая спала с другими мужчинами, - это одно, но с рыжеволосой ирландской сучкой с языком, грубым, как груженная песком баржа…- Он пожал плечами. "Ну что ж, теперь он мертв, так кого это волнует?"

Зная местность, даже маленький грязевой ручей за гостиницей "Феррибоут Инн" с тропинкой на вершине дамбы, ведущей на север к берегу реки Дебен, вспоминая старые плавучие дома, которые я видел там в тот холодный, унылый весенний день, их скользкие днища, глубоко погруженные в ил, обнаженный приливом, я мог представить, каково это, должно быть, мальчику расти в таком доме и семейной атмосфере, как эта. И отец, совершающий самоубийство. "Как он это сделал?" Я спросил.

"Утонул" - это я сам, - ответил Карп. "Что еще? Это достаточно легко сделать на пароме, поскольку галечный пляж обрывается почти отвесно, а прилив в Спрингсе достигает пяти узлов. Он пропал за два дня до того, как кто-то всерьез воспринял всхлипы Мойры. Он делал это раньше, уходил куда-то один, без ее ведома куда. Очень непредсказуемый мужчина. Однажды он проспал в Минсмере в лесу целых два дня. Наблюдение за птицами в заповеднике вот что он сказал, но мы все решили, что это потому, что ему этого было достаточно. Они нашли тело у буя "Хейвен"… Верно, тот самый буй , за который был найден цепляющимся молодой лейтенант. Его нашла яхта, направлявшаяся в Голландию. Отличный способ начать круиз, выуживая из воды тело, которое было мертвым — ну, к тому времени, должно быть, прошло около недели.'

Со стороны набережной раздался гудок, и я высунул голову из двери салуна, думая, что, возможно, Су вернулась по какой-то причине. Там была припаркована машина, ее фары были включены в дальний свет и направлены прямо на Санта-Марию.В рулевой рубке загорелся свет, и мгновение спустя шлюпка отошла от борта, подвесной мотор в тишине звучал так же резко, как бензопила.

Мы наблюдали из дверного проема, как лодка покачивалась у причала, где водитель ждал, чтобы получить коробку или большую картонную коробку, которую ему передали. Машина уехала, а шлюпка вернулась на "Санта-Марию".Свет погас, все снова стихло, только ветер стонал в деревьях и подлеске защитного полуострова к востоку от нас.

- Хочешь еще кофе? - спросил я. Появился Луис и поднял горшок в приглашающем жесте. Мы провели это с остальной частью нашего Macallan за штурманским столом, проверяя позицию, в которой мы, наконец, повернем на наш курс на Мальту. Это был прямой рейс по курсу 155 °, который проходил примерно в тридцати милях к югу от Сардинии. "Шестьсот миль", - сказал Карп. "Мы должны добраться туда без поездок на автомобиле чуть более чем за три дня".

"Если ветер не стихнет", - сказал я. "Что редко случается".

Нам потребовалось всего несколько минут, чтобы подготовиться к выходу в море, затем мы подняли грот, удерживая "кэт" против ветра и вручную подтягивая перекосившийся якорь, пока он не поднялся и не опустился. Я не заводил двигатели, даже ни один из них, снимаясь с якоря и разворачиваясь на грот до тех пор, пока при попутном ветре мы не направились к востоку от острова, который лежал поперек пролива, как пробка в бутылке, и отделял гавань Макарет от верхнего течения пролива, которым был Порт д'Аддайя. Мы прошли менее чем в одном кабельтове от "Санта-Марии", скользящей по воде совершенно бесшумно, слышалось только легкое хихиканье на носу. Никто не пошевелился, не зажегся свет, и через мгновение большая часть острова скрыла ее из виду.

Карп и Луис подняли кливер, и когда мы застыли на простыне, "Тандерфлэш" подобрала юбки и начала двигаться. У самого Макарета мы начали ощущать силу ветра, индикатор скорости приближался к семи узлам. Там тоже было движение, так как ветер проникал к нам через вход. "Все уложено?" Я спросил Луиса, и когда он кивнул, я сказал ему спуститься вниз и проверить еще раз. "Будет тяжело, когда мы выйдем с подветренной стороны Илии Гран".

Карп внезапно окликнул меня с носа. "К нам приближается лодка".

"Где?" - спросил я.

Но он уже указывал, его рука указывала позицию прямо над носом. К тому времени индикатор скорости мигал на десяти, и секундой позже я увидел это, темный силуэт, без огней. Только белизна ее носовой волны позволила Карпу заметить это. "Чертов дурак!" - сказал он, приземляясь на тиковую решетку рядом с моим вращающимся креслом.

"Что это?" - спросил я. Я спросил его. "Прибрежный патруль?"

"Не думай так. Жукер приближается без единого проблескового маячка. Может быть военно-морским флотом. Упражнение. В противном случае...'

Я думал о "Санта-Марии", лежащей в начале бухты, и о машине, которая встретила Эванса на набережной. Я был уверен, что именно Эванс доставил эту коробку или чемодан на берег. "Мы узнаем достаточно скоро", - сказал я. Мы уже могли слышать стук ее дизеля, и в этот момент ее на мгновение осветили фары автомобиля на повороте берега. Между нами оставалось едва ли дюжина метров, когда она с грохотом пронеслась мимо, и, попав в полосу света автомобильных фар, в рулевой рубке показался темный силуэт трех мужчин. Это была моторная яхта винтажных пятидесятых или даже более ранних годов. "Экономит свои батарейки", - сказал Карп. "Либо это, либо она приносит кому-то маленький приятный подарок втихаря".

Я ничего не сказал, уверенный теперь, что это тайное прибытие как-то связано с присутствием "Санта-Марии" на внутренней якорной стоянке. Но у меня не было времени зацикливаться на этом, потому что почти сразу же мы открыли брешь между мысом Макар Реал и Илия Гран, корпус starb'd начал приподниматься, когда ветер, проходящий через брешь, ударил в нас. Тогда я сократил свою работу, чтобы держать ее на курсе ко входу.

Еще несколько минут, и мы оказались на открытом месте, в море, коротком и очень крутом, с большим количеством белой воды. Я поворачивал на 040 °, скорость возросла почти до восемнадцати узлов, и каждая разбивавшаяся волна поднимала брызги, капли воды, твердые, как дробинки для дробовика, летели мне в лицо из-за очевидной скорости ветра, которая, должно быть, была намного больше сорока узлов. Я позвал Карпа, чтобы он надел непромокаемые куртки и встал за штурвал, пока я спущусь вниз, чтобы зафиксировать индикатор Favaritx.

Нам потребовалось всего двадцать минут или около того, чтобы пробежать наше расстояние от Менорки, нос корабля рассекал волны, брызги взлетали почти на высоту радарного сканера на перекладинах, а двойные корпуса прокладывали себе путь по воде со скоростью, из-за которой она казалась твердой, как бетон, удары сотрясали каждую косточку в наших телах. В 02.27 мы легли на левый галс, взяв курс на Мальту, и из-за того, что ветер с порывами отступил, движение стало легче, хотя нас все еще сильно тянуло. Мы перешли на кливер номер два, сделали пару бросков в основной части и перешли на двухчасовую вахту.

Со своей койки я периодически видел проблески луны через плексигласовый люк, а когда рассвело, я поднялся в кают-компанию, надеясь в последний раз увидеть Менорку и таким образом зафиксировать наше местоположение. Но не было никаких признаков суши, катамаран теперь был на широком просторе, быстро и комфортно двигаясь по дикой местности с разбитой водой.

Это был долгий день, переходящий в ночь, с перерывами на солнце и облака. Я смог зафиксировать время в полдень, близкое к показаниям спутниковой навигации, и показал, что мы разгонялись в среднем на девять с половиной миль в час над землей в течение десяти часов, проведенных в море. Движение сильно отличалось от всего, что я знал раньше. Однокорпусный корабль не врезается в море, он приспосабливается к подъему и падению волн. Многокорпусный корабль гораздо более бескомпромиссен, и ветер не ослабевал, мы все очень устали к тому времени, когда наступила ночь, солнце садилось огненным шаром, а странного вида радуга извивалась над черной дождевой тучей на юге.

У нас было два дня от силы с пяти до семи между Северо-восточной Азией и северо-западом, и были моменты, когда я на мгновение подумал, что она собирается начать пилотировать корпус. На третий день ветер сменился на западный, так что мы смогли убрать наши рифы, и почти четыре с половиной часа у нас был спинакерный пробег. После этого ветер стих, и мы завели мотор. От белых разбивающихся волн море разгладилось, пока не приобрело маслянистую, почти вязкую поверхность, и только небольшая зыбь с севера напоминала нам о суровой погоде, которая давила нас несет на юго-восток по Средиземному морю с такой бешеной скоростью. К нам присоединилась стая дельфинов, и мы провели более двух часов, наблюдая за тем, как они скакали вокруг носа. Карп пытался сфотографировать свои подводные формы, лежа плашмя на страховочной сетке, которая натянута между двумя корпусами на носу. Он вернулся на корму насквозь мокрый, один из дельфинов ударил хвостом по поверхности и обдал его брызгами. "Я клянусь, он сделал это специально, потому что он перевернулся на бок и посмотрел мне прямо в лицо, и он ухмылялся! Не уверен, что "он не подмигнул" мне своим глазом. Поговорим о чувстве веселья...'

Дельфины исчезли так же внезапно, как и появились. Солнце сияло с голубого неба, когда они покидали нас, брызги, поднятые их скоростью, и изгибы их гладких тел отливали серебром в ярком свете. В полдень мы оказались в пятидесяти милях от Сицилии, а к вечеру мы могли видеть горы, бледные в лучах заката, с клочьями облаков, цепляющихся за их вершины.

Это был ленивый день, жаркий и располагающий ко сну, приятный контраст. Я потратил часть этого времени, пытаясь объяснить Карпу, как вычислить его местоположение по снимкам, сделанным с помощью секстанта. Он был хорошим береговым лоцманом, но у него никогда не было возможности изучать навигацию, он никогда раньше не держал в руках секстант. У нас на борту была спутниковая навигация и Decca, все настолько автоматизировано, насколько это возможно, и это нормально, пока ваши батареи выдерживают нагрузку и в оборудовании не возникают электрические сбои. Прелесть секстанта в том, что практически ничего не может пойти не так, если только вы не настолько глупы, чтобы выбросить эту штуку за борт или забыть захватить с собой таблицы азимутов.

В тот день я также начал думать о нашем приземлении. Если бы мы направились прямо в Гранд-Харбор, то вряд ли мне удалось бы сойти на берег незамеченным. Альтернатива, которая заключалась в том, чтобы проскользнуть в одну из небольших забегаловок, таких как Марсашлокк на юге острова, или даже высадиться на меньшем острове Гозо, была сопряжена с риском того, что у Карпа могли возникнуть серьезные проблемы с властями, если бы меня забрала полиция за отсутствие документов и незаконный въезд на Мальту. В любом случае, когда дело дойдет до отъезда с острова, мне придется сделать это тайно.

Я не обсуждал этот вопрос с Карпом. Это было то, что я должен был решить сам, и в конце концов я решил проявить наглость и сказать властям, что я по неосторожности потерял свой паспорт за бортом, что очень легко сделать ночью, если кто-то был достаточно глуп, чтобы оставить его в анораке.

Ближе к вечеру сгустилась жара, и мы взяли одежду и постельное белье, которые вывесили на воздух. В шесть Луис сменил Карпа у руля, и впервые за три дня мы вдвоем смогли расслабиться за вечерним напитком, прежде чем поставить тушеное мясо обратно на плиту. Во время ночных дежурств в моей голове прояснились два вопроса, оба касающиеся Гарета Ллойд Джонса. Первым и главным были точные отношения между ним и Эвансом, но все, что сказал Карп, было: "Если он приведет свой корабль в Маон, тогда вы сможете спросить его сами".

"Как долго два мальчика были вместе в том плавучем доме?" Я спросил.

- Не больше трех недель, месяца или около того. Если бы это было дольше, чем они ожидали, у них были бы настоящие проблемы, они становились такими дикими. И Тим Эванс обвиняет эту Мойру во всевозможных противоестественных действиях, обвиняет ее публично, прямо перед всеми на пароме." Он допил остатки виски и налил себе еще, уставившись в свой стакан, погрузившись в воспоминания.

Что вы имеете в виду — противоестественные практики?' Я был заинтригован его необычным выбором слов.

"Ну, не могу сказать, что я точно знаю, о чем болтали женщины, но факт в том, что мальчик Гарет был как раз подходящего возраста для этого, и он был там на яхте с Мойрой и ни с кем другим в течение — О, сейчас я забыл, но Тима Эванса довольно долго не было. Съемки были такими, как сказала Мойра. Но позже я услышал, что он так отчаянно нуждался в деньгах, что нанялся коком на глубоководный траулер, отплывающий из Ярмута в то русское место, Новую Землю.'

"И он обвинил ее в том, что она затащила мальчика в свою постель — ты это хочешь сказать?"

"Ну, я был там в пабе, не так ли? Я сам слышал, как он это сказал. Кричал на "э-э, он был".

"Итак, какова была позиция мальчика? Почему это было неестественно?'

Карп пожал плечами. "Видите ли, ходили слухи".

Я подождал, и когда он больше ничего не сказал, я спросил его, какого рода слухи.

Что они были сводными братьями. Так говорили некоторые люди. ' Он слегка пожал плечами. "В таком месте, как Паром, языки сплетничают, особенно из-за таких странных людей, как Тим и Мойра".

"Кто из них должен был быть общим родителем?" Я спросил.

"О, тот парень, конечно. Мойра была слишком легкомысленной, чтобы попасться больше одного раза. По крайней мере, я так думаю. Но у того мальчика были такие же рыжие волосы, как у нее, и тоже веснушки. Он был ее ребенком, в этом нет сомнений. И старше Гарета. По крайней мере, год. В местной газете их возраст был указан как тринадцать и четырнадцать.' И он продолжил, сказав, что, насколько он помнит, Гарет был сыном пары по имени Ллойд Джонс, которые держали газетный киоск где-то в лондонском Ист-Энде. Кажется, это случилось, когда Тим Эванс работал в муниципальном театре на Майл-Энд-роуд. Именно тогда, в театре, он встретился с Мойрой. Она работала там барменшей, так что ходили слухи.

"Ты хочешь сказать, что Тим Эванс развлекался с обеими женщинами одновременно?"

"О, я не знаю об этом. История заключалась в том, что этому парню Ллойду Джонсу пришлось лечь в больницу на операцию, а его жена осталась одна управлять газетным киоском. К тому времени Тим Эванс остался без работы, поэтому она пригласила его в магазин, чтобы он помог ей. Вот как он заплатил за "это жилье".

"Подарив ей сына?"

Он усмехнулся. "Все, что я сказал, это то, что он помог ей в магазине. Насколько мы были обеспокоены, это был рыжеволосый парень, который был незаконнорожденным.'

Луис крикнул нам, что он только что заметил маячок почти погасшего фонаря над носовой частью. Примерно через четверть часа, когда его белый луч, наконец, поднялся над горизонтом, мы смогли точно идентифицировать его как маяк на самой высокой точке острова Гозо, который находится на высоте 595 футов над уровнем моря и имеет радиус действия двадцать четыре мили.

Поскольку судна не было видно, я заглушил оба двигателя, и мы легли на якорь, чтобы впервые за три дня вместе выпить и поужинать в салоне. К тому времени я, наконец, принял решение зайти с первыми лучами солнца и очистить систему здравоохранения, таможни и иммиграции обычным способом. До Гранд-Харбора было не более сорока миль, пять часов езды на экономичных восьми узлах, что означало трехчасовую вахту для каждого из нас, начиная с Луиса в 21.00.

Мне показалось, что прошло ужасно много времени, пока я лежал без сна, думая о Мальте. Так много истории, и бледный известняк медового цвета, кажется, повсюду прорастает церквями, казармами, валами и крепостями, гостиницами и всеми другими типами и периодами строительства в таком изобилии, что едва ли казалось возможным существование ферм, разбросанных по всему острову, спрятанных за бесконечными каменными стенами. Я провел там чуть больше года, сначала тренируясь, затем обучая других. Позже я вернулся, чтобы погостить в мальтийской семье, одной из тех, которые происходят от рыцарей, гордых людей, чьи предки сражались с турками во время Великой осады в 1565 году. Это было, когда я встретил Су.

Теперь, когда до этого места из необъятных камней оставалось совсем немного ночного сна, мой разум продолжал снова и снова прокручивать будущее и его проблемы, воспоминания сливались с мыслями о Гарете Ллойд Джонсе, задаваясь вопросом, будет ли там его корабль, насколько изменился бы остров, каким было бы отношение родственников Су. Я знал, что отец ее матери был еще жив, а младший брат, который ушел в Церковь, был викарием большой церкви в Бирзебуге, когда от него в последний раз поступали известия — старший брат эмигрировал в Австралию и управлял скотоводческим хозяйством на севере Квинсленда. У самой Су была двоюродная сестра Виктория, которая была замужем за адвокатом и жила в Слиме; двоюродные братья мужского пола оба нашли себе работу в Штатах. Я однажды встречался с адвокатом, мужчиной примерно моего возраста, очень консервативного мировоззрения, но хорошим подводным пловцом, и ему нравилось плавать под парусом.

Я услышал смену часов и приглушенный звук заводящихся двигателей, почувствовал смену движения. Мы снова тронулись в путь, и после этого я спал, пока Карп не встряхнул меня сразу после 03.00. "Гозо только что подошел к траверзу, - доложил он, - и теперь я вижу свет на волнорезе Святого Эльма".

Это было яркое, залитое звездным светом утро, темные просторы Гозо были отчетливо видны под качающимся лучом маяка высоко в центре острова. Тогда я был один за штурвалом, ветра практически не было, и двигатели, мурлыкая, несли нас со скоростью восемь узлов, рассвет постепенно заполнял детали пейзажа на нашей правой руке. Я смог разглядеть отель, в котором я когда-то останавливался в заливе Святого Павла, который является местом, где, как предполагается, "ученик" потерпел кораблекрушение. Я помню так много мест, и когда солнце взошло в виде огненного шара , медового цвета здания Слимы и Валетты засияли розовым светом, весь городской комплекс, который окружает большие бухты Марсамксетт и Гранд-Харбор, выглядел свежим, как феникс, все еще охваченный пламенем.

Я проехал под старой крепостью Святого Эльма, направляясь к Гэллоус-Пойнт, и когда я свернул в саму Гранд-Харбор, я позвал Луиса и Карпа подняться и посмотреть на это, ни один из них раньше не был на Мальте. Зайти вот так, с моря, значит увидеть это так, как видели турки в мае 1565 года, когда все сто девяносто их кораблей медленно прошли через вход, чтобы привести величайшую из существовавших на тот момент боевых сил для атаки на рыцарей Святого Иоанна в крепости, в которую они удалились после изгнания с Родоса.

Мы подняли желтый флаг Q и направились в гавань, где по левому борту был ручей Калкара и массивные крепостные стены Сент-Анджело и Сенглеа по обе стороны от Докьярд-Крик. И прямо перед нами, прямо посреди Гранд-Харбора, выглядевший так, как будто он здесь хозяин, стоял массивный крейсер в серой броне с красным флагом с серпом и молотом на нем. Интересно, сколько британских адмиралов перевернулись в могилах при мысли обо всех других нациях, которые сейчас использовали порт Тенхарбор? У причала чуть дальше было ливийское грузовое судно, небольшой кубинский военный корабль, пришвартованный у причала, и стайка судов прибрежного патрулирования среди паромов в заливе, а затем я заметил бледно-серую фигуру, неуклюже расположенную прямо за ливийским грузовым судном и притиснутую к причалу верфи прямо под одним из кранов. Это было похоже на корабль королевского флота. Ярко раскрашенный dghajsaw проплывал мимо нашего носа, человек на веслах окликнул нас, чтобы спросить, хотим ли мы, чтобы нас доставили на берег. Но к тому времени один из катеров из гавани вышел нам навстречу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Все было достаточно сложно в эпоху Mintoff, вот почему мы вернулись только дважды с момента нашей свадьбы, но теперь бюрократия, представленная надутым маленьким сотрудником иммиграционной службы, который вышел к нам, казалось, стала еще более жесткой и отказывающейся от сотрудничества. Без сомнения, он получил приказ, потому что, как только я назвал свое имя, он потребовал показать мой паспорт, и когда я сказал ему, что потерял его за бортом, он кивнул, улыбаясь, как будто это было то, чего он ожидал.

Я, конечно, надеялся, что к настоящему времени у Мартина Лопеса будет время все уладить, но когда он приказал нам переместиться ближе к зоне верфи, предположительно, чтобы они могли более пристально наблюдать за нами, и сказал, что никто не должен высаживаться, было очевидно, что власти Менорки связались с ними. Я указал ему, что мы были в море почти четыре дня и должны послать кого-нибудь на берег за свежей едой, но карие глаза на гладком смуглом лице непонимающе уставились на меня, в конце концов, он сказал нам договориться с одним из dghajsasto, чтобы тот обеспечил наши потребности. "Если вы сойдете на берег до того, как получите разрешение, - сказал он, - вы будете арестованы".

Я слишком устал, чтобы спорить с ним, и вскоре после того, как он ушел, появился катер полиции Гавани, и под их руководством мы переместились в промышленную часть гавани, бросив якорь к северу от самого большого из сухих доков, который занимал круизный лайнер, зарегистрированный в Панаме. На нашей новой якорной стоянке было шумно и сильно пахло нефтью и нечистотами, вода была густой и темной, ее вязкая поверхность отливала синевато-розовыми переливами в ярком солнечном свете.

Корабль RN был фрегатом; теперь мы могли видеть его довольно отчетливо, но не его название, а только номер с приставкой F. Судно было пришвартовано у причала на берегу Сенглеа во Французском ручье примерно в том месте, где турки так отчаянно пытались снести импровизированный частокол, возведенный рыцарями для защиты своего южного фланга. Мальтийские пловцы, вооруженные ножами и короткими мечами, отбросили их, а затем 15 июля, в разгар летней жары, Мустафа-паша нанес то, что должно было стать последним сокрушительным ударом по рыцарям Святого Иоанна. Я помню дату, потому что это был день, когда мы с Су поженились. Янычары, спахи, лайалары, рекруты - все были брошены туда, а также галеры, которые были доставлены по суше из Марсамксетта. В тот день погибло три тысячи фанатичных мусульман.

Как много изменилось! И все же за долгий промежуток в четыре столетия форты, крепостные валы и равелины Рыцарей все еще массивно возвышались на солнце — Сенглеа и Сент-Майкл, Биргу и Сент-Анджело, а также форт Сент-Эльмо слева от меня на стороне Гранд-Харбора в Валетте. Я читал о Великой осаде, когда впервые встретил Су, и именно она водила меня по всевозможным местам, которые иначе я бы пропустил. На самом деле, это была Великая Осада, которая свела нас вместе, начало нашей любви, и, увидев ее снова такой яркой в то безоблачное утро, у меня комок подступил к горлу.

Внезапный всплеск активности на палубе фрегата вернул мои мысли из прошлого. Обслуживающий персонал был предупрежден о приближении катера, несущегося из Валетты, я наблюдал, как он подошел к жилому трапу, матросы с баграми на носу и корме и морской офицер вышли и быстро поднялись на верхнюю палубу. Послышалось щебетание свирели bo's'n's, и я подумал, не капитан ли это возвращается с визита вежливости. Это был Ллойд Джонс? Знал бы он о Великой осаде? Компенсирует ли та искра, которую я видел, вспыхнувшую между ними, все то, что мы с Су разделили? И затем, более практично, я рассматривал надстройку фрегата, путаницу радио- и радиолокационного оборудования. Там, на худой конец, было средство общения с внешним миром, если бы он захотел поиграть.

Эта мысль не выходила у меня из головы весь день. Мне нужно было знать, что происходило в Маоне, какова была моя позиция. Я был так уверен, что к тому времени, как мы доберемся до Мальты, я буду вне подозрений, а Эванс?… конечно, они бы уже обыскали виллу к настоящему времени? Лежа на широкой двуспальной койке в левом борту, я снова и снова прокручивал в голове глупость всего этого. Попасть в такую ловушку с тяжелой наживкой — мне, со всем моим опытом плавания рядом с Христом ветром! Это было невероятно.

А потом, когда я, наконец, отправилась спать, за бортом послышался скрип катера, голоса мальтийцев и топот ног по палубе. Таможенники вернулись снова, на этот раз с приказом обыскать лодку, что они и сделали из конца в конец, заглядывая во все трюмы, ощупывая подушки и постельные принадлежности и обыскивая каждый шкафчик, в том числе и моторные отсеки. Периодически я спрашивал их, что они ищут, но каждый раз старший офицер отвечал: "Обычный поиск. Ничего больше. Просто рутина.'

Они были на борту большую часть двух часов. Когда они уходили, мне еще раз посоветовали не сходить на берег. "И не отправляйте на берег никаких сумок, белья, ничего подобного. Подожди здесь, пока тебя не оправдают, хорошо?'

Нет ничего более деморализующего, чем быть запертым на борту парусной лодки в порту и на якоре, ничего не делать, кроме как ждать, и так много вещей, которые я мог бы сделать на берегу. Карп философски удалился на свою койку, но, хотя я последовал его примеру, заснуть не смог. После обеда я спустил надувную лодку на воду, а подвесной мотор закрепил на кронштейне в готовности. Если бы я был один, думаю, я бы рискнул, но мне нужно было обдумать придирки, и поэтому я сидел в кресле рулевого, наблюдая за проносящимся мимо миром, солнце припекало мои обнаженные плечи, в руке был бокал, а вокруг меня звучали звуки Мальты.

Больше к нам никто не выходил, и время тянулось медленно. Ярко раскрашенные дгайсы и паромы, полные туристов, сновали туда-сюда по воде между Валеттой и Калкарой или Витториозой, а между судами, стоящими на якоре, постоянно сновали катера и суда обслуживания. около пяти вечера на катере, стоявшем у трапа фрегата, снова был экипаж, и офицер появился на верхней палубе. Я достал очки, но я не был уверен, что это был Ллойд Джонс, козырек его кепки отбрасывал тень на его лицо. Его перевезли через гавань на посадку у здания таможни, где его ждала машина. Не прошло и часа, как он вернулся на борт. К тому времени солнце опускалось над поселком Марса, и известняк медового цвета старых зданий на берегу начал излучать тепло, которое быстро превратилось из золотого в огненно-красный.

К тому времени шум верфи ненадолго заглушили двигатели и гудки уличного движения в час пик. На улицах и на пристанях появились огни, окна зданий вспыхнули, как мириады светлячков, и внезапно фрегат осветился от края до края, превратившись в кольцо электрических лампочек. Я думаю, что именно это, наконец, решило за меня. Я спустился вниз, переоделся в приличные брюки, надел рубашку и галстук, затем попросил Карпа отвезти меня на фрегат.

Он пристально посмотрел на меня на мгновение, затем кивнул. "Хорошо, если это то, чего ты хочешь. Ты всегда можешь сказать, что это не считается — как выход на берег, я имею в виду.'

Нам потребовалось меньше пяти минут, чтобы пересечь ровную спокойную полосу воды, отделявшую нас от фрегата. Катер был поднят на шлюпбалках, так что, как только я убедился, что Ллойд Джонс был капитаном фрегата, а квартирмейстер убедился, что я действительно его знаю, мы смогли пройти прямо вдоль трапа жилого помещения. "Хочешь, чтобы я подождал тебя?" - спросил Карп, когда я ухватился за одну из стоек и вскарабкался на решетку.

"Нет". Я не хотел, чтобы им было так легко от меня избавиться. "Либо они вернут меня обратно, либо я прикажу им осветить тебя своим сигнальным фонарем".

К тому времени, когда я добрался до палубы фрегата, Карп уже возвращался на лодку, и меня ждал очень молодо выглядящий офицер. Он подтвердил, что Ллойд Джонс был капитаном, и когда я сказал ему, что я друг, он попросил меня подождать, пока он позвонит. Он почти сразу вернулся с Гаретом Ллойдом Джонсом. Он выглядел очень элегантно в безукоризненно белой рубашке с открытым воротом, черных брюках и кушаке, на его погонах сияло золото его нового звания, на его приятном открытом лице сияла улыбка. "Майк. Рад тебя видеть. Он протянул руку, выглядя искренне довольным. "Джон, отведи мистера Стила в мою каюту, - сказал он молодому офицеру, - и попроси старшину Джарвиса принести ему выпить". Затем, обращаясь ко мне, он сказал: "Вы извините меня на минутку. По приглашению мальтийской винодельческой компании на ужин собирается компания, и я хочу перекинуться с ними парой слов, прежде чем они уедут.'

Затем он оставил меня, поднявшись по трапу на вертолетную палубу впереди меня и исчезнув за ангаром по левому борту. Джон Кент, темноволосый, темнобровый молодой человек, который оказался одним из офицеров-моряков, провел меня на летную палубу, прошел на нос мимо освещенной трубы и через водонепроницаемую дверь вошел в коридор, который вел к занавешенному входу в дневную каюту командира. "Чувствуйте себя как дома, сэр, пока я найду стюарда капитана".

Каюта была просторной, с письменным столом, двумя креслами и диваном с журнальным столиком перед ним, а у одного из двух иллюминаторов стоял небольшой обеденный стол с удобными стульями с прямой спинкой. Иллюминаторы с ручками для стальных опалубок позволили мне увидеть бетонную стену в задней части набережной и освещенные здания за ней, поднимающиеся к задней части полуострова Сенглеа. Ни на причале, ни в конце сходней, ведущих к берегу, которых я мог видеть только на небольшом расстоянии за кормой от того места, где я стоял, никого не было. Единственными звуками, которые проникали в каюту, были корабельные звуки воющих механизмов и кондиционеров.

На стене рядом со столом была система телефонной связи, а также микрофон и громкоговоритель, а на самом столе лежало что-то вроде руководства по военно-морскому делу, издание "Путешествия ее величества" Бигля" в формате Folio Society Фицроя, копия в мягкой обложке одного из морских рассказов Патрика О'Брайана, а также фотография в рамке, на которой Су загорает на скале. Это было похоже на фотографию, которую я сделал сам, на Гала д'Алькауфар, когда мы впервые приехали на Менорку. Для меня было шоком получить это визуальное свидетельство того, как много моя жена теперь значила для этого человека, ведущего монашескую жизнь на одном из кораблей Ее Величества.

"Что бы вы хотели выпить, сэр?"

Вздрогнув, я обернулась и увидела круглолицего молодого человека в темно-синих, почти черных, темно-синих брюках и белой рубашке, с любопытством смотревшего на меня с порога. Я заказал джин с тоником и вернулся к иллюминатору. Теперь началось движение, непрерывный поток моряков, все в штатском, выглядевших чистыми и подтянутыми, с хорошо причесанными волосами, спускался по сходням на причал. Я насчитал двадцать семь из них, когда они быстро шли через причал, разделяясь на маленькие группы, когда они исчезали из виду за углом склада. Мгновение спустя вошел Гарет Ллойд Джонс. "Тебе никто не предлагал выпить?"

"Да, это приближается", - сказал я.

Теперь, когда у меня была возможность рассмотреть его поближе, я подумал, что он выглядел усталым и раздраженным, как будто его новая команда угнетала его.

Вошел стюард с двумя большими джинами со льдом и бутылкой тоника. "Пятьдесят на пятьдесят, много тоника?" Гарет быстро улыбнулся мне, налил тоник, затем сделал большой глоток из своего бокала, прежде чем опуститься на диван. "Ну, что привело тебя сюда?" Это твой катамаран у сухого дока, не так ли?' Должно быть, тогда он заметил фотографию Су, потому что внезапно вскочил, подошел к столу и под предлогом просмотра каких-то бумаг перевернул фотографию лицевой стороной вниз.

Вкратце я объяснил, что произошло, и в заключение спросил его, может ли он каким-либо образом узнать, как ко мне теперь относятся власти Менорки. "Есть ли у вас там кто-нибудь, с кем вы могли бы связаться по радио?"

Он колебался. "Да, но..." Он поднялся на ноги и вернулся к столу, снял микрофон с подставки и нажал на кнопку набора номера. "Капитан. Йомен из отдела сигналов здесь? Попроси его перекинуться со мной парой слов.' Он вернул микрофон на место. "Забавный это корабль", - сказал он. "На самом деле это антиквариат, но после того, как он был законсервирован на несколько лет и дважды подвергался угрозе расправы, их светлости внезапно вернули его в строй, быстро обновили, а затем оснастили новейшими системами связи, так что в этом отношении нам должен позавидовать весь флот. У нас также есть гидроакустическое оборудование, которое на последнем издыхании, и Оперативная комната, которая принадлежит Ковчегу и находится в аварийном состоянии ... " Раздался стук в дверь, и он сказал: "Входи, Йео". Он повернулся к своему столу, достал блокнот для сообщений и начал писать, когда худощавый мужчина с темной заостренной бородкой отодвинул занавеску. Когда он закончил, он сказал: "Отправьте это и сделайте это немедленно. И они должны быть готовы к ответу. Кстати, это мистер Стил. Старшина Гордон, мой старшина связи.'

Мы с бородой улыбнулись друг другу, и, уходя, Гарет сказал: "Возможно, пройдет немного времени, прежде чем мы получим ответ на это. А пока, может быть, вы присоединитесь ко мне за ужином." И когда я возразила, он сказал: "Нет, конечно, нет — никаких проблем. Я в любом случае буду рад твоей компании. Иногда я устраиваю беспорядок в кают-компании, и однажды я напортачил со старшими курсами, но в основном я питаюсь один. Таков обычай, ты знаешь. Итак, как я уже сказал, я буду рад вашей компании. ' Он позвал стюарда, чтобы тот принес нам еще выпить. "Конечно, я никогда не пью в море", - он говорил так, как будто был командиром в течение многих лет, — "но теперь, когда мы пришвартованы у борта ..." Он слегка пожал плечами, как будто факт того, что мы пришвартованы к причалу, освобождал его от части ответственности за командование.

Но по прошествии времени я начал понимать, что его положение давило на него тяжелым бременем, более тяжелым, чем следовало бы, даже для человека, недавно назначенного командиром корабля. Как будто у него было что-то на уме, и единственная подсказка, которую он дал относительно того, что это могло быть, была, когда он внезапно сказал ни с того ни с сего: "Знаете, это странная вещь, вот я несу Белый флаг Энсина, но спрятанный у этого грязного маленького причала, как будто мальтийцы не хотели признавать флаг, который развевается здесь столько лет. Я в затруднительном положении. Никто не хочет знать нас. То есть официально. Мы своего рода парии. Я здесь уже четыре дня, и не прошло и дня, как власти намекнули, что нам пора уезжать. На самом деле мы запустили котлы, чтобы быть готовыми к отплытию в кратчайшие сроки, если потребуется.'

Тут он сделал паузу, но два джина развязали ему язык, и он продолжил, быстро говоря: Они не хотят придавать этому значения, прямо говорят нам уходить, но они ясно дали понять, что мы им здесь не нужны. Видите ли, где бы мы ни были, на этом корабле — любом корабле RN — мы частичка Великобритании. Это то, что говорит им флаг Союза, и им это не нравится — ни сейчас, ни когда-либо еще. С политической точки зрения, здесь, в Гранд-Харборе, мы выделяемся, как больной палец ". И он добавил с кривой улыбкой: "Наш визит ни капельки не похож на визит последнего фрегата, который поднял здесь флаг".

Это был первый визит вежливости за семь лет, если я правильно помню, - сказал я.

"Ну, не совсем. "Бразен" был первым кораблем, посетившим Мальту после того, как британские войска окончательно покинули остров в 1979 году. Она отправила флот Си-ин-Си на борт. Принц Чарльз приехал позже с девяноста тысячами мальтийцев, которые приветствовали и размахивали флагами. " Он скорчил гримасу, пожимая плечами. Во всяком случае, так писали газеты. И посмотри на нас, забившихся в угол, где нас никто не может видеть, и этот чертов великий русский крейсер, господствующий в центре гавани. Вот почему я подстроил освещение.'

"Я не думаю, что Ла Валетт одобрил бы их присутствие здесь", - сказал я.

Он улыбнулся: "Ах, так ты знаешь, что произошло. Прошло более четырех столетий, а мы все еще говорим об огне Святого Эльма.' Он читал книгу Эрни Брэдфорда, знал всю невероятную историю, об удивительной храбрости мальтийцев, которыми руководили люди, подобные рыцарям, и которыми двигала религиозная вера и страх быть схваченными и отправленными на турецкие галеры. "И теперь они находятся под рукой другого мусульманского правителя".

Раздался стук в дверь, и вошел коренастый капитан-лейтенант с бычьей головой и седеющими волосами, с фуражкой под левой мышкой, зажатой в руке какими-то бумагами. Он был намного старше своего недавно назначенного капитана. Его звали Робин Мейкуэйт. "МЕО", - сказал Гарет, объяснив, что это означало офицер-инженер морской пехоты. Это был обычный осмотр состояния двигателей, и когда он ушел, Гарет сказал: "Ему сорок три, он начал работать кочегаром в девятнадцать лет, после изучения инженерного дела в вечерней школе, добровольно согласился на эту работу здесь, хотя знал, что будет служить под началом гораздо более молодого человека.Он допил свой напиток, сказав при этом, что было странно командовать кораблем, который был заполнен частично добровольцами, частично выброшенными из остальной части Флота.

Снова эта кривая улыбка, его глаза не смотрели на меня, не видя ничего, кроме того, что было у него на уме, когда он продолжал говорить так тихо, что я едва мог его расслышать: "У меня в общей сложности более двухсот человек, и из них пятьдесят семь - добровольцы. Почему? Я не знаю, и я капитан. Они не знают, и они те, кто вызвался добровольцем. Что-то опасное, это все, что некоторым из них сказали. Одного или двух я выбрал сам, Назначители были щедры в этом отношении — мой штурман Питер Крейг. Также ШОС — это мой офицер связи, лейтенант Воберн и Том Дрейкотт, мой офицер-инженер по вооружению. У меня также есть исполнительный директор, который был в Ганге, когда я был там. Большинство ключевых людей, они добровольцы, но есть и другие, по крайней мере пятьдесят или шестьдесят, которых капитаны других кораблей втайне пожелали видеть в моем составе, как будто прошел слух, что "Медуза" была чем-то вроде мусорной корзины для персонала, а я был простофилей, которому они могли навязать всех йоббо и нарушителей спокойствия, от которых они хотели избавиться. Ну что ж... - Снова кривая улыбка, легкое пожатие плечами. "Давайте немного поедим. Я голоден. Ты, должно быть, тоже слушаешь меня.'

Он позвал стюарда, и за коктейлем из авокадо и креветок мы поговорили о Ливии и ООП, Бейруте и последствиях войны в Персидском заливе. Ежедневный сигнал из штаба флота в Нортвуде близ Лондона плюс мировые новости Би-би-си держали его в курсе событий. Я думал, что ему нужно было быть привязанным здесь, как легкой добычей в маленькой независимой стране, которая была расположена в самом центре Средиземноморья, как ступенька к самой нестабильной и ненадежной стране в Африке. И как раз в тот момент, когда я думал об этом, полный любопытства и гадая, могу ли я спросить его о его планах, какие приказы он получил, и направляется ли он на Менорку следующим, его вызвали по громкоговорителю внутренней связи. Это был дежурный офицер, сообщавший о том, что на набережной начала собираться небольшая толпа.

Затем я поднялся на ноги и выглянул в ближайший иллюминатор. На бетонной площадке было почти темно, только один маленький огонек все еще горел в углу склада напротив. Около дюжины фигур молча стояли на фоне гофрированного металлического покрытия сарая. Это было похоже на сцену, на которой другие выходили из-за кулис по одному и по двое.

'Вы сообщили первому лейтенанту? Они могли быть докерами, ожидающими разгрузки. Приближается ли корабль?'

"Насколько я понимаю, нет, сэр, и первый лейтенант пытается связаться с портовыми властями, чтобы узнать, могут ли они рассказать ему, в чем дело".

"Хорошо, скажи ему, чтобы сообщал обо всем, что он узнает. И не спускай с них глаз. Дайте мне знать, если их число заметно возрастет. ' Он отключился, быстро взглянул в другой иллюминатор, затем вернулся к столу, бормоча себе под нос: 'Мне это не нравится'.

После этого он почти не разговаривал. Основным блюдом была жареная баранина, и он съел ее быстро, вскакивая каждые несколько минут, чтобы выглянуть в иллюминатор. Принесли кофе, и мы оба встали у окна, чтобы выпить его. Цифры выросли. Выглядело так, как будто там, внизу, в тени, бездельничали по меньшей мере сорок или пятьдесят человек. "Какого черта они ждут?" Он обернулся на стук во входную переборку. "Ну, и в какой форме?"

Его первым лейтенантом был худой долговязый мужчина с, как я подозревал, постоянно озабоченным выражением лица. Ему пришлось пригнуть свою остроносую голову, похожую на алебарду, чтобы войти. Он выглядел на сорок пять, но, возможно, ему было меньше. Его звали Рэндольф Мол, и его ранг был таким же, как у Гарета. "Я не знаю", - медленно произнес он. "Похоже, они ждут, когда что-то произойдет".

Проблемы?'

"Может быть демонстрацией".

"Против нас?"

Старший офицер колебался. "Мы знаем, что на Мальте есть антибританский - во всяком случае, антизападный — элемент. Мы были проинформированы об этом. И предполагается, что это вполне сознательно поощряется и хорошо организовано.'

Гарет Ллойд Джонс снова повернулся к иллюминатору. "Да", - сказал он. "Вероятно, поэтому наши люди посоветовали нам бросить якорь в середине гавани. Сначала я думал, что это потому, что там мы будем более заметны, чтобы как-то нейтрализовать присутствие того российского крейсера, но мне пришло в голову, когда мальтийские власти настояли на том, чтобы мы стояли рядом в этом богом забытом месте, что, кроме making.us настолько незаметный, насколько это возможно, он также сделал нас более уязвимыми для некоторых подстегнутых на берегу антизападных настроений. Жаль, что мы не установили огни прямо вокруг корабля. Он постоял мгновение, вглядываясь в темную набережную и фигуры, сгруппированные в тени.

Первый лейтенант подошел ближе, чтобы тоже видеть набережную. "Ты не знаешь, во сколько должна вернуться береговая группа?" - спросил он.

Гарет покачал головой. 'В приглашении не было указано время.' Он взглянул на свои часы. "Скоро, я бы подумал. И я сказал им убедиться, что они остаются трезвыми. Как ты думаешь, они будут трезвыми, когда вернутся?'

"Знаете, это не просто винодельческая компания. Это также винокурня. Они производят местный бренди, а также разновидность джина. Я нашел одну из их брошюр в баре кают-компании. По-видимому, мы отправили несколько ящиков их вина, или, может быть, это был подарок — я не уверен.'

Гарет резко отвернулся от окна. "Очень хорошо". Его голос внезапно стал другим, резким. "Попросите молодого Кента отправиться в офис компании, приношу свои извинения директору, но кое-что произошло, и береговая группа должна немедленно вернуться на корабль. Он достал ключ из кармана и передал его через комнату. "Скажи ему, чтобы он взял машину, которую мы вчера наняли. Он припаркован вон за тем сараем. И ему лучше взять кого-нибудь с собой. ' Он выглянул в окно. "И скажи ему, чтобы поторапливался. У меня такое чувство, что все, чего они сейчас ждут, - это кого-нибудь, кто даст им зацепку.'

- Есть, есть, сэр. - Первый лейтенант повернулся и быстро вышел.

Мне лучше уйти, - сказала я, но Гарет, казалось, не слышал меня, неподвижно стоя у иллюминатора и наблюдая. "Если вы будете настолько любезны, чтобы один из ваших людей подал сигнал на "Тандерфлэш" ..."

Затем он повернулся. "Нет, нет. Подожди здесь, пока мы не получим ответ с Менорки. Осталось недолго." И он добавил: "Я поднимаюсь на мостик — не хочешь присоединиться ко мне?"

Мы поднялись по лестнице рядом с его каютой. На мостике было темно и пусто, только мерцание различных приборов и одинокая фигура старшего старшины, который появился с верхней части трапа, ведущего на боковую палубу. "Лейтенант Кент как раз сейчас уходит, сэр".

'Кого он берет с собой?'

"Боюсь, я не знаю, сэр.'

"Гастингс". Это был первый лейтенант. Он только что поднялся на мостик. Я узнал этот довольно высокий голос.

"Хороший выбор". Гарет Ллойд Джонс кивнул и повернулся ко мне с быстрой улыбкой. "Он наш инструктор по физподготовке. Держит нас в тонусе и держит слабость под контролем. Во всяком случае, такова теория.'

Он вышел через дверь крыла мостика по левому борту, и я последовал за ним. С верхней площадки трапа мы наблюдали, как офицер, который встретил меня по прибытии, быстро спустился по трапу, сопровождаемый широкоплечим, могучего вида моряком. Когда они добрались до причала, среди теней возникло движение, в ночи зазвучали голоса, мальтийские голоса были отчетливо слышны сквозь непрерывный гул судна. Внезапно одинокий голос прозвучал громче остальных, и движение стало целенаправленным, темные фигуры объединились в две группы и двинулись, чтобы перекрыть проход в конце склада.

"Подготовьте десятидюймовую сигнальную лампу и вызовите фотографа".

"Есть, есть, сэр". Но прежде чем старшина успел пошевелиться, Мол потянулся к телефону на мостике. Теперь за ним последовали несколько других офицеров. "Я прекратил дежурство, сэр", - доложил один из них.

"Хорошо". Подтверждение было едва слышно, и Гарет не повернул головы, его руки вцепились в поручень, его тело напряженно наклонилось вперед, когда он наблюдал, как две фигуры без колебаний приближаются к группе, которая теперь стояла кучкой, блокируя выход в восточном конце ангара. На мгновение все, казалось, стихло, все мальтийцы стояли очень тихо, так что единственным движением были две фигуры в форме, продвигающиеся через набережную. Мне показалось, что я слышу звук их марширующих ног, а затем они достигли группы, блокирующей выход, и были вынуждены остановиться. Молодой лейтенант мог бы это сделать. Он стоял там, тихо разговаривая с ними, но что бы он ни говорил, группа в другом конце сарая не могла слышать. Они начали двигаться, немного неуверенно, но их намерения были ясны. Они направлялись к подножию трапа, чтобы отрезать путь двум морским пехотинцам.

"Мне отозвать их?" - Это был первый лейтенант, и в его руке был микрофон для системы вещания на верхнюю палубу.

Колебание Ллойд Джонса было лишь незначительным, но затем один из мальтийцев что-то крикнул, и в тот же миг вся набережная погрузилась в шум, фигуры двигались, как призрачный прилив, чтобы поглотить темно-синюю форму. "Лейтенанту Кенту доложить о возвращении на корабль". Металлический, усиленный голос Молта, казалось, заполнил ночь. "Вам обоим на двоих".

Ллойд Джонс внезапно ожил, выхватив микрофон из рук первого лейтенанта, из него прогремел его голос, когда он отменил приказ людям удвоить численность и потребовал включить сигнальный фонарь на причале. Мгновенно вся бетонная площадка была залита резким светом, фигуры больше не были теневыми, они оказались в фокусе, море лиц. Они проверили, и пока их держали там, словно массовку под ярким светом прожектора на съемочной площадке, Кент и крепыш ПО бодро прошествовали обратно к трапу. "Где фотограф?" - голос Ллойда Джонса был четким.

"Здесь, сэр". Мужчина в мятом свитере, с оборудованием, висящим на шее, вышел на крыло мостика.

"Я хочу фотографии. Достаточно ясно, чтобы идентифицировать личности. ' Он снова поднес микрофон к губам. Это говорит капитан. Я не знаю, почему вы собрались на причале перед моим кораблем, но я бы попросил вас всех сейчас разойтись и позволить моему офицеру продолжить. Я должен добавить, что мой фотограф сейчас делает снимки, чтобы, если ему помешают выполнять свои обязанности, каждого из вас можно было опознать, когда я лично обращусь с этим вопросом к властям здесь, на Мальте.'

Я думаю, ему удалось бы заставить их разойтись, потому что некоторые из них, особенно те, кто был ближе всего к кораблю, отвернулись, как только была включена сигнальная лампа, и довольно многие из них начали удаляться под угрозой быть сфотографированными. Но затем из-за угла сарая появился мотоцикл, и человек в черной коже, похожий на Ангела Ада, поставил его на подставку и начал выступать перед ними голосом, который был почти таким же мощным, как у Гарета с использованием громкоговорителя.

Это остановило обратный поток, но к тому времени Кент достиг нижней части трапа и стоял там, уставившись на нас, бледный в ярком свете, ожидая приказов. "Как ты думаешь, Номер один, сможет ли он это сделать?" Ллойд Джонс все еще стоял, облокотившись на перила, все еще глядя вниз на сцену, "рев быков" был крепко зажат в его правой руке. "Отведи группу к подножию трапа", - приказал он. "Посмотри, к чему приводит демонстрация силы". Он перегнулся через поручень, его голос был совершенно спокоен, когда он приказал Кенту продолжать. "Но вам придется двигаться быстро, когда вы доберетесь до проезжей части, прежде чем этот человек доведет их до состояния насилия".

Кент и Ведущий проворно двинулись обратно через набережную, мальтиец наблюдал за ними, а мотоциклист кричал во весь голос. Они достигли угла ангара, а затем, когда они скрылись из виду, толпа пришла в движение, Гарет кричал им в мегафон, чтобы они держались крепко, в то время как люди с корабля спускались по трапу, чтобы построиться у его подножия. Толпа не обратила на это внимания, все они устремились к проезжей части, чтобы внезапно остановиться, когда мимо пронеслись огни автомобиля, двигатель которого работал на пониженной передаче.

Стоя рядом с Гаретом, я услышала, как он тяжело вздохнул, и увидела, как он на мгновение расслабился. Но затем он собрался с духом, медленно поворачиваясь и отдавая приказы людям на прожекторе быть наготове. Набережная была почти пуста.

"Вы думаете, они вернутся, сэр?"

"Боюсь, что так. Это было спланировано. Это было запланировано еще до того, как нам выделили причал у этого чертового причала. - Он говорил тихо, больше для себя, чем для своего первого лейтенанта. "И обеспечьте полную проверку повреждений, подготовьте пожарные шланги к запуску и полное давление в насосах, когда нам это понадобится".

Взвод внутренней безопасности, сэр?'

Гарет колебался.

"Демонстрация силы, как ты и сказал", - добавил Мол. "Это может сработать".

Гарет не ответил, уставившись вниз на набережную. Толпа уже отхлынула назад, группа из них собралась вокруг мотоциклиста. У него была бочкообразная грудь, крепкий на вид мужчина, его лицо было почти квадратным с толстым носом, и у него были черные вьющиеся волосы, которые покрывали его голову, как шлем. "Хорошо, пусть выдадут оружие. Скажем, двадцать человек под командованием того сержанта морской пехоты.'

- Симмондс? - спросил я.

"Да. Возможно, именно за такие вещи его отправили на корабль.' Лицо Гарета расплылось в усмешке. "Я действительно удивлялся". И он добавил: "Но держи их подальше от глаз. Парад оружия - последнее, чего мы хотим.' А затем, наполовину обращаясь к самому себе, он сказал: 'Самое время послать сигнал в СИНСФЛИТ, чтобы сообщить им, что происходит.' Он вернулся на мостик, чтобы позвонить, и после этого было долгое ожидание. Наконец мы вернулись в его дневную каюту. "нехорошо, что я слоняюсь по мосту с озабоченным видом. У них бы начали появляться пометы.'

"А как насчет тебя?" Я спросил.

Он рассмеялся. "О, у меня нервотрепка, конечно, есть". Появился его стюард, и он заказал еще кофе. Не хотите ли к нему бренди? Или ты предпочитаешь арманьяк? В кают-компанию Gib доставили немного арманьяка, действительно первоклассного.' Но сейчас он не пил, поэтому я поблагодарила его и сказала, что со мной все в порядке. Мы пили наш кофе в тишине, слушая отчеты, которые начали поступать из громкоговорителей: сначала проверка повреждений, затем MEO, подтверждающий, что на гидрантах будет полное давление, WEO, сообщающий, что на прожекторе есть люди. Наконец голос первого лейтенанта, объявляющий, что взвод ИГ приведен в боевую готовность и полностью вооружен. "Боже! Я надеюсь, нам не придется прибегать к этому.'

- Ты думаешь, до этого может дойти? Я спросил его.

Он пожал плечами и подошел к окну, стоя там и глядя на улицу, сжимая в руке чашку с кофе. "Эта компания собралась там не просто так". Раздался стук в переборку у занавешенного дверного проема, и старшина Связистов просунул свое бородатое лицо внутрь. "Сигнал из СИНСФЛИТА, передающий телекс с Менорки, сэр".

Гарет взял его, прочитал от начала до конца, затем передал мне. "Извини за это. Похоже, ты все еще под подозрением.'

Телекс был коротким и по существу: Ответьте на ваш запрос Майклу Стилу, его внезапный отъезд подтвердил подозрения властей. В настоящее время возбуждается судебное разбирательство по поводу экстрадиции Мальты. К вашему сведению, оружие, использованное Барриаго, до сих пор не найдено.Подписи не было, и когда я спросил его, кто это отправил, он покачал головой. "Все на этом корабле, что связано с коммуникациями, засекречено. Но, насколько я знаю, источник абсолютно надежный. ' Он протянул руку для сигнала. "Очень жаль. Жаль, что я не мог сообщить вам новости получше.'

Я поблагодарил его и поднялся на ноги. "Мне лучше идти", - сказал я.

Он покачал головой. "Не сейчас." Он взглянул на часы на переборке над столом. "Пять минут, чтобы вывести их с территории компании, еще десять, чтобы они добрались до причала здесь." Он допил кофе и потянулся за своей фуражкой. "Пора подниматься на мостик. Идешь?'

Я последовал за ним в коридор и поднялся по лестнице на мостик. Сцена изменилась очень мало, за исключением того, что толпа, казалось, стала больше. Мы вышли на крыльцо. Теперь был установлен большой прожектор, и на нем работали люди, а специалисты по ликвидации последствий спускали шланги на причал. Никаких признаков абордажной команды, но сержант морской пехоты стоял у шлюпбалок на нижней палубе. Гарет позвал его на крыло мостика. "Я отдам тебе приказ, сержант, когда захочу, чтобы твоих людей провели парадом по набережной. Оказавшись там, вам придется действовать так, как того требует ситуация. Ваша задача - проследить, чтобы весь персонал корабля вернулся на борт целым и невредимым. Но просто помните об этом, любое ваше действие будет иметь политические последствия и, в конечном счете, будет выставлено на всеобщее обозрение.'

Сержант бесстрастно уставился на него. "Есть, есть, сэр".

Затем наступила тишина, только гудение судовых механизмов, легкая дрожь палубных плит под ногами, и люди повсюду на палубе, ожидающие и наблюдающие, в то время как внизу, на причале, возбужденный, нервный гул мальтийских голосов доносился до нас как слышимое дополнение к постоянно меняющемуся рисунку ожидающей толпы. Я мог видеть мотоциклиста в черной коже, который разговаривал и жестикулировал с небольшой группой, собравшейся вокруг него, и были другие, неясные фигуры, среди различных групп.

Сержант морской пехоты вернулся со своими людьми на нижнюю палубу, и Гарет в третий или четвертый раз взглянул на часы. Латунный наконечник пожарного шланга с лязгом ударился о борт судна, затем раздался внезапный крик и суматошное движение на набережной, толпа хлынула через щель между восточной стеной ангара и соседним зданием. Раздался гудок, послышались крики, и в образовавшемся промежутке появилась маленькая красная машина, почти полностью затопленная потоком людей. Шум усилился, послышался стук кулаков по крыше и капоту, клаксон теперь ревел непрерывно.

Гарет поднял мегафон. "Прожектор". Белое сияние этого было таким ярким и таким внезапным, что все движение резко прекратилось. На мгновение воцарилась тишина. Затем двигатель автомобиля взревел, врываясь в толпу, прокладывая путь мужчинам, следовавшим за ним по пятам.

Раздался крик, одно слово, не по-мальтийски, а по—французски - Attaquez, и в тот момент, когда сцена изменилась, резкое движение, автомобиль целиком подняло с одной стороны, двигатель завыл, когда его завалило на бок, и колеса оторвались от земли. Крики и вопли, и два пожарных шланга, протянувшихся теперь на половину ширины набережной, раздулись, их сопла шипят, как змеи, вода вырывается широкой дугой. Но машина и толпа были слишком далеко. Струи воды едва достигали их. Я услышал голос Молта, но прежде чем он успел отдать приказ, сержант морской пехоты и его люди, все в форме и со штыками, прикрепленными к их самозарядным винтовкам, с грохотом спустились по трапу.

Если бы они въехали до того, как береговая группа достигла причала, если бы они разогнали толпу, схватили зачинщиков и других агитаторов… Но это означало бы проявить инициативу, обвинив военно-морской флот во всем, что последовало. Как бы то ни было, люди, собравшиеся в плотную группу у подножия трапа, а затем двинувшиеся вперед, все еще могли быть достаточным устрашением, чтобы вернуть моряков на борт. Вместо этого сержант приказал им атаковать, и это был всего лишь катализатор, необходимый для превращения маленького неприятного инцидента в политическую бомбу.

Толпа вокруг машины уже расступалась. Через мгновение они бы убежали. Но затем это произошло, вспышка пламени, звук выстрела, и лейтенант Кент, выбираясь из машины, всем своим туловищем высунулся в открытое окно со стороны водителя, вскинул руки и начал кричать. И когда он потерял сознание, его тело обвисло и скрючилось поперек борта автомобиля, я увидел, как человек, который произвел выстрел, выронил пистолет, повернулся и скользнул в тыл толпы.

Я видел его, но не думаю, что остальные видели, поскольку их внимание переключилось на вооруженную группу. Они внезапно остановились, раздался голос сержанта, который отдавал приказ стрелять поверх голов толпы. Залп был неровным, но его шума и вида этих людей в синем с поднятыми винтовками и штыками, сверкающими в свете прожектора, было достаточно. Толпа не выдержала и побежала, растворяясь так быстро, что на мгновение единственной фигурой, оставшейся на сцене, был мотоциклист, пытающийся запустить свой байк в жизнь. В конце концов он бросил это и убежал.

Я думаю, что чудовищность произошедшего была немедленно очевидна Гарету, потому что он стоял там, на крыле мостика, с белым от шока лицом, слишком ошеломленный, казалось, чтобы принять командование. Именно Маулт приказал вооруженной команде вернуться на борт, послал за санитаром и группой носилок, чтобы доставить молодого лейтенанта в лазарет, а береговую команду выстроил у подножия трапа и проверил по списку имен, чтобы убедиться, что никто не пропал. Они возвращались на борт, и специалисты по ликвидации повреждений закатывали шланги, прежде чем Гарет, наконец, вышел из своего шокового состояния. "Лейтенант-коммандер Маулт".

Мол повернулся, вопросительно приподняв свои прямые, очень черные брови., Пора нам убираться отсюда. Немедленно отправляйся в море и отправляйся на портовые станции, как только будешь готов. Мы выйдем в открытую гавань и бросим якорь в сторону моря от этого русского крейсера. После этого посмотрим. - Он резко повернулся, направляясь обратно в корпус мостика. "Найдите старшего старшину Гордона и скажите ему, чтобы он перекинулся со мной парой слов", - сказал он одному из матросов. - Я буду в своей каюте. - И он поспешно исчез за задней дверью.

Тогда я понял, что он понимал больше, чем любой из окружавших его офицеров, включая своего первого лейтенанта, все последствия произошедшего — вооруженный отряд высадился с корабля королевского флота и открыл огонь по толпе мальтийцев. Неважно, что они стреляли в воздух, что их действия были спровоцированы и был застрелен офицер, это было сделано на мальтийской земле. Агрессивный и враждебный акт, вот как это было бы представлено мальтийцам и всему Третьему миру и неприсоединившимся государствам. Он совсем забыл о моем присутствии на корабле, и я не мог его винить.

Внезапно загремела основная трансляция, голос Молта отдал команду на посадочные станции. Я подождал, пока он закончит свое объявление, затем предложил ему подать сигнал "Тандерфлаш", чтобы он приехал и забрал меня, но он покачал головой. "Прости. Вам придется подождать, пока мы не встанем на якорь." Он повесил микрофон и теперь навел бинокль на главный причал, где у причала Сомерсет собралась толпа. "Скоро все это место поднимет шум". Он повернулся к таблице с картами, качая головой. "Плохие дела".

Он не должен был этого говорить, не передо мной, и, конечно, не перед офицером-штурманом, стоящим рядом с ним. И то, как он это сказал, как будто это не имело к нему никакого отношения — я понял тогда, что он пытался дистанцироваться от своего капитана. В то время, конечно, я списал это на то, что он был старше, на обиду, что его обошли. Позже я узнал, что его дед был адмиралом в Первую мировую войну, его отец погиб в море во время Второй, а сам он прошел традиционное офицерское образование на флоте, в Пэнгборне, Дартмуте, затем службу в море. Что повредило его карьере, так это добровольчество на подводных лодках, а затем, когда он был направлен на HMS Dolphin для прохождения курсов подводников, выяснилось, что он подвержен клаустрофобии и не может сосредоточиться под водой.

В сложившихся обстоятельствах было немного сложно оказаться на службе под началом человека, который поступил на флот мальчиком-матросом в Ганге и был назначен с нижней палубы, был на несколько лет его младше и недавно произведен в лейтенант-коммандеры, звание, которое он занимал больше лет, чем хотел бы помнить. Вдобавок ко всему, он никогда в жизни не командовал кораблем, и теперь этот неотесанный молодой валлиец втягивал его прямиком в первоклассную средиземноморскую заварушку. Это был его выбор слов, и он продолжил: "Здесь на верфи есть китайцы , один из новейших российских крейсеров стоит на якоре в Гранд-Харборе, а ливийцы всего в двухстах милях отсюда. Нам никогда не следовало приходить сюда, на причал. Нам ни в коем случае не следовало соглашаться пришвартовываться рядом. ' Он отвернулся, пробормотав что-то вроде: 'Ему следовало бы проявить больше здравого смысла'. Затем он отдал приказ о выделении операции, и матросы отпустили все, кроме головного и кормового канатов и рессор.

Мостик теперь был заполнен матросами специальной морской службы, Штурман стоял посередине у "пелоруса". Маулт, наблюдавший за происходящим с крыла мостика, наконец, сказал ему сообщить капитану, что корабль выделен и готов к продолжению.

Я наблюдал за причалом, поэтому не видел лица Молта, когда пилот положил трубку и сказал ему, что капитан находится в главном офисе связи и должен сам отвести судно на новую якорную стоянку, но я заметил резкость в его тоне, когда он отдавал приказ дать ход на корму и, передав микрофон в рулевую рубку внизу, сказал: "Левый борт тридцать, медленно по левому борту, медленно по правому борту".

Я мог чувствовать биение двигателей у себя под ногами, видел, как корма оторвалась от причала, затем мы задним ходом проехали мимо покрытого ржавчиной грузового судна, пришвартованного у пристани Парлаторио. "Портовый катер, сэр, отходит от Оружейной пристани, направляется к нам".

Мол кивнул в знак подтверждения доклада впередсмотрящего, корабль все еще шел кормой и разворачивался. Как только мы отошли от грузового судна и получили море для завершения разворота на 180 °, он пошел вперед, длинный рукав гавани открылся перед нами, когда мы обогнули мыс Сенгли, за которым виднелась массивная крепость Сент-Анджело. Гавань представляла собой широкую полосу ровной воды, освещенную огнями с обеих сторон, а в конце ее качающийся луч маяка Святого Эльма мигал три раза каждые пятнадцать секунд, при этом маленький огонек на конце волнореза постоянно мигал.

Мол подошел к столу с картами, зовя Пилота присоединиться к нему. "Планируем бросить якорь примерно там", - сказал он, указывая пальцем на позицию примерно к юго-западу от того, что раньше было мысом Гэллоуз, но теперь на карте на мальтийском языке обозначалось как Il-Ponta Taricasoli.

"Прямо на фарватере?"

"Ну, нет, немного в сторону залива Бигхи".

Офицер-штурман кивнул. "Берег в девяти морских саженях. У вас будет восемнадцать-девятнадцать метров. Это ты?" У него был сюжет, и на радаре был преступник. Через наклонные окна я мог видеть русский крейсер, вырисовывающийся большим и ярко освещенным. "Причальный катер в районе порта, сэр. Примерно в ста метрах от нас. Он подает нам сигнал остановиться.'

"Спасибо тебе, Стивенс".

Вокруг шпиля на носу собралась небольшая группа, и я мог видеть людей на палубе крейсера. Она выглядела огромной, когда мы бежали рядом с ее звездной стороной, и мне пришло в голову, что если русские каким-либо образом вмешаются, это действительно будет международный инцидент. И затем я увидел человека с тряпкой в руке, машущего из открытой двери вертолетного ангара на корме, и мысль внезапно стала абсурдной.

"Приятель, не так ли?" Пилот улыбнулся мне. По тому, как они себя ведут, иногда можно подумать, что они наши товарищи по оружию. И это один из их Крестакласса — очень смертоносный!" Он был невысоким мужчиной с круглым лицом, мопсиным носом и огоньком в глазах. "Кстати, меня зовут Крейг. Питер Крейг. Я должен следить за тем, чтобы мои здешние лорды и повелители не скребли днищем по морскому дну и не натыкались на мыс. - Он махнул рукой на карту. "Вот где мы бросим якорь". Он указал на маленький крестик, который он нарисовал карандашом. Тогда мы начнем объясняться с начальником порта. Он взглянул на свои часы. До следующих новостей осталось двадцать две минуты. Думаешь, у них будет это на Всемирной службе?'

Младший лейтенант, стоявший у штурманского стола спиной к переборке, тихо сказал: "Если Би-би-си включит это в новости, то премьер-министр вырвет кишки из Си-ин-Си, и мы окажемся по уши в дерьме. Поблагодари свою счастливую звезду, Пилот, ты всего лишь обычный штурман. Я бы не был на месте Тэффи прямо сейчас... - Он замолчал, бросив на меня извиняющийся взгляд. "Извините, сэр, не сочтите за неуважение, но все валлийцы для мальчиков - ириски, точно так же, как любой, кого зовут Брауном, - Бастер, а любой с именем вроде Рэндольф, наш шеф, становится Рэнди. Без неуважения, понимаете. "Как и Пилот, он был шотландцем, судя по голосу, из Глазго. Его звали Робинсон, и он был офицером-моряком, проходившим подготовку, на шаг выше мичмана. Я думал, что ему, вероятно, было не больше девятнадцати или двадцати лет.

Пилот теперь был сосредоточен на подходе к якорной стоянке, и ему ответил офицер постарше, стоявший у радара. "Если ты вот так распустишь язык, то в дерьме окажешься именно ты". И он добавил: "Прямо сейчас никто не хочет, чтобы ему напоминали, что может произойти после этого небольшого инцидента, так что забудь о своем старике в отделе новостей ITN и держи рот на замке. Понятно?'

У меня под ногами что-то задрожало, и я обернулся, чтобы увидеть, что корабль замедляет ход: "Причальный катер близко к траверсу, все еще подает сигнал остановки". Мол проигнорировал сообщение. Он вернулся к столу с картами, бросил быстрый взгляд на положение, указанное штурманским офицером карандашом, затем попросил его доложить, как далеко, прежде чем отдать якорь, переместился на левое крыло мостика и взял в руки один из микрофонов. Теперь все молчали, ожидая, корабль замедлял ход, небольшие изменения в управлении, береговые огни едва меняли положение. "Отпусти!"Я скорее почувствовал, чем услышал, грохот цепи, затем голос офицера на палубе докладывал, сколько витков кабеля вышло из строя.

"Ну, вот и все". Крейг проверил время, занес его на график в соответствии с тем, что он зафиксировал, когда был снят якорь. Позади него мост начал пустеть. "Не хотите ли выпить со мной в кают-компании, сэр?"

Я поколебался, затем кивнул. Ллойд Джонс был бы так же озабочен тем, чтобы избавиться от меня, как и я хотел уйти, так что нет смысла выставлять себя на посмешище. Кроме того, мне было интересно узнать, что думают обо всем этом его офицеры.

Кают-компания находилась двумя палубами ниже по правому борту. Полдюжины полицейских уже были там, и все они молчали, слушая Биг Бен из громкоговорителя, установленного высоко в углу. Это произошло как раз в тот момент, когда Питер Крейг вручил мне лошадиную шею, о которой я просил, торжественные звуки отбивающего часа, затем голос диктора, объявляющего заголовки. Это был третий пункт, последовавший за взрывами бомб в Белфасте и Лайонсе: "Фрегат королевского флота, находившийся с визитом вежливости на Мальте, был вовлечен этим вечером в инцидент, в ходе которого береговой группе пришлось предоставить защиту. Прозвучали выстрелы, и один офицер был ранен". Вот и все.

"Преуменьшаем, - сказал Крейг, жадно потягивая свой напиток и поворачиваясь, чтобы оглядеться вокруг. "Где юный Робби?" Эй, Робинсон— скажи своему отцу, что ему придется придумать что-нибудь получше этого. Люди дома должны знать, что произошло на самом деле ". Его слова о суммировали мнение других. Подстроенная работа, таков был их вердикт, а затем появился Мол. "Мистер Стил. Капитан хотел бы поговорить с вами. Он в своей каюте.'

Я кивнул, допивая свой напиток, но ожидая, когда ведущий новостей закончит возмущение в Лионе и перейдет к инциденту на Мальте. Разумеется, в нем не было ничего нового и ничего, что могло бы расстроить мальтийцев, никаких указаний на то, что именно они произвели первый выстрел или что судно намеренно было пришвартовано у причала Гамильтон, чтобы антибританская толпа могла проникнуть из близлежащих мальтийских сухих доков и угрожать жизням британских моряков, возвращающихся с вечеринки с вином, которая почти наверняка была организована исключительно с целью заманить их на берег.

Я поблагодарил Крейга за выпивку, извинился и поднялся в капитанскую каюту. Он был пуст, чашка черного кофе нетронута на столе. Я подошел к одному из иллюминаторов. Мы снялись с якоря и теперь стояли носом ко входу в гавань, так что я смотрел прямо на собор и купола Валлетты с возвышающимся над ними сигнальным флагштоком. К портовому катеру присоединились два полицейских катера, все три из которых стояли напротив моста по левому борту. Офицер на ведущем полицейском катере прижимал ко рту громкоговоритель, слова доносились до меня приглушенно через небьющееся стекло: "Прошу вас опустить трап. Я хочу подняться на ваш корабль и поговорить с капитаном". И ответ откуда—то сверху: "Когда вы приведете британского верховного комиссара, мы сможем все обсудить. Понятно?'

Стюард просунул голову в дверь кладовой. "Приношу извинения капитану, сэр, но его вызвали в командный пункт. Могу я предложить тебе выпить?'

Я покачал головой. "Хотя было бы неплохо выпить еще чашечку кофе".

Он кивнул, взял со стола нетронутую чашку и, когда относил ее обратно в буфетную, заколебался. "Простите, что спрашиваю, сэр, но вы хорошо знаете капитана?" Я имею в виду, ты его друг, не так ли?'

Я не знал, как на это ответить, поэтому я просто слегка кивнул и стал ждать.

Стюард стоял с чашкой в руке, как будто пытаясь принять решение. Наконец он сказал: "Я не могу сказать ему, сэр, но, возможно, вы можете. По кораблю ходит много слухов. Я имею в виду, в кают-компании моряков. Они говорят, что Капитану— - снова колебание, — что ж, не повезло, если вы меня поймаете. Что-то вроде Ионы. И дело не только в Капитане. Это корабль.'

"Есть какая-то особая причина?" Я спросил.

Он неловко стоял там, чувствуя, что, без сомнения, уже сказал слишком много. "На борту довольно много неудачников, сэр".

- Ты имеешь в виду нарушителей спокойствия? Я спросил.

Он слегка пожал плечами, качая головой. "Трудно сказать, сэр. Крутые, конечно. Настоящие крепыши. Некоторые парни чувствуют, что их высадили с кучей дерьма — прошу прощения — с людьми, от которых другие корабли хотели избавиться ". И он добавил: "Это комментарии парней, которые вызвались добровольцами, понимаете, большинство из них специалисты, действительно хорошие парни, которые думали, что "Медуза" предназначена для какой-то особой службы. Вот почему они вызвались добровольцами.'

Тогда я обратил его внимание на использование слова "специалисты", и он сказал, что они прошли курсы, некоторые из них, которые не были обычным набором курсов, на которые моряков посылали на подрывные работы, штурм, городскую партизанскую войну. "Здесь на борту даже есть люди, прошедшие подготовку в SAS". И он добавил: "Они вызвались добровольцами для чего-то необычного. По крайней мере, так они думали, что-то, что звучало для них так, как будто это было настолько близко к действительной службе, насколько это возможно в мирное время. Вместо этого они оказываются на корабле, команда которого терпит неудачу. Скажите ему, хорошо, сэр? Наедине. Ему должно быть знакомо это чувство.' Он сказал это быстро, почти шепотом, и когда он повернулся, чтобы пойти в кладовую, входная занавеска отодвинулась и вошел Гарет, его лицо было белым, губы сжаты в жесткую линию, и он хмурился. "Принеси мне кофе, Джарвис". В руке у него был лист бумаги, и он сразу же взялся за свой. стол и сидел там, уставившись на него. Казалось, он совершенно не замечал моего присутствия. По кораблю зазвучала основная трансляция, голос Молта приказал специальным морским дежурным и кабельщикам закрыться. "Все боевые посты должны быть укомплектованы людьми, а орудийные расчеты закрыты".

Я не мог в это поверить. Я уставился на Ллойда Джонса. Он слышал это, но не сделал ни малейшего движения, чтобы воспротивиться приказу. "Ты можешь высадить меня сейчас?" Я спросил его. "Причальный катер..."

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами с таким потрясенным выражением на лице, как будто внезапно осознал, что у него есть гражданский свидетель происходящего на борту. Он покачал головой. "Извините". Он поднял лист бумаги. "Приказы. Никаких контактов с берегом и немедленно выйти в море. Сопротивляйтесь любым попыткам помешать отъезду. Министерство обороны. Приказ Уайтхолла. ' Он приложил руку к голове, наклоняясь вперед. "Даунинг-стрит, судя по звуку. Господи!" И затем он внезапно, казалось, взял себя в руки. Он улыбнулся. "Рад видеть вас на борту. Боже мой, я есть! Стюард принес ему кофе, и он залпом выпил его, затем потянулся за своей фуражкой и вскочил на ноги. "Чувствуй себя как дома. Боюсь, тебе придется потерпеть нас еще некоторое время.' Он остановился в дверях, его лицо было мрачным, когда он сказал очень тихо, так, что только я мог его услышать, Медуза, уходи сейчас - немедленно.- Он поколебался, затем добавил: - Это Менорка. Порт-Маон. Прошу прощения, но таков мой приказ. ' Затем он повернулся, надевая шляпу и опуская занавеску за собой. По палубе застучали ноги, снова послышался рокот двигателей и лязг на носу - опускалась цепь.

Я поднялся на мостик. Все вернулись на свои посты, и офицер на носу доложил о поднятии и опускании якоря, береговые огни начали двигаться, когда судно тронулось, портовые и полицейские катера поддерживали позицию по левому борту, и один из их офицеров кричал через громкоговоритель, его усиленный голос был отчетливо слышен, но никто не обращал внимания, ритм двигателей нарастал, судно набирало скорость. Порт-Маон! Почему Махон? Почему Medusa была немедленно заказана на Менорку? Независимо от мальтийцев.

"Судно выходит из Калкары, сэр. Похоже на патрульный катер.'

Именно Маулт подтвердил доклад впередсмотрящего, капитан просто поднял бинокль, чтобы взглянуть на него.

"Они подают сигналы, сэр. Приказ остановиться.'

Гарет кивнул. "Максимальные обороты, как только вы отойдете от этого парома".

Я как можно незаметнее прижался к задней переборке, между штурманским столом и эхолотом, который щелкал у меня за левым плечом. Я увидел, как паром вынырнул практически из-под нашего носа, когда мы врезались в его кильватер, нарастающий гул двигателей, почти заглушенный волной на носу, когда Гарет открыл дверь по левому борту, чтобы оглянуться на катера.

"Это не патрульный катер." Голос Молта звучал высоко и немного напряженно. "Это тот большой таможенный катер". Он зашагал через мост к Гарету. "Что произойдет, если они откроют огонь?"

"Они не будут". Голос Гарета был твердым и абсолютно спокойным.

"Ты имеешь в виду, что они не посмеют. Тогда что насчет того крейсера?'

Гарет резко обернулся. "Наши приказы конкретны. Немедленно покиньте Мальту. Вы серьезно предполагаете, что русские рискнут на международный инцидент такого масштаба? Открыть огонь по британскому военному кораблю в дружественной гавани было бы равносильно чему-то очень близкому к объявлению войны - против нас, против НАТО." Он говорил с неожиданным жаром, почти со вспышкой гнева. Это указывало на давление, под которым он сейчас находился, на нервное напряжение. Я также понял, что его слова были сказаны на благо всех на мостике, и, следовательно, для корабля в целом.

Он снова повернулся к открытой двери, его спина и приподнятые очки указывали на то, что тема закрыта. После этого никто не произнес ни слова, за исключением важных приказов и отчетов, гула механизмов, шума воды, содрогания и грохота незакрепленных предметов, все нарастало до крещендо, когда две турбины с двойным редуктором заработали на полную мощность, а двойные опоры корабля достигли максимальных оборотов. Мы миновали мыс Гэллоуз, конец волнореза быстро приближался, и фонарь на его конце качался над нами так, что каждые пять секунд мы попадали в его луч. В нас никто не стрелял, никто не преследовал нас, когда мы пронеслись мимо нее и вышли в море, где мы повернули на левый борт и взяли курс, чтобы миновать Гозо и оставить вулканический остров Пантеллерия слева.

Крейг достал карту 165, и, оглядываясь через его плечо, когда он проводил карандашом наш последний курс мимо южной оконечности Сардинии, я увидел в крайнем левом углу восточную половину Менорки. Шестьсот миль, скажем, от тридцати до тридцати четырех часов на полной скорости. К чему такая спешка? И какой была бы моя позиция, когда мы туда добрались? Таможня, здравоохранение и иммиграция поступят на борт обычным образом, когда мы прибудем, и было очень маловероятно, что Гарет попытается скрыть мое присутствие.

"Если вы потрудитесь пройти со мной, сэр, я покажу вам вашу каюту". Это был старшина Джарвис, и в руке у него была сумка. "Я присмотрел кое-какую одежду капитана — рубашку, свитер, пижаму, носки и тому подобное. Он думал, что они подойдут, учитывая, что ты примерно его размера.'

Каюта находилась двумя палубами ниже, сразу за помещением с гирокомпасным оборудованием. На нем было две койки, обе незанятые, и когда я, наконец, легла спать, ощущая движение корабля и не в силах уснуть, я не могла отделаться от мысли, как странно было носить пижаму мужчины, который, вероятно, наставил бы мне рога в течение недели, возможно, на самом деле уже сделал это. Но вряд ли это казалось таким уж важным сейчас, когда я смотрел в темноту, мой разум снова и снова прокручивал события дня. Я подумал об Уэйде, о том телефонном разговоре, о трудностях, которые он предпринял, чтобы проследить за моим прошлым, об этом ублюдке Эвансе, пытающемся впутать меня, и теперь об этом корабле, отправленном на Мальту, а затем, сразу после неприятного инцидента со стрельбой, отправленном в стремительном бегстве в Маон. Почему? И мы действительно покинули Гранд-Харбор на боевых постах с закрытыми орудийными расчетами. Прокручивая это в уме, это казалось настолько невероятным, что в конце концов я не мог думать ни о чем другом.

Часть III

НАЕМНЫЙ МУЖЧИНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Должно быть, я заснул, потому что следующее, что я помнил, была пронзительная нота свирели боцмана, эхом разнесшаяся по главной трансляции, за которой последовал металлический голос, объявляющий начало нового дня: "Вызывайте стрелков, вызывайте стрелков, вызывайте стрелков". Было 06.30, и поскольку движение превратилось в отрывистую перекличку и случайный дрожащий грохот на носу, я предположил, что теперь мы миновали западную оконечность Сицилии с полным захватом Тирренского моря на нашем звездолете. Дверь каюты распахнулась, и вошел старшина Джарвис, балансируя чашкой с блюдцем на ней. "Приветствия капитана, сэр, и не могли бы вы присоединиться к нему за завтраком, как только будете готовы".

Чай был темный, крепкий и очень сладкий. Я быстро выпил это, затем, пошатываясь, пошел по проходу к головам. Мне потребовалось некоторое время, чтобы побриться и одеться из-за непредсказуемости движения корабля, так что к тому времени, когда я добрался до каюты капитана, он закончил трапезу и сидел за столом, просматривая блокнот с сигналами, а рядом стоял старшина. "Хорошо спалось?" Это был формальный вопрос, его разум был сосредоточен на листках в его руке, лицо вытянутое и напряженное, под глазами темные тени. Через некоторое время он сказал: "Очень хорошо, Йео. Лучше отправить это сейчас. Им нужно знать все подробности. ' И затем он повернулся ко мне. На Би-би-си это было в шестичасовых новостях, и на это также ссылались в сводке дневных газет. "Тайм" назвала это мальтийским инцидентом, а в одном из таблоидов появился заголовок: "ФЛОТ ПОКИДАЕТ ГРАНД-ХАРБОР". Он улыбнулся, но без юмора, и больше не упоминал об этом - обычная процедура, когда корабль принимает управление, когда офицер-морской инженер приходит доложить о состоянии двигателя и топлива, за которым следуют другие офицеры с отчетами и запросами.

Я закончил завтракать и пил последнюю чашку кофе, когда он внезапно встал и потянулся за своей кепкой. "Не хочешь прогуляться со мной по кораблю?"

Я последовал за ним в коридор и вниз по лестнице. В тот момент мы были одни, и у меня была первая возможность спросить его, знает ли он, почему его в такой спешке отправили в Маон.

Он посмотрел на меня, поджав губы. "Кажется, я припоминаю, что говорил тебе прошлой ночью. Я не должен был этого делать, но я сделал". И он добавил: "Я был не совсем в себе, немного напряжен".

"Вы сказали мне, что у вас был приказ уходить, и вы упомянули Даунинг-стрит, 10. Но больше ничего.'

"Вот именно — приказы".

"Но почему?"

Затем он остановился. Это военно-морской флот, Майк. Политики принимают решения, мы выполняем приказы.'

"Но вы должны иметь некоторое представление о причинах этих приказов".

- Да, есть кое-какая идея. - Он произнес это медленно, нерешительно. - Об остальном мне приходится догадываться. - Он начал спускаться по следующей лестнице на нижнюю палубу. Именно тогда я передал ему то, что сказал Джарвис о настроении на палубах столовой. Он отвернулся от меня. "Я знаю об этом. С этим ничего не поделаешь." И когда я настаивал, предполагая, что какой-нибудь намек на причину полученных им приказов сделает его людей и меня намного счастливее, он схватил меня за руку и сердито сказал: "Оставь все как есть, ладно. Я рад, что ты на борту, но не задавай вопросов.'

Затем он пошел вперед, по длинному коридору к лазарету, где мы нашли Кента, бледного, но бодрого, сидящего с обнаженной грудью и туго забинтованного. "Жаль, что у нас нет вертолета", - сказал ему Гарет. "Но еще двадцать четыре часа, и у нас на борту будет испанский хирург, который либо извлечет пулю, либо мы доставим вас домой самолетом".

"Я бы предпочел, чтобы это было на борту, сэр". Но когда мы уходили, у него на лбу выступили капельки пота, кожа была очень белой. Гарет тихо сказал мне: "Хороший человек, это. Он оставит пробел, который мне будет очень трудно заполнить". И он добавил: "Если бы у нас был вертолет, мы могли бы доставить его на берег отсюда".

Инспекционная экскурсия охватила три палубы и длилась чуть более получаса, и все это время Гарет прилагал усилия, чтобы запечатлеть свою личность на офицерах и матросах, с которыми он разговаривал, и преуменьшить то, что произошло на пристани на Мальте. Наконец мы добрались до летной палубы, пройдя через ангар, чтобы посмотреть вниз, на квартердек, где из-за белизны нашего бурлящего кильватера и рева воды, вскипающей от сдвоенных винтов, разговаривать было почти невозможно. "Что не так с вертолетом — выведен из строя?" Я крикнул ему.

Он покачал головой. "Мне его не выделили".

"Итак, что вы храните в ангаре?" Мне было любопытно, потому что на замках закрытых стальных дверей были пломбы.

Он не ответил на это, пристально посмотрев на меня, затем отвернулся. Позже, разговаривая с пилотом на мостике, я узнал, что эти пломбы проверялись капитаном или КЕМ лично утром и вечером, что у каждого из них был ключ от дверей, и для их разблокировки требовалось личное присутствие обоих.

Но к тому времени меня меньше интересовал запечатанный ангар, чем политические последствия мальтийского дела. Это было, по сути, главной темой разговоров не только на мостике или среди офицеров, но и по всему кораблю. Сначала это было не более чем небольшой заметкой в конце утренних новостей. К 09.00 Би-би-си включила это в качестве главной новости сразу после последнего обмена нотами между Кремлем и Белым домом, и из того, как был представлен инцидент, стало ясно, что он раздувается в крупный политический скандал. Позже Всемирная служба Безопасности. Би-би-си сообщила, что британский верховный комиссар был вызван в офис премьер-министра Мальты, где ему вручили ноту протеста британскому правительству за "своевольное, безответственное и возмутительное на международном уровне поведение одного из кораблей ее величества, открывшего огонь по невинным людям во время визита вежливости". Почти одновременно мальтийский верховный комиссар в Лондоне был вызван в Министерство иностранных дел. Представитель оппозиции по иностранным делам задал премьер-министру вопрос, на который тот должен был ответить во время вопросов в Палате представителей во второй половине дня, и даже были разговоры о проведении экстренного заседания кабинета позже в тот же день.

Последствия всего этого тяжело отразились на Гарете, который провел большую часть дня за своим столом, отвечая на поток поступивших сигналов, один из которых с Даунинг-стрит, 10, требовал немедленного личного отчета о случившемся непосредственно в офис премьер-министра.

И вдобавок ко всему, ближе к вечеру на мостике внезапно поднялась суматоха, сообщения разлетелись по всему кораблю, и наконец был вызван сам капитан. В то время мы приближались к мысу Спартивенто на южной оконечности Сардинии, ветер усиливался с северо-востока, поверхность моря покрылась белыми барашками, а небо было настолько затянуто тучами, что казалось, вот-вот наступит ночь.

Офицер связи первым предупредил вахтенного офицера. Он был ярким, самоуверенным лейтенантом с круглым, улыбающимся лицом. Его звали Воберн, поэтому все называли его Улыбающийся. Но он не улыбался, когда появился на мостике ближе к вечеру, его лицо застыло, когда он и Пилот вглядывались в темноту через бинокли мостика. Мы шли курсом столкновения, по-видимому, с частью Шестого флота, которая покинула Неаполитанский залив накануне и теперь была рассредоточена на довольно большой площади моря.

Наступила ночь, прежде чем мы заметили авианосец. Оно появилось над горизонтом, как газовая вспышка на нефтяной вышке, таким ярким и красным был мачтовый фонарь, а затем, как мы знаем, ему была вручена нота протеста британскому правительству за "своевольное, безответственное и возмутительное на международном уровне поведение одного из кораблей ее величества, открывшего огонь по невинным людям во время визита вежливости". Почти одновременно мальтийский верховный комиссар в Лондоне был вызван в Министерство иностранных дел. Представитель оппозиции по иностранным делам задал премьер-министру вопрос, на который он должен был ответить во время вопросов в Палате представителей во второй половине дня, и даже были разговоры о проведении экстренного заседания кабинета позже в тот же день.

Последствия всего этого тяжело отразились на Гарете, который провел большую часть дня за своим столом, отвечая на поток поступивших сигналов, один из которых с Даунинг-стрит, 10, требовал немедленного личного отчета о случившемся непосредственно в офис премьер-министра.

И вдобавок ко всему, ближе к вечеру на мостике внезапно поднялась суматоха, сообщения разлетелись по всему кораблю, и наконец был вызван сам капитан. В то время мы приближались к мысу Спартивенто на южной оконечности Сардинии, ветер усиливался с северо-востока, поверхность моря покрылась белыми барашками, а небо было настолько затянуто тучами, что казалось, вот-вот наступит ночь.

Офицер связи первым предупредил вахтенного офицера. Он был ярким, самоуверенным лейтенантом с круглым, улыбающимся лицом. Его звали Воберн, поэтому все называли его Улыбающийся. Но он не улыбался, когда появился на мостике ближе к вечеру, его лицо застыло, когда он и Пилот вглядывались в темноту через бинокли мостика. Мы шли курсом столкновения, по-видимому, с частью Шестого флота, которая покинула Неаполитанский залив накануне и теперь была рассредоточена на довольно большой площади моря.

Наступила ночь, прежде чем мы заметили авианосец. Он появился над горизонтом, как газовая вспышка на нефтяной вышке, таким ярким и красным был мачтовый фонарь, а затем, когда мы закрыли его, два американских эсминца направились к нам на полной скорости, развернувшись и расположившись между нами и авианосцем, как охраняющие овчарки. Когда мы проходили мимо него, мы были так близко, что его борт походил на размытые очертания стенки гавани, и всегда эсминцы следовали рядом с нами, в какой-то момент достаточно близко, чтобы Гарет мог открыть дверь на капитанский мостик и обменяться приветствиями с одним из их капитанов по громкой связи. Затем они оторвались, и в течение следующих получаса мы пробирались сквозь россыпь радарных вспышек, которые лишь изредка превращались в мимолетные проблески реальных кораблей.

В результате наш ужин был позже обычного. Это было также довольно поспешно, когда Гарет почти не говорил ни слова, его разум был сосредоточен на стоящих перед ним проблемах. Одной из таких проблем было, конечно, мое присутствие на корабле. Из-за снижения скорости при пересечении пути американских кораблей и того факта, что нам пришлось изменить курс на starb'd, наше расчетное время прибытия в Маон на следующий день было отложено примерно на два часа до 08.45. Вряд ли он рискнул бы высадить меня на берег при свете дня, и как только мы пришвартуемся на Военно-морской базе...'

"Что ты собираешься делать со мной?" Я спросил его.

Он рассеянно посмотрел на меня. Затем его глаза сфокусировались, как будто внезапно вспомнив о моем присутствии в каюте. "Я еще не решил." Он внезапно поднялся на ноги, поколебался, затем подошел к своему столу. "Это пришло сразу после того, как мы очистили этот носитель". Время получения сообщения, которое он передал мне, было 21.13. В нем говорилось: "Оружие, которым был убит Фордж Мартинес, найдено в доме Майкла Стила. Только что опубликованное заявление полиции указывает на то, что Стил прибыл на Мальту на двухкорпусной яхте "Тандерфлэш", а затем исчез. Недавний владелец яхты по имени Эванс также разыскивается для допроса; считается, что он был на рыбалке. Политическая ситуация здесь по-прежнему напряженная. В связи с тем, что произошло, Мальта предлагает вам бросить якорь у Вилья-Карлоса, подальше от района порта Маон.Я все еще был в состоянии шока, перечитывая первые строки этого сообщения, когда он сказал: "Надеюсь, вы понимаете — чем скорее вы покинете мой корабль, тем лучше". Я начал протестовать, говоря, что не имею никакого отношения к убийству Мартинеса, но он остановил меня. "Были ли вы вовлечены или нет, не имеет значения. Пистолет, по-видимому, был найден в твоем доме, и у меня достаточно проблем — '

"Это было не в моем доме. Это было в моторном отсеке левого борта ...

"Мне все равно, где это было", - отрезал он. - Я хочу, чтобы ты убрался с корабля, и чем скорее...

"Ради Бога, послушай, пожалуйста..."

'Нет, это ты послушай.' Его рука была поднята, резкий, повелительный жест. "Прости, но ты должен понять. В моих нынешних обстоятельствах ты настоящий динамит." Он взял у меня газету, уставился на нее и пробормотал что-то о том, что "он наверняка был где-то замешан в этом", затем сложил ее и сунул в карман с горьким смешком, сказав мне, что я, вероятно, наименьшая из его забот, поскольку все обвиняют его в инциденте на Мальте. "И премьер-министр настаивает, чтобы я действовал с большей осмотрительностью на Менорке. Осмотрительность! Это, должно быть, Министерство иностранных дел вкладывает свое весло. Мальчишеская улыбка мелькнула на его лице, но это был лишь проблеск, затем он нахлобучил кепку на голову и исчез, поспешив вниз по лестнице в офис связи.

Я допил свой кофе, мой разум был в смятении. Наконец я вернулся на мостик, предпочитая контакт с внешним миром ограничениям каюты, где мне нечего было делать, кроме как думать о Су и о том, что, черт возьми, происходило, чтобы этот пистолет был найден в доме.

Вахта только что сменилась, и вскоре после этого молодой Дэвисон, свежеокрашенный светловолосый офицер-недоучка, появился у моего локтя, чтобы сказать, что звонил капитан, чтобы узнать, не хочу ли я присоединиться к нему за выпивкой.

Я нашел его сидящим, сгорбившись над своим столом, лампа для чтения была опущена, чтобы осветить блокнот, в котором он делал заметки, его лицо, все его тело застыло, а сигарета тлела в пепельнице из ракушки морского гребешка. Он поднял взгляд, его глаза были пустыми.

"Что это?" - спросил я. Я спросил. И когда он не ответил, я сказал: "Ты пригласил меня выпить".

"О да." Его глаза быстро заморгали, и он, казалось, взял себя в руки, вскакивая на ноги и жестом приглашая меня сесть за низкий столик. Он поднял бутылку, стоявшую там. "Настоящий коньяк, или ты предпочитаешь бренди и имбирный эль?" Я остановила свой выбор на коньяке, и когда он наливал его, горлышко бутылки застучало по краю бокала. Это, а также неловкое молчание, пока он наливал себе кока-колу и садился напротив меня, свидетельствовали о том, насколько он был напряжен.

"Ты думаешь о завтрашнем дне", - сказал я.

Он кивнул, затушил остатки сигареты, прикурил другую, затем откинулся назад, втягивая дым в легкие, как будто находился на большой высоте, вдыхая кислород. В наступившей тишине я услышал шум двигателей, отдаленный звук носовой волны, набегающей на борт фрегата, звон посуды в буфетной стюарда. "Я хотел спросить ..." Но нелегко просить об одолжении мужчину, который влюблен в твою жену. "Почему бы тебе не высадить меня на одном из островов по пути в Маон?" Я спросил его, наконец, очень осознавая нерешительность в моем голосе. Он был капитаном корабля королевского флота с официальным визитом, и мое предложение было равносильно контрабанде разыскиваемого человека обратно в Испанию. И когда он ничего не сказал, я подчеркнул, что я не просил разрешения остаться на его корабле. "Ты фактически похитил меня". И я добавил: "Высади меня. Забудь, что я когда-либо был на борту.'

"Да, я думал об этом". Он кивнул. "Но на этом корабле более двухсот человек, и большинство из них знают, что ты здесь." Он встал, расхаживая взад-вперед позади меня так нервно, что я начал думать, что это, должно быть, более личный вопрос, который он хотел обсудить. Они с Су отправились на пароме в Феликсстоу, а потом приехала Пэт?' Он кивнул. "Он, конечно, знал бы — все сплетни, все, что они говорили. Паром из Феликсстоу! Боже мой!' Он улыбался и качал головой. "Там я потеряла невинность, нашла никчемного ублюдка в виде сводного брата — потом, годы спустя… Но ты знаешь об этом.'

- Буй "Хейвен"? - спросил я.

Он кивнул. "Эпизод с Хейвен Буй висит у меня на шее, как жернов. Это причина... - Он обхватил голову руками, потирая ладонями глаза. "Он распял меня. В то время он этого не знал. Он думал, что спасает мне жизнь, но он распял меня — и теперь начинается агония.'

"Какая агония?" Я спросил. Его лицо стало очень бледным, глаза полузакрыты. "С тобой все в порядке?" Он выглядел так, как будто мог упасть в обморок. Затем его глаза резко открылись, его мысли были заняты чем-то другим. Я спросил его об использовании им слова "ублюдок". 'Ты имел в виду это буквально? Эванс - незаконнорожденный сын вашего отца?'

Он мгновение не отвечал, затем внезапно расхохотался. 'Это то, что сказал тебе Карпентер, чувак? Если так, то он все неправильно понял. Кем бы еще ни был Пэт, он законный." И затем, когда его настроение снова изменилось, он положил локти на стол, наклонив голову вперед. "Послушай, я собираюсь рассказать тебе то, о чем не рассказывал никому другому. По секрету, заметьте. Ты поймешь, почему. Вы слышали часть этого, так что можете знать все. Тем более, что, по моему убеждению, у вас теперь есть лодка, на которой они доставили это вещество на берег. - Он кивнул в сторону бутылки. "Угощайся сам. Это может занять некоторое время. - Он откинулся назад, затягиваясь сигаретой. "Королевский флот" что-нибудь значит для тебя?"

"У входа в реку Дебен, не так ли?"

Он кивнул. "Я слышал, вы посетили Вудбридж и Феликсстоу Ферри некоторое время назад, когда искали лодку. Флот использовался викингами, а до них римлянами. Теперь он отрезан от реки высоким берегом, образовавшимся в результате наводнения. Но там еще осталось несколько участков воды. Когда мне было около четырнадцати и я жил какое-то время на Пароме, мы с Пэт любили наблюдать там за птицами. Это было отличное место для гнездования лебедей, а также некоторых из более редких водоплавающих птиц." И он добавил: "Только позже я обнаружил настоящий интерес Пэта — ему нравилось разбивать яйца стальными шариками, выпущенными из катапульты, или пытаться выколоть лебедю глаз"..

"Очаровательно!" Я пробормотала, но он подхватил меня на этом.

"Это была не злоба, вы понимаете. Это был вопрос меткости. Позже он приобрел пневматический пистолет. Это был вызов, вы понимаете. Он не думал о жестокости этого. У него нет такого рода воображения.' Он покачал головой, рассеянно глядя на свой пустой стакан, мысленно возвращаясь в прошлое. "Возможно, у него вообще нет воображения. Я не уверен.'

"Что случилось?" Я спросил. "Ты собирался рассказать мне, что там произошло".

"О да". Он кивнул. "Прошло уже больше четырех лет. Я был в отпуске, первом с тех пор, как мы с женой расстались. Я подумал, что было бы забавно вернуться в Саффолк, остаться на пароме, тем более что был ноябрь, хорошее время для наблюдения за птицами. - Он откинулся назад, его глаза снова были полузакрыты. На вторую ночь, когда я был там, после ужина я взял несколько шоколадных бисквитов и термос с кофе и ромом и пошел вдоль Дебен-Бэнк к Королевскому флиту. Остановитесь примерно в миле от реки, там есть несколько небольших озер, похожих на Броды. Фермер припарковал там трейлер, частично загруженный мешками с удобрениями. Это было идеальное укрытие, и я не просидел там, прислонившись спиной к сумкам, более получаса, прежде чем услышал хлопанье крыльев. Они прошли почти прямо у меня над головой, пять темных фигур на фоне Млечного Пути, ритм то затихал, то снова усиливался, когда птицы кружили. Внезапно я увидел их в бинокль, они снижались, влажное мерцание флота разбилось вдребезги, когда они врезались в него, поднялся шквал воды, а потом осталась только рябь и пять фигур, скользящих по призрачно белым пятибрентным, и если бы в ту ночь больше ничего не случилось, это стоило бы того, чтобы просто увидеть, как они приземлились. Это было волшебство.'

Вспоминать удовольствие той ночи было, я думаю, для него своего рода сменой деятельности. Это помогло немного снять напряжение, его глаза были полузакрыты, разум полностью сосредоточен, а валлийская мелодичность в его голосе внезапно стала отчетливой, слова прозвучали поэтично: "... медленный, тяжелый удар, на этот раз одинокая птица, совершенно невидимая, пока всплеск от ее приземления не показался белым на черной оловянной поверхности Флота. Это был лебедь, но его шея была жесткой, как колонна, без какого-либо изящного изгиба, присущего вездесущему немому. Это было похоже на бевика, молодняк, перья тусклые, а не белые. И тогда я подумал, что это, возможно, может быть крикун. Это было бы необычно, но к тому времени перевалило за полночь, и я почувствовал, что случиться может все, что угодно, поскольку у меня уже была очень хорошая ночь, когда я заметил гусака, а также трех поганок среди лысух.'

Он улыбался про себя, заново переживая ночь, которая навсегда запечатлелась в его памяти. Я допил остатки кофе с ромом, глядя, как здания Феликсстоу-Ферри четко вырисовываются на фоне восходящей луны, едва видна темная линия морского горизонта. Когда луна, наконец, взошла над морем, участки воды рядом со мной были полны теневых очертаний, лысухи качали своими белыми головами, кряквы и окуни были неподвижны, лебеди медленно скользили; ни дуновения ветерка, все застыло неподвижно, огонек мерцал вдали на подходах к Харвичу. Я помню, я начал думать о другой ночи, когда я приехал во Флит с Пэтом и его отцом; затем внезапно мои мысли были прерваны звуком двигателя.'

Его глаза резко открылись, темные зрачки с остекленевшим взглядом гагата. Звук доносился из-за холма, где среди деревьев стоял старый фермерский дом, невысокий холм, отмечавший границу того, что когда-то было великим болотом, бывшим частью исчезнувшего порта Госфорд. Я ждал, когда звук этого стихнет в направлении деревни Киртон и главной дороги Феликсстоу-Ипсвич, но вместо этого он постепенно усиливался, никаких огней и тени, движущейся по дороге вниз от фермы.'

Через свои очки он увидел, что это был фургон, двигатель которого работал тише, когда он без огней спускался по склону к Флиту. Охотники на уток, была его первая мысль — браконьеры. В фургоне их было двое, и они поехали прямо, наконец, припарковавшись у высокого заросшего травой берега, который закрывал Флит от входа в Дебен. "После этого я не беспокоился о них, предполагая, что они были рыбаками. Теперь, когда луна была свободна от облаков, я мог видеть то, что я принял за гусиную лапку, розоватая грудка была бледной, а обращенный книзу клюв, который только виден, на самом деле был красногрудым мергансоном, гораздо более вероятной птицей, которую можно увидеть вблизи устья реки на Восточном побережье. Я наблюдал еще полчаса, а затем поднялся бриз, дующий небольшими порывами с Северного моря и ужасно холодный. В воздухе тоже была сырость, так что на моем анораке образовалась изморозь. К тому времени мои пальцы онемели, и я поднялся на ноги, слезая с трейлера, и, подхватив свой рюкзак с термосом, я направился вниз по тропе в сторону Дебена. Несколько раз я останавливался, чтобы понаблюдать за Флотом, мое дыхание дымилось, а птицы по большей части прятались в камышах или все еще крепко спали тенями. Было чуть больше часа, когда я добрался до поросшего травой берега реки. - Он сделал паузу. "Это было, когда я услышал звуки голосов и звон металла о металл, лязг захвата фала".

Он смотрел прямо на меня, его глаза были чернее, чем когда-либо, в ярком свете настенного светильника. "Это действительно немного нервировало. Видите ли, я был один, и все же я ничего не мог с этим поделать. Я должен был знать, что все это значит. Итак, я вскарабкался на берег, и как только моя голова поднялась над ним, я остановился. ' Он снова сделал паузу, и это было почти так, как будто он сделал это для эффекта. Затем он продолжил, его голос был очень тих: "Прилив был в разгаре, и это был весенний прилив, река и бухта Королевского флота почти до краев были заполнены водой, иначе они никогда бы ее туда не занесли. Я просто стоял там, разинув рот, это было такое невероятное зрелище — большой катамаран с черным корпусом, его единственная алюминиевая мачта блестела как серебро в лунном свете. Судно было пришвартовано кормой к берегу, бросив якорь в середине флота, и там были люди, передававшие ящики через люк в корпусе starb'd другим на берегу.'

Его рука была сжата на краю стола, окурок его сигареты незаметно догорал в пепельнице.'

Быстрая скрытность их движений, их лица, закрытые чулочными масками, придавали странность происходящему, луна теперь яркая, а на морозе все очень четкое. Я уютно устроилась в побелевшей траве. Контрабандисты! Я не был уверен, но, очевидно, что-то доставлялось на берег глубокой ночью, и это означало какую-то контрабанду. Его глаза метнулись ко мне. "Что, черт возьми, ты делаешь в подобной ситуации?" - И он продолжил, тихо, как будто разговаривая сам с собой. "Видишь ли, я был один. Я навел на них бинокль. На палубе было трое, двое на берегу, и еще один передавал ящики наверх. Всего шестеро, и один из них стоит, положив руку на бедро… Я сфокусировал бинокль на ящике, который передавали через корму, осмотрел растущую кучу на берегу. Вот тогда я начал по-настоящему бояться.'

Мгновение он молчал, уставившись в пространство. - Видите ли, это была не выпивка и не наркотики. Это были руки! У меня не было никаких сомнений. Были длинные ящики, в которых могли находиться только ручные гранатометы, другие, больше похожие на винтовки, но это были ящики с боеприпасами — я видел слишком много таких, чтобы не узнать их сразу.'

Затем он остановился, затушив сигарету, и в наступившей тишине я снова осознал звуки корабля, а также движение. "Может быть, он заметил блеск линз моего бинокля в лунном свете", - медленно продолжил он. "Что бы это ни было, он внезапно посмотрел прямо на меня.

Затем он что-то сказал остальным, и они замерли, их лица в чулках повернулись ко мне. " Он покачал головой. Это было невероятно. Какое это совпадение. Мы двое... - Его голос растворился в тишине.

"Ты хочешь сказать, что это был Эванс?"

- Да. Пэт. - Он кивнул. "И теперь — снова. Здесь, снаружи. Как будто какая-то дьявольская судьба..." Он оставил предложение незаконченным, и когда я спросил его, что произошло, он пожал плечами. "Чего и следовало ожидать, учитывая груз, который они перевозили. У них был человек на дальнем поле, спрятанный в высокой траве у шлюза. Я налетела прямо на него. Большой парень. Выросла прямо передо мной и вырубила меня, холодная. Следующее, что я помню, я лежу на деревянной решетке рулевой платформы катамарана, а Пэт склонился надо мной. ' И через мгновение он сказал: 'К счастью для меня. Они бы убили меня , если бы его там не было. ' Он закурил еще одну сигарету, его глаза были закрыты, его мысли витали далеко, так что мне пришлось вытягивать из него остальное с помощью вопросов и ответов.

Когда он пришел в себя, катамаран уже был на ходу. Он мог слышать щелканье лебедок, когда паруса были подняты и затянуты. Затем двигатели были заглушены, и Эванс настойчиво прошептал ему, чтобы он лежал спокойно. "Я слышал голоса на палубе на носу, ирландские голоса, и Пэт, прижавшись губами прямо к моему уху, сказал, что спустит меня в воду как можно ближе к бую Вудбридж-Хейвен. Он сказал мне, что они пришвартовались к нему по пути сюда, ожидая, когда прилив накроет бар. Основа не была двусторонней, поэтому вместо того, чтобы надеть ее, они разрезали ее.'

На этом он остановился, очевидно, погрузившись в воспоминания о той ночи и о том, что произошло после того, как они пересекли бар.

"И это была веревка, которую ты использовал, чтобы привязать себя к бую", - подсказал я.

Он медленно кивнул. "Он сбросил меня за борт по течению буя, так что меня довольно прилично отнесло к нему. На борту были ирландцы, а не жители Восточного побережья, и они не понимали. Они хотели моей смерти, но не от пули, затем он что-то сказал остальным, и они замерли, их лица в чулках повернулись ко мне." Он покачал головой. "Это было невероятно. Какое это совпадение. Мы двое... - Его голос растворился в тишине.

"Ты хочешь сказать, что это был Эванс?"

- Да. Пэт. - Он кивнул. "И теперь — снова. Здесь, снаружи. Как будто какая-то дьявольская судьба..." Он оставил предложение незаконченным, и когда я спросил его, что произошло, он пожал плечами. "Чего и следовало ожидать, учитывая груз, который они перевозили. У них был человек на дальнем поле, спрятанный в высокой траве у шлюза. Я налетела прямо на него. Большой парень. Выросла прямо передо мной и вырубила меня, холодная. Следующее, что я помню, я лежу на деревянной решетке рулевой платформы катамарана, а Пэт склонился надо мной. ' И через мгновение он сказал: 'К счастью для меня. Они бы убили меня , если бы его там не было. ' Он закурил еще одну сигарету, его глаза были закрыты, его мысли витали далеко, так что мне пришлось вытягивать из него остальное с помощью вопросов и ответов.

Когда он пришел в себя, катамаран уже был на ходу. Он мог слышать щелканье лебедок, когда паруса были подняты и затянуты. Затем двигатели были заглушены, и Эванс настойчиво прошептал ему, чтобы он лежал спокойно. "Я слышал голоса на палубе на носу, ирландские голоса, и Пэт, прижавшись губами прямо к моему уху, сказал, что спустит меня в воду как можно ближе к бую Вудбридж-Хейвен. Он сказал мне, что они пришвартовались к нему по пути сюда, ожидая, когда прилив накроет бар. Основа не была двусторонней, поэтому вместо того, чтобы надеть ее, они разрезали ее.'

На этом он остановился, очевидно, погрузившись в воспоминания о той ночи и о том, что произошло после того, как они пересекли бар.

"И это была веревка, которую ты использовал, чтобы привязать себя к бую", - подсказал я.

Он медленно кивнул. "Он сбросил меня за борт по течению буя, так что меня довольно прилично отнесло к нему. На борту были ирландцы, а не жители Восточного побережья, и они не понимали. Они хотели моей смерти, но не с пулей в кишках. Найдена утонувшей— - Он криво улыбнулся. "Никого никогда не смогут обвинить в убийстве, если тебя вытащат из моря с полными легкими воды".

"Но почему он это сделал?" Я спросил. Кровное родство было все очень хорошо, но этот человек поставлял оружие ИРА в Англию..

"Конечно, было условие". Я едва расслышал слова, они были произнесены так тихо.

"Но ты никак не мог умолчать об этом", - сказал я. В любом случае, он не пытался скрыть тот факт, что он видел, как они высаживали оружие в Королевском флите. "Или это была просто его личность, которую вы обещали не раскрывать?"

Он кивнул. "Я поклялся, что никогда никому не скажу, что узнал его. Я бы все равно не сделал, - пробормотал он. "Он знал это. Но он все равно заставил меня поклясться в этом.'

Тогда почему ты рассказала мне?' Я спросил его.

Он внезапно встал и снова начал расхаживать взад-вперед, его плечи сгорбились, новая сигарета тлела в его руке, не замечая, как она догорает. Когда я повторил вопрос, он сказал: "На самом деле я не уверен". Он остановился прямо за моим стулом. Чтобы показать вам, что за человек Пэт. Это одна из причин. Предупреждение. И в то же время... - Он подошел к своему столу и сел, вытаскивая из кармана листок с сообщением и снова просматривая его. - Боже на небесах! - пробормотал он. "Почему он не убирается ко всем чертям?" Сейчас, пока никто не знает, что он в этом замешан.'

И затем он повернулся ко мне. "Как видишь, он не так уж плох. И закончить в тюрьме. Пожизненное заключение. Он не тот человек, который мог бы вынести тюремное заключение. Свобода - это все для него. Вот почему он дезертировал с флота, вот почему он не мог выдержать никакой обычной работы. Это против его натуры, вы понимаете." Он умолял меня, пытаясь убедить меня молчать о том, где я нашел тот русский пистолет. Я вспомнил слова Су тогда, задаваясь вопросом, какие именно отношения были между этим человеком, который теперь был капитаном фрегата Королевского флота, и его сводным братом, который был торговцем оружием, что они чувствовали друг к другу, когда оба были молодыми в Ганге, и Пэт Эванс сбросил его с верхушки той мачты.

Он внезапно взглянул на меня. "Сколько лет тому катамарану, на котором ты плавал на Мальту?"

"Это было построено шесть лет назад", - сказал я.

Он небрежно кивнул, как будто это было то, чего он ожидал. "Корпуса сейчас окрашены в белый цвет, но под ними — есть какие-нибудь признаки черной краски?"

"Тебе нужно спросить Карпа", - сказал я ему. Но ни у кого из нас не было сомнений, что это была та же самая лодка.

После этого он ничего не сказал, сидя сгорбившись за столом, таким же, каким он был, когда я спустился с мостика, чтобы выпить с ним, его разум был закрыт для всего остального, кроме сигналов, лежащих у него под руками.

Ожил громкоговоритель, прозвучало приглушенное объявление о крайнем сроке отправки писем домой. Он коротко прослушал это, затем вернулся к бумагам.

- Насчет завтрашнего дня? - спросил я. Я напомнил ему.

Он поднял взгляд, нахмурившись. "Я подумаю об этом. Между тем, если вы допили свой напиток... - Он вернулся к бумагам, его отстраненная манера ясно давала понять, что период близости закончился. "Увидимся утром". Но потом, когда я выходила, он остановил меня. "Ты когда-нибудь плавал на доске?" И когда я сказал ему, что проходил курсы парусного спорта, когда впервые приехал на Менорку, он кивнул. "Это могло бы помочь". И он добавил: "Я подумаю об этом. Дам тебе знать утром.'

Затем я поднялся на мостик, незаметно постоял у радара, наблюдая, как ножевидные носовые части поднимаются и опускаются за сдвоенными стволами 4,5-дюймовых орудий, белое мерцание носовой волны по обе стороны, мое тело приспосабливалось к тангажу, пока мы двигались на северо-запад через бушующее море. Ветер сменился на северный и дул примерно с пятой силой. Стоя вот так в темноте, ощущая вибрацию двигателей под ногами, их звук перекрывал шум моря, а дежурные все еще были как тени вокруг меня, было необычайное чувство изоляции, что время остановилось. Я думал о "Вспышке грома" и путешествии на Мальту, обо всех других случаях, когда я был один у руля, только море и мои мысли в качестве компании. Но теперь все было по-другому. Теперь у меня было ощущение, что я достигла своего рода водораздела.

Завтра! И моя жизнь проскальзывает у меня в голове. Ничего не достигнуто, никогда ничего прочного, все, что я построил на Менорке, рушится в моих руках, Су, бизнес, все, а теперь этот чертов катамаран… Не хотите ли кофе, сэр? Или вот кай, если тебе так больше нравится. ' Один из ведущих моряков стоял у моего локтя с жестяным подносом, полным кружек. Я выбрал шоколадку и отнес ее к столу с картами, где штурман теперь сверял наше местоположение с графиком. "Ты знаешь, где мы бросим якорь?" Я спросил его, когда он завершил запись в журнале.

Вместо ответа он выдвинул самый верхний ящик и извлек карту, на которой были представлены планы гаваней Марион и Форнелл, а также двух гаваней на Ибице. "Мы думаем, примерно там.- Он указал на план Маона, где тот нарисовал карандашом крест к югу от Гала-Ллонга, прямо напротив Виллы Карлос. "Расчетное время прибытия сейчас примерно в 09.30". Он с любопытством посмотрел на меня. "Ты остаешься на борту или капитан организует высадку тебя на берег?"

"Я не уверен", - сказал я.

Он кивнул, улыбаясь мне. Он понял проблему. Возможно, вам будет интересно узнать, что он только что позвонил мне и сказал, что хочет, чтобы одна доска для плавания с гидрокостюмом и очками была готова на летной палубе к 09.00. Видите ли, я отвечаю за парусный спорт". И он добавил: "Извините за совет, но это лучшее, что мы можем сделать. Боюсь, шлюпок нет.'

Вероятно, это было нервное истощение, которое, наконец, помогло мне уснуть той ночью, потому что я был мертв для мира, когда старшина Джарвис потряс меня, приводя в сознание. Он пришел раньше, чем обычно. "Лейтенант Крейг хотел бы, чтобы вы выбрали тот, который подходит лучше всего". Он бросил три гидрокостюма в изножье койки. "Это единственные размеры, которые у нас есть на борту". И, выходя, он попросил меня оставить те два, которые мне не нужны, и любую одолженную одежду на вешалке над моей койкой.

К тому времени помощник капитана разбудил корабль, и вскоре после этого голос Гарета объявил: "Это капитан. Просто чтобы ввести вас в курс дела. Сейчас мы приближаемся к Порт-Маону, главной гавани и столице Менорки, одного из испанских Балеарских островов. По очевидным причинам мы не будем причаливать рядом. Вместо этого я предлагаю бросить якорь подальше от города на подходах напротив Виллы Карлос. В сложившихся обстоятельствах я не вижу никакой возможности увольнения на берег. Я дам вам знать, как долго будет длиться этот визит вежливости, как только смогу. Вот и все. "К тому времени, как я пришел на завтрак, его каюта была пуста. "Капитан на мостике", - сказал мне старшина Джарвис. - И сегодня утром у меня нет выбора. - Он поставил передо мной тарелку, полную бекона, сосисок, яиц и поджаренного хлеба. "Он подумал, что ты, возможно, оценишь это. То есть позже в тот же день.'

Я все еще работал над этим, когда появился Гарет. "Мы будем поравняны с Сент-Карлос-Пойнт и Ла-Мола примерно через пятнадцать минут. Тогда ситуация начнет накаляться. Как только вы закончите, я был бы рад, если бы вы вернулись в свою каюту и подождали там, пока старшина Джарвис не придет, чтобы отвести вас на квартердек. Главный старшина Кларк встретит вас там. Ему придется... - Громкоговоритель "Синдбада" прервал его, голос с мостика сообщил, что обороты теперь снижаются. "Кроме того, у Лазарето стоит небольшое судно. Судя по виду, испанский флот, сэр. Может быть, прибрежный патруль или один из тех маленьких тральщиков, пока не могу сказать.'

Гарет потянулся к микрофону. "Очень хорошо, Саймон. Я сейчас встану. - Он снова повернулся ко мне. "Это может усложнить дело. Я не ожидал сопровождения.'

"Ты решил, не так ли — вытащить меня с корабля на парусной доске?"

"Да, разве Питер Крейг не предупреждал тебя прошлой ночью?"

"Все, что он мне сказал, это то, что вы приказали ему подготовить доску на летной палубе к 09.00. Я не знал, что вы приняли решение, пока ваш стюард не принес мне выбор гидрокостюмов к моему утреннему чаю.' Я колебался, но, похоже, это был мой последний шанс допросить его. "Уэйд связывался с тобой?" Я спросил его.

- Коммандер Уэйд? - спросил я.

Я кивнул, внимательно наблюдая за ним, когда он сказал, что не может обсуждать со мной официальные контакты.

"Особенно Уэйд, я полагаю?"

Он не ответил. Я думаю, он намеревался выпить со мной чашечку кофе, но теперь он снова надел шляпу на голову. "Я постараюсь устроить так, чтобы Медуза была между тобой и сопровождающим, когда мы тебя высаживаем. Двигатели будут остановлены на этот момент, и я проделаю как можно большую часть пути с корабля. У вас хороший бриз, так что, если повезет, вы окажетесь на борту и будете плыть достаточно быстро, чтобы оставаться скрытыми от судна сопровождения, когда мы снова будем набирать ход. Понятно?' Затем он улыбнулся и протянул руку. "Удачи, Майк! И когда мы пожимали друг другу руки, у него хватило наглости добавить: "Если ты доберешься до Чертова острова, ты сможешь спрятаться с этой твоей археологической амазонкой".

В военном корабле есть что-то такое, что вселяет чувство чего-то сродни дисциплине даже в такого гражданского посетителя, как я. Я мог бы повернуть налево, подняться на мост и наблюдать за нашим приближением к Маону. Никто бы меня не остановил. Я мог бы собрать свои вещи, спуститься на корму к летной палубе и подождать там. Вместо этого я сделала то, что сказал мне Гарет, и пошла прямо в свою каюту. Лучше бы я этого не делал. Сидя на койке, уставившись ни на что, кроме противоположной койки и оборудования каюты, иней медленно проходил. Там не было иллюминатора, и даже если бы мне было что почитать, освещение на потолке было слишком тусклым, так что мне пришлось бы растянуться на койке с включенной маленькой лампочкой на переборке.

Вскоре после 08.401 почувствовал, что двигатели замедляются, затем голос Молта призвал вахту на палубе собраться и убрать кранцы с правого борта. Кто-то поднимался на борт, предположительно с патрульного катера. Двигатели остановились, послышался топот ног по палубе и выкрики приказов, затем легкий толчок, когда другое судно подошло к борту. Это был момент, когда они должны были сбросить меня за борт, но никто не подошел, и звук двигателей возобновился.

Было 08.55, когда старшина Джарвис постучал в дверь каюты. "Все готово, сэр, если вы захватите с собой гидрокостюм. И Капитан попросил меня передать тебе это.'

"Что это?" - спросил я. Спросила я, когда он протянул мне отвратительного вида кусок черного меха в пластиковом пакете.

"Борода, сэр. Поздравления от нашего сотрудника по развлечениям. Капитан подумал, что это могло бы помочь, если бы кто-нибудь наставил на тебя очки.'

На летной палубе нас ждал исполнительный директор. Парусная доска была прислонена к дверям ангара, мачта и парус установлены, а тонкая леска, прикрепленная к носу, была смотана. В поле зрения Старбада появились скалы Ла Мола и коричневые окна военных зданий. "Через несколько минут мы подойдем к проливу Нэрроуз на южной оконечности острова Лазарето", - сказал CPO. "Лейтенант Крейг оценивает расстояние от буев, отмечающих пролив, до места, где мы будем бросать якорь, примерно в девять кабельтовых. Он остановит двигатели, когда мы поравняемся с маленьким островом сразу за Лазарето. Это будет сигналом для тебя, чтобы ты уходил.'

Я разделась, и он помог мне влезть в гидрокостюм, застегнул на мне молнию и накинул на ягодицы подушку-валик. "Боюсь, что ремни безопасности - это не совсем скоростное сиденье, вам придется регулировать их по ходу движения. А доска - это обычная производственная площадка для парусного спорта, поэтому, если вам нужен воздух, вы его не найдете. " Глядя на нее, я понял, что это не доска для прыжков, скорее доска для начинающих, которая подходила мне в данных обстоятельствах. - У тебя есть какие-нибудь защитные очки? Я спросил.

Он полез в карман и достал узкие, почти щелевидные очки в черной оправе. Я надел их и подогнал по размеру к голове. "Не забудьте о бороде, сэр". Он ухмылялся. "Ты выглядишь так, будто мог бы сыграть в этом Мефистофеля. Никто не смог бы тебя узнать.'

К тому времени конический буй с мигающим огоньком, обозначающий канал со стороны правого борта, уже покачивался на нашей отмели, и в тот же момент появилась острая южная оконечность Лазарето, Пунта-де-Сан-Фелипет. Двигатели теперь замедлялись, скорость падала. "Как долго, по-твоему?" Я спросил генерального директора.

"Семь-восемь минут".

Борода была плотно прилегающей и теплой, морские очки сидели в обтяжку. Они завернули мою одежду и засунули ее скотчем в пластиковый пакет, который прочно привязали к основанию мачты парусника таким образом, чтобы это не ограничивало его посадку. Старшина Джарвис извинился и ушел. Он должен был позаботиться о нуждах капитана и его посетителя, которым был шеф ВМС Испании капитан Перес. Длинная коричневая вереница Лазарето медленно проплыла мимо. Глядя по левому борту, я мог видеть приближающиеся здания Вилья-Карлоса. Теперь уже скоро, и я задавался вопросом, вернется ли Петра с похорон своего отца, будет ли она на острове, и как, черт возьми, я собираюсь жить, когда за мной следит полиция, и без денег. Все, что у меня было в кармане брюк, теперь скрученное в пластиковый шарик, - это дорожные чеки на 5 долларов, которые я не мог обналичить, потому что это означало поход в банк или отель.

Кала Педрера. Punta de Medio. Я мог видеть приближающиеся фонтаны Пунта-де-Гала, а за мысом - набережную Вилья-Карлос с ее отелями и ресторанами и огнями кафе. "Приготовиться, сэр". Двигатели замедлялись, звук воды, стекающей по пластинам, затихал вдали. Я мельком увидел, как Старб'д освещает План-де-Маон. - Готова? - спросил я. Исполнительный директор взялся за один конец парусной доски, я - за другой.

Несколько шагов, рывок, и она оказалась за бортом, тонкая доска скользила рядом, когда он держал ее за леску. "Ступайте, сэр, и что бы вы ни делали, держитесь за бороду. "Развлечения" хотят это вернуть ". Он ухмылялся, хлопая меня по плечу. Не совсем толчок, но это напомнило мне об одном случае, когда я прыгал с парашютом по инструкции. Я подпрыгнула, обхватив голову руками, согнув колени в позе эмбриона. Бац! Я падаю в воду, корабль все еще движется, его смещение затягивает меня на дно. И затем я был наверху, серая корма проплывала мимо, доска в нескольких ярдах, закрепленная парусом, который лежал плашмя на поверхности.

Прошло более двух лет с тех пор, как я был на доске для парусного спорта. Техника не оставляет следа, но, как и при катании на лыжах, мышцы теряют свою остроту. Я переключился на это, все в порядке, но вместо того, чтобы поднять себя и парус практически одним движением, все получилось немного суматошно. Ветер дул со стороны гавани, хороший бриз, который унес меня правым галсом и быстро продвигался вперед, прежде чем я стал виден для судна сопровождения, которое находилось на дальней стороне Медузы и лежало немного впереди нее, судя по виду, это был один из старых тральщиков.

Конечно, был момент, когда я почувствовал себя обнаженным и неуверенным в себе, но когда мои руки и колени начали реагировать на движение паруса, уверенность вернулась, и после того, как я застегнул ремни безопасности, я начал получать удовольствие, управляя рулем близко к ветру, мой вес немного переместился на корму, а скорость увеличилась, и я тоже испытал возбуждение. Я обнаружил, что у меня все шло лучше, если я опускался с подветренной стороны. Постепенно, когда я расслабился и позволил ремню безопасности снять часть напряжения с моих рук, я смог взглянуть через плечо на бледно-серые очертания фрегата с его ощетинившимися антеннами. Я шел параллельно ее курсу и ускорялся, так что вскоре поравнялся с ее передними орудиями. На носу собралась небольшая группа людей, готовых сняться с якоря, и на рее развевались четыре флага международного образца. Впереди, за Вилья-Карлосом, я теперь мог видеть Кровавый остров со старыми зданиями больницы, которые еще больше напоминали севший на мель пароход.

Я развернулся, передавая парус поперек, и пошел по ветру другим галсом. Теперь я направлялся прямо к патрульному катеру, а вокруг были и другие лодки — катер, два моторных катера и парусная яхта, несколько гребных лодок и буксир, направляющийся к Gala Figuera, чтобы выполнить свою обычную работу по буксировке небольшого танкера снабжения. Не задумываясь, я подношу руку к подбородку. Я знал, что борода все еще там. Я мог чувствовать это. Но мне все равно пришлось прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что меня никто не узнает. К тому времени я разогнал доску примерно до двенадцати узлов, и она действительно скользила по плоской поверхности воды. Буксир просигналил, и, как будто это был сигнал, якорь Medusa с плеском опустился на воду, звон выбрасываемой цепи эхом отразился от скалистого берега, облако морских птиц поднялось из маленькой лодочной утробы посреди Вилья-Карлоса.

Я снова развернулся, изо всех сил подгоняя доску по ветру через промежуток между Кровавым островом и берегом, направляясь прямо к северной стороне Кала Фигера, пока не смог увидеть набережную, которую я построил, а также лавку и мой дом, плотно прижатые к скалам. Там были две лодки, пришвартованные кормой к причалу, фигуры двигались по их палубам, а дверь в бакалейную лавку была широко открыта. Итак, бизнес все еще работал. Я прошел в двухстах метрах от него. Никаких признаков Су, но окно на балконе офиса было открыто. Тогда я направлялся прямо в Морской клуб и, увидев большую надувную лодку, отделяющуюся от скопления яхт, пришвартованных у понтона, я повернул к другому берегу.

Если бы я не был отвлечен небольшим грузовым судном, выходящим из самого Маона, я бы узнал это надувное судно раньше. Или стал бы я? Дело в том, что сейчас я полностью наслаждался собой, вода и парусная доска временно оторвали меня от реальности, так что, возможно, у меня не было желания признавать это, подсознательно осознавая, что реальность и все проблемы будущего были у руля. Я прокладывал себе путь в кильватере грузового судна, разворачиваясь против ветра и занимаясь серфингом в условиях турбулентности. И затем, когда я почти вернулся на Чертов остров и увидел, что надувная лодка направляется прямо к нему, я понял, и в тот момент я не смог удержаться от шутки направиться прямо к нему, просто чтобы посмотреть, что она будет делать, бородатый незнакомец, плывущий рядом.

Это точно была Петра. Она улыбнулась и помахала рукой, ее черты лица были наполовину скрыты тем нелепым сомбреро, которое она иногда носила. Она протянула мне конец веревки, предлагая буксир, и я почувствовал укол ревности, внезапно увидев ее самостоятельной девушкой, делающей заигрывания с одиноким мужчиной. Или она догадалась, кто это был? Я развернулся и преследовал ее всю дорогу до Кровавого острова, запустив парусную доску прямо за ней и плюхнувшись в воду рядом с надувной. "Я подумал, мы могли бы поужинать вместе", - предложил я.

Она стояла на скале, которая служила причалом, наклонившись, ее рубашка была разорвана. Ее глаза загорелись. "Где?" - спросил я. Она улыбалась своей широкоскулой улыбкой, губы были открыты так, что ее сильные черты лица казались сплошными зубами.

"Вот", - сказал я. "На острове. Мне сказали, у вас есть палатка..'

Эта твоя борода.' Она сидела на корточках, ее глаза были очень широкими и яркими на загорелом лице. "Это криво". Она начала неудержимо хихикать.

Реальность обрушилась на меня еще до того, как я вытащил доску из воды, из нее полились слова, поток информации, когда она пришвартовала надувную лодку и начала выгружать свои запасы. В преддверии выборов на следующей неделе состоялось несколько довольно крупных политических демонстраций, а ночью на маленькой площади в центре Вилья-Карлоса взорвалась бомба. Двое солдат, несших караульную службу возле военного штаба, и один из гвардейцев были ранены, и это повредило телефонную станцию, все линии между Вилья Карлосом и Сент-Фелипом были перерезаны. "Два тридцать ночи. Это меня разбудило. Я думал, что на Ла Моле сработало одно из больших орудий. И теперь я только что услышал, что в том большом новом отеле в Санта-Галдана взорвалась еще одна бомба, и начались пожары в нескольких самых густонаселенных урбанизациях — в частности, в Сент-Томасе и Сент-Хайме. Ни одно из ваших свойств не задействовано. По крайней мере, Ленни так не думает." Она спросила меня, чем я занимался. "Я так понимаю, вы были на Мальте. Вы были замешаны в этом беспорядке? Я собирал новости об этом, пока ждал свой самолет в Гэтвике.'

Я рассказал ей немного о том, что произошло, пока помогал ей тащить покупки в лагерь, который находился с подветренной стороны одной из устоявших стен больницы, недалеко от старого захоронения и раскопок. Там была только одна большая палатка. Теперь, когда гипостиль была полностью раскопана, она использовала ее в качестве офиса и одновременно склада, большие каменные кровельные плиты, покрытые растительностью, обеспечивали защиту от солнца, а также ветра и дождя.

Ее отец был мертв, а она вернулась всего на несколько дней, оставшись после похорон, чтобы помочь матери переехать к сестре в Ноттингем. Кстати, я обменял свою машину. Маленький CV2 почти достал его, и этот старый мошенник Флорез предложил мне Beetle — очень дешево!' Я спросил ее, было ли у нее время повидаться с Су с тех пор, как она вернулась в Маон, и она сказала, что разговаривала с ней всего несколько часов назад.

"Как она?" - спросил я. Я спросил.

"О, она в порядке, и очень полна того, чем занимался ее лейтенант-коммандер, и теперь, когда он прямо здесь ..." Она улыбалась мне, и я сказал ей не быть стервозной, но она только рассмеялась. "Ты не можешь винить ее, потому что теперь каждый раз, когда она выглядывает в окно, она видит его корабль, стоящий там на якоре". А затем она переключилась на свою работу. "Ты помнишь рисунок на крыше пещеры, который я водил тебя посмотреть?"

- В ночь барбекю от Красного Креста? - спросил я. Я сердито уставился на нее. "Вряд ли я смогу это забыть".

Она проигнорировала это, рассказав мне, как она проверила это, пока была в Англии. "Они не думают, что это может быть что-то важное, вероятно, это было сделано обожженной палкой примерно в тот же период, что и мегалитические останки. Конечно, не старше, и это жаль, потому что Ленни знает еще о нескольких рисунках — рисунках, которые полностью открыты, человеческих фигурах, а также животных — в проходе, ведущем обратно на мыс над большой подводной пещерой, о которой мне рассказывал Билл Таннер в Ареналь-д'эн-Кастель.'

К тому времени она расправилась с припасами, которые принесла, и, продолжая говорить, начала помогать мне снимать гидрокостюм. Я спросил ее подробнее о ночных взрывах, слышала ли она какие-нибудь сплетни о реакции властей, но у нее не было официальной информации, только то, что она услышала от Ленни, когда встретила его выходящим из магазина. "Он сказал, что с раннего утра это были станции паники, где полиция и Guardian обсуждали все основные события за рубежом". Насилие было направлено исключительно против собственности, принадлежащей иностранцам. "За исключением бомбы на Вилле Карлос. Это было в припаркованной машине, и они думают, что это могло сработать случайно. Также ходят разговоры о беспорядках в Алайоре и Сиудаделе, но ничего серьезного — просто демонстрации, никаких бомб.'

"Ну, это уже что-то", - пробормотал я и попросил ее одолжить полотенце, пока она стаскивала гидрокостюм с моих ног. Но вместо того, чтобы передать это мне, она настояла на том, чтобы вытереть меня полотенцем, что привело к неизбежному результату: мы закончили в объятиях друг друга, весело споря о том, как нам следует поступить, ее раскладушка была рассчитана строго на одного человека, а пол был из голой земли и камня. Мы только что устроились на спальном мешке, развернутом и расстеленном на полу, когда нас прервал звук подвесного мотора, неуклонно приближающийся. "О, черт! Я забыл."Петра" отстранилась от меня и взглянула на свои часы, которые к тому времени были единственным, что на ней было. "Ленни! Я сказал ему быть здесь к десяти.'

"Почему?" Я был раздражен и расстроен, внезапно у меня возникли подозрения. "Ленни следовало бы перекрасить виллу в Гала-эн-Портер".

"Ну, он не будет красить это сегодня", - сказала она, натягивая брюки. "Или в любой другой день". Боже! Она была большой, сильной девушкой. Я смотрел, как она застегивает рубашку, без лифчика, а ее груди большие и круглые, как дыни, и внезапно в моем сознании вспыхнула картина ее борьбы с Ленни на ее узкой кровати, утреннее солнце нагревает холст палатки над ними. А потом она сказала: "Ленни старомоден, ты знаешь. Проболтался Су о том, что она заигрывала с офицером флота, когда у ее мужа были проблемы. Сказала, что это было несправедливо по отношению к тебе, и она не должна была приводить Гарета в дом, когда ты был занят с тем катамараном и под подозрением в причастности к политическому убийству. "Для нее снят настоящий стриптиз. Ей это не понравилось, поэтому она его уволила.' Звук двигателя заглох. "Я сказал ему, что он может прийти и работать на меня. Весь этот комплекс открывается. Как раз перед тем, как папа попал в ту аварию, я нашел то, что, как мне показалось, было основанием упавшей таулы.'

Она сунула свои большие ноги в пару шлепанцев, повязала шарф вокруг шеи и, стоя там, глядя на меня сверху вниз, сказала со своим милым смешком: "Ты очень достойный мужчина, Майк, лежащий там на полу моей палатки без единого шва.... Но я думаю, тебе лучше одеться.' А потом она ушла, и когда я потянулся за своим узлом с одеждой, я услышал, как она приветствует Ленни, ее голос был мощным, как у быка.

Ленни был одним из тех мужчин, которые, кажется, носят одну и ту же одежду из года в год, которые будут ночевать где угодно и не заинтересованы в обладании чем-либо. У него не было машины, даже мотоцикла, и он прилагал бесконечные усилия, чтобы выпросить подвезти его или не платить за выпивку. Он был одним из самых подлых людей, которых я когда-либо встречал, за исключением случаев, когда речь шла о подводном плавании. Для этого он воспользовался самым современным оборудованием, его водолазная лодка была точной копией одной из тех больших прибрежных спасательных шлюпок, которые имеют корпус из сплава с надувным покрытием, мощность подвесного мотора была такой, что его звук невозможно было спутать, а лодка была оснащена всеми новейшими устройствами для определения местоположения объектов на морском дне.

Пока он возился со швартовкой лодки, на голове у него были помятые остатки шляпы австралийского образца, а полы рубашки цвета хаки развевались на ветру, я подошел к раскопкам, которые находились на северной стороне острова, примерно в пятидесяти метрах от проблескового маяка, и выходили через пролив на берег к западу от Кала-Льонга. Обнажение плоской каменной поверхности длиной около восьми футов было единственным изменением с тех пор, как я в последний раз видел это место более шести недель назад, за исключением того, что теперь это было буйство диких цветов, даже скала ступени, ведущие вниз, в гипостиль, наполовину скрытые зарослями какой-то голубой скальной лианы. Сам гипостиль был необычным местом, большой камерой со стенами из торцевых каменных плит и крышей из каменных плит, поддерживаемой каменными колоннами. Вдоль стен стояли каменные кушетки или, возможно, жертвенные алтари, а человеческие кости, видневшиеся тут и там между плитами крыши, были ужасным напоминанием о войнах, которыми был заполнен госпиталь острова. Это было результатом прочтения письма солдата своей девушке в Англии после того, как ему ампутировали руку в больнице, из-за которой Петра начала раскопки на месте захоронения, и, глядя вниз, в каменную камеру, которую она обнаружила в тени руин больницы, было трудно отделить их друг от друга и увидеть в этом мегалитический религиозный комплекс.

Я очень хорошо помню тот момент, руины больницы, темные на фоне солнца, вход в гипостиль, зияющий у моих ног, как какой-то древний склеп, и мои мысли о том, что сказала мне Петра. Политические последствия того, что произошло ночью, были достаточно тревожными, особенно если армия не смогла остановить повторение насилия, но я думал о поспешности, с которой мы покинули Мальту. Вспоминая напряженность Гарета, я задавался вопросом, какую информацию он получил, что так внезапно отправило его в Мэхон. И теперь, я

солнечным утром все казалось таким обманчиво мирным: город, белый над набережной, поверхность залива Грейт-Харбор, едва колеблемая бризом, и единственным звуком был шум транспорта, движущегося между Вилья-Карлос и Маон.

Грохот инструментов заставил меня обернуться. Это был Ленни, который катил тележку с набором кирок, заступов и совков. "Похоже, перспектива того, что нам двоим нечем заняться на острове, ударила леди в голову." Он припарковал тележку и пожал мне руку. "Рад видеть, что военно-морской флот доставил вас в целости и сохранности. И борода тебе вроде как идет. - Он оглядел меня с ног до головы, беззубая усмешка осветила его грубые черты. "Дверь конюшни широко открыта, приятель. Лучше застегнись, пока я не сделал поспешных выводов." Он взял кирку из кургана и подошел к открытой плите из светлого камня, стоя там и ожидая, пока я поправлю брюки. "Петра говорит, что с этим нужно обращаться осторожно, как с куском фарфора эпохи Мин. Она готовит для нас кофе. - Он поколебался, глядя туда, где над задней частью острова виднелась надстройка "Медузы". "Ради Криса, это старый фрегат. Я когда-то служил на флоте, так что, австралийцы они или пом, я не очень люблю военные корабли, но, клянусь Богом, я рад видеть этот здесь. Ты слышал, что произошло прошлой ночью?'

Я кивнул. "Петра рассказала мне".

"Ладно. Что ж, пока мы пытаемся еще немного расчистить завалы вокруг этого камня, который она считает таулой, я расскажу вам, что случилось со мной прошлой ночью. В некотором смысле это касается тебя, поскольку еще несколько недель назад это была твоя лодка. ' Он склонил голову набок. "Я ей этого не говорил, так что держи это при себе. Она думает, что мы собираемся взглянуть на наскальные рисунки."Он начал осторожно выпалывать сорняки вдоль одной стороны обнажившегося камня, рассказывая мне, как однажды вечером Мигель повел его в Ареналь-д'эн-Кастель, чтобы показать ему кое-какие штукатурные работы, которые он хотел выполнить в одном из отелей. Затем они поехали обратно через виллу, которую он строил в Пунта Кодолар. "Знаешь, там, наверху, ты смотришь на ту пещеру и виллу над ней, где я немного поработал на стороне".

Он ухмыльнулся мне, опираясь на кирку, ожидая, я думаю, что я начну жаловаться, что он работал на двух человек одновременно. "Это была забавная ночь, безветренная и черная, как ад, с облаками, нависшими прямо над нами. Я бы этого не увидел, если бы Мигелю не пришлось разворачивать машину, и там, на склоне, луч фар скользнул по ней. Твоя лодка. - Он кивнул. "Старая Санта-Мария.В этом нет сомнений. Я попросил Мигеля повернуть назад и на мгновение направить фары прямо на нее.'

Очевидно, она лежала близко, прямо напротив входа в пещеру. Он не мог видеть, закреплена она или нет. Что он действительно увидел, так это то, что на палубе были люди, опускающие ящик в воду. Он сделал паузу, и я спросил его, что, по его мнению, они задумали. "Ну, вот что я тебе скажу, приятель, они не ловили рыбу".

"Так что же ты сделал?"

"Попросил Мигеля развернуть машину и уехать, причем вдвое быстрее. Если ты видишь что-то подобное, ты не должен слоняться без дела.'

"Нет". Я думал о Гарете Ллойд Джонсе и Королевском флите. "Итак, что ты планируешь делать сегодня вечером?"

"Иди и посмотри на наскальные рисунки". Он изобразил свою забавную ухмылку и вернулся к выщипыванию сорняков вокруг каменной плиты. "Ты хочешь кончить?" И он добавил: "Но не рассказывай Петре о том, что я тебе сказал. Она бы думала о том, что произошло той ночью в Гейлс-Коувз.'

Пути, ведущие человека все глубже и глубже в беду, могут быть очень непрочными. Если бы Ленни не открыл рот Су от моего имени, если бы Петра не услышала, что он без работы, и не попросила его помочь на Чертовом острове, если бы его прибытие туда не совпало… Но в жизни так много ИТ, и нити, которые плетут узор нашего существования, кажутся настолько случайными, что мы склонны приписывать случайности то, что старшие расы людей приписывают судьбе. В тот момент, на Чертовом острове, я подумал, что не могу быть вовлечен более глубоко, чем я был. И все же, стоя там, на солнце, когда передо мной раскинулись весь Маон и Вилья-Карлос, Золотая ферма Нельсона Фэйм с красной крышей над водой на длинном полуострове, который тянулся к военным укреплениям и крупным орудийным позициям Ла Мола, и каменные руины больницы, темные в тени, я был на пороге чего-то, на фоне чего мои нынешние обстоятельства казались бы совершенно неуместными.

Но я не думал об этом. Я наблюдал за испанским патрульным катером, возвращающимся к военно-морскому причалу и проходящим через пролив так близко, что я мог бы бросить камень на его палубу, если бы стоял у маяка. И на Medusanow было движение, катер, управляемый "синими куртками", вышел из-под ее кормы и направил свой нос, чтобы пройти мимо другой стороны Кровавого острова. На корме стоял офицер, и каким-то образом я понял, что это Гарет, понял, куда он направляется. Я поднялся на наблюдательный пункт на южной оконечности руин больницы и наблюдал, как катер пронесся мимо меня, оставляя за собой кильватерный след, который указывал прямо на Кала Фигера. Несколько минут, и это было рядом с набережной, которую мы построили, Гарет выбрался из машины, перешел дорогу и вошел в открытую дверь chandlery.

Он пробыл там совсем недолго. У меня нет причин обижаться, но я обиделся, и когда я вернулся на раскопки, ни Ленни, ни Петра никак не упомянули о моем отсутствии. Они пили кофе, и когда мы закончили, мы втроем принялись за работу.

Весь день мы усердно занимались этим, осторожно разгребая и вывозя обломки. В какой-то момент мы были вовлечены в неуклюжее извлечение целого скелета, а затем, после короткого перерыва на обед, мы наткнулись на то, что я сначала принял за скальную породу острова. К тому времени Петра вернулась, и по мере того, как мы раскрывали все больше, она была очень взволнована, ее убежденность росла, что то, что она раскопала, на самом деле было упавшей таулой. У нее была причина быть взволнованной, потому что, если бы это была таула, это подтвердило бы, что это место является гигантским религиозным комплексом. Центральным элементом таких мест всегда был огромный каменный монумент из двух прямоугольных плит, одна из которых вставлена в верхнюю часть другой в форме буквы Т, причем верхняя плита, похожая на высокий стол, иногда возвышалась на целых двенадцать-четырнадцать футов над землей. Иногда две плиты поддерживали верх.

Волнение Петры было заразительным, и мой разум постепенно сосредоточился на раскопках. До смерти своего отца она работала в основном самостоятельно. И вот, за один день мы втроем обнажили всю одну сторону упавшей стойки, а также часть соединения перекрытия, которое, к сожалению, было разбито на три части. Я знал по меньшей мере о восьми таулах на Менорке, некоторые из них либо воздвигнуты, либо все еще стоят, но это было первое, что я увидел на одном из вспомогательных островов.

Мы продолжали до самого заката, когда вернулись в палатку, зажгли лампу высокого давления и выпили по случаю праздника. Тогда не было сомнений в том, что именно мы обнаружили. "Таула здесь, на Чертовом острове— " Ее глаза блестели в испепеляющем свете. "Если бы только профессор, которого я видел в университете Виктории и Альберта по поводу этого наскального рисунка, проявил чуть больше энтузиазма, то с учетом того, что я обнаружил здесь, я мог бы развить свою теорию о развитии средиземноморской культуры до такой степени, что смог бы написать об этом статью".

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы быстро поели и уехали вскоре после наступления темноты. Петра не была такой уж увлеченной. Я думаю, она смирилась с тем, что любой наскальный рисунок, который она обнаружила на Менорке, был бы тем, что она назвала бы недавним. Это Ленни настоял на том, чтобы мы осмотрели затопленный проход, который он случайно обнаружил под виллой, где он подрабатывал. Он был полон решимости, что я должен это увидеть. Это была открытая местность, сказал он, и даже если бы нас остановили, шансы на то, что меня узнают, были невелики. В любом случае, я хотел знать, что Эванс делал с "Санта Марией", пришвартованной над входом в пещеру.

У Петры была сумка, полная археологических документов, чтобы оправдать свое путешествие на тот маловероятный случай, если мы наткнемся на дорожный блокпост, а также она понадежнее прикрепила бороду к моему подбородку с помощью клейкой ленты. Заставив себя носить его весь день, я довольно привыкла к нему, и она заверила меня, что это значительно улучшило мой внешний вид. "Очень мачо", - прошептала она мне с усмешкой, когда, наконец, прикрепила его на место.

Ночь была ясная, безветренная, и звезды были очень яркими. Мы пропустили всего две машины между поворотом к маленькому рыбацкому порту Эс-Грау и перекрестком, где мы повернули направо на Макарет и Пунта-Кодолар. Теплый воздух, проникавший в комнату Петры через открытое окно, был наполнен ароматом сосновой смолы и более резким запахом маквиса, которым была покрыта большая часть гравийной местности, через которую мы проезжали.

Вилла, к которой ее направил Ленни, находилась недалеко от наполовину достроенной виллы, которую я обменял на "Тандерфлэш", и когда мы спускались по западному склону мыса, я мельком увидел ее, все еще с поднятыми строительными лесами и чем-то похожим на большой фургон для вывоза мусора, припаркованный возле него, коробчатая форма, силуэт которой на мгновение вырисовывался на фоне голой электрической лампочки, светившей из одного из окон нижнего этажа. Мне стало интересно, был ли это Эванс и как бы он отреагировал, если бы Петра высадила меня там, а я зашел к нему. Но потом мы оказались на восточном рукаве маленькой подковообразной бухты Ареналь д'эн Кастелл, и Ленни сказал ей проехать мимо того, что он назвал "пещерной виллой". "Мы припаркуемся возле одного из отелей".

Вилла была погружена в темноту, один из тех летних домов, спроектированных архитектором, встроенных в скалистый склон в несколько слоев, с садом, разбитым на террасы. Владельцем, по—видимому, был управляющий немецкого банка, и Мигель, который присматривал за ним, сказал Ленни, что его не ждут до середины июня. Мы оставили машину у первого отеля, припарковавшись среди скопища арендованных "фиатов", и поднялись обратно на холм, Петра с ее сумкой с археологическими материалами, перекинутой через плечо, Ленни и я с фонариками, торшерной лампой, бутылкой вина и мотком веревки, взятой с его лодки. Подъездная дорожка сворачивала прямо к гаражу, который был встроен в склон холма в нижней части сада. "Нам пришлось выбить это из цельного камня". Ленни произвел взрывные работы. Это было то, для чего я был ему нужен. " Одно время он работал на одной из шахт Калгурли. Он тоже был старателем. "Здесь известняк, приятный легкий материал. Вот почему здесь есть пещеры и вентиляционные отверстия." Мы поднялись по террасам и вошли через садовую дверь, в доме было очень темно внутри и слегка пахло краской и морской сыростью. "Лучше не зажигать свет". Ленни закрыл дверь и положил ключ в карман. "Я скопировал это", - сказал он, подмигнув. "Никогда не знаешь наверняка". И он добавил: "Вы двое подождите здесь, пока я найду дверь в подвал".

В сам подвал вел изогнутый пролет из полудюжины бетонных ступенек. Она была выдолблена из цельной скалы, площадь около тридцати квадратных метров, вдоль которой стояли винные стеллажи. Он направил свой фонарик на ряд бутылок, которые скрывали голый камень стен. "Здесь есть кое-что хорошее, определенно есть. Не был в подвале с тех пор, как он полностью его укомплектовал. Он прошел в дальний угол, где стоял стол из оливкового дерева и два сиденья, сделанные из дубовых бочек, стоящих на листе рифленого железа. Когда мы сдвинули мебель и отодвинули жестяной лист в сторону, там была дыра с неровными краями, уходящая в то, что выглядело как ничто, со слабо слышимым плеском и бульканьем воды.

"Ну, вот и все", - сказал он Петре. "Ты падаешь. Поверните направо внизу, и вы найдете рисунки на крыше примерно в двадцати ярдах от вас. Если вы доберетесь до камнепада, где я взорвал вентиляционное отверстие, чтобы построить гараж, вы прошли мимо этого, хорошо?' Он прикреплял один конец веревки к основанию одной из полок для бутылок, затем продел в нее пару петель для ног, прежде чем пропустить ее конец в отверстие. "Примерно десять футов, это все, потом ты в отдушине". Он передал Петре один из факелов и держал ее, пока она вставляла ногу в первую петлю. Она выглядела очень странно, ее тело исчезало в полу, тени мерцали на стенах, а бутылки смотрели пыльным блеском.

Мы зажгли лампу высокого давления и передали ее ей. Затем мы спустились в похожий на пещеру проход рядом с ней. Помещение оказалось шире, чем я ожидал, стены очень неровные и совсем не похожи на подвал, поскольку скала здесь не была разрушена взрывом, а была вырублена столетиями под давлением морской воды, когда волны трамонтаны разбивались о берег.

"Мы оставим тебя на минутку", - сказал ей Ленни.

"Почему? Куда ты идешь?'

Ленни кивнул в противоположном направлении. "Мы пойдем вниз по склону. Я хочу, чтобы Майк увидел, как вентиляционное отверстие опускается в пещеру. Это ненадолго." Затем мы оставили ее, быстро двигаясь по неровному проходу. Временами мы почти ползли, затем внезапно открывался проход в расширительную камеру, так что мы могли ходить практически вертикально. То тут, то там Ленни останавливался, направляя луч своего фонарика на покрытый пылью пол, и все это время звук моря усиливался, когда оно плескалось и булькало в пещере впереди. За первым поворотом он остановился. "Я не говорил Петре этого. Она помешана на наскальных рисунках и тому подобном. Но это то, что я пришел проверить. ' Его рука была на моей руке, крепкий захват, когда он потянул меня вниз, чтобы поближе взглянуть на пол. "Сюда было притащено много вещей. Тяжелый материал в футлярах, я бы сказал. И тут и там отпечаток ботинка. Смотри!' И он отпустил мою руку, начертив размытый отпечаток в пыли.

- Контрабанда? - спросил я. Я думал о Гарете, обо всех вопросах, которые он задавал за тем обедом в Форнеллс — и о его истории об Эвансе в Королевском флите. "Вы говорите, что видели, как "Санта Мария" отъезжала отсюда?"

"Конечно, сделал". Ленни выпрямился. "Давай. И будь осторожен сейчас. Это становится круче. Тогда я покажу тебе, как это делается.'

Мы продолжили, открылась еще одна расширительная камера, шум моря внезапно стал очень громким. В дальнем конце туннель с выдувным отверстием сразу обрывался, почти вертикальный обрыв, ближняя сторона которого была сильно изрезана, как будто большой лопатой или скребком. Поперек отверстия была натянута решетка из небольших строительных лесов, скрепленных болтами, чтобы удерживать тяжелый металлический блок. Мы скользили вниз до тех пор, пока не смогли ухватиться за строительные леса, затем, наклонившись над пропастью и посветив вниз нашими фонариками, мы увидели, как вздымаются волны у входа в пещеру, как вода в самой пещере поднимается и опускается у небольшого крутого пляжа из темного песка и круглых, обкатанных водой камней, которые влажно поблескивали.

Там было еще кое-что, тяжелый старый якорь, коричневый от ржавчины и наполовину зарытый в берег. Сверхпрочное приобретение типа, используемого на больших яхтах до перехода на лебедки, было прикреплено к проушине штока, и нейлоновые листы или перекосы проходили через шкивы и выходили в море. Это то, за чем я сюда пришел." Голос Ленни был шепотом, как будто в любой момент он ожидал, что один из контрабандистов поднимется, как джинн из дыхала. "Чтобы посмотреть, как они это сделали".

"Так что, по-твоему, они везли на берег?" Я спросил его.

"Не знаю, приятель. Я думал, что это будут обычные бытовые вещи, телевизоры, электроплиты, стеклянная посуда, ювелирные изделия, все, что облагается налогом. Но после прошлой ночи...'

"Что ты предлагаешь - оружие?"

"Ну, это, конечно, не наркотики. Меноркины пока не пошли на это, и люди с виллы... - Он резко остановился, когда Петра соскользнула вниз, чтобы присоединиться к нам, лампа высокого давления отбрасывала ее тень позади нее, освещая решетку из стальных труб, на которую мы опирались.

Она тяжело дышала, ее глаза были широко раскрыты и немного дикими. "Какой-то глупый придурок баловался со свечами. Это вовсе не наскальные рисунки. - Она судорожно глотнула воздух. "Но дело не в этом. Мне показалось, что я слышал голоса, звук двигателя.'

"Где?" - спросил Ленни.

- За гаражом. - Она сделала глубокий вдох, беря себя в руки. "Там нет ни обвала, ни обвала камней. Все это было убрано.'

"Ты имеешь в виду, что заходил в гараж?"

"Нет." Она покачала головой, пыль шевельнулась в ее волосах до плеч. "Нет, она была заколочена. Неровная дыра была заткнута чем-то похожим на свежую спичечную доску.'

Ленни не стал ждать продолжения. Он протиснулся мимо нее и начал подниматься обратно по склону, карабкаясь на четвереньках. Я последовал за ней, таща Петру за собой. Мы были все вместе, когда нырнули за веревку, которую натянули из подвала, и подошли к заколоченному отверстию в гараж. "Посмотри на это!" Петра подняла лампу высокого давления, и ее голос был сердитым шепотом, когда она провела пальцем по размытым черным очертаниям каких-то четвероногих животных на крыше. "Свечно-черный". Она показала мне свою ладонь. Это выглядело так, как будто она держала в руках плохо отпечатанную газету, и голова зверя была размазана. "Нечто подобное сделал бы школьник, а я был настолько глуп, что надеялся..."

Рука Ленни внезапно зажала ей рот. "Послушай!" Он открыл клапан лампы высокого давления, его фонарик выключился, шипение газовой решетки затихло, и в темноте послышался приглушенный скрип двери и очень слабый голос из-за перегородки, приказывающий кому-то отступить прямо к двери. Взревел двигатель, еще указания, затем послышался едва слышный гул шепчущих голосов, когда шум двигателя затих и внезапно оборвался. Хлопнул задний борт, и кто-то сказал: "Тихо! Сохраняйте все в тайне. После этого больше не было разговоров, только звук загружаемых тяжелых коробок.

Подвал/ выдохнул Ленни. "Следуй за мной и не отпускай".

Мы на ощупь спускались обратно по вентиляционному отверстию, пока снова не наткнулись на веревку. Ленни пошел первым, затем Петра. Моя нога была в первой петле, готовая последовать за ней, когда треск ломающегося дерева гулко прозвучал в коридоре. Я замер, на мгновение подумав, что они услышали нас и прорываются из гаража. Кто-то выругался приглушенным голосом— "Это была моя гребаная нога, ты, ублюдок". Голос в ответ, затем они двое спорили, пока кто-то не крикнул им, чтобы они остыли. К тому времени я был на втором круге и потянулся вверх, чтобы схватить Ленни за руку. Как только я выбрался из ямы, он отцепил конец веревки, смотал его и перекинул через плечо, затем он взмахнул факелом, чтобы показать нам ступени, ведущие к двери в подвал. "Просто следуй за мной". Черная тьма, когда он снова выключил фонарик, и мы ощупью поднялись в комнату наверху.

Вернувшись к двери в сад, мы ждали, прислушиваясь. Теперь ни звука, только скрипнула дверь, когда он осторожно потянул ее на себя, открывая. Сад состоял из трех террас, круто спускавшихся к подъездной дорожке к гаражу. Там были припаркованы две машины, а там, где сам гараж исчезал в склоне холма, выступающая часть сливалась с кузовом грузовика, похожего на тот, который мы видели припаркованным возле виллы Пунта Кодолар. Из гаража появилась фигура, направляясь к ближайшей машине, затем повернулась к нам и замедлила ход. Наконец, рядом с тонким острием кипариса, он остановился совершенно неподвижно, расставив ноги, запрокинув голову, глядя прямо на нас.

Мог ли он видеть нас при свете звезд? Мог ли он видеть, что дверь, из которой мы выглядывали, была приоткрыта? Мы стояли там, втроем, абсолютно неподвижно, ожидая. Мужчина склонил голову, вытянув обе руки перед собой, как будто держал оружие. Затем он повернулся и пошел обратно в гараж. "Писает". Ленни вздохнул с облегчением, и Петра тихонько хихикнула, когда он добавил: "Это был его член, а не пистолет. Он просто справлял нужду." Он закрыл дверь и провел нас через три уровня виллы в большую комнату, окна которой выходили на обе стороны.

Из круглого иллюминатора мы смотрели на вершину холма, где едва ли двадцать метров кустарника отделяли нас от дороги. Здесь низкая каменная стена ограничивала территорию, а кирпичная арка обрамляла искусно сделанные ворота из кованого железа. Посыпанная гравием дорожка, по бокам которой стояли каменные урны, засаженные кактусами, вела к тяжелой кедровой двери рядом с нами. Ленни ослабил защелку и осторожно приоткрыл ее, высунув голову в образовавшуюся щель. Звезды были очень яркими. "Выглядит достаточно ясно."Его тощая шея, морщинистые черты лица, то, как он окидывал взглядом пейзаж — у меня возникло внезапное впечатление индейки, проверяющей, не собирается ли кто-нибудь схватить ее на рождественский ужин. Мой разум также зарегистрировал картину, как Гарета хватают, когда он бежит от Королевского флота к паромной переправе Феликсстоу.

"Закрой дверь", - прошипела я.

Он повернулся, с любопытством разглядывая меня. "Что случилось?" Там никого нет.'

"Если это Эванс загружает тот грузовик, у него должен быть кто-то, спрятанный с этой стороны виллы, на всякий случай".

"Ладно. Итак, мы ждем.'

Он как раз закрывал окно, когда мы увидели приближающиеся огни и услышали звук двигателя. Это была машина, двигавшаяся быстро, и когда она проезжала мимо ворот виллы, у Ленни перехватило дыхание. - Господи Иисусе! - пробормотал он и наполовину высунулся из окна, как будто хотел позвать водителя. "Какого черта он сейчас сюда вылезает?"

"Кто?" Я только мельком увидел машину, потрепанное поместье. Я не видел, кто был за рулем.

"Мигель", - сказал он, все еще глядя в окно, когда машина замедлила ход на спуске и свернула на подъездную дорожку к вилле. "Бедный, тупой, окровавленный ублюдок — приехать сюда сейчас, как раз когда они загружаются". Фары машины мелькнули сквозь кустарник, затем они исчезли, потушенные углом здания. Звук двигателя внезапно оборвался.

Мы прислушались, но не было слышно ни звука — ни криков, ни возмущения, ни ссоры. Просто ничего.

Мы на ощупь добрались до другой стороны комнаты, встали там у окна, глядя вниз, поверх плоских крыш нижних этажей виллы, на грузовик, его темные очертания, которые теперь видны как своего рода удлиненное продолжение гаража. А за ним, на подъездной дорожке, так же как и две машины, на которых они приехали, стоял универсал, черный и, казалось бы, пустой.

Чья-то рука сжала мою, голос Петры прошептал мне на ухо: "Что это?" Ее пальцы конвульсивно сжались, но это был не страх. Это было волнение. Ее дыхание было теплым на моей щеке, ее волосы касались моего уха. "Это связано с тем, что произошло прошлой ночью?"

Я не мог ответить на это. Я не знал. В любом случае, я хотел спросить о Мигеле. Был ли он одним из них? Так вот почему он был здесь? Или он вошел прямо в это, безоружный и неподготовленный?

"Это оружие, не так ли? Это тайник с оружием". И когда я по-прежнему ничего не сказал, она настойчиво прошептала: "Если это оружие, тогда мы должны сообщить кому-нибудь, предупредить власти".

"Пока нет — когда они уйдут..." И я добавил: "Может быть, мы сможем последовать за ними".

Она слегка повернула голову, так что ее очертания были видны на фоне окна. Я видел, как ее очертания покачивались на фоне звезд, ее рука все еще была в моей, все еще сжимала меня от волнения, и это напомнило мне, что между школой и колледжем она работала в ВСО в Андах, путешествуя в одиночку по границам Чили, Перу и Боливии в поисках останков древних инков. Я не думаю, что она знала, что такое страх, иначе она никогда бы не смогла подняться в одиночку на такую большую высоту, имея в компании только индейцев кечуа. "Который час?" - спросил я.

Ленни взглянул на светящийся циферблат своих часов для дайвинга. Двадцать минут первого.'

"Ты думаешь, это оружие?" - спросила она его.

"Да, я знаю".

Тогда, если они собираются использовать их сегодня вечером, им придется поторопиться.'

В этот момент, как будто хриплый шепот ее голоса донесся до гаража внизу, темная тень мужчины быстро прошла через сад, перепрыгивая через ступеньки между террасами и поворачивая направо. Поравнявшись с верхней частью виллы, он приложил руку ко рту и издал пронзительный свист на двух нотах, похожий на крик птицы. Фигура поднялась из темной массы кустарника у дороги примерно в двухстах ярдах от нас, быстро огляделась, затем поспешила присоединиться к мужчине внизу. Они вдвоем спустились по террасам в гараж, где полдюжины мужчин теперь направлялись к припаркованным машинам. До нас донесся слабый хлопок двери, затем заработал двигатель грузовика. Мужчины сели в машины, все три, включая поместье Мигеля, и маленькая колонна тронулась с места, медленно и без огней, затем свернула налево в конце подъездной аллеи, и с фасада виллы мы наблюдали, как они проезжают по дороге, темные силуэты на фоне звезд, направляющиеся в Пунта Кодолар.

"Что нам теперь делать — взять машину и следовать за ними?"

"Зависит от того, насколько хорошо ты умеешь водить без огней", - сказал я ей.

Она рассмеялась. "Это будет не в первый раз".

Ленни открыл дверь, и мы выскочили в ночь, захлопнув ее за собой и выбежав на дорогу. До того места, где Петра припарковала Beetle, мы ехали под уклон, и это заняло у нас всего две минуты. - Куда теперь? - спросила она, затаив дыхание, заводя двигатель. Я колебался. Отсюда была только одна дорога до перекрестка с главной дорогой Маон-Форнеллс, если только они не направлялись в порты Макарет или Аддайя. "Назад на холм", - сказал я. "Вполне возможно, что они остановятся на вилле Пунта Кодолар."Если Эванс был вовлечен и они действовали по точному графику, то я подумал, что они могли использовать это как рандеву.

Она ехала быстро, намного быстрее, чем я бы хотел ехать в этом тусклом свете, мимо виллы, где они загружали грузовик, через плечо защищающего рукава бухты и дальше, к унылой пустой пустоши за ее пределами. Здесь было больше света, скалы вокруг нас обрывались к морю, в котором отражался звездный свет, и на фоне этого молочного мерцания вилла Пунта Кодолар выделялась одинокой и квадратной, как бетонный дот, а рядом с ней, также очерченной на фоне звезд, виднелись черные прямоугольные очертания грузовика.

Петра ударила по тормозам, и мы подкатили к остановке. "Куда теперь?"

Мы только что проехали строящуюся служебную дорогу, и примерно в двухстах ярдах справа в пустоши был разбит корпус дорожного катка. Я сказал ей сдать назад и припарковаться рядом с ним. Вплотную к дорожному катку, наши передние колеса врезались в щебень открытой траншеи, где прокладывался электрический кабель, Жук был почти неотличим от тяжелой массы железа катка.

Почти впервые с тех пор, как я познакомился с ней, одержимость Петры мегалитическим прошлым острова была перекрыта более насущными заботами, когда мы размышляли о том, что они планируют делать и когда, а корпус виллы был разрушен и неясен на горизонте пустоши. Я спросил ее, были ли у нее какие-нибудь очки в машине. Она потянулась к заднему сиденью, схватила сумку, в которой лежало ее археологическое снаряжение, и, порывшись в ней, извлекла пару очень маленьких биноклей с большим увеличением. Я опустил окно и с некоторым трудом сумел сфокусировать их на вилле. Поле зрения было очень маленьким. "Я только однажды была вовлечена в политический переворот". Голос Петры был низким и напряженным, как будто она боялась, что ее подслушают. "Я был в Кордильерах Реал, к северу от Ла-Паса, и их оборванная группа прошла через мой лагерь. Побежденные революционеры очень непредсказуемы. Во всяком случае, южноамериканские революционеры, и я нашел тамбу инков, которую раньше никто не открывал. Все это очень захватывающе, обработанные каменные блоки, сложенные лобзиком, чтобы они не были разрушены землетрясениями, и эти измученные люди в страхе за свои жизни плюхаются в подлесок, который я расчистил. Был густой облачный туман, все было очень сырым и холодным. Они разожгли костер, сгрудившись вокруг него.', Было странно наблюдать за виллой через очки. В последний раз, когда я видел это, я вламывался в окно гаража, и там никого не было. Теперь было так же темно, но машины и грузовик были явным доказательством того, что внутри были люди. Они, должно быть, сидят там и ждут.

"Что это?" Ты что-нибудь видишь?'

Я покачал головой. Все, что я видел в бинокль, - это мавританский фасад с его арочной колоннадой, низкую стену, отделявшую его от дороги, и форму блокгауза на фоне ночного неба, с машинами, прижатыми к гаражу, и грузовиком, оставленным на дороге.

- Продолжай, Петра. - Ленни наклонился вперед, его голова оказалась между нами. "Что случилось? Они над тобой издевались?'

"Если ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, то ответ - нет, они были слишком чертовски уставшими. Но они сделали кое-что похуже, они съели все, что у меня было, все мои запасы, затем ушли с моей палаткой, даже со спальным мешком. Я думаю, они бы сорвали с меня одежду, если бы я была мужчиной, они были такими оборванными и отчаявшимися. Только их оружие выглядело в хорошем состоянии.'

Мне показалось, что я увидел огонек сигареты. Это длилось секунду, потом Ленни налетел на меня, и я потерял самообладание. Он исходил из последней арки фасада виллы с колоннадой, и, сосредоточившись на нем, я подумал, что могу различить темные очертания фигуры, стоящей там. Я слышал, как Петра говорила что-то о походе более чем на двадцать миль по снегу и льду под палящим полуденным солнцем, прежде чем ей удалось поймать попутку с несколькими геологами в Ла-Пас.

"А что случилось с людьми, которые разграбили ваш лагерь?" - спросил Ленни.

"О, в конце концов, Армия догнала их. Около дюжины из них были расстреляны с вертолета, остальных выследили, пытали и повесили. Обычное дело. В Андах нет пощады.'

"Я никогда не испытывал ничего подобного", - тихо сказал Ленни. "И я был рядом. Но ничего подобного. И он добавил, наклоняя голову еще дальше вперед между нами: "Вы думаете, здесь произойдет революция?"

Она не сказала ему не быть смешным. Она не стала комментировать. Она просто сидела там, не говоря ни слова, и в этот момент яркая звезда взметнулась над морем справа от нас, оставляя за собой вертикальный след, который превратился в белую кляксу, такую яркую, что даже на таком расстоянии она освещала наши лица. "Черт возьми!" Ленни почти прижался носом к ветровому стеклу. "Что это?" - спросил я.

"Пиротехника". До нас донесся слабый хлопок взрыва, когда я выпрыгнул из машины, оперся локтем о ее крышу и стал искать в бинокль корабль, который ее выпустил. Вверх полетел второй поток искр, вторая вспышка, но на этот раз зеленого цвета. Я все еще не мог различить форму судна, так что, по-видимому, оно находилось близко под линией утесов.

"Это сигнал бедствия?" - спросила Петра, но я думаю, она знала, что это не так, потому что ее голова была повернута в сторону виллы. Через очки я увидел движущиеся тени, за которыми почти сразу последовал звук заводящегося автомобильного двигателя. Хлопнули двери, машины выехали на дорогу. Затем дизель грузовика взревел, и он начал двигаться, одна машина впереди, другая сзади. Время было 01.32. Поместье Мигеля осталось припаркованным у стены.

"Что теперь?" Петра уже завела двигатель.

"Возвращайся", - сказал я ей. "Возвращайтесь к Ареналю, затем выезжайте на главную дорогу застройки, и мы будем ждать их недалеко от того места, где она соединяется с Алайорским шоссе". Либо они встречались с кораблем в Макарете, либо где-то дальше по длинной бухте, которая заканчивалась у нового причала сразу за Аддайей.

"Я не понимаю, приятель", - пробормотал Ленни мне на ухо, пока Петра на ощупь пробиралась по темной полосе дороги без огней. Зачем им корабль, когда их грузовик уже загружен? Они не могут собрать больше информации." Но тогда я думал об Уэйде, о том первом визите Гарета на Менорку, о вопросах, которые он задавал мне за тем обедом. И на борту "Медузы", внезапность, с которой мы покинули Мальту, то, как он выглядел в тот вечер, когда я спустился с мостика в его каюту, его внезапное решение рассказать мне об Эвансе.

Мы доехали до перекрестка, и Петра подъехала к обочине. Мы сидели там, наверное, минут пять, но не было слышно ни звука, и ничего не передавалось. Я сказал ей ехать прямо и направиться к высокой точке над входом в залив Аддайя. Оттуда нам был бы хорошо виден сам Макарет и выходящий к морю вход в гавань. Мы также могли бы смотреть на юг вдоль залива до двух небольших островов, которые защищали конечную якорную стоянку.

Когда мы добрались туда, мы успели как раз вовремя, чтобы мельком увидеть небольшое судно, направлявшееся вниз по светлой ленте залива. - Судя по виду, рыбацкая лодка, - пробормотал Ленни.

Снова выйдя из машины, я смог поправить на ней очки. В этом нет сомнений. Судно было "Санта Мария".Я запрыгнул обратно на пассажирское сиденье и сказал Петре разворачивать машину, возвращаться на главную дорогу, затем съехать с среза вниз по крутому небольшому холму к самому Порт д'Аддайя. "Но будь осторожна", - предупредил я ее, когда она развернула Жука. "Возможно, они высадили кого-то для наблюдения. И остановитесь у вершины, чтобы мы могли проверить, есть они там или нет.'

Когда мы добрались до Аддайи, она спряталась на маленькой стоянке, откуда нам был хорошо виден причал поверх пантильных крыш и крутой заросший склон холма, и там ждал не только грузовик из Кодолара. Я насчитал не менее пяти грузовиков, все они были припаркованы в ряд вдоль бетонного края набережной лицом к нам. Там также было больше дюжины машин и много мужчин, большинство из них собрались в кузове последнего грузовика, где на причал сбрасывали ящики, вскрывали их и раздавали оружие, которое в них находилось.

"Господи! Посмотри на это, приятель. У них есть ракетные установки. Ручной тип. Что этим ублюдкам от них нужно?" Ленни вышел вслед за мной из машины и перешел дорогу. Оттуда нам была хорошо видна якорная стоянка, где я присоединился к Карпам для плавания на Мальту. И там, как будто я видел все это снова, как на видео, но под другим углом, была "Санта Мария", двигающаяся по узкому проходу, который отделял горбатые очертания второго острова от илистого берега и скопления рыбацких жилищ. Лодка направлялась прямо к причалу, и когда она замедлила ход и развернулась кормой, чтобы лечь рядом, я увидел, что у нее горит форштевень.

Это было, когда мы услышали гул двигателей, доносящийся со стороны моря, и мгновение спустя мы увидели смутные очертания плоской коробки судна. Их было два, старые LCT, построенные в те дни, когда их еще не называли десантными судами материально-технического обеспечения. Я сразу узнал их, один из них высадил меня у озера Лох-Бойсдейл по пути в Сент-Килду несколько лет назад. Санта Мария явно вела их за собой. Теперь она была рядом, и мужчина спрыгнул на берег. Я наблюдал за ним через бинокль, когда люди на набережной собрались вокруг него. Даже в этом тусклом свете я был уверен, что это Эванс. Он был на голову выше большинства из них, стоял там, уперев руки в бедра, отдавая приказы. На нем была фуражка, похожая на кепи, камуфляжная куртка и брюки, и то, как он держался, высокомерие и командный вид, внезапно напомнили мне ранние фотографии Кастро.

Всплеск, и первое из судов снабжения бросило кормовой якорь, большая барабанная лебедка на кормовой палубе сматывала трос, когда судно ткнулось носом в причал. Носовые двери открылись, затем с лязгом и грохотом трап опустился на причал. К тому времени второе судно подошло к нему вплотную, и мгновение спустя транспортные средства внутри двух корпусов с плитами, их двигатели уже работали, начали выдвигаться. Они были полугусеничными, на каждом из них было установлено что-то похожее на тяжелую пушку "Бофорс", и когда они сошли с трапов, к ним присоединились небольшие отряды людей на берегу.

За полуприцепами появились люди, десятки из них, одетых в какую-то серую униформу и нагруженных оборудованием, каждый из них на мгновение останавливался, ступая на твердую поверхность бетонного края набережной. Это было так, как будто им нужно было встать на ноги. Некоторые, стоя там, выгнули спины и потянулись. До нас донесся гул человеческих голосов. Это была естественная реакция людей, которые были заперты в ограниченном пространстве в течение значительного времени, и на мгновение сцена под нами была беспорядочной, почти хаосом. Затем кто-то закричал. Я думаю, это был Эванс, и люди, стоявшие вокруг припаркованных грузовиков, начали разделяться и двигаться, чтобы присоединиться к вновь прибывшим, рукопашная схватка постепенно утихала, когда они формировались в подразделения и маршировали, чтобы сесть в ожидающие грузовики или забраться на задние части полугусеничных траков.

Прошло менее десяти минут с того момента, как LCTS опустили свои пандусы, до того момента, когда все местные транспортные средства были загружены и вся колонна начала трогаться, и к тому времени я был убежден, что то, чему мы были свидетелями, было началом вооруженной узурпации политической власти на острове. Кто были эти люди, которые высадились с двух LCT, откуда они прибыли — на данный момент это не имело значения. Что было важно, так это предупредить кого-нибудь в Маоне об опасности. Я увидел все это в мгновение ока: диссидентские элементы, собранные из разных городов, встречаются здесь, чтобы получить оружие, а затем распределить его среди вновь прибывших наемников, или кем бы они ни были, чтобы направить их к целям, которые уже были определены.

На первый взгляд это казалось нелепым. Там, на набережной, не могло быть больше ста пятидесяти-двухсот человек, а военный гарнизон острова, как я знал, составлял где-то около 15 000 человек. Но если то, что рассказала мне Петра, было правдой, результатом насилия предыдущей ночи была передислокация имеющихся сил, так что города, и особенно узбеки, населенные иностранными гостями, были полностью защищены. В результате у людей под моим началом было не только преимущество внезапности — важное в операции такого рода, — но и уверенность в том, что оборона острова была слабо распределена, а цели, по которым они будут целиться, намного более уязвимы. В таких обстоятельствах все было возможно.

Все это промелькнуло у меня в голове в мгновение ока, когда машины выехали на крутую дорогу, ведущую из порта, и мы с Ленни бросились обратно через дорогу и в машину. "Махон", - сказал я Петре. "Включить фары и гнать изо всех сил".

Она не колебалась. Она видела корабли, собирающих людей. Она вырулила на Алайорскую дорогу, сильно опустив ногу, а пожилой Beetle трясся и раскачивался сзади. "Кто они такие?" Она быстро делала поворот, сосны неслись на нас. "Что ты собираешься делать?" И когда я сказал, что мне нужно добраться до фрегата, она начала спорить, спрашивая, почему я не остановился где-нибудь и не позвонил в ближайший гражданский пост гвардии или военный штаб в Маоне.

"Ради бога! Кто бы мне поверил?' Тогда я начал напоминать ей, что меня подозревали в соучастии в убийстве Мартинеса. "В любом случае, - добавил я, - они почти наверняка перерезали телефонные провода".

"Тогда Алайор. Алайор ближе, чем Маон.'

"Нет, Махон", - сказал я ей. Мне нужен был Гарет. Там, на борту, у него были все средства связи, весь мир был на связи. И затем я инструктировал ее, что сказать Су после того, как она высадит нас у Морского понтона, кому позвонить, прекрасно понимая, что это будет ранним утром, когда все спят и не в настроении верить, что опасность неминуема.

"Тебе придется пойти со мной", - возразила она. "Даже если я смогу достучаться до кого-нибудь из начальства ..."

"Нет", - сказал я. "Я должен установить контакт с Гаретом".

Но фрегат был чем-то слишком далеким для нее, чтобы понять, и в любом случае она не хотела брать на себя ответственность за оповещение людей на месте. "Ты знаешь, что это такое. Они не поверят женщине. Я никогда не смогу донести это до них."И даже когда я сказал ей, что она одна из немногих людей за пределами правительства, которым поверят, что как английский археолог она имеет статус ученого и, следовательно, будет считаться надежным свидетелем, она продолжала спорить, пока в свете фар не показался перекресток, и я положил руку ей на колено и сказал ей повернуть налево на Махон, или я выключу двигатель, сам поведу машину и оставлю ее на обочине.

Сердитая тишина заполнила машину после того, как она сделала поворот, дорога змеилась через сосновый лес, пропитанный ароматом смолы, а затем выпрямилась, нигде не видя никаких признаков света. Что-то промелькнуло в луче наших фар, вероятно, воздушный змей. Мы доехали до поворота на Фавариткс, и по-прежнему ничего на дороге. На самом деле, мы не видели другого транспортного средства, пока не въехали на окраину Маона. Там, где дорога сворачивала с главного шоссе Сиудаделы вниз по склону, нам пришлось дождаться небольшой колонны из трех армейских грузовиков, которые выехали на дорогу перед нами, затем свернули налево, почти наверняка направляясь к казармам Zona Militar на Ла-Мола.

"Почему бы не попробовать на военно-морской базе?" - сказала Петра. "Ты нравишься Фернандо. Он бы поверил тому, что ты ему сказал.'

Я уже думал об этом. Это было очень заманчиво, Военно-морская база так близко, что мы были почти у входа в нее. Но сколько времени мне потребуется, чтобы дозвониться до Переса? "Нет", - сказал я. "Гарет - более безопасная ставка". Я наблюдал за задними огнями конвоя, взбирающегося на холм рядом с базой, белый луч их головных уборов освещал заросли вереска с его дотами и старыми каменными укреплениями, построенными для противостояния Наполеону. Еще десять минут, может быть, четверть часа, и другие транспортные средства будут катиться по этой дороге к длинному полуострову, который образует северный рукав самого прекрасного глубоководный природный порт в Западном Средиземноморье, а в конце этого полуострова находилась Ла Мола с ее казармами, башнями и огромными пушками. Я абсолютно не сомневался, что это будет одной из главных целей, поскольку Ла-Мола - это немногим больше острова, перешеек, соединяющий его с основным рукавом суши, настолько узкий, что его легко можно было заминировать, а затем отрезать весь гарнизон. "Продолжай", - сказал я ей. "У меня нет времени спорить с охранником ВМС на входе. Ариэль Перес может быть в Сиудаделе, где угодно.'

Мы миновали поворот к Базе, и за моим левым плечом мелькнули огни грузового судна, стоявшего у нового причала, а за ним - зеленые огни на военно-морском причале. Затем мы оказались под массой самого Маона, пробивающегося по набережной мимо коммерческого причала. Там стоял паром, и за Кровавым островом я мог видеть смутные очертания Медузы, летящей бортом к городу. Минуту спустя мы обогнули Пунта Маритайм, и Петра остановила машину у понтона. Я помню, как попросил ее сказать Су что-нибудь приятное от меня, когда я распахнул дверцу и выпрыгнул наружу, черная прозрачная вода гавани лениво омывала бетон проезжей части, деревянные доски понтона ходили ходуном под моими ногами. "Ты думаешь, они пойдут на Ла Молу?" - спросил Ленни, когда он включил подвесной мотор, и мы прошли мимо швартовных канатов большого французского шлюпа, нос которого приподнялся, когда он увеличил обороты, направляясь к северу от Кровавого острова, где нос фрегата был направлен в сторону Золотой фермы Нельсона.

Я кивнул, шум был слишком велик для разговора.

"Знаешь, они могли бы просто сосредоточиться на городе", - прокричал он мне в ухо. "Захватите ратушу, взломайте военный ШТАБ и захватите радиостанцию. Разве этого было бы недостаточно?'

Я пожала плечами, не в силах ответить ему, думая о предстоящей встрече с Гаретом. Я мог представить, как он задает мне именно эти вопросы, и что, черт возьми, я бы ответил? Мы проехали мимо быстро мигающего красного маячка недалеко от раскопок, Ленни подрезал его так аккуратно, что я смог разглядеть тачки, все еще полные щебня, который мы перетаскивали, а затем деловые очертания Медузы стали вырисовываться все ближе. "На чьей стороне?" - прокричал он мне в ухо.

"Старб", - сказал я, и он описал крутую дугу, проходя так близко под носом, что я подумал, что он врежется в якорный канат. Двигатель замедлился, затем заглох с кашлем, когда он подвел надувную лодку к тому месту, где из воды был поднят трап для размещения. К тому времени я уже выставил большой фонарь Петры на мостик, включал и выключал переключатель — три точки, три тире, три многоточия — в надежде, что тот, кто был на вахте, поймет, что SOS означает срочность, а не просто какого-то пьяницу с берега, играющего в дурацкие игры. Теперь я мог слышать гул механизмов корабля, ощущать силу организации, которая была в нем. "Привет, Медуза!"Я звал дежурного офицера, капитана, кого угодно, мой голос был высоким, отчаянным из-за необходимости быстро попасть на борт.

Надо мной склонилось лицо под матросской шляпой. "Чего ты хочешь?"

"Капитан", - крикнул я ему. "Скажите капитану, что это Майк Стил, и это срочно. Дорога каждая минута. "Хлопнула дверь, и луч света был направлен прямо на меня, мои глаза ослепли, и голос произнес: "Добрый вечер, сэр. Ты пришел вернуть бороду, которую мы тебе одолжили?' Это был молодой Дэвисон, офицер-недоучка, и он ухмылялся. Капитан! - снова заорал я на него.

"Капитан спит, сэр".

"Ну, разбуди его. И пригласи меня на борт. У меня есть для него информация, которая должна быть немедленно передана в Лондон.'

Он стоял там мгновение, разинув рот, глядя на меня сверху вниз. Я мог видеть, как работает его мозг, пытаясь решить, было ли это шуткой или чем-то смертельно серьезным. К счастью, борода была у меня в кармане, где и находилась уже некоторое время, иначе он мог бы подумать, что я дурачусь. "Поторопись, чувак! Ради Бога, поторопись!' Он кивнул, внезапно, казалось, взяв себя в руки, приказал матросу спустить трап, затем повернулся и побежал на мостик. Он вернулся к тому времени, как я выбрался на палубу. "Сюда, сэр. Капитан сказал отвести тебя в его каюту.'

Гарет был в халате, в котором меня показали, его лицо было бледным, волосы взъерошенными. Спасибо тебе, Дэвисон. Этого хватит. - Он повернулся ко мне. "Итак, что все это значит?"

Я сделал это как можно короче, но прежде чем я закончил, он потянулся к телефону, щелкнув выключателем. "Капитан. Зовите всех наверх. Лейтенант-коммандер Маулт немедленно в мою каюту." Он вытащил блокнот и листал страницы. "Стоя здесь на якоре, мы не подключены к наземной линии, поэтому нам приходится подключаться к телефонной системе через канал "корабль-берег". Тем не менее, я могу связаться с Военно-морской базой по УВЧ. - Он снова потянулся к телефону, когда из громкоговорителя донесся голос Дэвисона— - Капитан, сэр. Это мост." Он звучал немного нервно, очень взволнованно. "Со стороны Ла-Мола доносятся звуки, похожие на выстрелы, и, сэр, мы как раз сейчас улавливаем пулеметные очереди из города".

"Очень хорошо, я сейчас встану". Гарет повернулся, чтобы взглянуть на настенные часы, взял расческу и пригладил волосы. Секундная стрелка переместилась в вертикальное положение. Было ровно 03.31. "Из того, что вы мне рассказали, похоже, что время атаки на все цели было ноль три тридцать". И он добавил: "Я ожидал чего-то подобного". Он выскользнул из своего халата и начал натягивать брюки и белый свитер с воротником-поло поверх пижамы. "Но не те суда логистики". Он попросил меня подробно описать сцену на пристани в Аддайе. "Ты уверен, что это была Пэт?" Он был на твоей рыбацкой лодке и привел их сюда?'

"Да", - сказал я. "И он организовывал их на берегу".

"Все это — я имею в виду, люди, которые сошли на берег с этих LCT, а также местные жители? Ты уверен?'

"Думаю, да". Было очевидно, что он не хотел верить, что этот человек был полностью вовлечен, но когда я сказал ему, что это был яркий звездный свет и у меня на нем были очки с десятикратным увеличением, он вздохнул и сказал: "Полагаю, мне следовало этого ожидать". Он застегивал куртку. "Что ж, бесполезно пытаться предупредить капитана Переса сейчас. Его ребята могут слышать стрельбу так же хорошо, как и мы здесь. Давайте поднимемся на мостик.' — За пределами каюты царила суматоха, корабль приводился в боевую готовность, люди в разной форме одежды спешили на свои посты, сам мостик начал заполняться. Как только мы добрались до него, мы услышали стрельбу на La Mola, потому что у них были открыты обе боковые двери. Мы вышли в звездное крыло и стояли там, глядя на черные очертания полуострова, раскинувшегося на фоне звезд. - Когда, по-вашему, рассветет, пилот? - спросил я.

"При таком ясном небе, как это, сэр, в течение часа на востоке должно появиться проблеск".

"Час темноты". Гарет кивнул, затем повернулся ко мне. "Удачное время, все это отлично организовано". И он добавил: "Это будет Пэт. У него был большой опыт, в основном в Анголе, Мозамбике, с Полисарио, и Уэйд говорит, что они думали, что он провел время с Контрас, так что у него были преимущества американской, а также южноафриканской подготовки.'

Рядом с ним возник Мол. "Мне было приказано явиться в вашу каюту, но вас там не было".

'Нет, я здесь.' Голос Гарета был резким. Прикажите подвести катер к борту и отправляйтесь на Базу. Попытайтесь встретиться с капитаном Пересом лично. Предложи ему любую помощь, в которой он нуждается. О, и скажите ему, что все силы, находящиеся в распоряжении повстанцев на данный момент, составляют не более двухсот человек. Их поддерживают профессиональные войска, высаженные с двух небольших судов материально-технического обеспечения в Аддайе. У меня есть очевидец посадки здесь, на борту Медузы.'Маулт колебался, взглянув на меня. "Не будет ли лучше, если я возьму с собой мистера Стила?"

'Нет.' Голос Гарета был еще резче. "Скажи Джефу, что он может взять у него интервью здесь, на борту, если хочет". И он добавил: "Теперь поторопись, чувак. События происходят, и происходят быстро. Пересу нужно знать, что все это можно контролировать и подавить, если он будет действовать достаточно быстро." Он повернулся к Дэвисону. "Кто-нибудь присматривает за этой надувной лодкой и за мужчиной, который был с мистером Стилом?"

"Да, сэр. Его отвели в столовую для младших офицеров выпить кофе.'

"Хорошо". Он повернулся обратно к корпусу мостика, когда рядом с ним появился старшина-сигнальщик с листом бумаги в руке. "Приседание, сэр. Служба связи поднимала по тревоге радар на вершине скалы 'For o, когда радиосвязь внезапно прервалась, в Алайоре есть небольшая иностранная организация, никто пока не знает, какой национальности, но, судя по виду, они арабы, и есть что-то вроде радиолюбителя, передающего сообщения о Дне независимости из Сиудаделы.'

Гарет просмотрел газету, кивнул, разобрался с небольшой очередью офицеров, ожидающих инструктажа, затем подошел к ближайшему микрофону, и его голос заглушил все разговоры, когда он прогремел по главной трансляции корабля: "Говорит капитан. У нас на берегу возникла ситуация, которая не была полностью неожиданной и в какой-то степени является причиной нашего пребывания здесь, в Порт-Маоне..." И затем он вкратце описал, из-за чего была стрельба. Он также указал, что имело место вмешательство извне… "Были ли это сторонники политики, наемники или какая-то иностранная держава, пока не ясно. Я буду держать вас в курсе."Как только он сказал это, произошла вспышка, за которой немедленно последовал грохот сильного взрыва, грохот приглушенный, как будто он был под землей, и внезапно самая высокая точка Ла Мола осветилась пиротехническим шоу, которое было настолько красочным и продолжалось так долго, что больше походило на фейерверк, чем на уничтожение военной цели. "Похоже, они захватили склад боеприпасов гарнизона". Гарет навел бинокль с мостика на Ла Молу. Дэвисон что-то сказал ему, и он опустил бинокль, нахмурившись. "Забавно! Я должен был подумать, что он был бы рад кофе, даже напитку...' Он повернулся ко мне. "Этот твой австралиец. Кажется, он был чем-то обеспокоен, поэтому его оттолкнули. Сказал, что будет на раскопках, когда ты захочешь. Да, Йео?'

Йомен-связист снова был у его локтя. "Похоже, они захватили радиостанцию, сэр. Они играют местную музыку вперемежку с объявлениями такого рода. - Он протянул Гарету листок бумаги.

"Исмаил Фукса", — Гарет читал это вслух, — "Я полагаю, вы произносите это как "Фуша", "Х" - это "ш", не так ли? Он описан здесь как лидер Независимого движения, и в нем говорится, что в 06.00 он выступит с обращением ко народу Меноркина в связи с Днем независимости. Судя по всему, речь будет повторяться каждый час в течение всего оставшегося дня. Что ты думаешь?' Он взглянул на меня. "Речь, записанная заранее?" И он добавил: "Должно быть. Что предполагает определенную степень организованности...'

Офицер-штурман прервал его. "Сообщение с военно-морской базы, сэр. Нет ответа с гарнизонного командного пункта на Ла-Моле. И судья хотел бы поговорить с тобой по УВЧ.'

Набор сверхвысоких частот, используемый подразделением НАТО? была на дальней стороне моста. Он взял наушники с микрофоном, и хотя я не мог слышать, что было сказано, я увидел, как морщины напряжения на его лице разгладились. Он говорил всего минуту, а потом сказал: "Что ж, слава Богу за это. У них нет военно-морской базы.' Он сказал это достаточно громко, чтобы все на мостике услышали, зная, я полагаю, что оттуда это распространится прямо по кораблю.

"Катер возвращается сейчас, сэр".

Он кивнул, наблюдая, как она выходит из-за Кровавого острова, описывая дугу, когда разворачивалась, чтобы пройти под носом и приблизиться к трапу. Со стороны моря первые отблески зари очерчивали черные очертания острова Лазарето с возвышающейся за ним громадой Ла Мола.

Мол, когда он добрался до мостика, сообщил, что его приняли очень официально. У него создалось впечатление, что его визит не приветствовался и что испанский военно-морской флот Джефев хотел дистанцироваться от британского военно-морского присутствия в гавани.

"Ты видел самого Переса, не так ли?" - спросил его Гарет.

"В конце концов, да".

"Вы бы сказали, что его хладнокровие было продиктовано высшим авторитетом?"

"Да. Он просил меня поблагодарить вас за ваше предложение помощи, но говорить вам об этом не было бы необходимости.'

"Значит, он поддерживает связь с Мадридом?"

Маулт кивнул. "Я думаю, да. Но на местном уровне у меня было ощущение, что он был отрезан. Я был с ним, когда произошел взрыв на Ла Мола. Именно тогда он сказал мне, что его связисты больше не могут общаться с тамошним гарнизоном. Он казался очень удрученным. В сложившихся обстоятельствах, казалось бы, разумным для нас было бы отступить в Гибралтар.'

Гарет посмотрел на него, издал короткий лающий смешок и сказал: "Разумная вещь!" Его голос был полон иронии. "О да, лейтенант-коммандер, это, несомненно, было бы разумно. К сожалению, наши приказы прямо противоположны. Мы остаемся здесь. - И он развернулся на каблуках, несколько раз быстро прошелся взад и вперед по мосту, его лицо было напряженным, на нем было выражение почти страдания. Казалось, он изо всех сил пытался принять решение о чем-то. Наконец, он повернулся ко мне. "Подожди меня в моей каюте."Он двигался к двери, и когда я начал говорить что-то о том, что мне пора убираться с его корабля, он сердито повернулся ко мне. "Просто делай, как я тебе говорю. Подожди в моей каюте. Ты можешь мне понадобиться, если мне удастся связаться с кем-нибудь из друзей Су.'

Затем он спустился вниз, и вскоре после этого Штурман посоветовал мне сделать так, как он сказал. Его рука была на моей руке, направляя меня к двери. На лестнице снаружи он внезапно остановился. "Вы нужны ему, сэр. Ты знаешь остров и здешних людей, и ты не часть корабля. Это важно. И он добавил, теперь уже довольно настойчиво, что один или двое из присутствующих здесь офицеров пытаются уволить его как маленького выскочку-валлийца с нижней палубы, которого повысили слишком быстро и который недостаточно велик для этой работы. Они, конечно, не знают, в чем заключается работа, и я тоже, но я могу сказать вам вот что — он несет бремя, о котором вряд ли кто-либо на борту еще осознает, бремя, о котором я могу только догадываться по намекам, оброненным Филом Воберном, нашим офицером связи. Я восхищаюсь им. ' Он быстро смущенно усмехнулся. "Так что делай, как он говорит, ладно? Ты нужна ему.'

У меня вертелось на кончике языка сказать ему, чтобы он держал этого человека подальше от моей жены. Но вместо этого я кивнул и спустился в его каюту, снова задаваясь вопросом, почему ему дали именно эту команду и какого черта корабль должен был здесь делать.

Я был там один добрых полчаса, и большую часть этого времени я стоял у иллюминатора, из которого открывался вид на порт и Военно-морскую базу за Кровавым островом. Однажды один из морских патрульных катеров вышел в море, направляясь к Кала Фигера, но через несколько минут после исчезновения за Кровавым островом он появился снова и вернулся на базу. В остальном в этой части гавани практически ничего не двигалось, а набережная была слишком далеко, чтобы я мог разглядеть несколько машин, которые были на дороге.

Чтобы скоротать время, я взглянул на книги на полке над столом. Большинство из них были справочными книгами, включая тома I и II "Адмиралтейский лоцман Средиземноморья", а также, что удивительно, энциклопедический труд Кемпа "Корабли и море", и рядом с ним был "Секретный агент" Конрада и довольно потрепанный экземпляр сборника стихов Киплинга. Открыв его маркером, я обнаружил, что он подчеркнул отрывок из "Как пришел страх" — "Когда вы сражаетесь с Волком из Стаи, вы должны сражаться с ним в одиночку и издалека, чтобы другие не приняли участия в ссоре, и Стая не уменьшилась из-за войны."А ранее был билет в театр Шекспира в Стратфорде-на-Эйвоне с изображением английского флага". "И что они должны знать об Англии, которые знают только Англию". Я почувствовал резкость этой второй строки, думая о весне и цветении, о лопающихся каштанах. Затем вошел старшина Джарвис, чтобы сказать, что он подаст завтрак, как только прибудет капитан, а пока не мог бы он предложить мне чашечку кофе? К тому времени было 06.09, и я задавался вопросом, что сказал Исмаил Фукса в своем послании ко Дню независимости.

Гарет, конечно, слушал это по радио. Но когда он вошел минут через десять, он не смог рассказать мне, что сказал этот человек, кроме того факта, что это была декларация независимости острова, но, похоже, у него сложилось очень яркое впечатление о самом Фуксе. "Немного похоже на прослушивание перезаписи выступления немецкого фюрера на одном из крупных нацистских митингов тридцатых годов - очень эмоционального, голос повышается до крика, а затем внезапно затихает, так что кажется, что он шепчет кому-то на ухо. Он тяжело опустился на скамью, проводя рукой по глазам, как будто хотел стереть усталость, которая там виднелась. "Неплохое упражнение. Очень убедительно, почти гипнотически. Я думаю, у нас неприятности.' Он сказал это так тихо, что я с трудом разобрала слова. "Похоже, они заняли все ключевые точки, кроме военно-морской базы, что наводит на мысль о том, что среди некоторых военных были сочувствующие".

Он связался с несколькими нашими англоговорящими друзьями, но никто из них, даже Ренато, не пожелал говорить о том, что происходило на берегу. "В отсутствие какой-либо эффективной оппозиции они не готовы подставлять свои шеи". Джарвис принес ему поднос с кофе, и он сидел, пил его и рассеянно смотрел на часы на стене. "Теперь дело за политиками. Все были проинформированы — Мадрид, Лондон, Вашингтон и Москва, конечно. Я полагаю, они где-то замешаны в этом. Тот крейсер, который мы видели в Гранд-Харборе, отплыл вчера вечером, и флотилия советских кораблей только что прошла через пролив Бонифачо. Элементы Шестого флота, корабли, мимо которых мы прошли вчера вечером, развернулись и полным ходом направляются обратно в Западное Средиземноморье. - Он налил себе еще кофе, быстро выпил его и вышел. "Это ненадолго, потом мы позавтракаем".

На этот раз его не было почти час, а когда он вернулся, его лицо выглядело мрачным. "Новости Би-би-си закончились этим в семь часов. Из Мадрида поступило короткое заявление о том, что испанское правительство сильно обеспокоено и будет внимательно следить за событиями. " Он стоял у окна, глядя на город, белые здания которого были тронуты золотом, когда солнце поднималось над северным рукавом гавани. Это было одно из тех тихих утра, вода казалась гладкой, как стекло, расплавленный вид, который был верным признаком надвигающейся жары. "Другими словами, они не уверены в себе и ждут развития событий на местном уровне. На данный момент нет никаких намеков на то, что они готовы предпринять какие-либо позитивные и решительные действия.' - Он повернулся ко мне. "Как бы вы сказали, насколько левым остался этот человек, Фукса?"

"Мы всегда думали о нем скорее как об анархисте, чем как о коммунисте", - сказал я.

"По моей информации, он провел некоторое время в Советском Союзе и, вероятно, получил российское образование". Он слегка пожал плечами, подошел к своему столу и сел, рассеянно уставившись на беспорядочно усеявшие его сигналы. "О, хорошо, мы узнаем достаточно скоро. Если это верно, то он почти наверняка попросит признания у Москвы, даже, возможно, некоторой помощи, если дела пойдут плохо.'

Казалось, он использовал меня в качестве собеседника, поскольку продолжал говорить о том, как может развиваться ситуация, о политических последствиях за пределами Менорки. В глубине его сознания, конечно, была американская бомбардировка Ливии. "Ты думаешь, они замешаны?" Он смотрел на меня, но я не думаю, что он вообще видел меня, только то, что было у него на уме, вопрос чисто риторический. "Российские военные корабли, американский шестой флот и те большие пушки на Ла Мола. Если они знают, как стрелять из них, кто-то должен убрать их до того, как любые военные корабли, враждебные этому новому режиму, смогут войти в Порт Маон. В Барселоне находятся корабли ВМС Испании, но они не сдвинулись с места. Возможно, именно поэтому.'

"Конечно, они могли бы вырубить их", - предположил я. "Воздушный удар..."

Но он качал головой. "Ситуация слишком запутанная, чтобы они могли это сделать. Они не знают, на кого они будут нападать. Возможно, их собственный народ.'

"Что говорит Пальма?" Я спросил его.

Гражданский губернатор призвал к спокойствию по всей провинции и призвал к сохранению демократического правительства. Обычные вещи такого рода.'

- А военный губернатор? - спросил я.

"Ничто так далеко от него. Насколько нам удалось выяснить, нет, и ничего в новостях Би-би-си или даже Всемирной службе. Мадрид, кажется, старается держаться в тени.' Он стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла. "Время идет, и каждая минута на счету. Они, кажется, не понимают — '

"И ты тоже", - сказал я.

Он уставился на меня. "Что ты имеешь в виду?"

"Это очевидно, не так ли — они боятся усугубить ситуацию. Если бы вы жили на островах, вы бы кое-что поняли об их истории и о том, насколько недавним и деликатным является вопрос провинциальной автономии.'

"Я знаю это. Но они колеблются, и у них нет на это времени. - Его голос повысился почти до визгливой ноты. У них нет времени, - повторил он тише, глядя в пространство. "Боже всемогущий!" Это был призыв, который, казалось, вырвался из него из-за его одинокого положения в центре событий, которые были вне его контроля. "Сейчас лучше позавтракай". Он встал из-за стола и подвел меня к столу под иллюминаторами, позвав старшину Джарвиса.

"Ваши люди знали, что нечто подобное должно было произойти", - сказал я, когда мы сели. Вот почему вам было приказано покинуть Мальту в такой спешке.' Он не ответил, его разум замкнулся на себе. "Ну, разве не так? И разве не для этого вы прибыли на Менорку в первую очередь, до того, как приняли командование этим кораблем?'

Это дошло до него, его глаза сфокусировались и уставились на меня через стол. "Полагаю, да". Появился Джарвис с двумя тарелками, на которых лежали бекон, сосиски и яичница-глазунья.

"Итак, что ты должен делать? Корабль британских ВМС, вы не можете принимать никакого участия в подобном государственном перевороте.'

"Нет, конечно, нет".

"Итак, в чем смысл?"

Тост? - Он пододвинул блюдо ко мне, сосредоточившись на еде.

"Ты не сможешь сделать здесь ничего хорошего", - сказал я ему.; Он кивнул, широкий лоб под черными вьющимися волосами нахмурился. "Господи! Ты думаешь, я этого не знаю?'

"Так почему тебя послали сюда?" Я спросил его.

"Почему?" Он выглядел удивленным. "По той же причине, по которой Нельсон был здесь. И беднягу Бинга казнили, потому что он не захотел встретиться лицом к лицу с французами". И он добавил: "У этих людей есть одно бесценное достояние — лучшая глубоководная гавань в Западном Средиземноморье. Вот в чем все дело. Вот почему я здесь. - Он глухо рассмеялся. "Если бы была какая-то оппозиция, если бы Мадрид отреагировал на ситуацию ..." На этом он остановился, громкоговоритель прервал его мысли: "Мостик слушает, сэр. Приближается запуск. Судя по виду, это гаваньский катер.'

Гарет быстро покончил со своим завтраком, и через несколько минут тот же голос объявил, что это сам начальник порта, желающий поговорить с капитаном. Гарет спросил имя мужчины, затем повернулся ко мне. "Франсиско Ромашо. Это правда?'

"Нет", - сказал я. "Это должен быть Хуан Террон".

Он кивнул. "Они не теряли времени даром. Важная встреча, и он уже на месте". Затем в переговорное устройство: "Он говорит по-английски?" Нет, мы свяжемся с Сайксом, затем пошлем их двоих наверх. " Он предложил мне спрятаться в буфетной стюарда. "Посмотри, узнаешь ли ты его".

Вошедший мужчина был невысоким и очень смуглым, с орлиным лицом. Я никогда не видел его раньше. Он был одет в брюки цвета хаки и камуфляжную тунику. Он сразу перешел к делу. "Сеньор Фукса — el Piesidente — считает, что в сложившихся обстоятельствах он не может смириться с присутствием иностранного военного корабля в порту Маон". Наблюдая через щель в служебном люке, Виктор Сайкс попал в поле моего зрения. Он был еще одним из молодых офицеров, проходящих подготовку, вероятно, зачисленных на корабль за знание испанского. Он выглядел немного испуганным, его голос был низким, когда он переводил. Они втроем сидели за кофейным столиком, Гарет указал, что происходящее на берегу его не касается, он просто прибыл в Маон с визитом вежливости, и если в правительстве острова произошли какие-то изменения, он был уверен, что новый режим окажет такой же прием одному из кораблей Ее Величества, как и старый.

Интервью продолжалось в том же духе некоторое время, Ромачо настаивал, чтобы Медуза оставила Махона, Гарет указывал, что его приказы поступали из Лондона, и у него не было полномочий уезжать без новых инструкций. В какой-то момент он сказал: "Это вопрос к испанскому и британскому правительствам". И Ромачо быстро ответил: "Я так не думаю. Мы теперь независимое государство.'

"Тогда я предлагаю вашему президенту обсудить этот вопрос напрямую с Министерством иностранных дел в Лондоне".

"Он не может этого сделать, пока мы не получим признания. В то же время, он настаивает, чтобы ты покинула Маон.'

- Я объяснил, что мои приказы ...

"Вам приказано уходить. Немедленно.' Ромашо вскочил на ноги. "Это наша вода. Наш портвейн. Ты не имеешь права находиться здесь, когда мы тебя не приглашаем. Пожалуйста, ты немедленно уйдешь.'

Гарет поднялся на ноги. "К сожалению, у нас проблема". И он продолжил объяснять, что в котлах высокого давления, подающих пар к турбинам, возникли утечки, и его офицер-морской инженер воспользовался возможностью отключить котлы для проведения работ по техническому обслуживанию труб конденсатора.

Было очевидно, что Ромашо ему не поверил, но не мог же он требовать осмотреть машинное отделение. Вместо этого он сказал: "В таком случае нам придется организовать для вас буксировку. К счастью, танкер, который снабжает склад Кала Фигера, только что закончил разгрузку, и у нас есть собственный портовый буксир. Я организую, чтобы они вдвоем отбуксировали вас в Пальму на Майорке.'

"В этом не будет необходимости", - сказал Гарет.

"Значит, вы уйдете своим ходом?"

"Когда я получу приказ уходить, я уйду. Не раньше.'

"Итак! Ты не собираешься уходить?'

"Нет".

"Очень хорошо, капитан. У меня тоже есть приказ. Эль Президент поручает мне сказать, что у вас есть время до полудня. Если вы не покинете Махон к полудню, он будет вынужден расценить ваше дальнейшее присутствие здесь как враждебный акт. Ты понял? - Он отвесил формальный легкий поклон и, не дожидаясь ответа Гарета, быстро повернулся и направился к двери. Его последними словами, когда он уходил, были: "У вас есть время до полудня".

Часть IV

КРОВАВЫЙ ОСТРОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я помню, как стоял у таулы на Кровавом острове, наблюдая, как минутная стрелка моих часов ползет к вертикали. На юге над Сент-Фелипом собирались тучи, день уже был жарким и безвоздушным, как я и предполагал, и фрегат лежал, отражаясь в маслянистой воде, на его палубе ничего не двигалось, все было очень тихо. Я был один с тех пор, как запуск "Медузы" вернул меня на остров вскоре после восьми утра. Гарет проводил меня до верхней части корабельного трапа. "Ты ведь сойдешь на берег, не так ли?" Под этим он имел в виду, конечно, переход к Маону. "Передай от меня привет Су". Затем он улыбнулся забавной, слегка кривоватой улыбкой, а затем сказал: "Молитесь за меня, вы оба". Небрежный салют, и он развернулся на каблуках и исчез обратно на мостике.

Только после того, как я приземлился и катер был на обратном пути к Медузе, до меня начал доходить весь смысл того, что он сказал. К тому времени я обнаружил, что не только надувной лодки Петры не было на месте посадки, но и не было никаких признаков полужесткой лодки Ленни для дайвинга. Я был предоставлен самому себе, и у меня было достаточно времени, чтобы подумать об этом. Кроме того, у меня не было возможности узнать, что происходит на берегу.

Странно было то, что все казалось достаточно нормальным, обычный объем движения вдоль набережной, так что магазины и предприятия, должно быть, открываются в обычном режиме. Но на самой воде практически ничего не двигалось. Что касается внешнего мира, то теперь, когда я сошел с фрегата, все, что у меня было, - это маленький портативный радиоприемник Петры, и, слушая сводки новостей, у меня сложилось впечатление, что средства массовой информации намеренно преуменьшают события в Маоне. Одностороннее заявление о независимости упоминалось, но лишь мельком, и даже Зарубежная служба отнесла его к последнему месту в мировых новостях. Это, конечно, могло быть результатом местных репрессий. В равной степени это может быть политическое давление дома.

Когда я сидела там на солнце, раздетая по пояс, а день клонился к закату, было что-то совершенно сверхъестественное в мрачных руинах больницы, в ощущении изоляции и в том, что одинокий британский военный корабль так мирно плывет туда со своим отражением. Она выглядела крошечной на фоне мерцающего размаха Ла Молы, и было трудно осознать, что внутри потрепанных плит этого серого корпуса находится Комната связи, которая, должно быть, гудит от сообщений, поступающих со спутников, когда известные имена международной политики поднимаются со своих постелей в непривычный час или неожиданно вызываются в свои офисы, попытался разобраться с возможными последствиями захвата власти Фуксой на маленьком острове в Западном Средиземноморье. Был ли прав Гарет, когда сказал, что все это из-за этих четырех с половиной миль глубокой, защищенной воды, которая простиралась по обе стороны от меня?

Вскоре после одиннадцати одиночная мобильная пушка заняла позицию в саду виллы над Гала-Ллонгой. Теперь, когда я ждал у маяка за раскопками, периодически поглядывая на часы, пока секунды отсчитывали до полудня, я задавался вопросом, действительно ли он откроет огонь, установлены ли на фрегате другие орудия дальнего действия. Ла Мола была очень тихой с того раннего утреннего взрыва.

Полдень. И ничего не произошло. Солнце палило вовсю, все было очень тихо, якорная цепь фрегата безвольно свисала, вода была плоской, как полированная медь. Опасаясь худшего, это был почти антиклимакс. Далеко на юге самолет поднялся из аэропорта. Это было похоже на военный самолет, но он летел на запад, в сторону Сиудаделы.

Я остался там, наблюдая, и вскоре после половины первого "алаунч" отчалил от коммерческого причала, направляясь прямо к Кровавому острову. Это был тот же самый катер, который доставил нового начальника порта на Медузу.Я перевел бинокль на военно-морскую набережную. Там все те же три корабля — быстроходный патрульный катер, один из больших катеров рыбоохраны и старый тральщик, который сопровождал Медузейн. Катер прошел через пролив, направляясь к фрегату, и когда он проходил мимо, я смог разглядеть небольшую группу из трех человек на его корме. Одним из них был Ромашо. Теперь на нем была официальная фуражка , а рядом с ним был мужчина в форме, судя по виду, армейский офицер. Третий мужчина был в гражданской одежде, и мне стало интересно, кто это был. Он стоял ко мне спиной, и только когда он повернулся, чтобы поговорить с Ромашо, я понял, что это был сам Фукса.

Итак, присутствие RN было настолько важным. Катер причалил к жилому трапу фрегата, где их встретил один из офицеров, я думаю, Мол, определенно не Гарет, и все трое поднялись на борт.

Я остался там, у маяка, наблюдая через бинокль, ожидая увидеть, что сейчас произойдет. По моим часам, они были на борту ровно семнадцать с половиной минут, и именно Гарет сам проводил Фуксу и двух его спутников к началу трапа, небрежно отдав честь, а затем отвернулся. Армейский офицер не отдал честь, и рукопожатий не было, все трое поспешили вниз по трапу к ожидающему их катеру, не оглядываясь.

Я все время наблюдал за ними в бинокль, и всю дорогу через узкие проходы они стояли молча с мрачными лицами, никто из них не произнес ни слова.

После возвращения катера во внутреннюю гавань ничего не произошло. Больше никто не вышел на "фрегат", поэтому я предположил, что крайний срок был продлен. В любом случае, это было время сиесты. День тянулся, никаких признаков Петры или Ленни, в результате чего я оказался брошенным посреди того, что теперь казалось чем-то вроде не-события, все было таким тихим, таким мирным, что это было почти невероятно, и только отсутствие какого-либо движения в гавани или за ее пределами убеждало меня в реальности этого.

Тогда у меня было время подумать о себе — о своей собственной жизни и о том, как парусный спорт и увлечение точной стрельбой по мишеням дали мне возможность жить своим умом в мире, который, казалось, становился все богаче по мере того, как все больше и больше успешных бизнесменов решали сделать Средиземноморье своим манежем. Это казалось таким простым. Тоже захватывающе. Затем я встретил Су, и желание построить что-то солидное, собственный бизнес, семью привело меня сюда.

И что теперь?

Я прокрутил все это в уме, сидя под палящим солнцем рядом с наполовину расчищенными очертаниями упавшей таулы — ночь барбекю Красного Креста в карьерах, пещера и потеря ребенка, убийство Хорхе Мартинеса, этот большой красивый катамаран и слепая глупость моего желания владеть им.

И так далее. Мои мысли постоянно возвращались к Су. Единственный листовой якорь, который у меня когда-либо был. И я потерял ее. Передай мою любовь Су, - сказал он со своей забавной улыбочкой. И он был там, на том фрегате, и она могла видеть корабль из окна своей спальни. Молись за меня, сказал он.

Черт! Это за меня нужно было молиться, когда я сидел в одиночестве возле религиозного памятника, созданного людьми бронзового века около трех тысяч лет назад, и меня разыскивала полиция.

Вскоре после четырех, когда Mahon снова заработал после трехчасового перерыва, конвой из более чем полудюжины яхт вышел. В районе порта сейчас наблюдалась активность. Но по-прежнему никаких признаков Петры или Ленни, и никаких способов переправиться по воде в Маон. Пролив на северной стороне Кровавого острова едва достигает трехсот метров в ширину, и я испытывал сильное искушение переплыть его вплавь, но он, несомненно, был бы под наблюдением, и, кроме военно-морской базы, я был уверен, что весь полуостров, образующий северный рукав гавани, находился в руках нового режима. Сколько они удерживали Менорки, за пределами района Маон, у меня не было возможности узнать. Вероятно, не все. Несколько раз мне казалось, что я слышал стрельбу на юго-западе, в направлении аэропорта. Затем внезапно послышался звук двигателей, отдаленный гул с дальнего конца порта, у нового грузового причала.

Это было ливийское грузовое судно, отходившее, портовый буксир убрал носы и развернул их так, чтобы они были направлены прямо на меня. В то же время катер капитана порта покинул Эстасьон Маритима в сопровождении двух других катеров. Я снова стоял у красного мигающего маяка, когда они проходили через пролив нэрроуз, но я не мог видеть, кто был на борту харбор-катера. По бокам от него находилось нечто, похожее на катер портовой полиции и таможенный катер. Только катер начальника порта шел вдоль трапа "Медузы", и хотя кто-то попытался подняться на борт, ему преградил путь дородный старшина, неподвижно стоявший на середине трапа.

Небольшая сцена некоторое время оставалась неподвижной, человек на решетке очень энергично жестикулировал, а офицер, вероятно Сайкс, находился палубой выше. Я наблюдал за их спором через бинокль, пока мое внимание не отвлек нарастающий гул корабельных двигателей. Грузовое судно, ведомое буксиром, приближалось к проливу Нэрроуз. Судно находилось низко в воде, его еще не разгрузили, так что вряд ли оно намеревалось покинуть порт. А позади меня, едва видимый за скалами над местом стоянки Петры, я мог видеть, как нос небольшого нефтяного танкера, стоявшего в Кала Фигера, начал раскачиваться, снимаясь с якоря.

К тому времени буксир прошел через пролив и направился прямо к Медузе.Шум двигателей грузового судна замедлился, когда оно прошло так близко от меня, что я смог разглядеть, что арабские буквы его имени были закрашены поверх какого-то более раннего названия, очертания которого наводили на мысль, что изначально оно было греческим, возможно, русским, поскольку расплывчатые буквы казались кириллицей. Ржавые плиты скользили мимо, корпус мостика на корме, казалось, возвышался надо мной.

На расстоянии я мог только слышать, как буксир обменивается словами с портовым катером через громкоговорители, и в то же время Гарет появился на крыле мостика фрегата. Он прижимал руку ко рту, я думаю, держа микрофон, потому что даже на таком расстоянии я мог слышать его голос довольно отчетливо, настолько сильно он был усилен. Он говорил по-английски, очень просто: "Я должен предупредить вас, что любое судно, приближающееся в радиусе двухсот метров от моей якорной стоянки, будет рассматриваться как совершившее враждебный акт.Затем он повернулся, и я думаю, что он, должно быть, отдал приказ, потому что, когда лейтенант Сайкс поспешил к нему и начал повторять то, что он сказал по-испански, башня двух 4,5-дюймовых орудий медленно повернулась, стволы больше не были направлены на высоты над Гала-Ллонга, а медленно и угрожающе опускались, указывая прямо на грузовое судно.

Тогда у меня в голове промелькнуло, на какой риск он шел — или он блефовал? Чтобы британский военный корабль открыл огонь по кораблю страны, с которой мы не воевали, какой бы недружественной эта страна ни была, и сделал это, стоя на якоре в гавани союзника по НАТО… Думать об этом было невыносимо, и я почти затаил дыхание, ожидая увидеть, что предпримет грузовое судно, задаваясь вопросом, действовал ли Гарет по собственной инициативе или на него распространялись четкие приказы. Я надеялся, ради его же блага, что это было последнее.

Теперь все происходило как в замедленной съемке. Катер отошел от борта "Медузы", чтобы присоединиться к остальным, все трое сбились в тесную кучку, как будто сами корабли обсуждали ситуацию. Орудия фрегата оставались неумолимо направленными на приближающуюся надстройку грузового судна, которая теперь едва двигалась. Внезапный водоворот воды за ее кормой, и она остановилась, все оставалось неподвижным, как на неподвижной картинке.

Солнце начало садиться, прекрасное золотистое сияние освещало серый, покрытый плитами борт фрегата. Время шло, ничего не происходило, но напряжение, казалось, неуклонно возрастало по мере того, как зарево заката становилось все более красным, так что я

все виллы над Кала-Ллонга и Гала-Льядро были охвачены пламенем, голый кустарник над ними был охвачен огнем.

Полицейский катер был первым, кто оторвался, на полной скорости пробираясь обратно через проход. В то же время рядом с буксиром прошел портовый катер. Он был там несколько минут, затем направился к грузовому судну, пройдя рядом с ним по левому борту, где я не мог его видеть. Тем временем таможенный катер прошел за кормой Medusa и исчез в направлении Кала-Ллонга или, возможно, дальше вдоль полуострова, у острова Лазарето. Я не мог следить за его движениями, потому что он был скрыт от меня фрегатом.

К этому времени вдоль набережной Маон и в городе над ней начали появляться огни. Облака сгустились, темнота наступала рано. Я все еще мог просто видеть, как в гавани запускают. Он ненадолго остановился, чтобы развернуться и проехать параллельно танкеру, который уже приближался к нэрроуз. Затем, когда он возобновил движение к Приморскому побережью, танкер изменил направление, чтобы скрыться из виду к югу от Кровавого острова. В этот момент "Медуза" внезапно приобрела сказочные очертания, ее палуба, надстройки и мачта были освещены гирляндами лампочек — Гарет Ллойд Джонс взводил курки, глядя на ожидающие корабли и берег. Это было так, как если бы он говорил: "Вот он я, все еще стою здесь на якоре и мои пушки наготове. Что ты собираешься с этим делать?'

После этого я недолго оставался у маяка. В этом не было никакого смысла. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть, что происходит на берегу. К буксиру и грузовому судну присоединился танкер, все три из них стояли на якоре за кормой фрегата и далеко за пределами двухсотметровой зоны защиты, которую Гарет объявил для себя. Окоченевший и уставший, я вернулся в лагерь, где зажег термолампу, порылся в буфете Петры в поисках стаканчика бренди и достал керосиновую плиту, чтобы разогреть один из ее пакетов с продуктами быстрого приготовления.

Звук двигателя заставил меня, кувыркаясь, вернуться на мой наблюдательный пункт у мигающего красным маяка. Это был причальный катер, возвращавшийся назад, и я наблюдал, как его смутные очертания прошли через пролив, направляясь прямо к Медузе.Фрегат слегка качнулся от прилива, так что в бинокль я мог еще четче разглядеть катер, когда он шел вдоль трапа. Сошел только один человек, и его сопроводили до моста. Это был не Ромашо, и уж точно не Фукса. Это был гораздо более высокий мужчина, одетый в морскую фуражку и темную майку.

Позади меня звякнул камень, и я обернулся, когда голос произнес из темноты— "Твоя жратва переваривается, приятель".

Это был Ленни. Он переплыл на лодке, позаимствованной у небольшого ущелья в скалах под Вилья-Карлосом, известного как Гала-Корб. "Я выключил плиту. Лучше съешь это сейчас, а потом, если захочешь сойти на берег, я отвезу тебя. - Он, пошатываясь, направился к темной громаде руин больницы. "Они выгнали большинство заключенных из тюрьмы и вместо этого посадили полдюжины старших офицеров Гвардии и национальной полиции, включая ваших друзей Менендеса и Молину. Ты будешь в достаточной безопасности. Его голос был невнятным, и двигался он с осторожностью , поскольку большую часть дня провел в прибрежных кафе-барах. Нет, он не знал, где Петра, и он не был рядом со свечной лавкой и ничего не видел о Су. "Я бы и близко не подошел к ней, приятель. Я тебе говорил. Она уволила меня. Вот так просто. Она может идти к черту". Он был очень пьян, держался напряженно и прямо.

Его новости, собранные из вторых рук в прибрежных кафе-барах, заключались в том, что пока новый режим контролирует едва ли половину острова. Но у них были ключевые точки — Ла Мола и Пунта-де-Санто-Карлос к югу от въезда в Маон, оба аэропорта, радио- и радиолокационная станция на Эль-Фор-о, а также город Алайор. Но в стране к югу и западу от Алайора ходили слухи о столкновениях между местными группировками. Они говорят, что русские приближаются.' Но он признал, что это был просто разговор в баре. "В порту полно разговоров, безумных разговоров".

Он отмахнулся от моего предложения присоединиться ко мне и перекусить самому. "Не хочу есть" — "лучше выпей". Он нашел шкаф с "Соберано" в нем. "Их собственная чертова вина, ты знаешь. Я не продумал это до конца.'

"Что ты имеешь в виду?"

Но его мысли переключились на что-то другое. "Украл мою лодку". Он плеснул бренди в стакан, бутылка звякнула о край, затем тяжело опустился в кресло. "Оставила его в клубе "Понтон", ушел всего час, ну, может быть, два. Кровавые ублюдки!' Его глаза с трудом сфокусировались на мне. "О чем это ты спросила?" Ах да. Не сработали, дураки, все эти бомбардировки. Две ночи назад. А на следующий день, по приказу военного губернатора Пальмы, все эти неопытные молодые призывники рассредоточились по острову, чтобы защитить урбанизацию и иностранную собственность. Умница! Как видишь, дело сделано. Одна ночная бомбежка, и это привело их в Ла Молу. В тамошних казармах почти не осталось военных. ' И он добавил после минутного раздумья: 'Но ходят разговоры о некоторых постоянных посетителях Сиудаделы, которые могли бы выступить в качестве митинга — точки сбора. Говори, говори, говори… В одном баре — вы знаете, тот, что на торговой набережной — зашел водитель грузовика, сказал, что видел военную технику, движущуюся в сторону Алайора, сказал нам, что Фукса не сможет долго удерживать аэропорт. Затем какой-то глупый ублюдок начинает говорить о русских. Снег у них на ботинках! - хихикнул он. "Это было очень давно. Его голос затих вдали, шипение лампы высокого давления навевало на него сон. "Я не продумал это до конца", - снова сказал он. "Все это было частью плана, и они попались на это. Умница!' Его голова свесилась. А теперь этот военный корабль, зажатый в угол с чертовым грузовым судном Либби, сидящим у него на хвосте.'

Казалось, ему больше нечего было мне сказать, поэтому я спросил его, почему он ускользнул из столовой для младших офицеров тем утром. "Ты бросил меня в затруднительном положении".

Он кивнул, пробормотав что-то вроде: "Для тебя все в порядке".

"Тебе следовало проверить свечной магазин, поговорить с моей женой и убедиться, что с Петрой все в порядке". Его голова опустилась на руки. Я протянул руку через стол и потряс его. "Ты дезертировал не из австралийского флота, не так ли? Это был Королевский флот.'

"Что, если бы это было?"

"И вот почему ты разозлился".

"Ну, а ты бы не стал, приятель?" - Теперь в его голосе звучали воинственные нотки. "Я не хочу вспоминать те дни. И эти старшины — ради всего святого! Они могли бы забрать меня просто так.'

Я сказал ему, что он чертов дурак. Столько лет назад.. Но он крепко спал, его голова склонилась набок на руку. Я поел, затем надел ту одежду, которая на мне была, выключил манометр и спустился к месту посадки. Это была пластиковая шлюпка, и, хотя он был пьян, он все же вытащил ее на камни, аккуратно сложил весла и закрепил "пейнтер".

Вода казалась чернильно-черной, когда я спустил ее на воду и ступил в нее, Махон сиял светом, как будто ничего не произошло, и это был самый обычный вечер. К счастью, ветра не было, потому что лодка была не лучше пластиковой миски для снятия пенки. Вдали от Кровавого острова ярко освещенные очертания фрегата сверкали, как драгоценный камень, буксир и грузовое судно выделялись черным силуэтом, танкер был едва виден, и никаких признаков спуска на воду. Я направился прямо к Гала Фигера и нашему собственному причалу. Моя машина была там, но больше ничего, никаких признаков "Жука" Петры. В окнах дома тоже не горел свет, и когда я перешел дорогу, то обнаружил, что дверь в лавку приоткрыта.

Думаю, я знал, что к тому времени там никого не было. Я позвал, но ответа не было, единственным звуком было что-то вроде царапанья, как будто сетчатая занавеска хлопала на ветру из открытого окна. Звук доносился сверху, и когда я поднималась по лестнице, у меня возникло неприятное ощущение, что в доме что-то есть, что-то живое.

Я дошла до лестничной площадки и остановилась. Из спальни донесся царапающий звук, и внезапно я поняла. Собака! "Хорошо, Бенджи". Бедное маленькое животное не могло лаять, и когда я толкнул дверь, я почувствовал запах, смесь мочи и экскрементов. Он бросился на меня, издавая этот необыкновенный поющий шум в голове. Я включил свет. Он неудержимо дрожал. Если не считать беспорядка и запаха, спальня выглядела почти как обычно. Я принесла из кухни миску с водой, и он выпил ее сразу, лакая с отчаянной настойчивостью. Очевидно, что он был заперт в той комнате в течение значительного времени, и Су никогда бы этого не сделал. Она души не чаяла в животном.

Затем я прошел в гостиную, и как только я включил свет, мое сердце упало — опрокинутый стул, пишущая машинка Су на полу, ее кабель оборван, как будто кто-то споткнулся о нее, кувшин с цветами, валяющийся в куче бумаг, влажное пятно на ковре из бухары и случайный столик на боку с отломанной ножкой. Там была борьба, и я стоял, беспомощно глядя на свидетельства этого, спрашивая себя, почему — почему, ради всего святого, кто-то должен хотеть напасть на Су, и что они с ней сделали? Гнев, чувство отчаяния, почти неадекватности охватили меня, я не знал, где она и что делать. Я принесла немного еды для собаки. Он был голоден так же, как и хотел пить. Тот факт, что он не смог сдержать себя, может быть, отчасти из-за нервов, но очевидно, что он был заткнут на некоторое время, так что, что бы ни случилось с Су, это произошло несколько часов назад. Я навел порядок в спальне, двигаясь как в тумане, все время задаваясь вопросом, где она была, что случилось. Я снова оказался в гостиной, в офисе, уставившись на темное мерцание воды. Собака теребила мои брюки.

Я спустил его по лестнице и вывел на дорогу, где он сделал то, что должен был, пока я смотрел через воду на освещенные очертания фрегата. Над утесами Вилья-Карлоса зазвенел колокол. Я взглянул на часы, подхватил собаку и побежал обратно вверх по лестнице. Когда я включил радио, диктор уже читал новости, в середине которых говорилось, что самозваный президент Менорки призвал Москву признать новую островную республику и оказать немедленную помощь в борьбе с диссидентскими элементами, пытающимися установить то, что было описано как "реакционный фашистский режим с центром в старой столице, Сиудаделе".

Я переключился на Всемирную службу, где теперь шла главная статья, диктор перечислял целый ряд стран, которых попросили признать островную республику. До сих пор только Ливия и Албания подчинились. Мадрид по-прежнему не предпринял никаких позитивных действий, но на политическом фронте явно наблюдалась интенсивная активность. Посол Испании был в Кремле, и сообщалось, что правительство призвало все страны ЕЭС оказать помощь в сохранении суверенитета Испании над Балеарскими островами. На практике корабли ВМС Испании в Барселоне были приведены в боевую готовность, и парашютисты находились наготове.

Но, слушая эти новости, было ясно, что все ждут от Москвы, а Москва пока ничего не говорит. Ближе к концу была ссылка на британский фрегат, находящийся с визитом вежливости на острове, и министр иностранных дел, отвечая на вопрос в Палате представителей, сделал заявление о том, что в случае любого посягательства на судно капитан будет иметь полное право предпринять любые действия, которые он сочтет уместными. Другими словами, ответственность за все, что могло произойти, лежала на Гарете. Неудивительно, что бедняга попросил нас помолиться за него!

Последовали комментарии от репортеров Би-би-си из разных столиц, но к тому времени я уже разговаривал по телефону, расспрашивая о Су. Сначала Ренато, но их не было, а остальные, с кем я связался, ничего не знали. В отчаянии я позвонила в больницу, но линия была либо занята, либо не работала. Я снова спустился по лестнице. Магазин был заперт, и никаких признаков Рамона. Но он был там в то утро, потому что он выписал краску, лак и противообрастающие средства Родригесу, который был единственным, кто остался работать на лодках. Казалось, жизнь продолжалась.

Я вернулся в офис, поставил пишущую машинку обратно на стол и сел там, уставившись в окно на освещенный фрегат, задаваясь вопросом, что, черт возьми, здесь произошло, куда они ее увезли и почему — почему, ради всего святого? Пока я не узнал, что… Хлопнула дверь, послышался топот ног по лестнице, и прежде чем она ворвалась, я знал, кто это был. "Слава Богу, ты здесь", - воскликнула она. "Я искал повсюду. Ты нашел ее?'

"Нет. Когда вы обнаружили, что она ушла?'

"Сегодня днем. Где-то около четырех." И она добавила, задыхаясь: "С Су сегодня утром было все в порядке. Мы позавтракали вместе." Она приехала прямо сюда, - сказала она, оставив нас с Ленни на понтоне, - и позвонила сначала в военный штаб, затем на Военно-морскую базу. "Я не думаю, что это принесло какую-то пользу. Потребовалось так много времени, чтобы связаться с кем-нибудь из властей.' Она опустилась в кресло у окна. "Боже! Я уже устал. Как ты думаешь, что произошло? Пишущая машинка валялась на полу, стул был сломан, все в беспорядке. Она устроила драку, прежде чем они смогли ее утащить. Кто они были? У тебя есть какие-нибудь идеи?' Ее глаза выпучились, когда она уставилась на меня. "Нет, конечно, ты этого не делал".

"Ты заходил в спальню?" Я спросил.

"Да, конечно. Я обыскал весь дом.'

"Вы не видели собаку?"

"Нет".

Итак, бедный маленький зверек был так напуган случившимся, что, должно быть, спрятался под кроватью. "И там не было никакого беспорядка?" Она покачала головой. "Тогда, похоже, за ней пришли поздним утром, около обеда".

"Да, но кто?" Она сидела там, скорбно глядя на воду внизу, ее большие умелые руки были сложены на коленях. Одна из боковых молний на ее джинсах соскользнула, обнажив небольшую выпуклость коричневой плоти. Она была смуглой, как индианка. "Полиция или эти новые люди? Они знают, что ты вернулся, здесь, в Маоне? Должна быть причина. Всегда есть причина.'

"Мы узнаем в должное время". Нотка смирения прокралась в мой голос.

'Я приготовлю чай.' Она вскочила на ноги, ее лицо внезапно ожило, облегчение от чего-то позитивного оживило ее. "Или ты предпочитаешь что-нибудь выпить?"

"Нет", - сказал я. Чай подойдет как нельзя лучше.' Мне было все равно, что у меня было.

Когда она вернулась, я все еще сидел там. "Полдень", - сказал я.

"Ты думаешь, именно тогда это и произошло?" Она налила чашку и передала ее мне.

"Нет, ему дали время до полудня". Я рассказал ей о новом начальнике порта, его визите на Медузу и о том, как после истечения крайнего срока сам Фукса отправился повидаться с Гаретом. "Но он не сдвинулся с места. Он все еще там и освещен, как рождественская елка.'

"Что эти корабли там делают?" Она налила себе чашку и снова села, наполовину откинувшись на спинку стула.

"Жду, чтобы отбуксировать его", - сказал я.

"Ну, почему они этого не делают?" Она смотрела в окно на сказочные очертания фрегата, ярко выделяющиеся на фоне темной громады полуострова позади. "О, я понимаю. Они на якоре. ' Она повернулась и посмотрела на меня. "Почему?"

"Потому что он пригрозил выбросить их из воды, если они подойдут еще ближе". И когда я рассказал ей, какой, по моему мнению, была цель его присутствия здесь, в Маоне, я увидел, что у нас обоих в головах была одна и та же мысль.

"Что ты предлагаешь? Что они забрали Су, потому что… О нет, конечно, нет. Откуда им знать?' Теперь она наклонилась вперед, уставившись на меня широко раскрытыми и потрясенными глазами. Мы оба знали, что она имела в виду.

"Ходили слухи", - сказал я. "Должно быть, ходили сплетни".

"О да, этого было много — после того, как она потеряла ребенка. В таком месте, как это, в тесном маленьком кругу, языки болтают все время. Гарет здесь, офицер британского флота — они бы в любом случае положили на него глаз, но после того, что случилось… И там были ты и я. Наши друзья приготовили из этого блюдо.' И она добавила, нахмурившись: 'Но ты действительно предполагаешь, что Су можно использовать в качестве заложницы таким образом, чтобы заставить Гарета увести свой корабль из Маона?'

"Я не знаю. Они могли бы подумать, что это возможно. ' Я покачала головой, тепло чая успокаивало. "В любом случае, это единственный мотив, который приходит мне в голову".

"Итак, с кем нам связаться?"

Был только один человек, о котором я мог думать. "Эванс". Но как с ним связаться? "Где обосновался Фукса, ты не знаешь?"

"Эсмеральда сказала, что он захватил здание штаба военного правительства на Изабель II".

В этом есть смысл. Я позвоню туда. ' Я допил остаток чая и как раз поднимался на ноги, когда Петра наклонилась вперед, пристально вглядываясь в окно.

"Подожди минутку. Приближается лодка.'

Когда он подошел к нашему причалу, я увидел, что это был катер Medusa's. Молодой мичман спрыгнул на берег. Это был мальчик по имени Мастертон. Он быстро взглянул налево и направо, как будто хотел убедиться, что ему не бросят вызов, затем быстро перебежал дорогу. Прозвенел звонок, и я спустился вниз. "Добрый вечер, сэр. Приветствия капитана и не будете ли вы так добры присоединиться к нему на борту. Он говорит, что это важно". И он протянул мне записку.

Оно было очень коротким и явно было набросано в спешке: / отправляю запуск для вас. Произошло кое-что, о чем тебе следует знать. Это касается Су. Поторопись, это срочно. Гарет.Петра была рядом со мной, и я передал это ей. "Это то, чего мы боялись". Я схватил свою куртку. "Присмотри за собакой, ладно? Отведи это в ресторан, если ты не собираешься провести здесь ночь. Они иногда присматривают за этим.' Я нашел для нее ключ, проверил, есть ли у меня свой, а затем перешел дорогу и вошел в бар. "Есть ли кто-нибудь с Капитаном?"- Спросил я юношу, когда мы отъехали от причала и направились к освещенным очертаниям фрегата.

"В данный момент нет, сэр. Но я думаю, что он кого-то ждет.'

"Кто? Ты знаешь?'

Но он не мог мне этого сказать. "Было довольно много случаев прихода и ухода. Прежде всего, это был личный помощник президента на скоростном катере из Гала-Ллонги, затем это был сам президент. Это было сразу после полудня. "Очевидно, были и другие посетители, но они вышли с Гала-Ллонги, вот почему я их не видел. Никому из них, кроме Фуксы, не разрешили подняться на борт. "Капитан говорит, это потому, что мы не признаем здесь новое правительство".

"Что насчет трех катеров, которые вышли из Порт-Маона, когда уже темнело?" - спросил я его. "Одному человеку разрешили подняться на борт. Ты знаешь, кем он был?'

"Нет, сэр. Какой-то моряк.'

"Он все еще там?"

"Нет. Он отправился в сторону Гала-Ллонга на портовом катере. Я слышал, как он сказал, что собирается кого-то позвать. Другие лодки ушли, но у нас все еще есть три корабля, стоящие на якоре неподалеку. Они хотели отбуксировать нас, но наш капитан был против этого". И он добавил: "Каково это на берегу, сэр? С того места, где мы стоим на якоре, все выглядит вполне нормально, хотя иногда мы слышим стрельбу далеко на юге, в направлении аэропорта.'

Взволнованный тем, что оказался в курсе событий, ставших мировыми новостями, он продолжал в том же духе всю дорогу до мигающего зеленым маяка на южной стороне Кровавого острова. Он проскользнул мимо нас очень близко, основная часть больницы была сплошным фоном, башня вырисовывалась на фоне звезд, и мне было интересно, что Гарет намеревался сделать, как я мог убедить его, что жизнь Су важнее его карьеры. Я прислонился к фонарю, ритм двигателя пульсировал в моем теле, а катер уже разворачивался по широкой дуге, чтобы подойти вплотную, освещенные очертания фрегата становились все больше.

Не было никакой другой причины, которую я мог бы увидеть для того, что произошло. Если бы кто-нибудь сказал им, что командир британского фрегата был влюблен в мою жену… Но действительно ли они верили, что этот человек поведет свой корабль в море без особого приказа? Обдумывая это, это казалось едва ли возможным, но затем мужчинам, которые живут насилием, часто бывает трудно принять, что другие руководствуются кодексом социального поведения и действуют в рамках дисциплинированного порядка. Я сам видел кое-что из этого. Идея о том, что у каждого человека есть своя цена, отражается в убеждении, что насилие абсолютно эффективно для изменения сознания людей. Зачем еще использовать пытки?

Именно эта мысль была у меня в голове, когда мы скользили вдоль жилого трапа фрегата и я ступил на деревянную решетку. Внезапная спешка покинуть Мальту, то, как Гарет бросил якорь, пожалуй, в самом заметном месте во всей длинной бухте, сверкающие огни над моей головой — корабль находился там с определенной целью, и этой целью могло быть только то, чтобы преградить путь любой силе, думающей поддержать мятежный режим без сопротивления. Если я был прав, то жизнь Су была совершенно неважной по сравнению с работой, для выполнения которой сюда был направлен лейтенант-коммандер Ллойд Джонс Р.Н. Ее смерть, даже ее пытки, ничего не могли изменить, и, зная это, я чувствовал тошноту от страха, когда поднимался по трапу.

Наверху меня встретил один из офицеров, не помню кто. Он отвел меня в дневную каюту капитана, где мы позавтракали — это было только в то утро? Я едва расслышал, как он сказал мне, что капитан скоро будет со мной, пока я пытался выстроить свои аргументы, мой разум был извращенно сосредоточен на всех видах пыток, о которых я слышал и читал, картина была такой же яркой, как в тот день, когда я это увидел — на пляже в Мали, в хижине из пальмовых листьев, и лежащий там в собственных экскрементах, среди ползающих мух, единственный человек, которого я когда-либо видел замученным до смерти. Его лицо — я все еще мог видеть его лицо, губы, изжеванные в ленточки, выступающие белые зубы и глаза, начинающиеся с макушки. И тогда я подумал о Су, какой я видел ее в последний раз, смеющейся, когда она уходила от меня на набережной в Аддайе.

Я подошел к дивану и сел, внезапно почувствовав усталость, два образа слились, так что мысленным взором я увидел их как один, измученные черты араба наложились на Су. Я не помню, как долго я сидел там, оцепенев от видения того, что могло случиться с ней, если Гарет не уведет свой корабль из Маона. Это был не просто вопрос Исмаила Фуксы и его личных амбиций. Это было нечто большее, намного большее, Фукса был всего лишь пешкой в игре, которая велась далеко от Менорки за закрытыми дверями. Политические деятели с горячими линиями и спутниками в их распоряжении. Молодая женщина, удерживаемая в качестве заложницы — это было ничто. Кусок плоти. Одноразовый. Так же, как этот корабль был одноразовым, люди, с которыми я жила во время поспешного бегства с Мальты…

"Рад, что мы смогли связаться с вами". Его голос был ровным. Он казался усталым, и он не улыбнулся, когда пересек каюту, придвинул стул и сел лицом ко мне. "Я не знаю, сколько у нас времени. Недолго. - Его голос звучал смиренно, лицо было серым, как будто он долго не спал. Я подумала, что он постарел с тех пор, как я видела его тем утром, морщины на широком лбу стали глубже, морщины в уголках глаз и рта более выраженными, а он просто сидел и тупо смотрел на меня.

"Где она?" - спросил я. Я спросил.

Он слегка пожал плечами. Но он ничего не сказал. Он как будто не знал, с чего начать.

Они связались с тобой, не так ли?'

Он кивнул.

"Так где же она? Где ее держат?'

Тогда ты знаешь." Казалось, он почувствовал облегчение, осознание того, что ему не пришлось сообщать мне новости, развязало ему язык. "Я послал за тобой на Чертов остров, как только стемнело, но тебя там не было. Потом мы увидели огни в твоем заведении на Gala Figuera, так что я рискнул и послал юную Лесли Мастертон посмотреть, там ли ты. Я рад, что ты была. ' Его глаза были прикованы ко мне. "Что случилось? Ты знаешь?'

Я вкратце рассказала ему о сцене, которая меня встретила, а затем, не в силах сдержаться, выпалила: "Этого бы не случилось, если бы ты не вторгся в нашу жизнь. Это твоя чертова вина. Во всем ты виноват". И, снова увидев этот образ перед своим мысленным взором, я наклонилась вперед и схватила его. "Кто это пришел за ней?" Кто они были, что схватили ее так жестоко. Бенджи — наш маленький песик — был чертовски напуган. Он всегда такой чистоплотный и обычно храбрый маленький зверь. Эти ублюдки, должно быть, были грубы с ней.'

"Хорошо, хорошо". Он поднял руку, умоляя меня. "Ты рассказала мне, как они забрали ее, и ты права, это из-за меня. Мне жаль. Это моя вина.' И затем его голос внезапно окреп: 'Но это случилось. Ты должен принять это. Мы оба хотим. - В его тоне появились властные нотки. Вопрос сейчас в том, как мы справимся с ситуацией. Они начали оказывать на меня давление, чтобы я вывел корабль вскоре после двух часов по местному времени, как эмиссар от какого-то военного командира. Он приплыл на скоростном катере из Кала Ллонга. Я, конечно, не допустил бы его на борт, и я сказал ему, что моя позиция неизменна: я могу выйти в море только тогда, когда у меня будет соответствующий приказ. То же самое, что я сказал тому человеку, Фуксе. До тех пор я бы оставался здесь. Он вышел еще раз, угрожая открыть по мне огонь, и я предупредил его, что, если он сделает это, у меня есть полномочия британского правительства предпринять те действия, которые я считаю необходимыми для защиты моего корабля. Короче говоря, я попросил его сказать своему генералу, чтобы он не был чертовым дураком и не давил на меня так сильно.'

"Су", - сказал я. "Что насчет Су?" Мой голос был слишком высоким, и я попыталась взять себя в руки. "Все, о чем вы говорили до сих пор, - это ваша проблема. Меня это не интересует. Меня беспокоит моя жена.'

"Ты думаешь, меня это не волнует? За кого, черт возьми, ты меня принимаешь? - Он расправил плечи, крепко сжав руки. "Мне очень жаль". Гнев исчез из его голоса. "Мои проблемы - это мои собственные. Я согласен. Но они действительно касаются тебя.'

"Нет, ты/ я сказал. "Только не я. Меня беспокоит— '

Внезапно он ударил по кофейному столику между нами. Ты можешь выслушать, ради Бога. Я уже говорил тебе. У нас не так много времени. И моя должность, как капитана одного из кораблей ее величества, очень важна для того, что случилось с Су. У меня есть приказ, и тот факт, что она заложница— - Его прервал стук, и его взгляд метнулся к дверному проему. "Прием, старший матрос Стенуэй". Он всегда был очень щепетилен в вопросах ранга, и мне пришлось сидеть молча, пока он просматривал целую пачку сообщений.

"Может быть, мы и старый корабль, - сказал он, отпуская молодого моряка, - но они оснастили нас довольно сложной системой связи, так что я получаю постоянный поток сообщений, сводок новостей, и, конечно, мы получаем секретную военно-морскую информацию и приказы. Кроме Виктора Сайкса, который не только свободно говорит по-испански, но также по-французски, по-немецки и по-итальянски, у меня есть человек, которого одолжила одна из нефтяных компаний, который владеет несколькими арабскими языками, также частный детектив, недавно закончивший курсы русского языка." Он все еще смотрел на сообщения в своей руке. "Этот русский крейсер был визуально замечен чуть южнее Спартивенто в 16.03 - он шел со скоростью более тридцати узлов. Курс и скорость других кораблей, о которых я упоминал, предполагают, что они встретятся с ней в четырнадцати милях к востоку от Ла Мола вскоре после полуночи. Итак, как я уже сказал, у нас не так много времени.'

"Время для чего?" Я терял терпение с ним. "Это Су, о котором я беспокоюсь. Я хочу знать, где она, все ли с ней в порядке, и я хочу, чтобы она вернулась — в целости и сохранности.'

Он ничего не сказал, его руки крепко сжали пачку бумаг, плечи наклонились вперед. Боже! он выглядел уставшим, как будто на его плечи легла тяжесть всего мира, и это было слишком для него. "Здесь получен сигнал, что эсминец класса D-20, два фрегата и несколько быстроходных ударных катеров только что покинули Барселону. К ним присоединится пара запасных. Даже его голос звучал устало. "Несколько французских военных кораблей собираются отплыть из Тулона. Они, конечно, слишком далеко, и они не являются членами НАТО. Итальянцы еще дальше. Самое раннее, когда любой из этих кораблей сможет покинуть вход сюда, - 03.00. Это будет по меньшей мере на два часа позже.'

"Зачем ты мне это рассказываешь?" Но я знал почему. Я был прав насчет его роли. "Ты собираешься остаться здесь. Ты это хочешь сказать?'

Он пожал плечами, почти галльским жестом, растопырив ладони.

Затем тишина, мы оба думаем каждый о своем. Он медленно поднялся на ноги и начал расхаживать взад-вперед. Смогла бы внушить, убедить его? "Если бы ты мог притвориться, что уходишь. Жест. По крайней мере, достаточно, чтобы заставить их вернуть ее...'

Затем он повернулся ко мне, в его голосе появились нотки гнева, когда он сказал: "Не будь дураком, чувак. Вы имеете дело не с любителями.' И он добавил: 'Вы не знаете Пэт. Я верю. Он хладнокровный, безжалостный. Такова его природа, и всю свою взрослую жизнь он прожил в хладнокровном, безжалостном мире насилия и терроризма.'

"Но он позволил тебе уйти", - сказал я. "Это то, что ты сказал мне, сидя прямо здесь, за своим столом. Ты сказала, что он сбросил тебя за борт во время прилива буя, чтобы тебя отнесло течением вниз по течению. И ты обещал, что никому не скажешь, кто он такой.'

Он кивнул, стоя в центре каюты, силуэт на фоне света, так что я не могла разглядеть выражение его лица. "Да". Его голос был бесцветным. "Он дал мне мою жизнь, и я дала обещание".

"Почему? Кровная связь? Тот факт, что у вас общий отец. Поэтому он спас тебе жизнь?'

"Нет". И через мгновение он медленно продолжил: "Нет, я не думаю, что дело было в этом, скорее в том, чтобы сделать меня его должником. Я никогда не был частью мира Пэта, поэтому не могу быть уверен, но у меня есть идея, что, помимо безжалостности, есть примитивное чувство преданности. Ты оказываешь кому-то услугу, тогда ты в чести у него и когда-нибудь сможешь предъявить на него права. - Он взглянул на часы. "Я узнаю об этом достаточно скоро. Осталось недолго.'

"Ты его ждешь?"

"Да".

"Так что ты собираешься делать?"

Он снова сел напротив меня, и на мгновение мне показалось, что он принял решение. Но все, что он сказал, было: "У вас есть какое-нибудь представление о среднем возрасте команды этого корабля?" Его снова прервали. Еще сообщения. Он пролистал их, коротко кивнул Стенуэю, повернулся ко мне и сказал: "Ну, а ты? Средний возраст. - Он хлопнул ладонью по столу. "Ты не поверишь, но мне не совсем двадцать три с половиной. Это среднее значение для всех, офицеров, старших курсов, многих. Они дети, большинство из них, с матерями и отцами, подругами, довольно многие из них женаты, и я несу ответственность. Не только за них, за их жизни, но и за всех тех людей, которых я никогда не встречал.'

"Хорошо", - сказал я. "Так что ты собираешься делать?"

'Что я могу сделать?' Он внезапно поднялся на ноги. "Ты, кажется, не понимаешь — этот маленький островок с горшками - центр мира. Только на мгновение. В течение следующих нескольких часов." Он начал ходить взад и вперед. "К нему приближаются военные корабли, весь аппарат военной конфронтации начинает приводиться в движение. Главы полудюжины самых могущественных стран мира будут консультироваться со своими советниками, отправлять послов с предостерегающими записками, даже напрямую разговаривать друг с другом, и все из-за маленького выскочки-фермера по имени Исмаил Фукса, кучки недовольных местные жители и пара сотен хорошо обученных профессиональных солдат, вероятно, коммандос, и почти наверняка из арабской страны. В этих обстоятельствах важны скорость и безжалостность, готовность рисковать — ударь другого парня, прежде чем он поймет, что происходит. Боже! Я получил множество инструкций по этому поводу. Если ты нанесешь удар достаточно быстро и сильно, ты можешь изменить облик мира. И ты спрашиваешь меня..'

Громкоговоритель прервал его. "Из Гала-Ллонги выходит лодка, сэр. Я думаю, снова скоростной катер.'

Он взял микрофон. "Очень хорошо. Это должен быть мужчина по имени Эванс. Встреться с ним у трапа и, если это так, приведи его прямо в мою каюту.'

"Очень хорошо, сэр".

Он снова повернулся ко мне. "Ты беспокоишься о своей жене, и я тоже. Но просто постарайся уяснить это для себя — ты, я, Су, все мальчики на этом корабле, мы просто пешки в игре, которая разыгрывается на мировой доске." Он отвернулся, уставившись на огни набережной. "Теперь все будет зависеть от того, смогу ли я убедить Пэт". Он слегка пожал плечами. "Честно говоря, я сомневаюсь в этом. Это, несомненно, должно быть, самое крупное дело, в котором он когда-либо участвовал. ' Он посмотрел на свои часы. "Мыс Спартивенто примерно в двух сорока милях отсюда - восемь часов хода на пару, что—то в этом роде, и уже почти девять . Прошло пять часов. К полуночи у входа сюда может собраться целая флотилия кораблей. Через час после этого они могли бы прорваться мимо Вилья-Карлоса, и если бы им удалось сделать это без сопротивления.. Тогда это был бы случай, когда одержимость составляет девять десятых закона. Международное право, то есть, и Фукса обратился к Москве за помощью. Испания с запозданием призвала своих партнеров по ЕЭС оказать помощь в сохранении ее суверенитета здесь.'

Он повторял это снова для своей собственной выгоды, не для меня. "А с нашей стороны— " Он был у левого борта. 'Mahonnaise!Так шеф-повар ресторана Richelieu назвал свой вариант местных аллиоли.Ты знаешь, для чего это было?' Он говорил ради того, чтобы говорить. "Для банкета. Французы устраивали банкет здесь, в Маоне, после своей победы над Бингом. Мы удерживали острова почти пятьдесят лет, с 1708 по 1756 год. Махонез!" - повторил он. "Бедный Бинг!" - Его голос упал до шепота. "Мы были здесь еще девятнадцать лет, с 1763 года, а затем еще четыре очень важных года во время Наполеоновских войн. Это было, когда Нельсон, как предполагалось, остался там, на Золотой ферме.'

Он повернулся ко мне, сардонически улыбаясь. "Видите ли, я был хорошо проинформирован о военно-морском прошлом. Гранд-Харбор, Марион, Гибралтар, цепочка военно-морских цитаделей, протянувшихся через Западное Средиземноморье. Мы провели их все, и я не удивлюсь, если дома не так много людей, которые в состоянии влиять на события, которые все еще жаждут их. Итак, вы видите— - Он заколебался. Майк, я пытаюсь заставить тебя понять, что мы все всего лишь пешки — все мы, кто находится здесь, на месте, где это происходит. Включая Пэт. Я не знаю, что он получает от этого, но ни ты, ни я ничего не можем ему предложить— - Он снова обернулся на звук громкоговорителя. "Да?"

"Это мистер Эванс, сэр. Я пошлю его наверх, хорошо?'

"Он сам по себе?" - голос Гарета внезапно зазвучал нервно.

"Всего их трое, но он единственный, кто поднялся на борт, и он просит встречи с вами лично".

"Тогда пусть его отправят наверх прямо сейчас".

"Очень хорошо, сэр".

Громкоговоритель выключился, Гарет стоял у своего стола, вертя в руках линейку. Он испугался этого человека? Поток слов, которые он изливал на меня, сам по себе был признаком нервозности. "Лучше позволь мне говорить". Он был на взводе, и я задалась вопросом, насколько сильно этот его сводный брат влиял на него. Годы на Ганге, затем на том плавучем доме в грязевой канаве на пароме Феликсстоу. И Эванс — он должен быть очень уверен в себе, чтобы подняться на борт этого корабля.

Стук раздался раньше, чем я ожидал. Гарет резко сел за свой стол. "Войдите".

Это был Дэвисон. "Мистер Эванс, сэр".

"Пригласи его войти. Тогда задерни занавеску и жди снаружи.'

Он казался выше, лицо более резким, а шея твердой, как каменная колонна. На нем не было шапки, его темные волосы были взъерошены, а рубашка и камуфляжная куртка были расстегнуты у шеи. Он улыбался, но в его улыбке не было теплоты, просто указание на то, что он был готов быть разумным — или он тоже нервничал, была ли определенная неуверенность под этой жесткой внешностью?

"Входи, Пэт". Гарет поднялся на ноги. - Садись. - Он указал ему на стул. "Майка Стила ты знаешь".

'Да, мы встречались раньше.' Он сел, улыбаясь мне, его голос был тихим. "Как ведет себя лодка?" Но он не ожидал ответа, потому что повернулся к Гарету, улыбка исчезла с его лица. "Ну, когда ты уезжаешь?" И он добавил: "Лучше бы это было поскорее. Очень скоро.'

Гарет сел напротив него. "Разве они не сказали тебе о двигателях?"

"Не вешай мне лапшу на уши".

"У нас проблема с конденсатором".

'Я сказал, не вешай мне лапшу на уши'. Голос стал жестче. "Самый старый трюк, который существует — не может двигаться, потому что двигатели не работают". Он рассмеялся, в его голосе звучала насмешка. Учитывая, почему вы здесь, вряд ли их гребаные светлости позволили бы вам выйти в море с работающими двигателями. Итак, посади своего модного морского инженера на вентилятор и скажи ему, чтобы запустил.'

"К сожалению, вы ошибаетесь насчет двигателей". Дрожащая его нижняя губа каким-то образом сделала заявление неубедительным. "Ты должен знать, какими подлыми могут быть дела в Королевском флоте. Это старый корабль, и он был оборудован в спешке.'

"Чтобы тебя и остальных на борту разнесло ко всем чертям. Ты всегда был мягким вариантом, мальчик. Ты посиди здесь еще два или три часа… Послушайте, ублюдков, которые отдают приказы, их не будет здесь, чтобы держать вас за руку, когда Фукса получит поддержку, о которой он просил, и начнется настоящий ад. - Он внезапно наклонился вперед, его голос стал мягче, настойчивее. "Не будь лохом. Вами можно пожертвовать, всеми вами. Никому нет дела до тебя. Так что будь благоразумен. И если вы хотите придерживаться этой выдумки о двигателях, то там вас ждут буксир и два других корабля, которые возьмут вас на буксир.'

"Если я вообще уйду, я уйду своим ходом. Не на буксире. И то, что я делаю, зависит от моих приказов.'

После этого последовало долгое молчание, они оба смотрели друг на друга, и в этой тишине я услышал свой собственный голос, звучащий как чужой, когда я спросил: "А что насчет моей жены?"

Ответа не последовало, они оба, по-видимому, были погружены в свои собственные мысли.

"Где она?" - спросил я.

Эванс медленно повернулся и посмотрел на меня. "Недалеко". Он сказал это так разумно, как будто похищение женщины было самым обычным делом в мире. "Я подойду к ней через минуту". Он взглянул на часы. "Сейчас девять сорок семь. Я даю вам время до десяти вечера, чтобы разобрать ваши двигатели и тронуться в путь. Пятнадцать минут. Понятно?' Он поднялся на ноги.

"А если я этого не сделаю?" Гарет не двинулся со своего стула, и между ними повисло молчание, пока они смотрели друг на друга, как пара гладиаторов.

"Это было давно", - сказал Эванс. "Должно быть, прошло уже четыре года".

"Только на счет пять".

"Да. Ну, ты бы запомнил, не так ли. Мойра написала мне, что тебя подобрали. Прислал мне номер газеты "Восточная Англия" с твоей фотографией, привязанной к бую.' Его рот растянулся в нечто близкое к ухмылке, обнажив зубы. "И теперь они отправили тебя с чем-то, что мне кажется кровавой миссией самоубийцы". Он снова наклонился вперед. "Послушай, парень, ты в долгу перед самим собой, перед людьми, которых ты запер в этой консервной банке, которую они тебе дали, убирайся сейчас же, пока не стало слишком поздно".

Гарет уставился на него как загипнотизированный.

"Ну, скажи что-нибудь, ради Бога. Каким это должно быть? Остаться здесь и превратиться в пыль, или подцепить тебя на крючок и убираться ко всем чертям, пока не стало слишком поздно?'

На лице Гарета появилась забавная полуулыбка. Он покачал головой. "Прекрати это, Пэт. Ты здесь не для того, чтобы снова попытаться спасти мою жизнь. Вы здесь, потому что чертовски хорошо знаете, что присутствие одного из кораблей ее величества в гавани Маон делает все это невозможным. Успех вашего плана операций зависит от двух факторов — внезапности и беспрепятственного доступа к здешней гавани. Первое, чего ты достиг. На самом деле, ваши люди так хорошо использовали элемент неожиданности, что вы смогли захватить контроль над всеми ключевыми позициями на этом конце острова. Чего вы не ожидали, так это того, что в Порт-Маоне на якоре будет стоять военный корабль НАТО. Ваш переворот сейчас нуждается в поддержке крупной державы, и я очень сомневаюсь, что вы получите ее, пока эта консервная банка, как вы ее называете, остается здесь на якоре. По крайней мере, так я воспринимаю весь тот шквал сигналов, который улавливает мой отдел связи.'

Его голос стал сильнее, авторитетнее по мере того, как он развивал свою аргументацию. Теперь он наклонился вперед, поставив оба локтя на стол, его глаза были прикованы к его сводному брату. "Мой совет тебе — это тот же совет, который ты только что дал мне — убирайся сейчас, пока можешь". Внезапно его правая рука поднялась, тыча пальцем. Время работает против тебя, чувак. Ты это знаешь. Я знаю это.'

"Ты будешь разнесен в пух и прах, парень".

"Может быть. Но я так не думаю. - Каким-то образом в его голосе прозвучала убежденность. "К рассвету вы столкнетесь с отборными испанскими войсками и прибытием первого из их военно-морских подразделений".

"И как они попадут в Маон?" Мы вышибем их из воды с помощью этих больших пушек на Ла Мола. Что касается войск — каких войск? Они не могут приземлиться...'

"Десантники", - тихо сказал Гарет. "Я только что услышал, что они вылетят примерно за час до рассвета".

"Спасибо тебе. Я передам информацию дальше. Но я думаю, что Мадрид может передумать. Высадка десанта где—либо на Менорке будет равносильна вторжению на территорию новой республики, и с мощной поддержкой, которую мы тогда получим ...

"Это при условии, что ты сможешь убрать Медузу с дороги", - вмешался Гарет. "Вот почему ты здесь, не так ли?" И он повторил свой предыдущий аргумент: "Потому что вы чертовски хорошо знаете, что поддержки не будет, пока в Порт-Маоне присутствует НАТО".

"Значит, ты не прислушиваешься к голосу разума." Линия рта мужчины стала жестче, как и его голос. Теперь в нем слышался гнев, когда он сказал: "Тогда мне придется использовать другую форму убеждения. Женщина. Мы держим ее в заложниках до вашего отъезда. ' Он повернулся ко мне. "Твоя жена, Стил. До сих пор ты мало что сказал, но я говорю тебе сейчас, если ты не хочешь, чтобы ее смерть была на твоих руках, тебе лучше начать убеждать молодого Гарета убираться к черту из Маона.'

"Где она?" - спросил я. Я спросил.

"Я же сказал тебе, недалеко отсюда".

"Это ты вломился в дом и забрал ее?"

Он покачал головой. "Только не я. Двое из моей команды. Ты познакомился с ними в тот день, когда согласился обменять "Тандерфлэш" на свою рыбацкую лодку. Говорят, она дралась как уличная кошка.'

"С ней все в порядке?" Она ранена?'

"Им пришлось связать ее, вот и все". Он смотрел прямо на меня. "Нет, она не пострадала. Пока нет. - Он снова повернулся к Гарету и добавил: - Но она будет, если ты быстро отсюда не уберешься.

"У меня есть приказ".

Тогда купи несколько новых. Скажи им, что в заложниках женщина, и ты в нее влюблен. Ты влюблен в нее, не так ли? Глаза Гарета метнулись в мою сторону, и он провел языком по губам. Эванс ухмылялся, зная теперь, что его информация была верной. Ты можешь забрать ее обратно, как только уберешься из Порт-Маона. Я передам ее Стилу здесь. Это тебя устраивает?'

Гарет слегка покачал головой, его руки были сцеплены, пальцы двигались. Мне показалось, что я уловил новое настроение, нерешительность. Эванс тоже это видел, и именно тогда я услышал, как он сказал: "Послушай, Гарет, люди, с которыми я общаюсь, не брезгливы, ты знаешь. Я тоже. Но они действительно жесткие. Ты понимаешь, что я имею в виду?'

Гарет снова слегка покачал головой, его глаза сузились, как будто он морщился в преддверии того, что, казалось, он знал, должно было произойти.

"Хорошо. Я думаю, ты понимаешь.' Эванс резко повернулся ко мне. "Но для вашей пользы я объясню это по буквам. Если любовник вашей жены— - слова были произнесены довольно злобно, так что было очевидно, что он получал опосредованное удовольствие от их шокирующего использования, — не уберет отсюда свой корабль в течение четверти часа, вы могли бы вернуть его по частям. Понятно?' Он поднялся на ноги.

У меня в голове мгновенно возникла жуткая картина: Су лежит на деревянной плите, а над ней стоит мужчина с топором, ее руки вытянуты и скованы, готовые к удару. Меня затошнило, и, взглянув на Гарета, я увидела, что его лицо было пепельного цвета. Что, должно быть, происходило в его голове в тот момент, я не могу представить, жизнь Су балансировала между годами обучения выполнению приказов своего военно-морского начальства и все это время знанием того, что неподконтрольные ему силы неумолимо приближались к точке кризиса. И если бы он уступил требованиям Эванса, у меня было ощущение, что он сделал бы это на том основании, что, что бы он ни делал, он и его люди были обречены на вымирание.

Эванс взглянул на настенные часы, затем на свои. "Ладно, значит, ты по местному времени. Сейчас 21.53. Если ты не принесешь свой якорь к 22.10 — '

"Я не могу этого сделать. Не к точному сроку. "Он снова утверждал, что состояние двигателей корабля сделало невозможным немедленное перемещение. Я не знаю, когда он решил сделать то, что он, наконец, сделал, но, должно быть, это было примерно в этот момент, и он, должно быть, был чем-то вроде прирожденного актера — возможно, это было в нем кельтского - но в конце концов ему удалось убедить Эванса, что была проблема с двигателями. Я думаю, что в конце концов это сделала открытая дискуссия по телефону с Робином Мейкуэйтом, его офицером-морским инженером, которая закончилась тем, что он сказал: "Тогда полчаса. Я попрошу их стоять у якоря в 22.15. Я хочу включить этот двигатель не позднее 22.15. Непременно, Робин… Да, это приказ. Делай это, как хочешь, но к тому времени приведи в действие одного из них, иначе у нас будут проблемы.'

Он положил трубку и повернулся к Эвансу. "Это лучшее, что я могу сделать. Я полагаю, вы не поднялись на борт, не предусмотрев каких-либо мер против моего задержания вас здесь?'

"Правильно. Контакт с VHP. - Он похлопал по отвисшему карману своей камуфляжной куртки. "Если я не доложу в назначенный час..." Он слегка пожал плечами. "Но не волнуйся, я свяжусь с ними через минуту. Тем временем, вы хотите знать, как мы вернем женщину. Поскольку у вас здесь Стил, а она его жена, лучше бы это было для него.'

Они обсуждали это между собой, без упоминания меня, и с Су обращались так, как будто она была какой-то посылкой, которую оказалось трудно доставить. В конце концов было решено, что Эванс и я должны высадиться на Чертовом острове, чтобы дождаться отплытия фрегата. Как только он пройдет мимо острова Лазарето, Эванс свяжется по радио со своей базой, и Су будет доставлена мне в обмен на Эванса. "Я попрошу сержанта морской пехоты выдать тебе пистолет", - сказал мне Гарет. "Вам, конечно, придется расписаться за это, и каким-то образом это нужно будет вернуть." Он повернулся к Эвансу. "Я так понимаю, ты не вооружен".

Эванс рассмеялся. 'Не так уж много смысла, один человек против всей команды корабля.'

Гарет кивнул и набрал номер на системе внутренней связи. - Пусть сержант Симмондс явится в мою каюту и скажет первому лейтенанту, что я хочу с ним поговорить. - Он подошел к занавеске и отдернул ее. - Проводите мистера Эванса к началу лестницы, - сказал он Дэвисону. "Он отправит свою лодку обратно в Кала-Ллонга. И приготовьте наш собственный катер, чтобы доставить обоих этих джентльменов на Чертов остров.

После этого прикажите доставить это на борт и уложить. - Он повернулся к Эвансу. "Пока вы находитесь на открытом месте, я предлагаю вам воспользоваться возможностью и сообщить на свою базу, что с вами все в порядке".

Эванс постоял там мгновение, нахмурившись, его глаза были прикованы к Гарету, который уже обернулся при звуке голоса, зовущего его по внутренней связи. Это был Мол, и он сказал ему: "Я хочу, чтобы корабль был закрыт и готов к выходу в море, номер один. Мы отправляемся в путь, как только MEO сможет предоставить нам необходимую мощность.'

- Мы получили новые приказы, не так ли? - В голосе Молта слышалась смесь любопытства и сомнения.

"Вы только что получили мои заказы, номер один, так что приступайте к делу". В том, как он это сказал, была четкая окончательность, которую не могли не понять даже самые толстокожие. "Мы выберемся отсюда самое позднее в 22.15". Он отключился, прежде чем его заместитель смог задать еще какие-либо неудобные вопросы, и повернулся к Эвансу. "Когда будешь докладывать, скажи своим людям, чтобы привезли миссис Стил в Кала-Ллонга, чтобы они были готовы отвезти ее на Чертов остров. Я не знаю, как далеко она находится, но я бы хотел, чтобы она была там, на пляже, прежде чем мы отплывем.'

Эванс кивнул. "Нет проблем. Мы попросим ее подождать тебя там. Тогда вы сможете увидеть ее и идентифицировать через свои очки. Понятно?' И он добавил: "Есть несколько стран, в которых я был, где смерть - это, можно сказать, образ жизни". Так что не валяйте дурака со мной, вы оба, понимаете. - Затем он повернулся на каблуках и вышел из каюты как раз в тот момент, когда появился сержант Симмондс.

Гарет сказал ему отвести меня в оружейную и выдать мне любое оружие, которое он сочтет наиболее подходящим для удержания опасного человека в заложниках в течение получаса или около того. Он был довольно близко ко мне, когда сказал это, и он схватил меня за руку. "Не позволяй ему наброситься на тебя. Просто держи дистанцию и все время держи пистолет на прицеле ". Его пальцы впивались в меня, рука дрожала. Боже, помоги мне, подумал я, он боялся этого человека. "лучше держись на расстоянии", - снова сказал он. "Все время, пока ты с ним наедине на острове. Особенно в момент обмена. Если дойдет до этого, если они действительно привезут ее на остров, тогда у него будут эти двое его головорезов, чтобы поддержать его, так что не отводи глаз. Он будет ждать этого, момента, когда Су двинется к тебе ". И он добавил: "Вы оба, взятые в заложники, все усложните".

Его рука ослабила хватку на моей руке. Он повернулся и взял свою кепку. "Я сейчас поднимаюсь на мостик. Когда ты вооружишься, можешь присоединиться к Пэту у трапа. К тому времени катер будет ждать вас, чтобы доставить на остров. И помни — следи за ним, каждое мгновение.'

ГЛАВА ВТОРАЯ

"Зулу Один Ноль, это Зулу Один. Заходи, зулу Один Ноль. Конец… Да, меня высадили на берег, как и договаривались на острове. Вы можете доставить женщину вниз, как только фрегат снимется с якоря… Да, конечно, они это сделали. Это муж. Этот парень Стил… Конечно, у него есть оружие, один из тех пистолетов-пулеметов Стирлинга, но я не знаю, насколько хорошо он с ним обращается ... - Он взглянул на меня, его зубы блеснули в свете моего фонарика. "Правильно, подождите, пока кормовой огонь фрегата не скроется за Лазарето, затем посадите ее в катер. Ты можешь выйти за мной, как только полковник доложит, что он захвачен. Хорошо?.. Хорошо. Выходим.'

Он повернулся ко мне, его зубы все еще были белыми в его странной улыбке. "Расслабься, ради Криса. Еще полчаса, и, если повезет, твоя жена вернется к тебе, а я уйду. - Он сунул радиофон обратно в карман пиджака и спустился с разрушенной стены, на которой стоял. Я попятилась, наблюдая за ним, и он засмеялся, подходя ко мне. "Думаешь, я собираюсь наброситься на тебя?" Ни за что. Я видел столовое серебро в твоей комнате над свечной. - Он прошел прямо мимо меня, на открытое пространство, откуда ему был хорошо виден фрегат. Катер как раз подходил к борту, и в тот же момент все огни на верхней палубе, которые придавали очертаниям корабля такой сказочный вид, внезапно погасли.

Он прошел мимо раскопок к северному концу длинного корпуса больницы, обращенного к морю. Оттуда фрегат находился не более чем в трех кабельтовых, и мы могли слышать голоса матросов на носу, ожидавших приказа сниматься с якоря. Эванс закурил сигарету, его черты выделялись в свете спички. "Предположим, Гарет бой достанет свою консервную банку, а ты не получишь свою жену обратно — что тогда, а?" Он выпустил струйку дыма, наблюдая за мной.

Я ничего не говорил. Мужчина был сложен как танк, сплошные твердые кости и мускулы. Сколько выстрелов потребуется, чтобы убить его? Я никогда раньше не стрелял из автоматического пистолета и попытался вспомнить, что мне говорили. Они стреляли высоко или низко?

- Ну? - спросил я. Он ухмылялся мне, но его глаза в свете факелов были холодными и расчетливыми, как будто он пытался решить, способен ли я хладнокровно застрелить его.

Откуда-то с радиомачты на вершине Ла Мола ударил прожектор, луч которого ослепил меня. Он мог бы наброситься на меня тогда, но он отвернул голову и смотрел в сторону фрегата, теперь черного силуэта. Лязг якорного троса громко прозвучал в тишине, когда они укорачивались. Лязг прекратился, и в ярком луче прожектора я мог видеть саму цепь, свисающую вертикально вверх и вниз с дужек. Вскоре после этого гул механизмов сообщил нам, что одна из двух турбин снова заработала.

"В любую минуту", - сказал я, мой голос звучал напряженно. Я сказал это только для того, чтобы снять напряжение.

Эван все еще пристально смотрел на корабль, и я услышала, как он пробормотал: "Это противоречит всем его тренировкам.." Он резко повернулся ко мне. "Ты думаешь, он заберет ее куда-нибудь, или он что-то задумал?" Он направился ко мне. "Если ты и он..."

Я сказал ему оставаться на месте, мой палец вернулся на спусковой крючок. "Не заставляй меня стрелять из этой штуки".

Я не думаю, что он услышал меня, потому что он повернулся и снова уставился на темную воду. "Как я уже сказал, это противоречит всей его подготовке. И если он думает, что будет отлеживаться у входа, пока ты не вернешь свою жену ...

"Ты уже проходил через все это", - сказал я. "Как только это оружие можно будет пустить в ход..."

"Оружие — да". Он кивнул. "Прямое попадание, и его бы выбросило из воды". Он покачал головой, стоя очень неподвижно. "Бросить все это ради этой женщины." Он оглянулся на меня, снова показав белые зубы. "Без обид, но Боже! Я не понимаю.'

"Тогда ты никогда не был влюблен", - сказал я.

Он рассмеялся. Это было больше похоже на хохот. "Слово из четырех или трех букв, какого черта? Это секс, не так ли, и моя мать научила его этому на борту "Бетти Энн". Разве он тебе не сказал? - Снова раздался лязг якорной цепи. "На грязевом причале". Он, казалось, нашел это забавным, продолжая смеяться, наблюдая за кораблем. "Моя мама была настоящей девушкой. Но бросить всю свою карьеру, все, ради чего он работал… Или он напуган? Поэтому он поднимает якорь, боясь, что его разнесет ко всем чертям, если он останется?'

Он мгновение смотрел на меня, затем его взгляд снова переключился на черные очертания корабля, его тело было совершенно неподвижным, почти напряженным. Теперь горели навигационные огни, якорь только что поднялся над водой. Фрегат начал двигаться. "Бедный маленький засранец!" - услышал я его бормотание. Затем он внезапно повернулся ко мне. "Предположим, я не позволю ей уйти?" Ты собираешься пристрелить меня?' Прожектор был выключен, и я услышал его смех, все внезапно погрузилось в темноту. Я отступила назад, ожидая, что он бросится на меня, и споткнулась о камень.

"Он уходит за корму", - сказал Эванс.

Я снова включил свой фонарик. Он не двигался, но теперь его голова была повернута назад, его взгляд был прикован к неясному силуэту там, на воде. Нос фрегата раскачивался, корма приближалась к нам. Звук двигателей внезапно усилился. Или это был только один двигатель? Звук резко оборвался, когда корабль сбился с курса. В конце концов, действительно ли что-то было не так с ее оборудованием? Звук снова усилился, смычки раскачивались. Создавалось впечатление, что у них возникли трудности с управлением. Я мог видеть кормовой свет, корабль снова шел прямо на нас и неуклонно увеличивался в размерах.

Несколько раз она начинала движение вперед, но каждый раз отклонялась влево, наконец войдя в пролив на северной стороне Кровавого острова форштевнем вперед. Это был не совсем прямой маршрут, если он собирался выйти в море, но, похоже, только при медленном движении кормой они могли придерживаться достаточно прямого курса.

Эванс последовал за ними обратно вдоль северного берега острова до раскопок. Я держался шагах в двадцати позади него. К этому времени фрегат был так близко, что я смотрел прямо на мостик, и в те краткие моменты, когда я осмеливался отвести от него взгляд, я действительно мог различать отдельных офицеров. Гарет был там, и я видел, как он выскользнул из капитанского кресла и прошел в переднюю часть мостика. Мол последовал за ним.

В следующий раз, когда я взглянул на мост, они двое, казалось, спорили, и к ним присоединился Питер Крейг. Эванс к этому времени пересек раскопки и стоял у маяка, глядя на фрегат, который тогда был на одном уровне с нами, слегка волнистый металлический борт которого скользил мимо на расстоянии броска бисквита. Я остановился, и когда мост поравнялся со мной, я увидел, что Робин Мейкуэйт присоединился к трем другим. В этот момент Мол повернулся и ушел с моста.

Краем глаза я уловил движение и полуобернулся. Эванс сменил позу и смотрел назад, в сторону Кала Фигера. И тогда я услышал это, звук приближающегося подвесного мотора, похожий на жужжание пилы. В то же время хвост Медузы вышел из прохода и начал поворачиваться к нам. Под прилавком раздался сильный грохот, и она остановилась как раз вовремя, медленно продвигаясь вперед, ее носовая часть все время поворачивалась влево.

Эванс покинул свой пост у маяка и подошел ко мне. "Я должен был остаться на борту".

Я жестом приказал ему держаться на расстоянии, пистолет был направлен ему в живот. "Почему?"

Тогда у меня была бы хоть какая-то идея, что, черт возьми, происходит.'

Звук подвесного мотора стих, но я едва осознавал это, мои глаза были наполовину устремлены на Эванса, наполовину на фрегат, который теперь снова уходил кормой вперед и раскачивался еще резче. Таким образом, он полностью развернулся, пока не оказался рядом с местом посадки, его носовая часть была направлена почти прямо на большой отель над нашим домом. "У него действительно проблемы с двигателем?"

Я ничего не сказал, размышляя о том, что мельком увидел, как Мол спорит с Гаретом на мосту.

Фрегат снова начал двигаться вперед. Я думал, что она пытается обогнуть остров и направиться в сторону моря через более широкий южный проход, но нос корабля снова начал поворачиваться, так что казалось, что вся его серая громада вот-вот врежется кормой в руины больницы.

Эванс теперь спешил, когда обогнул раскопки, пошел по тропинке к месту посадки, затем свернул на дорожку, которая огибала старое здание больницы. Здесь было светлее, фрегат выделялся на фоне огней Вилья-Карлоса. Вода бурлила у ее форштевня, маленькие волны разбивались о скалы. Эванс остановился. Я думаю, что, как и я, он был слишком поражен, чтобы что-либо предпринять, кроме как пялиться на приближающийся темный силуэт, нос которого четко виден, но низкая плоская форштевень с летной палубой и ангаром закрывает скалы к югу от посадки нашей лодки . Она приближалась к нам без остановки, гул одного двигателя, хлюпанье винта, удары волн о берег становились все громче.

Скрежещущий хруст ее посадки на камни был нарастающей какофонией звуков, которая, казалось, продолжалась и продолжалась, корма поднималась, пока не оказалась так близко, что с того места, где я стоял, казалось, что Эванс может ступить на саму палубу. Затем внезапно все стихло, на сцену постепенно опускалась тишина, пропеллер касался скалы, вода спадала до неподвижности благоухающей средиземноморской ночи. Чертов глупый идиот!' Гнев в голосе Эванса был окрашен чем-то другим.

Отставка? Я не был уверен. И теперь были другие голоса, с борта фрегата. Люди, кувыркающиеся снизу, выходят на палубу, чтобы посмотреть, что случилось, и Гарет, стоящий там в открытой боковой двери мостика по левому борту, стоящий неподвижно, как камень, как будто потрясенный до неподвижности.

На мгновение это было похоже на размытую картину катастрофы, зафиксированную сетчаткой глаза и ставшую странной из-за темноты и огней за ее пределами, разрушенной больницы, возвышающейся над всем этим, как зеркальное отражение выброшенной на берег. Затем Гарет пошевелился, система трансляции на верхней палубе выкрикнула приказ. Огни зажглись снова, очертания корабля осветились, и весь мир увидел, что он на берегу, а его корма разбита о скалы. Боже! Что он, должно быть, чувствует!

Я знал, кто это бежит от точки приземления, еще до того, как она добралась до меня. Я услышал ее тяжелое дыхание, и в то же время Эванс выхватил свой радиофон и говорил в него, передавая сообщение о том, что фрегат сел на мель.

"Он сделал это нарочно". Она схватила меня за руку. "Я видел это, Майк. Я был прямо там, в лодке. Господи! Я думал, он собирается проехать на ней прямо по мне". Ее рот был широко раскрыт, зубы белели в свете фрегата, а ее большие глаза почти вылезали из орбит. "Почему? Почему он это сделал?'

"Где ты был?" - спросил я. Я спросил ее.

"Ищу Су. Но почему, ради бога?" Она пристально смотрела на меня. "Я не нашел ее. Я не знаю, куда они ее увезли. Кажется, никто не знает". И она настойчиво спросила: "Что с ним будет? Это военный трибунал, не так ли — посадить свой корабль на мель? Военно-морской флот этого не потерпит.'

"Наверное, нет", - сказал я. Палубы корабля теперь кишели людьми, и Гарет был внизу, у дверей ангара, Мол с ним. Было захватывающе наблюдать за ощущением активности и целеустремленности, когда дверь ангара отодвинулась, открывая его темное нутро, заставленное деревянными ящиками и всевозможным оружием, некоторые из которых выглядели как ракетные установки.

Это было, когда он схватил ее. Какой же я была дурой, я не учла тот факт, что он должен был стоять темным силуэтом на фоне света. Но вместо того, чтобы быть на виду, он внезапно появился из тени справа от меня. Я услышал, как Петра ахнула, и когда я повернулся и посветил фонариком, в луче сверкнуло лезвие ножа, стальной отблеск был направлен прямо ей в горло, его лицо, твердое как камень, было прямо рядом с ее лицом, когда она широко открыла рот и начала кричать, ее левая рука была заломлена за спину, когда он медленно по-лягушачьи отталкивал ее назад.

Он не потрудился сказать мне бросить пистолет. Он знал, что я не буду стрелять, пока он держал ее как щит. "Не двигаться". Приказ был прошиплен мне сквозь эти большие зубы. "Оставайся там, где ты есть, и с ней все будет в порядке". Он отступал на дорожку, ведущую к посадочной площадке. "И скажи любовнику твоей жены, что он только что подписал себе смертный приговор. Ее тоже.'

Он держал Петру между собой и мной всю обратную дорогу до дорожки, которая проходила мимо палатки и вниз к месту посадки. Я не смел пошевелиться. У меня было ощущение, что сейчас он отчаявшийся человек и способен на все, даже на хладнокровное убийство, если это послужит его цели. И тогда случилось невероятное. Полог палатки был отодвинут в сторону, и появился Ленни.

Он стоял там, потягиваясь и зевая. Я не знаю, был ли он все еще пьян или просто наполовину спал, но потребовалось мгновение, чтобы сцена дошла до его сознания. Затем его глаза внезапно расширились от шока, когда он увидел, сначала корабль, затем Петру в руках Эванса, когда тот отступал по тропинке.

Он был таким на мгновение, его глаза расширились. Затем они сузились, и в то же мгновение он сделал движение, инстинктивное, почти рефлекторное действие, двигался с необычайной скоростью, так что Эванс оказался совершенно не готов, кулак Ленни врезался ему в лицо, отбросив его назад. "С дороги, девочка!" Он двигался за Эванс, а она просто стояла там в оцепенении, преграждая ему путь.

Это чуть не стоило ему жизни. Она пошевелилась, но слишком поздно, Эванс снова поднялся на ноги и, пригнувшись, пробежал мимо нее. Нож сверкнул, когда Ленни набросился на него, и следующее, что я увидел, это как австралиец отшатнулся назад, схватившись за лицо, и кровь хлынула у него между пальцами.

Нож полоснул снова, и он упал, издавая сдавленный крик, как пойманный кролик. Затем Эванс повернулся и побежал, почти сразу же пропав из виду, когда направился к месту посадки. Я не кричал. Я не преследовал его. Я беспокоился за Ленни. Я не мог сказать, был ли он жив или мертв. Он просто лежал там на клумбе из полевых цветов на краю дорожки, кровь струилась из отвисшего лоскута его щеки, где нож рассек ее, и темное пятно начало расползаться по его рубашке, когда кровь хлынула откуда-то недалеко от его сердца.

Петра подошла ко мне, ее глаза были дикими, когда она схватила меня за руку. Она рыдала. Но затем она внезапно замолчала, присев на корточки, прислонив голое колено к камню, неподвижная, как статуя, пораженная ужасом, когда она смотрела на кровь на лице Ленни, на ужасный шрам на щеке. "О, Боже мой!" Он больше не кричал, его тело было совершенно неподвижным. "Он мертв?"

Я покачал головой. Кровь струилась по его рубашке, и мне показалось, что я могу заметить легкое движение его груди. "Ты присматривай за ним", - сказал я. "Я посмотрю, заберет ли его корабль".

Именно тогда, когда я поднялся на ноги, я услышал, как заработал подвесной мотор, звук его усилился, когда надувная лодка Петры появилась в поле зрения, прижимаясь к скалам. Я мельком увидел его, когда Эванс огибал северо-западный выступ острова. Затем она пропала из виду, когда он провел ее под маяком в пролив Нэрроуз. Затем я повернул обратно к кораблю и, торопливо поднимаясь по тропинке под стенами больницы, встретил двух рядовых военно-морского флота, тащивших ящик с ракетами. Другие проходили мимо меня, когда я бежал к корме фрегата, крича капитану.

На мгновение никто не обратил на меня никакого внимания. Они соорудили трап с кормы на вершину плоской скалы рядом с тропинкой, сцена была хаотичной, поскольку почти вся команда, как муравьи, перебиралась с корабля на берег, перетаскивая оборудование из ангара, прослушивающее устройство и телефоны, а также ракетные установки и боеприпасы. Раздавались приказы, раздавалось оружие, вскрывались ящики и готовились боеприпасы.

привет, в конце концов, на мой призыв о помощи откликнулся Питер Крейг, и после некоторой задержки ему удалось найти санитара, который наконец уложил Ленни на носилки и перенес его на борт. Мне не разрешили пойти с ним. Крейг был непреклонен в этом. И когда я спросил о Гарете, он сказал мне, что капитан был в офисе связи и у меня не было абсолютно никаких шансов увидеть его, пока ситуация не прояснится сама собой.

Они сделают для него все, что смогут", - заверил он меня. "У нас на борту нет врача. Я думаю, ты это знаешь, но эти двое проделали хорошую работу над Джоном Кентом. Присматривал за ним, пока мы не смогли вытащить его на берег. Они сделают то же самое с вашим человеком, и мы доставим его на берег и в военный госпиталь как можно скорее. То есть, - добавил он, - если кто-нибудь из нас будет жив к утру.

Он улыбнулся мне немного неуверенно. "Помните, что я сказал вам на мостике той ночью, о капитане, несущем груз ответственности, о которой мало кто из офицеров догадывался. Что ж, теперь они это делают. Мы в самой гуще событий, и если ты или я будем поблизости утром, то, клянусь Богом, я угощу тебя выпивкой. - Он снова попытался улыбнуться, обратить все в шутку, но это не сработало. Вместо этого он хлопнул меня по спине, прежде чем поспешить вверх по трапу, чтобы продолжить наблюдение за разгрузкой.

Вернувшись в лагерь, я нашел Петру занятой приготовлением еды. Я думаю, она делала это больше для того, чтобы отвлечься от происходящего, чем от желания поесть. "С ним все в порядке?"

"Он жив", - сказал я. Они доставят его на берег, когда все уладится само собой. Предположительно, где-то завтра. Тем временем, я полагаю, они зашьют его, как смогут.'

Она налила мне немного вина. Это была хорошая темная риоха, цвета крови. Я выпил его одним глотком. "Они сейчас немного озабочены", - сказал я ей, и в этот момент, как бы подчеркивая это, огни, которые освещали контуры фрегата, внезапно погасли, и все снова погрузилось во тьму.

Она кивнула. Повсюду вокруг нас мы могли слышать голоса, звон металла о металл, топот ног. "Они начали копать", - сказала она.

Я кивнул и налил себе еще вина. Я внезапно почувствовал сильную усталость. Наверное, напряжение. Я никогда раньше по-настоящему не размышлял о смерти. В другое время, когда я был в опасности, все это происходило слишком быстро. Даже в тот раз, когда был убит Ахмед Бей, это было очень неожиданно, итальянская лодка приближалась к нам из темноты, а позже, днем? в море и жаре, во время похода вдоль африканского берега, становясь все слабее и слабее, все было совсем не так, как раньше.

Теперь мне сообщили практически точное время смерти, место встречи примерно в полночь, в четырнадцати милях от побережья. Четырнадцать миль. Чуть больше получаса на полной скорости. Скажем, еще полчаса, пока они будут спорить по радио. Я внезапно вспомнил, что Гарет сказал, что у него на борту был гражданский, который свободно говорил по-русски. Следовательно, вероятное время столкновения - около 01.00. И мои часы показывали, что уже почти полночь.

Жить осталось час! Возможно, немного больше. Но не очередной рассвет.

Если бы было принято решение занять гавань Маон, то противодействие маленького и устаревшего фрегата RN было бы сметено ракетным обстрелом. Весь Чертов остров превратился бы в ад. Эванс был прав. Его сводный брат и команда его корабля были обречены на вымирание. Как и я. Как и Петра.

Я посмотрел на нее, задаваясь вопросом, поняла ли она. - У тебя есть еще бренди? - спросил я. Я спросил ее. "Ленни прикончил бутылку Соберано".

Она тупо уставилась на меня, уголки ее рта слегка опустились, большие умелые руки вцепились в край стола. Я думаю, она все правильно поняла, потому что через мгновение она кивнула и встала на ноги, открыв крышку коробки из магазина и порывшись внутри. Она подошла с бутылкой, посмотрела на этикетку и сказала: "Никакого Соберано. Это Фундадор. Это подойдет?' Она внезапно улыбнулась. Она чертовски хорошо знала, что подойдет что угодно. "Ты собираешься напиться?" Она протянула мне бутылку.

Я пожал плечами, откручивая крышку. "Возможно".

Она снова села, допила вино и пододвинула бокал ко мне. "Сколько у нас времени?"

"Достаточно долго". Я не собирался говорить ей, сколько это займет времени. "В любом случае, многое может случиться..." Я налил нам обоим по изрядной порции. 'Salud!"И я добавил себе под нос: "За рассвет!"

Мы допивали второй бренди, и я смутно размышлял, что было бы лучше - умереть в пьяном угаре или нам двоим лечь рядом и умереть обнаженными, ощущая тепло наших тел, чтобы утешиться в момент погружения в забытье, когда за палаткой послышались шаги и чей-то голос произнес: "Мистер Стил?"

"Да?" Я подошел к клапану и откинул его. Там стоял старшина Джарвис. "Капитан говорит, что если вы с леди пожелаете сойти на берег, он прикажет направить катер к месту высадки".

Я посмотрел на свои часы. Было уже далеко за полночь -00.37. Российские корабли, возможно, уже находятся у Ла-Мола, приближаясь ко входу в Порт Маон. В любой момент что-то могло начаться, и он давал Петре и мне выход. И все же я стоял там, чувствуя себя так, словно меня оглушили. Это был спасательный круг, который он предлагал нам, и я колебался. Приготовившись к тому, что должно было произойти, смирившись, или что-то очень близкое к этому, с фактом, что я был близок к смерти и не доживу до восхода солнца, предложенная отсрочка казалась оскорблением моего мужского достоинства. Как ни странно, я оказался на грани отказа. Это было так, как если бы я убегал, показывая себя трусом. Меня остановила только мысль о Петре. Или так и было? Был ли я действительно трусом, ищущим оправдания, предлога для принятия?

"Пожалуйста, поблагодари его", - сказал я Джарвису. У меня пересохло во рту. Скажи ему, что я принимаю его предложение. Я должен найти свою жену. Скажи ему это. И мисс Кэллис, несомненно, следует вывезти с острова.' И я добавил: 'Есть ли какой-нибудь шанс, что я смогу перекинуться с ним парой слов перед нашим отъездом?'

"Я сомневаюсь в этом, сэр. Он в операционной. По крайней мере, оттуда он мне позвонил. И я понял по его поведению, что все было немного беспокойно. Многое происходит, если вы понимаете, что я имею в виду, сэр.'

"Да, конечно", - сказал я. "Этого следовало ожидать".

"Пять минут, сэр. Запуск состоится через пять минут, возможно, меньше. Понятно?' Он не стал дожидаться моего кивка, а поспешил обратно на корабль.

Петра уже лихорадочно рыскала по округе в поисках своего археологического материала, собирала записные книжки, рулоны пленки, складывая их в сумку. Я схватил свитер и сказал ей поторопиться. "Мы не можем терять времени".

"Моя диссертация", - сказала она. "Где-то есть черновик моей диссертации. Я должна получить это. ' И затем она остановилась. "О, Боже мой! это в гипостиле. Я оставил это там. Не пройдет и минуты.'

Она выныривала из палатки, когда я схватил ее за руку. "Забудь об этом", - сказал я ей. Они нападут на этот остров с минуты на минуту. Живой, ты можешь переделать это. Мертвый, это все равно не будет иметь значения.'

Она пыталась вырваться, но после моих слов перестала сопротивляться и в ужасе уставилась на меня. "Ты это серьезно?" Ты имеешь в виду, что это — сейчас?'

"В любую минуту", - сказал я. Там российский крейсер, несколько других военных кораблей. Сейчас они должны быть подальше от входа.'

Тогда она пошла со мной, натянув свободный кардиган, пока мы спешили вниз к месту посадки. Катер был уже там, двое матросов держали его у скалы с помощью лодочных крюков, Лесли Мастертон на корме, двигатель переставал тикать. Он взял сумку Петры, помог ей забраться внутрь, и когда я последовал за ней, он отдал приказ оттолкнуть катер подальше.

Какие последние новости?' Я спросил его, когда мы отъехали от скал.

"Я не знаю, сэр. Все на боевых постах— - Он прокрутил слова на языке, как будто смакуя их в возбужденном предвкушении. На мгновение он сосредоточился на том, чтобы направить катер под нос фрегата. Затем, когда мы направлялись в Гала Фигера, он добавил: "Но капитан ничего не сказал. Не было никакого объявления. Так что я на самом деле ничего не знаю, никто не знает. Все, что нам сказали, это оставаться в максимальной боевой готовности, пока нам не прикажут иначе. Многие мальчики сошли с корабля и находятся среди руин той больницы. Но ты же знаешь это. Кажется, капитан ожидает какого-то нападения. ' Он был взвинчен, слова лились из него потоком. "Мне выделили запуск". Он ухмыльнулся. "Не ожидал возможности сбежать на берег".

Я взглянул на Петру, и она улыбнулась. Я думаю, мы оба задавались вопросом, сделал ли Гарет это намеренно, как предлог для того, чтобы увести этого приятного парня с линии огня. Я оттянула рукав своего свитера и посмотрела на часы. Было уже 01.11. Через одиннадцать минут после того, как я подумал, что они, возможно, вваливаются через вход.

Именно тогда один из матросов тихо сказал: "Корабль по левому борту, сэр. Близко к берегу. ' Он указал, и тогда я смог разглядеть это, смутный силуэт под линией утеса Вилья-Карлос, на мгновение очерченный двойной красной вспышкой света на острие. Это было маленькое судно, двигавшееся медленно и очень низко в воде. "Похоже на тот таможенный катер", - сказал Мастертон и сбросил скорость, пока мы едва двигались. Даже в этом случае судно, направляясь к самому Маону, пройдет прямо по нашему носу. Мы лежали там без света, ожидая. И когда я предложил сделать рывок к нему, молодой мичман сказал, даже не задумываясь о такой возможности: "Извините, но мне приказано не рисковать и немедленно возвращаться в случае вызова".

Теперь мы могли видеть запуск довольно отчетливо каждый раз, когда лампочка Villa Carlos загоралась красным. Она была низко в воде, потому что была переполнена людьми. Вскоре мы смогли услышать звук двигателя. Она пересекала наши луки на расстоянии около двухсот метров, и лежа совершенно неподвижно, без огней позади нас, был шанс, что мы останемся незамеченными.

Но затем, когда катер приближался к точке, где он должен был пересечь наш нос, и мы могли видеть, что группа людей, стоящих на палубе, в большинстве своем была вооружена, позади нас на дороге над Гала Льядро появилась цепочка огней. Внезапно мы вырисовались на их фоне в виде силуэта. Кто-то на таможенном катере закричал, несколько из них указывали на нас, а затем раздалась вспышка и треск винтовочного выстрела. Я не слышал, как пуля просвистела мимо. Это затерялось в реве нашего двигателя, когда Мастертон дал газу и крутанул штурвал, разворачивая катер и направляясь обратно к Кровавому острову. Я мельком увидел какую-то борьбу на палубе таможенного катера. Раздался треск стрельбы из стрелкового оружия, всплески пламени, щепки отлетели от деревянной обшивки нашей кормы, стеклянный иллюминатор разлетелся вдребезги, и маленькие гейзеры забили мимо нас, когда пули шлепнули по воде рядом с нами.

Момент шока прошел, таможенный катер удалялся вдаль, пока, наконец, не затерялся в темноте гавани Маона. Тогда казалось, что нет причин, по которым мы не могли бы возобновить наш курс на Гала Фигера, но когда я предложил это Мастертону, передо мной оказался не ребенок, а мичман Мастертон, подающий надежды офицер, для которого приказ есть приказ. Ему сказали не рисковать и вернуться, если ему бросят вызов. Ему был брошен вызов. Мало того, в него стреляли, и хотя я утверждал, что таможенный катер сейчас вне поля зрения и никакой опасности, он сказал: "Я не знаю, кто они были на том катере, но они были вооружены и открыли огонь. Прежде чем мы доберемся до вашего причала в Гала Фигера, они могут быть на берегу, и кто-нибудь позвонит военным.'

Что бы я или Петра ни могли сказать, это не заставило бы его передумать. Приятное жизнерадостное лицо внезапно стало упрямым, его манеры указывали на неумолимость военно-морской подготовки. Я думаю, что он был вполне способен проявлять инициативу, но не тогда, когда ему отдавались конкретные приказы. "Мне придется отчитаться". Он повторил это дважды. "Тогда, если мне будет приказано продолжить..."

Но он не получал таких инструкций. Мы бежали прямо рядом с Медузой, и это был первый лейтенант, смотревший на нас с крыла мостика, который получил его доклад. "Вы уверены, что это был таможенный катер?"

"Я думаю, да, сэр".

"И переполненный мужчинами. Сколько бы вы сказали?'

"Не могу быть уверен, сэр." Голос Мастертона зазвучал немного выше теперь, когда старший офицер перестал его инструктировать. Пятьдесят. Шестьдесят. Довольно много, сэр.'

Мол спросил меня тогда. "Что вы на это скажете, мистер Стил?"

"Без понятия", - ответил я. "Было слишком темно. Но она была низко над водой, так что я думаю, оценка мистера Мастертона примерно верна.'

"Хорошо". Он казался довольным, но когда я предположил, что теперь мы можем отправиться в Гала Фигера, он покачал головой. "Прости. Сейчас нет времени. Нам может понадобиться наш катер. ' И он приказал Мастертону посадить нас, затем вернуться и пришвартоваться у борта в ожидании дальнейших распоряжений. Я попытался поспорить с ним, но он повернулся ко мне и сказал: "Если вам так срочно нужно убраться отсюда..." Он осекся, затем высунулся наружу и сказал: "Приходило ли вам в голову, мистер Стил, что если бы не вы и ваша жена, мы бы не оказались в таком положении, в каком находимся? Он уставился на меня сверху вниз, затем резко повернулся и исчез внутри моста, оставив меня гадать, откуда он узнал о Су. Гарет проговорился, споря с мужчиной, когда тот вел фрегат задним ходом через пролив, или позже, когда он посадил его на мели?

Я думал об этом, когда матросы отчалили, и мы маневрировали вокруг скал, направляясь к месту погрузки. Пять минут спустя мы вернулись к палатке, и, когда я откидывал клапан для Петры, я заметил огни по меньшей мере полудюжины автомобилей, движущихся на запад по главной дороге от Вилья-Карлоса. Они были равномерно распределены и выглядели как военная колонна. Я подумал, что, возможно, это было подкрепление для обороны аэропорта или, возможно, для наступления на рассвете в направлении Сиудаделы. Их реальное значение никогда не приходило мне в голову.

В полумраке палатки было так, как будто мы никогда ее не покидали: стулья, стол, немытые тарелки, стаканы и бутылка Фундадора. "Черт бы побрал этого ублюдка Молта. Я потянулся за своим стаканом, в котором еще оставалось немного бренди. Я был зол и расстроен, и когда Петра сказала: "Это не его вина, все, должно быть, сейчас очень напряжены", я послал ее к черту, допил остаток своего напитка и вышел. Я был зол не только на Молта, я был зол на самого себя. Я должен был справиться с этим лучше. Я должна была настоять на встрече с Гаретом. У меня был шанс тогда, когда мы были связаны бок о бок, но я был настолько потрясен словами Молта, его очевидной враждебностью, что не подумал об этом. И в том, что он сказал, была доля правды. Вот почему это было так трудно проглотить. Посадка его корабля на мель была единственным действием, которое Гарет мог предпринять, которое фактически сделало бы Су совершенно неэффективной в качестве заложницы, единственным способом, которым он мог спасти ее жизнь и в то же время выполнить свой приказ оставаться в Маоне при любых обстоятельствах. Единственное, что он мог бы сделать, это выйти в море, а об этом не могло быть и речи.

Думая об этом, я чуть не упал в недавно вырытую щелевую траншею. Шотландский голос проклял меня как неуклюжего ублюдка, рука схватила меня за лодыжку. "Люк, куда ты, блядь, собрался, парень. Здесь есть некоторые из нас, которые все еще живы, йе неу.'

Я был в районе кладбища, и там было четверо из них, распростертых на земле с парой ручных ракетных установок. С того места, где они лежали, им была видна небольшая бухта с крутыми склонами, покрытая бледным мерцанием вилл, которая называлась Кала-Ллонга. Я спросил их, отчаливало ли какое-либо судно за последние полчаса. Но они ничего не видели, поэтому было ясно, что таможенный катер прибыл либо с острова Лазарето, либо с самого полуострова Ла Мола. Возможно, даже из Кала Педрера, с другой стороны входа в Маон.

Я сидел там на корточках и разговаривал с ними несколько минут. Двое из них были ведущими моряками, которых я встретил на мостике во время путешествия с Мальты, один из них привел мне кая той ночью. Но они не могли сказать мне ничего, чего бы я уже не знал. Они сказали, что поговорили с капитаном сразу после полуночи. По-видимому, Гарет совершил экскурсию по всем позициям, установленным вокруг острова и в руинах больницы, но это было скорее для поднятия боевого духа. Он почти ничего им не сказал, только предупредил, что если на них нападут, все это произойдет очень быстро. Он также в шутку сказал, что если бы на них не напали, они, вероятно, застряли бы там на всю ночь. "Я спросил его напрямик, - ответил парень-шотландец, - чего мы тогда ожидаем, но он был не очень общителен. Он просто сказал, если это случится, убедись, что ты помолился. И "он не шутил". Он был чертовски зловещ.'

До двух часов оставалось десять минут, а все еще ничего не произошло. Я направился обратно к палатке, но как раз перед тем, как я дошел до нее, я увидел небольшую группу, спускающуюся по трапу с кормы "Медузы". Без света я не мог разглядеть, кто это был, но они направлялись ко мне по дорожке под стенами больницы, поэтому я подождал. Это был Гарет, отправляющийся во вторую инспекционную поездку. С ним был Мол и сержант Симмондс. Я не думаю, что он увидел меня сначала. Он шел, опустив голову, ничего не говоря своим спутникам, как будто погруженный в свои мысли, и когда я заговорил, его голова испуганно дернулась, и он посмотрел на меня, сжав губы и очень напряженный. "Жаль, что ты не добрался до берега", - сказал он.

Я спросил его, что происходит во внешнем мире, и он просто покачал головой. Он сказал, что даст мне знать, как только у него появятся какие-либо определенные новости. И он добавил, что, пока он не узнает наверняка, какова ситуация, не может быть и речи о том, чтобы он рисковал запуском в очередной попытке доставить нас в Гала Фигера. И когда я надавил на него, сказав, что с Су нужно что-то делать, он просто посмотрел на меня и сказал безжизненным голосом: "Твоя жена - лишь один из многих факторов, которые я должен принимать во внимание.- И он добавил тем же безжизненным тоном, как будто говорил о чем-то совершенно далеком и безличном: - Боюсь, в общем масштабе вещей она занимает очень низкое место, как бы важна она ни была для вас и для меня. - Он пробормотал что—то о спешке - "У меня сейчас много дел". И он коротко кивнул, протискиваясь мимо меня.

Тогда я вернулся в палатку. Больше я ничего не мог сделать. Без лодки мы с Петрой оказались выброшенными на остров и просто сидели там, ожидая. Давно прошло то время, когда военные корабли, которые должны были поддерживать государственный переворот Фуксы, должны были войти в гавань Маон, и хотя я возился с маленьким радио Петры, все, что я мог услышать, была танцевальная музыка. Бог знает, что происходило в мире за пределами Кровавого острова.

Повсюду вокруг нас были звуки людей, устраивающихся на ночь в импровизированных траншеях или в каменных стенах самой больницы. И хотя я вышел и поговорил с некоторыми из них, я не смог найти никого, кто знал бы больше, чем мы. На самом деле, я полагаю, единственными людьми, которые могли бы рассказать нам, что происходит во внешнем мире, были Гарет и его команда по коммуникациям. Впоследствии я узнал, что, помимо этих двух кратких экскурсий по импровизированным оборонительным сооружениям острова, он провел там всю ночь, бесконечно просматривая массу отчетов, сигналов, новостных сводок и спекулятивных комментариев со всего мира, уловленных корабельными антеннами.

Вернувшись в палатку, я снова нашел Петру сидящей там, не пьющей, ничего не делающей, просто сидящей с закрытым выражением лица. Я кое-что сказал ей. Я не помню что. Но она не ответила. Она ушла в какой-то свой собственный тайный мир. И затем, внезапно, она поднялась на ноги, быстрым, решительным движением. "Я устала", - сказала она. "Боже! Я устал. Нет смысла сидеть здесь и ждать, пока что-то произойдет. Я иду спать.'

Я сам отчаянно устал, мой разум, казалось, больше не был способен к конструктивному мышлению. Фотография той комнаты, маленькой собачки и Эванса — то, как он говорил о том, чтобы отправить ее Гарету по частям. Господи! Что за чертовщина! Все, о чем я мог думать, это о бедной девочке, которая где-то там, в руках этих ублюдков.

В конце концов я нашел запасной спальный мешок и последовал примеру Петры. Но прежде чем свернуться в нем калачиком, я снова вышел на улицу. Сейчас было довольно прохладно, с возвышенности над гаванью доносился легкий ветерок, в воздухе витал аромат полевых цветов, и, когда я стоял там, облегчаясь, я ощущал тела вокруг себя. Это было очень странно - ничего не слышать, но знать, что они были там, как призраки всех похороненных мертвецов.

Но затем огонек сигареты, на мгновение показавшийся под больничной стеной, вернул мой разум к реальности. Вдали, справа, я мог различить лишь смутные очертания моряка, стоящего силуэтом на фоне звезд, а когда я взобрался на вершину скалы, там были очертания фрегата, торчащего форштевнем и не освещенного светом. Кто-то кашлянул, наспех подавленный звук, и когда я возвращался в палатку, я услышал звон металла о камень где-то за раскопками.

Было почти четыре. Еще час, и начал бы брезжить рассвет. Возможно, это был кофе, или, возможно, я просто чертовски устал, но, похоже, я не мог уснуть, мой разум ходил кругами, беспокоясь о Су, о будущем, о том, что было бы, если бы ее убили.

Затем внезапно меня сильно тряхнуло, и голос Петры произнес: "Проснись! Проснись, Майк! Все кончено.'

"О чем, черт возьми, ты говоришь?" Чем все закончилось?' Я села так резко, что моя голова задела ее подбородок. Полог палатки был откинут, солнце ярко светило внутрь. Моргая от яркого света, я спросил ее, который час.

"начало одиннадцатого, и мимо нас проплывают три испанских военных корабля".

Я выбрался из спального мешка, надел ботинки и вышел на улицу. Они представляли собой отважное зрелище: два эсминца и нечто, похожее на какое-то судно материально-технического обеспечения, солнце ярко освещало их, огромные испанские флаги развевались на флагманских флагштоках на кормах кораблей, а вода гавани впереди была зеркально спокойной, над ними ослепительно белый Махон. Танкер вернулся в Гала-Фигера, направляясь к топливному складу в сопровождении буксира.

Это действительно выглядело так, как будто Петра была права и все закончилось. Но флот явно не хотел рисковать, фрегат лежал там, прижатый к скалам, молчаливый и настороженный, на палубе не было никакого движения, и только гул механизмов показывал, что внутри него были люди. На острове тоже никакого движения, только случайный шепот голоса, указывающий на то, что там были моряки, которые стояли с оружием в руках и ждали.

Я вскарабкался на разрушенную стену над раскопками, откуда открывался непрерывный вид на восток, в сторону Ла Мола. Никаких признаков ливийского грузового судна, вода ровная, спокойная, и ничего нет, кроме маленькой лодки, вылавливающей рыбу. Прорезанный желоб с шотландским матросом, с которым я разговаривал ночью, находился довольно близко, но все, что они могли мне сказать, это то, что слышали, как грузовое судно снялось с якоря где-то около половины четвертого, сразу после того, как они увидели огни дюжины или более транспортных средств, удаляющихся от Ла Мола по дороге над Гала Ллонгой. Они не смогли сказать мне, направилось ли грузовое судно в сторону моря или вернулось в Маон.

Они были гораздо более расслабленными, чем когда я разговаривал с ними рано утром. В галерее Медузы приготовили для них горячий завтрак в обычное время, на земле все еще валялись формочки для каши и столовые приборы. Они думали, что пройдет совсем немного времени, прежде чем им разрешат отступить.

Я все еще был в трусах и вернулся в палатку, чтобы одеться. Петра готовила нам завтрак. Я помню это очень отчетливо, запах бекона и яиц, и как мы сидели на солнышке, ни один из нас не разговаривал. Я не знаю, сколько мужчин было вокруг нас, но чувство затаенного ожидания было почти непреодолимым.

Затем внезапно система вещания фрегата заревела "Правь, Британия", люди высыпали на палубу, остров вокруг нас ожил, когда было передано приказание отступить, все говорили одновременно, рев голосов смешивался с высоким быстрым смехом, который приходит от нервного облегчения.

Я присоединился к группе, которая таскала оборудование и остатки еды на корму корабля. Там был офицер, мужчина, которого я раньше не видел. Он отказался пустить меня на борт, и я был вынужден нацарапать записку Гарету в блокноте для сообщений. Но даже когда моряк отправился на нос, чтобы доставить его, я увидел Гарета, одетого в то, что выглядело как его лучшая форма, спускающегося по веревочной лестнице и прыгающего в катер, который затем направился в гавань, где испанские военные корабли стояли на якоре недалеко от Военно-морской базы. Теперь мне пришлось бы ждать , пока он не засвидетельствует свое почтение командующему испанским флотом, и даже тогда он, возможно, не счел бы возможным отправить меня на берег.

Вскоре после этого я вышел на раскопки и встал у мигающего красным маяка, глядя через узкую полоску воды на крутой подъем земли за ним с белыми виллами, расположенными на склонах. Куда они могли ее отвезти? Вот так внезапно вырвавшись, что, ради всего святого, они бы с ней сделали? Они вряд ли взяли бы ее в той колонне транспортных средств, которая выехала из Ла Мола в темноте ночи. Или стали бы они?

Я сел на камень, мой разум ходил кругами, терзаемый проблемой. И в солнечном свете, с полевыми цветами в каждой расщелине, я увидел ее такой, какой она была на Мальте, когда я впервые встретил ее. Пикник на Гозо, ее тело, лежащее на камне, такое же золотистое, теплое, как известняк зданий на холме выше, освещенный косыми лучами великолепного заката. И в этом маленьком саду с решетками, принадлежавшем ее матери, бугенвиллея и ипомея, и мы вдвоем танцуем под старый портативный граммофон, наши тела прижаты друг к другу, а полная луна сияет над изогнутой черепицей крыши. Отдельный мир, мы двое безнадежно влюблены в лунном свете, в наших головах нет ни одной мысли, ничто в мире нас не волнует, наши тела покалывает от прикосновения наших пальцев, боль друг по другу растет.

Боже на небесах! Что с нами случилось? Для меня? Что это изменило?

Вопросы, вопросы, результат эмоциональных мучений и моего сердца, тянущегося к ней. Клянусь Богом, два человека, которые были так близки друг к другу, как мы были тогда, могли установить контакт через расстояние, которое сейчас разделяло нас. Если бы я достаточно усердно думал, если бы я мог достаточно сконцентрировать свой разум, я, конечно, смог бы вызвать у нее какой-нибудь отклик, какое-нибудь телепатическое указание на то, где она была.

Я долго был там, у этого маяка, наедине со своими мыслями, а прямо надо мной возвышалась Золотая ферма, которая напоминала мне о двух других влюбленных. А потом Петра пришла сказать, что запуск наконец-то возобновился.

"Есть какие-нибудь сообщения с корабля?" - спросил я ее.

Она покачала головой, а я уставился на эту узкую полоску воды, задаваясь вопросом, смогу ли я это сделать, представляя его в своей каюте, на его столе, заваленном срочными сообщениями. В сложившихся обстоятельствах моя заметка вряд ли будет иметь большое значение. Су была бы либо мертва,либо брошена где-нибудь. Что бы это ни было, у него были все основания думать, что еще несколько часов ничего не изменят.

Я был в палатке, разделся до трусов и запихивал свою одежду, трубку, спички, ключи, деньги, все, что могло понадобиться мне на берегу, в пластиковый пакет, когда клапан откинулся, и я поднял глаза, чтобы увидеть стоящего там старшину Джарвиса. "Приветствия капитана, сэр, и катер ждет, чтобы доставить вас на берег".

Я всегда буду благословлять его за это. В разгар всех своих проблем он прочитал мою записку и понял мою срочность, глубину моих чувств. Я не пыталась увидеться с ним. Я просто нацарапал записку с благодарностью и вручил ее Джарвису, когда он вел меня по трапу на корму и на нос, туда, где была установлена веревочная лестница. Тот же мичман отвечал за спуск на воду, и когда мы отошли от борта фрегата, я спросил его, какие новости. Он посмотрел на меня, широко раскрытыми серыми глазами на серьезном лице. "Новости, сэр? Ты не слышал?"И когда я сказал ему, что это была долгая ночь и я проспал допоздна, он ухмыльнулся мне и сказал: "Они разозлились. Революционеры и те наемники, которые посадили этого парня из Фушии. Флот тоже — флот, который собирался поддержать новое правительство. Это просто исчезло с экрана радара. И все из-за Медузы. "Вы имеете в виду российский флот?"

"Да, русские. Американский шестой флот следит за ними.'

"Это официально?" Я спросил его. "О российском и американском флотах?" Мы отошли от борта корабля и направлялись к Кала Фигера, из-за шума двигателя было трудно разговаривать. "Ты слышал это в новостях?"

Он покачал головой. "У меня не было возможности послушать Би-би-си, но это то, что они говорят — мы проводили их всех самостоятельно, задолго до прибытия этих испанских кораблей". И он добавил: "Теперь, когда он вернулся после встречи с испанским адмиралом, я не сомневаюсь, что капитан сделает объявление. Я хотел бы это услышать. ' Он отдал приказ рулевому, затем повернулся ко мне. "Вы хорошо его знаете, не так ли, сэр?" Это было скорее утверждение, чем вопрос, и он не стал дожидаться моего ответа. "Он супермен. Всю ночь не сомкнул глаз, ходил по кругу, болтал и шутил со всеми, и все мы ожидали, что нас в любую минуту вынесет из воды. Потом, когда все закончится, у него в кают-компании день благодарения.'

- Когда это было? - спросил я.

"Это было рано, около 04.30. Только те, кто на корабле. Несколько молитв, пара гимнов. Все, что он сказал нам тогда, это то, что ситуация улучшилась и мы должны благодарить Бога ". Мальчик улыбался про себя, вспоминая сцену. "Веди добрым светом… Я до сих пор слышу, как он поет ее своим прекрасным голосом. Видите ли, он валлиец.' И он виновато улыбнулся, смущенный тем, что увлекся и забыл, что я должен был это знать. И когда я спросил его, как корабль приземлился на Чертовом острове, он неуверенно посмотрел на меня, внезапно засомневавшись. Но волнение от событий и восхищение своим капитаном взяли верх над ним. "Кайф в том, что он сам посадил ее на мель", - весело сказал он.

"Намеренно?"

"Я не могу сказать, сэр. Меня не было на мосту. Но это то, что они говорят — чтобы не было никакого способа, которым они могли бы сдвинуть нас. Видите ли, тогда мы были полны решимости, корабль НАТО застрял там и был готов стрелять во все, что не поддерживает законное испанское правительство и испанского короля.'

Я кивнул. Он, конечно, не мог знать о Су. Никто из них не смог бы, кроме Молта. По крайней мере, я надеялась, что он был единственным. По крайней мере, на данный момент. Мичман рассматривал это исключительно с точки зрения военно-морской тактики, такого хода, который могли бы предпринять Нельсон или Кокрейн, не понимая, что Гарет предпринял единственное положительное действие, которое могло полностью свести на нет угрозы его сводного брата. Бог знает, чего ему стоило в душевных муках пойти на такую авантюру, рискуя не только жизнью Су, но и своей собственной, и жизнями всех его людей. Он разоблачил блеф Эванса и тот выиграл, и я слышал это от этого парнишки-мичмана, который стоял там с сияющими глазами и кипел от возбуждения, рассказывая мне, как он провел первую половину ночи, командуя полудюжиной моряков на башне госпиталя, выступая в роли наблюдателей и вооруженный ручными ракетными установками.

Было жарко, когда катер замедлил ход, чтобы проехать вдоль нашего причала, солнце сияло с голубого неба, поверхность воды была маслянисто-спокойной, а движение на крутой дороге от Мартирес Атланте до Карреро Бланко было оживленным. Все выглядело настолько нормально, что трудно было поверить, что ночью прошло несколько часов, когда будущее Менорки висело на волоске, нависала угроза военных действий.

А потом я был на берегу, дверь магазина открылась, и Рамон вышел из магазина в ответ на мой зов. Нет, у него не было никаких новостей о сеньоре. Я помчался вверх по лестнице. Кто-то прибрался в квартире, я полагаю, горничная. Телефон все еще работал. Я сел за столик у окна и позвонил Ренато, но у Мануэлы не было никакой информации о ней. Она предложила мне позвонить в военное управление Гобьерно.Гонсалес был там с раннего утра и, возможно, что-то слышал. Но ее мужа там больше не было, и когда я, наконец, разыскал его в аюнтамьенто, он ничего не слышал. Я звонил в полицию, в гражданскую гвардию, наконец, в отчаянии я позвонил в Резиденцию Санитария. У них было довольно много жертв, но все они были мужчинами, включая австралийца, которого только что доставили с английского военного корабля. Когда я спросил, насколько серьезны его травмы, они сказали, что его еще не полностью обследовали. Если бы я хотел спросить немного позже…

Я сказал, что перезвоню через час, а затем в качестве последнего средства попытался дозвониться до Переса на Военно-морскую базу, но телефон был занят, и когда мне наконец удалось дозвониться до его офиса, его не было, а офицер, который ответил на звонок, понятия не имел, когда он вернется. Тогда я позвонил в армию, в Ла Мола, и, к моему удивлению, меня немедленно соединили с каким-то дежурным офицером. Он соединил меня с кем-то в одном из окон, кто сказал, что женщину видели с группой "солдат революции", но куда они ее увезли, он не знал. Излишне говорить, что он не был готов обсуждать ни то, что произошло накануне, ни даже то, где ее держали.

Все это заняло время, и было уже далеко за полдень, когда я исчерпал все возможные источники информации и был вынужден прийти к выводу, что мне придется отправиться в Аддайю, или куда там они сели, в надежде найти кого-нибудь, кто действительно был свидетелем их отъезда. Но сначала мне нужна была машина. Моя исчезла. Я пытался одолжить один, но всех, кому я звонил, либо не было дома, либо использовалась их машина, а я не мог ее нанять, потому что мои водительские права были в кармане моей собственной машины. В конце концов я убедил людей, которые предоставляли автомобили туристам, остановившимся в отеле Port Mahon, позволить мне взять один из их маленьких Fiat при том понимании, что я немедленно подам заявку на копию своих прав.

Я снова позвонил в больницу, пока ждал, когда один из их водителей привезет его. Через некоторое время мне удалось поговорить с одной из сестер, которая рассказала мне, что щека Ленни была зашита, а ножевое ранение в груди, которое едва не задело сердце, пробило легкое. В данный момент он находился под действием успокоительного, так что мне нет смысла пытаться его увидеть. Она посоветовала мне позвонить еще раз утром.

Когда я положил трубку, Рамон позвал меня снизу. Я думал, это для того, чтобы сказать, что машина прибыла, но он крикнул мне, что это жена Мигеля Гальярдо, просит встречи со мной.

Она ждала меня в свечной, ее крупное, удобное на вид тело, казалось, заполняло это место, но вся живость покинула ее, на круглом лице оливкового цвета появилось озабоченное выражение, большие глаза расширились под черными волосами, подстриженными челкой. Она пыталась дозвониться мне, сказала она. О Мигеле. Она говорила в спешке и, очевидно, в очень эмоциональном состоянии. Его не было дома две ночи, и она поинтересовалась, видела ли я его или имела какое-либо представление, где он может быть. Она, конечно, была в гвардии и в больницах, но все было так запутано после всех событий последних двух дней… И я просто стоял там, слушая ее, с тошнотворным чувством внутри, вспоминая, как ее муж подъехал к той вилле на своем потрепанном универсале. Господи! Я совсем забыл об этом до того момента.

Что, черт возьми, я мог ей сказать? Что Мигель, невинный и ничего не подозревающий, въехал прямо в группу людей, загружавших оружие и амуницию из подземного хранилища, и был на грани отчаянного переворота? И затем, когда я стоял там, потеряв дар речи и неспособный сказать ей хоть слово ободрения, меня осенило. Этот подвал, эта дыра в полу. Подземелье. О, Боже!

Я сказал ей, что у него, возможно, были где-то дела, и в сложившихся обстоятельствах он, возможно, не смог сообщить ей, что задержался в какой-то другой части острова. Она кивнула, впитывая мои слова, цепляясь за надежду — и мое собственное сердце бешено забилось. Мог бы я знать, была ли она жива, или если бы она была мертва? Знала бы жена Мигеля, ее руки сложены на груди и она на грани слез, если бы он был жив?

Машина прибыла, и, к счастью, я погрузился в рутину ее принятия. "Мне нужно идти сейчас", - сказал я ей. "Но я буду держать ухо востро, и если я увижу его..." Я оставил все как есть, тошнотворное чувство снова охватило меня, когда я предложил ее подвезти. Но с ней было все в порядке. У ее дочери был обувной магазин рядом с Club Maritimo. Она забрала бы ее домой. Ее руки были теплыми и пухлыми, когда она сжала мои, горячо благодаря меня, ее губы дрожали. "Ты позвонишь мне, пожалуйста". Сейчас она была очень близка к слезам. "Если ты что-нибудь услышишь. Пожалуйста, ты обещаешь.'

Пообещала я, быстро убегая к машине, сама близкая к слезам, когда подумала о том, что могло произойти. Эванс не стал бы рисковать. Он бы не оставил ее тело валяться где попало. И вилла этого отсутствующего немецкого бизнесмена находилась всего в четырех милях от Аддайи, в десяти минутах езды на машине. Меньше, если бы "Санта Мария" была переведена в обращенный к морю конец бухты и ждала его в Макарете. Вилла находилась менее чем в двух милях от Макарет, и я был так занят, пытаясь найти кого-нибудь в Маоне, кто мог видеть ее или знать, где она была, что я не подумал об этом.

Я высадил водителя у его гаража на Вилья-Карлос-роуд, затем поехал кратчайшим путем к набережной, срезав улицу Генерала Санхурхо до площади Испании. Уже темнело, в магазинах горел свет, а узкие улочки были заполнены людьми, большинство из которых, казалось, пришли просто встретиться со своими друзьями и выразить свое удовольствие по поводу возвращения к нормальной жизни. И когда я, наконец, добрался до набережной, даже Пассо-де-ла-Аламеда была полна людей, пришедших посмотреть на стоящие на якоре испанские военные корабли.

На трех причалах военно-морской базы наблюдалась значительная активность: к причалу подошел прибрежный тральщик с чем-то, похожим на рыболовецкое судно на буксире, и катер рыбоохраны, отчаливающий. В стороне стоял маленький боевой корабль, который я знал, быстроходный патрульный катер класса "Барсело", на который Фернандо Перес взял меня в один жаркий сентябрьский день в прошлом году. Всего этого, а также разрушителей с "Мануэлем Сото", большим белым паромом из Барселоны, возвышающимся над торговым портом Мюэль, было достаточно, чтобы вернуть меноркинцам их уверенность. В порту было много выпивки, царила атмосфера веселья, и на дне Изобилия я пробрался сквозь толпу примерно из сотни танцующих на улице под гитару,'

После поворота направо, который вел к Военно-морской базе и Ла Мола, я внезапно оказался один, дорога впереди была пуста. Теперь ничто не отвлекает мои мысли, когда я нажимаю на педаль газа, быстро толкая маленькую машину к перекрестку и повороту на Макарет и Ареналь д'эн Кастель. Справа есть гараж, ведущий в сторону Форнеллс. У него горели огни, и я ненадолго остановился там, чтобы получить подтверждение от сеньоры Гарсия, что колонна транспортных средств действительно проехала по этой дороге ранним утром. Ее разбудили несколько очень шумных мотоциклов, на которых она ехала на полной скорости, и она фактически стояла у своего окна, выглядывая наружу, когда проехала вереница транспортных средств. Она сосчитала их — девятнадцать армейских грузовиков и более тридцати частных машин, все направлялись в Форнеллс. Гражданская гвардия и армия уже расспрашивали ее о номерах, и она сказала им, что все транспортные средства были переполнены мужчинами. Я спросил ее, видела ли она женщину в каком-нибудь из них, но она сказала, что нет, было слишком темно.

Когда я вернулся в машину, мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я добрался до перекрестка. Ночной воздух наполнился ароматом сосен. Я проехал поворот на Аддайю, свернул налево, в мир гравия и вереска, усеянный безлюдными грунтовыми дорогами предварительной урбанизации, и затем, внезапно, передо мной появилась недостроенная вилла, которую построил Мигель, и которую я выменял на этот катамаран. Он стоял четырехугольным, как блокгауз, на краю утеса, а пустынная пустошь уходила под ним к морю.

Это было на мгновение в свете моих фар, оконные проемы верхнего этажа все еще были заколочены, вокруг было ощущение одиночества и пустоты. Я не остановился. Он бы не оставил ее там. Я уже был на склоне грунтовой дороги, по которой мы съехали, чтобы оставить "Жука Петры" в отеле "Ареналь д'эн Кастелл". Вилла, где мы наблюдали за их вооружением, была настолько втиснута в склон, что я почти миновал ее, прежде чем заметил кованые железные ворота в низкой стене.

Я ударил по тормозам, затем сдал назад. Но когда я вышла из машины, я не сразу вошла. Я просто стоял там, слишком напуганный, чтобы пошевелиться. Окна, непрозрачные в свете звезд, были похожи на пустые глаза в оштукатуренном черепе, и я испугался того, что мог найти. Чернота пустоши, шум моря, разбивающегося о скалы, и вилла, тихая, как могила. Что бы они с ней сделали? Ради всего святого…

Я собрался с духом и потянулся к щеколде на воротах. Есть только один способ выяснить. Но, помоги мне Бог, что бы я нашел? Я пытался успокоить биение своей крови, прогнать свои слишком воображаемые страхи. Видите ли, у меня никогда не было никаких сомнений в том, что она была там. Дом, только верхний этаж которого выглядывал из-за края склона, его тишина, его атмосфера настороженности — казалось, это о чем-то говорило мне.

Я ткнулся локтем в самое большое окно, звон стекла был громким в ночи, тишина после этого стала более заметной. Я засовываю руку внутрь, нащупывая защелку. Окно распахнулось. Затем мне пришлось вернуться в машину за фонариком, который я оставил на пассажирском сиденье. После этого я быстро спустился по трем уровням виллы и спустился по ступенькам в подвал. Я остановился там, направив луч моего фонарика на стойку с бутылками и плоский металлический лист, на котором она стояла. Так ли мы это оставили? Я не мог быть уверен.

Полка была почти слишком тяжелой для меня в одиночку, но на то, чтобы вытащить из нее бутылки, ушло бы время, и к этому моменту я отчаянно хотел узнать, что ждет меня в том скальном проходе внизу. Воздух в подвале был неподвижным и очень влажным. Я вспотел к тому времени, как мне удалось убрать стойку, и я стоял там мгновение, хватая ртом воздух и глядя вниз на этот металлический лист. Мне показалось, я почувствовал какой-то запах. Может быть, из-за сырого воздуха. Я глубоко вздохнул, наклонился и вытащил гофрированное железо из отверстия.

Тогда я был уверен. Это был сладкий, тошнотворный запах разложения. Я звал, но ответа не было.

Я наклонился, просунув голову в отверстие, и прокричал ее имя, эхо которого вернулось ко мне вместе с мягким плеском моря. Ответа нет, и проход внизу пуст, насколько хватало света факела. До пола было футов десять или больше, и я не смог бы выбраться, если бы прыгнул. Я попытался вспомнить, что Ленни сделал с веревкой, которую мы использовали. Я был уверен, что у него не было этого с собой, когда мы покидали виллу, чтобы вернуться к машине.

В конце концов я нашел его на верхнем уровне, лежащим под сундуком. Должно быть, он пнул его туда как раз перед тем, как мы ушли. Я схватил его и побежал с ним вниз по лестнице, обратно в тот подвал, прикрепляя его к полке для бутылок, как мы делали раньше. Через мгновение моя нога оказалась в первой из петель Ленни, и я провалился в дыру и оказался в залитом водой скальном проходе внизу, снова выкрикивая ее имя. И когда ответа не последовало, я последовал за своим носом, кровь застучала в моих венах, когда я повернул за поворот, проход с вентиляционным отверстием сузился, чтобы внезапно закончиться бледно-желтым цветом спичечной коробки, где мы слышали звук их голосов и двигателя грузовика, когда он подъезжал задним ходом к дверям гаража.

Теперь один из концов абордажа был расколот. Его явно оторвали, а затем грубо прибили обратно на место. Но не расколотая обшивка приковала мой взгляд. Это было тело Мигеля.

Он лежал точно так же, как упал, после того как его засунули через дыру в борту, его глаза были открыты и пристально смотрели, а затылок размозжен. Кровь смешалась с каменной пылью на полу, ее пятна были на свежей деревянной обшивке, и в его глазах тускло отражался свет моего фонарика. Его вид и запах… Я отвернулась, внезапно почувствовав тошноту. А потом я поспешил обратно по проходу с выдувным отверстием, сомнение смешивалось со страхом, задаваясь вопросом, что бы они с ней сделали. Если они убили ее, тогда нет смысла везти тело сюда. Груз, привязанный к ногам, затем за борт, а остальное сделают балеарские омары.

Я нырнул за веревку, и когда я добрался до второй расширительной камеры и увидел, что изношенный водой проход обваливается, а столбы лесов установлены над вентиляционным отверстием, я остановился. Там никого не было. Я снова выкрикнул ее имя, но это был бесполезный жест, мне отвечало только могильное эхо и громкий плеск моря в моих ушах.

Я уже отворачивался, когда мне показалось, что я что-то услышал. Это был высокий звук, похожий на крик чайки. Я постоял там мгновение, прислушиваясь. Но все, что я слышал, было море, и никто не стал бы спускаться в саму пещеру без водолазного снаряжения, потому что вход в нее был глубоко под водой и в шторм… И затем он раздался снова, высокий и дрожащий.

Я бросился вниз по склону, врезавшись в столбы лесов и крепко ухватившись за них, когда я наклонился над отверстием, луч моего фонарика почти потерялся в водном пространстве, которое затопило пещеру внизу. Прилив казался выше, чем когда мы с Ленни смотрели на него сверху, пляж представлял собой не более чем узкую полоску, и только верхняя часть ржавого якоря выступала над водой. Сначала я ее не заметил. Она отступила на дальний конец пляжа, ее тело прижалось спиной к каменной стене пещеры, так что все, что я мог видеть от нее, была расплывчатая тень в желтеющем луче.

'Су! Это ты?'

Она была слишком далеко и прижимала руки к лицу. Я не мог быть уверен. Я позвал снова, но она отпрянула, испугавшись, что один из мужчин, которые держали ее в плену, вернулся. Только когда я несколько раз позвал себя по имени, она, наконец, пошевелилась. Она очень медленно пересекала пляж, ее лицо становилось все четче и белее по мере приближения, ее черные волосы стали почти седыми от каменной пыли, глаза большими и дикими. Она не верила, что это действительно я, пока я не посветил фонариком себе в лицо, и тогда она внезапно упала в обморок.

Ничего не оставалось, как спуститься к ней. К счастью, веревка на блоке была длинной, так что я смог обмотать один ее конец вокруг своего тела, а другой частью воспользоваться, чтобы спуститься на пляж. Она полностью отключилась, ее тело обмякло, глаза были закрыты. На ее щеке был ужасный синяк и глубокая рана на тыльной стороне правого запястья, из-за которой вся рука была липкой от наполовину свернувшейся крови. Я омыл ее лицо морской водой, руку тоже, но это только вызвало возобновление кровотечения.

Должно быть, боль от этого привела ее в чувство, потому что, когда я зачерпнул еще воды в сложенные чашечкой ладони, я вернулся и обнаружил, что она пристально смотрит на меня. - Кто ты? - Слова были едва слышны, ее тело напряглось и неудержимо дрожало.

Это Майк, - сказал я и потянулся за фонариком, снова осветив им свое лицо.

"О, Боже мой!" Она протянула руку, схватив меня, ее пальцы впились в мою плоть так сильно, что причиняли боль.

Я не знаю, как долго я сидел там, на том мокром неудобном пляже, держа ее в своих объятиях, пытаясь утешить ее. Полагаю, недолго, но достаточно, чтобы мой разум попытался разобраться с будущим и тем, что это значило для нас. "Я люблю тебя". Она повторила это дважды, как заклинание, ее голос был очень тих, как будто эти слова много для нее значили, и, крепко обняв ее, я подумал, что, может быть, мы могли бы попробовать еще раз.

Я поднял ее и просунул ее ногу в конец веревки, обернутый петлей, пропуская ее вокруг ее тела под мышками. Я как раз прижимал ее руки к стоячей части, умоляя ее держаться крепче, пока я поднимал ее на строительные леса наверху, когда она начала хихикать. Бочка... - пробормотала она.

"Бочка?" Я был на грани того, чтобы перенести свой вес на конец веревки, но теперь я заколебался, отпустил ее и посветил фонариком ей в лицо. Ее глаза казались огромными, белки отражали свет, а рот был открыт, пузырясь от неконтролируемого смеха.

Конечно, это была реакция. Не истерика, просто реакция на напряжение, через которое она прошла за последние тридцать шесть часов или около того. "Разве ты не помнишь? Эта запись. А потом бочка... - Она понизила голос, на глазах у нее выступили слезы, слезы смеха.

И вдруг я вспомнил. 'Hoffnung. Gerard Hoffnung.' Глупая сага о той бочке, полной кирпичей.

"А потом я столкнулась с падающим стволом". Ее смех снова превратился в хихиканье. "На мгновение я подумал, что я был бочкой. Если бы я сбил тебя с ног… Мы могли бы танцевать йо-йо вверх и вниз ... - Она приложила руку ко рту, подавляя хихиканье. И после этого она снова схватилась за веревку. "Когда я доберусь до верха, не отпускай, пожалуйста". Она улыбнулась мне, мы оба вспомнили, что произошло, когда брики поднял бочку обратно на верх дымохода.

Я колебался, не уверенный, могу ли я доверить ей дотянуться до лесов и вытащить себя. Но она, казалось, взяла себя в руки. "Хорошо", - сказал я. "Ты - бочка, и ты поднимаешься".

Она была тяжелее, чем я предполагал, и когда ее ноги, наконец, исчезли в вентиляционном отверстии, я начал задаваться вопросом, смогу ли я удержать ее. Затем внезапно я оказался на полу, веревка в моих руках ослабла. "С тобой все в порядке, Майк?" Ее голос, далекий и странно гулкий, казалось, доносился с потолка пещеры.

"Да, я в порядке". Я поднялся на ноги и постоял там мгновение, опуская конец веревки и восстанавливая дыхание. Высота, на которую мне пришлось подняться, оказалась больше, чем я рассчитывал, и если я не смогу этого сделать… Я провел лучом своего фонарика по каменному своду пещеры, где он спускался к воде. Не самое приятное место, чтобы часами ждать спасения, терзаясь мыслью, что с северо-запада может начаться шторм и уровень моря поднимется. Тогда я понял, на что это было похоже для Су, и она спустилась на пляж без фонарика и без уверенности, что кто-нибудь когда-нибудь найдет ее там.

Я обвязал конец веревки вокруг груди, просунул ногу в петлю и потянул вниз на другом ее конце. На мгновение я подумал, что никогда не оторвусь от земли, затем внезапно я раскачался свободно, и после этого стало немного легче. В то время я этого не осознавал, но Су тоже тащила, и разница заключалась в ее весе.

Это было, когда мы вернулись в первую камеру расширения, когда она сказала: "Ты знаешь о Мигеле?" Шепот ее голоса дрожал в сыром воздухе.

"Да".

"Ты видел его?"

Это было не то, на чем я хотел, чтобы она зацикливалась, поэтому я не ответил.

"У меня были только спички. Заказывайте спички в ресторане Figuera. Я использовал пять из них. Бедный Мигель. Он выглядел ужасно. После этого у меня осталось едва ли полдюжины. Я использовал последний после того, как спустился в пещеру. Я думаю, если бы ты не пришел… Было так темно и сыро, и звук воды… Я думаю, еще несколько часов, и я бы пошел поплавать. Я бы не выдержал этого намного дольше.' Ее слова вырвались в спешке, ее тело снова задрожало. Запах был там, в наших ноздрях, и я думаю, что это было больше, чем что-либо другое, что вернуло ее страхи.

Мы добрались до веревки, свисающей из отверстия в полу подвала, и когда я подтянул ее наверх, дрожь прекратилась. Я отвел ее обратно тем же путем, каким пришел, и вышел через дверь на верхнем уровне виллы. Она остановилась там, глядя на звезды, глубоко дыша. Я никогда не забуду тот момент, восторженную улыбку на ее лице, слезы в ее глазах. "Боже мой!" - прошептала она, сжимая мою руку. "Я никогда раньше не понимал, что такое жизнь, по-настоящему. Свобода и запах растущих растений, звезды, возможность видеть. И ты, - добавила она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. "О, Боже, Майк!" И она была в моих объятиях, и я целовал ее. "Давай сходим куда-нибудь", - сказала она. "Нет дома. Мне нужно было бы что-нибудь приготовить. Я голоден. Боже мой! Я голоден. Давай притворимся, что мы только что встретились. Давай сходим куда-нибудь и отпразднуем. Только мы двое.'

Я знал, что она не сможет сейчас успокоиться, она была слишком взвинчена, поэтому я отвез ее в Форнеллс, в наш любимый ресторан, который находился в стороне от набережной. Мы знали тамошних людей, и она смогла привести себя в порядок, сказав им, что мы исследовали пещеру, а она провалилась в яму.

Было за полночь, когда мы покинули Форнеллс, и она спала, прежде чем мы добрались до старых соляных притонов и конца мелководной бухты. Мы распили бутылку риохского тинту перед едой, а она перед этим выпила большую порцию Ла Ины и два коньяка с кофе. У нее были все причины поспать, но как только я повернул машину к набережной, она проснулась. Надувная лодка Петры лежала рядом, и она увидела это прежде, чем я успел выключить свет. "Что здесь делает Петра?"

Мне показалось, что я уловил нотку враждебности в ее голосе, поэтому я ничего не сказал. Кто-то, должно быть, забрал лодку с Гала-Ллонги, или где бы Эванс ни выбросил ее на берег, кто-то из Medusa, желательно. В нашей квартире наверху горел свет, дверь в гардеробную была приоткрыта, и, когда мы вошли, на верхней площадке лестницы появилась Петра. "Ты нашел ее". Она смотрела на Су сверху вниз. "Слава Богу за это. Мы ждали здесь — кажется, несколько часов, ожидая и задаваясь вопросом. Ты в порядке, Су?'

"Да. Со мной все в порядке. - Ее голос слегка дрожал.

'Кто с тобой?' Я спросил. "Ты сказал "мы"." Думаю, я знал ответ, но когда она сказала "Гарет", Су слегка ахнула, и я выругался себе под нос. Момент был неподходящий. "Какого черта ему нужно?"

"Тебе лучше подняться", - сказала Петра. "Это была долгая пара часов, и незнание не помогло". Ее голос был немного невнятным.

Я сказал ей уложить Су в постель и протиснулся мимо нее, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Я хотел снять его, чтобы избавить Су от эмоционального напряжения от встречи с ним лицом к лицу. Я не знал, как это на нее подействует.

Он был в гостиной, сидел в кресле с подголовником, которое я обычно использовала, со стаканом в руке и открытой бутылкой бренди на столе рядом с ним. Он был одет в белую рубашку с открытым воротом и серые фланелевые брюки, его лицо блестело от пота, а его глазам было трудно сфокусироваться на мне. - А, М-Майк. - Он заставил себя подняться на ноги, хватаясь за спинку стула. Он был очень, очень напряженным. Он начал что-то говорить, но затем остановился, его глаза сузились, когда он смотрел мимо меня.

Я обернулся и увидел Су в дверном проеме, ее широко раскрытые глаза были прикованы к Гарету, пока он пытался взять себя в руки. - Ты, пожалуй, прав, - пробормотал он.

Она кивнула, и они стояли там, вдвоем, пристально глядя друг на друга. Затем Су резко отвернулась, слепо направляясь к Петре, которая стояла прямо за ней в дверном проеме. "Уложи ее в постель", - снова сказал я ей, и она взяла Су за руку и повела ее в спальню. Но она вернулась почти сразу. "Она спрашивает о Бенджи".

Я совсем забыла о собаке. Скажи ей, что я достану это для нее.'

Гарет откинулся на спинку моего кресла, его руки расслабились, глаза закрылись. "Где ты ее нашел?" - спросил он. И когда я сказал ему, он пробормотал: "Это похоже на Пэта. Предоставь это морю, все что угодно, лишь бы ему не пришлось делать это самому. - Он заколебался. "Безличный", - задумчиво продолжил он. "Не выдержал тесного контакта, понимаешь. Не любил прикасаться к людям, особенно к женщинам". И он добавил: "Странный тип мужчины".

Эти последние слова были произнесены так тихо, что я едва могла их расслышать, и когда я рассказала ему, как он схватил Петру и приставил нож к ее горлу, он, казалось, не воспринял это, пробормотав что-то о том, что он думал, его глаза были полузакрыты.

Я взял бутылку и налил себе выпить. Когда я ставила его обратно на столик, он потянулся за ним. "Не думаю", - снова сказал он, наклоняясь вперед и уставившись на свой стакан, который был наполовину полон. О том, что они сделали с бедным стариной Бингом. Он покачал головой, поднимая свой стакан. Он уставился на нее на мгновение, затем осторожно положил ее обратно. "Хватит, а?" - Он откинулся на спинку стула. Бынг. А теперь я. Знаешь, что они со мной сделают?' Он откинулся назад, его черные волосы разметались по подлокотнику кресла, его лоб прорезали глубокие морщины, а темные глаза смотрели в пространство. "Я весь день занимаюсь борьбой с кровью в окровавленной форме, чувак. С два три т-два — доложите о столкновении и посадке. Видите ли, я посадил свой корабль на мель. ' Глаза внезапно остановились на мне. - Как, черт возьми, мне это объяснить? - И затем, внезапно наклонившись вперед: - Но я не побегу. - Он пристально смотрел на меня. 'Я не побегу, как бедный Оп Бинг. Застрелил его", - добавил он. "На квартердеке старого "Монарха" в гавани Портсмута, на который глазеет весь флот". И затем он процитировал, говоря медленно, нащупывая слова: "II est bon de tuei de temps en temps не дружить с окружающими - поощрять чужих — так сказал Вольтер. К счастью, я не адмирал. Tuer, non, mais... - Он сделал паузу, мрачно глядя на меня. "Ты когда-нибудь был под военным трибуналом?" Он не стал дожидаться, пока я покачу головой, а сразу продолжил: Знаешь, именно это и произойдет со мной. Они доставят меня самолетом в Портсмут, и сразу за главными воротами, там, в кают-компании для таких бедолаг, как я, которые посадили свои корабли на мель, ты вернешься с другом заключенного, и там твой меч с лезвием "б", направленным на тебя. Он сердито покачал головой. И все потому, что я не могу рассказать им правду о том, почему я управлял Medusaashore. И все из-за этого дьявола Пэта... - Его голос затих. "Если бы Пэт не схватил ее… Я не могу им этого сказать, не так ли? Итак, меня застрелят — образно, вы понимаете. Они бы никогда... - Он кивнул головой. "Никогда не признавай личные причины законной защитой." Он протянул руку к боковому столику, нащупывая свой стакан.

Это вторая бутылка.' Петра вернулась и стояла, глядя на него. "Я дал ей кое-что, чтобы она уснула. Теперь с ней все будет в порядке.' Она кивнула в сторону Гарета. "После того, как они нашли надувную лодку, он настоял на том, чтобы сойти со мной на берег. Сказал, что хочет тебя видеть. Но я думаю, что это было так на самом деле. Он хотел убедиться, что с ней все в порядке". И она добавила: "С тех пор он был здесь — ждал. Что мы собираемся с ним делать? Он не может вернуться на свой корабль в таком состоянии. И он ужасно беспокоится о будущем.' Она коснулась моей руки. "Почему он это сделал, Майк? Я был там. Я видел это. Он посадил свой корабль на мель — намеренно. Почему?'

Это был вопрос, который Комиссия по расследованию должна была задать ему четыре дня спустя. Не потому, что миссис Сюзанну Стил удерживали в качестве заложницы, они не знали об этом с самого начала. Их главной заботой было то, смог бы он достичь своей цели - прочно удержаться на подходах к Маону без необходимости сажать свой корабль. Но это было до того, как они вызвали лейтенант-коммандера Молта для дачи показаний.

Часть V

КОМИССИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мне никогда не приходило в голову, что я буду вовлечен. Военно-морская комиссия по расследованию, объяснил Гарет, когда я вел его вниз по лестнице и на следующее утро мы вышли на яркий солнечный свет, очень похожа на комиссию по расследованию любого инцидента на коммерческом судне, за исключением того, что итоговый отчет часто включает рекомендацию о возбуждении дела в военном суде против тех, кого считают ответственными. "Ответственность, конечно, будет возложена исключительно на меня. И правильно.'

Он на мгновение остановился на набережной, глядя на фрегат, наполовину слившийся с затененной громадой руин больницы. 'Я буду отстранен от командования и отправлен обратно для суда.' Он произнес это медленно, с ноткой смирения в голосе. В этом ослепительно ярком свете он выглядел ужасно: темные круги под глазами, обеспокоенный взгляд и сжатый в жесткую линию рот. Затем внезапно он улыбнулся, и его лицо озарилось. "Должно быть, это одна из самых коротких и напряженных команд, которые кто-либо когда-либо получал. Он покачал головой, все еще улыбаясь, и с осторожной развязностью направился через причал к ожидавшему его катеру.

Его последние слова мне перед прыжком были: "Скажи ей, чтобы она совсем забыла обо мне. Я не буду пытаться увидеть ее снова." Затем он поблагодарил меня за то, что я приютил его на ночь, быстро и небрежно отсалютовал мне и уселся на носу.

Мастертон снова был главным. Он посмотрел на меня, ожидая, что я последую за ним. "Ну, давайте не будем слоняться без дела, мичман Мастертон", - рявкнул на него Гарет. "Начинай".

"Да, сэр. Извините, сэр. ' Мальчик отдал приказ отчаливать. "Мои наилучшие пожелания мисс Кэллис, пожалуйста", - радостно обратился он ко мне. Затем он отвел катер от причала и направился к стоящему на мели фрегату, где уже стоял наготове портовый буксир, чтобы попытаться отбуксировать его во время прилива.

Это было в субботу, и к середине утра, с помощью одного из испанских эсминцев, Medusa отошла от скал и встала на якорь примерно в трех кабельтовых от Club Maritime, недалеко от того места, где обычно бросал якорь нефтяной танкер. Помимо того факта, что ее насосы должны были постоянно работать и что дополнительные насосы, доставленные с военно-морской базы, переливали воду через борт, она выглядела совершенно нормально. Однако водолазы провели внизу большую часть дня, исследуя форштевень, и в тот вечер я услышал, что оба винта были повреждены, и считалось, что левый гребной вал был смещен соосно. Ожидалось, что судно отбуксируют в Барселону для ремонта в течение недели.

Уэйд позвонил мне из Лондона в воскресенье утром, чтобы спросить, есть ли у меня какие-нибудь новости об Эвансе. Его голос звучал расслабленно, даже дружелюбно. И когда я сказал ему, что не имею ни малейшего представления, где этот человек, он рассмеялся и сказал: "Нет, я не ожидал, что ты узнаешь. Но вы получили какое-нибудь представление о том, каковы были его планы на будущее? У тебя была встреча с ним на "Медузе". "Откуда ты это знаешь?"

Он проигнорировал мой вопрос. "Я полагаю, что основной целью той встречи было использовать вашу жену в качестве рычага, чтобы заставить Ллойд Джонса увести свой фрегат из Маона. Я не спрашиваю вас о "деталях той встречи", - быстро добавил он. Это будет делом капитана Уиткрофта. Что я хочу знать, так это то, давал ли Эванс когда-либо во время той встречи или когда вы были вместе на острове, какие-либо указания на то, каковы были его планы?'

"Конечно, нет", - сказал я. "До того, как фрегат сел на мель, он был полностью предан новому правительству Исмаила Фуксы и гарантировал, что мощной помощи, о которой оно просило, не будут препятствовать при входе в порт".

"Да, но потом ... после того, как "Медуза" села на мель?"

"Заземление и прибытие мисс Каллис произошли почти одновременно. Ты знаешь о том, что произошло после этого, не так ли?' Я спросил его.

"Да. Но меня интересует не это, а только то, дал ли он вам какие-либо указания на то, что он может сделать дальше, куда он пойдет?'

"Не было времени".

"Хорошо, но ранее, когда вы и он были с Ллойдом Джонсом в его каюте на Медузе". Я снова сказал ему, что у Эванса нет причин даже думать о том, куда он может отправиться дальше. "Дискуссия была о моей жене и о том, как заставить Ллойд Джонса вывести свой фрегат из Маона. Тогда у него не было причин думать дальше следующих нескольких часов.'

"Понятно". Затем он замолчал, и молчание длилось так долго, что я начал думать, что нас разъединили. Внезапно он сказал: "Значит, ты не думаешь, что он все еще на Менорке?"

"Это не приходило мне в голову", - сказал я. "Почему?"

Та рыбацкая лодка, которую ты ему отдал — ты знал, что ее видели брошенной и горящей недалеко от испанских территориальных вод?' Еще одно молчание, а затем он сказал: "О, что ж, несомненно, его столкнули с остальными". И он добавил: "Теперь, если бы вы могли сказать мне, что он скрывался где-то на острове ..." Я почти слышал, как он пожал плечами на линии, когда он продолжил: "Жаль! Похоже, что кому-то придется начинать все сначала.' И, не сказав больше ни слова, он повесил трубку.

Капитан Уиткрофт, офицер, отправленный возглавлять Комиссию по расследованию, прибыл в тот же день. С ним в одном самолете летели два члена его правления, коммандер Лавлок из Naval Plans, командир инженерной части морской пехоты, и умненькая курносая писательница с черными волосами и глазами навыкате. Все четверо остановились в отеле Port Mahon, в котором были свободные номера, поскольку некоторые из их американских гостей решили уехать. Также в самолете находился коммандер Ферт. Гарет, по-видимому, служил под его началом и, недавно отказавшись от командования другим фрегатом, вылетел самолетом, чтобы помогать Гарету и консультировать его во время расследования — что-то вроде друга заключенного. Совет директоров начал свои заседания на следующий день, в понедельник, на борту Medusa.Утро было занято вопросами, вытекающими из отчета ее капитана о посадке на мель и причинах этого, вторая половина дня - показаниями одного или двух других офицеров, в частности лейтенант-коммандера Молта. Комиссия допрашивала его более часа.

Я узнал об этом, конечно, только позже, после того, как все это закончилось. В то время я ничего не знал об этом, но после телефонного звонка Уэйда я не был совсем удивлен, когда мичман, а не Мастертон, доставил записку от председателя Правления, в которой меня вызывали в качестве свидетеля и просили присутствовать на борту HMS Medusa в 10.00 часов следующего утра. В 09.30 за мной должен был быть отправлен катер.

Немедленной реакцией Су, когда я сказал ей, было: "Они знают обо мне?" и она быстро добавила: "О том, что меня держат в качестве заложницы?"

"Конечно". Мои собственные отчаянные расспросы сделали это неизбежным, а то, что тело Мигель было найдено там, где ее оставили умирать, обеспечило максимальную огласку.

"Я знаю, что они попытаются сделать. Они попытаются доказать, что он посадил свой корабль на мель из-за меня. Вот почему тебя позвали." В ее больших темных глазах был дикий взгляд. "Разве ты не можешь сказать, что он едва знал меня, что, когда ты был на борту с Гаретом и его несчастным сводным братом, он использовал меня так же, как использовал бы любого другого заложника?" Я имею в виду, пока они не знают, что он встречался со мной, им придется смириться с тем, что он посадил свой корабль на мель, потому что это был единственный способ быть уверенным, что его не отбуксируют… Слова лились из нее, она была так напряжена, но я качал головой, и постепенно ее голос затих.

В конце я сказал ей довольно прямо, что то, что произошло, было общеизвестно. "Всякое случается. Такова жизнь. И раз они случились, их уже не отменить.'

Она медленно кивнула, закусив губу. И затем внезапно она начала плакать. Я пытался сказать, что сделаю все, что смогу. "У меня нет желания разрушать его карьеру, но если они поднимут этот вопрос, я не собираюсь притворяться, что я дурак и не знал". И я добавил: "Многое будет зависеть от того, каким человеком окажется капитан Уиткрофт, насколько он понимает эмоциональные потребности офицеров флота, особенно кого-то вроде Гарета". Но она не слушала. Она отвернулась, качая головой, и, прижав руку ко рту, побежала в спальню и закрыла дверь.

Комиссия по расследованию заняла дневную каюту капитана, три члена которой сидели за складным столом, принесенным из кают-компании, их синяя форма с золотыми лентами на манжетах и погонах производила солидное впечатление. Мне показали стул, установленный лицом к ним, и после вступительных слов председатель сделал все возможное, чтобы успокоить меня, сказав: "Это ни в коем случае не суд, мистер Стил, но вы поймете, я уверен, что дорогой и ценный корабль ВМС сел на мель, и мы должны расследовать обстоятельства этого приземления. Например, было ли это случайное заземление или это было преднамеренно? Если последнее, то каковы были причины решения посадить судно на мель?'

Он был немного наклонен вперед, у него было длинное, тонкокостное лицо с резко заостренным носом и высоким выпуклым лбом, почти лишенным волос. "Я хочу, чтобы вы поняли — какими бы ни были ваши личные чувства, — что цель этой Комиссии - разрешить эти два вопроса и сообщить о наших выводах. Вы, конечно, оцените, что обстоятельства были очень необычными — почти, я бы сказал, беспрецедентными. И самое странное, что вы, гражданское лицо, были на борту и в некоторой степени участвовали в нескольких наиболее важных моментах.'

Капитан Уиткрофт обладал немалым обаянием, его манеры были дружелюбными и совершенно обезоруживающими, за исключением того, что по мере развития вопросов его голос, который я бы назвал "очень авторитетным флотским", становился все более отчужденным и пытливым. Он попросил меня описать передвижения фрегата с момента, когда он поднял якорь, до момента, когда он сел на мель, и здесь я смог избежать каких-либо упоминаний о мельком замеченной мной ссоре между Гаретом и его первым лейтенантом. "То есть вы предполагаете, что корабль вышел из-под контроля?"

"Похоже на то", - ответил я.

"Потому что он пошел кормой вперед через пролив?" Он не стал дожидаться, пока я соглашусь, но добавил: "У него не было причин проходить через сужения. У него было гораздо больше пространства для маневра к востоку от Кровавого острова". И затем он сказал: "Я думаю, я должен сказать вам, что доказательства, которые мы уже слышали, ясно показывают, что с двигателями все было в порядке. Это была подстроенная работа, чтобы оправдать отказ капитана перевести свое судно, когда ему было приказано покинуть его портовыми властями, да и самим самозваным президентом нового режима. Я думаю, ты знаешь об этом?"И когда я кивнул, он улыбнулся, как будто он установил точку зрения, которую пытался донести. "Вы, конечно, понимаете, что из этого следует?"

Я кивнул.

"Итак, могу я получить от вас прямой ответ на первый вопрос, который мы должны решить — по вашему мнению, посадка фрегата "Медуза" на мель была преднамеренной? Да или нет, пожалуйста.'

"Да", - сказал я.

"Хорошо. Теперь ко второму вопросу, мистер Стил, и я думаю, что вам может быть трудно ответить на этот. Что, по вашему мнению, было главной причиной действий лейтенант-коммандера Ллойда Джонса, который намеренно посадил свой корабль на мель? И позвольте мне сказать, что мы уже знаем, что вы были на борту и здесь, в этой самой каюте, когда человек по имени Эванс прибыл из Кала-Ллонга и был доставлен наверх, чтобы повидаться с ним. - Он торопливо просмотрел свои записи. "Вы трое были здесь вместе, больше никого не было, примерно десять минут, возможно, немного дольше. Теперь, не могли бы вы, пожалуйста, рассказать нам точно, что было сказано? Эванс держал вашу жену в заложниках, верно?'

"Да".

"Есть какая-нибудь конкретная причина, по которой они должны были схватить вашу жену, а не чью-то еще жену?"

Я сказал ему, что, возможно, это потому, что Ллойд Джонс лично встречался с ней. Она не была для него незнакомкой. И я добавил, что обстоятельства были несколько необычными, и я был уверен, что Эванс услышал бы об этом. " Я знал, что ступаю по тонкому льду, и, чтобы не говорить лишнего, я подробно рассказал ему, что произошло в ночь барбекю.

"И вы думаете, если бы Эванс знал об этом, этого было бы достаточно, чтобы заставить его выделить ее из всех жен в Маоне?" И он продолжил прямо: "Вы, конечно, знаете, что Эванс - сводный брат капитан-лейтенанта Ллойда Джонса. Более того, Эванс спас ему жизнь. Этого, конечно, было бы достаточно, не привлекая к этому женщину?'

Я не ответил на это. Этот человек был слишком хорошо проинструктирован, вероятно, Уэйдом. Он улыбнулся и откинулся на спинку стула. "Что ж, продолжайте, мистер Стил. Вы собирались рассказать нам, что именно произошло в этой каюте, когда капитан, вы и Эванс были заперты здесь вдвоем более десяти минут.'

Я вкратце изложил ему то, что было сказано, не упоминая о том, как жестоко Эванс пытался уколоть нас обоих. Но это был не Уэйд, который проинформировал его. Это был кто-то из местных, или же один из офицеров, вероятно, Мол, сделал поспешные выводы, поскольку он не стал дожидаться, пока я закончу, прежде чем сказать: "Боюсь, теперь я должен задать деликатный и очень личный вопрос. Я уверен, вы поймете, почему абсолютно необходимо, чтобы вы дали мне откровенный ответ. Какова была точная природа отношений между лейтенант-коммандером Ллойдом Джонсом и вашей женой?'

"Я тебя не понимаю", - сказал я.

"Я думаю, ты понимаешь".

"Вы предполагаете, что в их отношениях было что-то не так?" Они впервые встретились на барбекю Красного Креста. Я говорил тебе об этом. В течение двух недель Гарет Ллойд Джонс отправился в Гибралтар, чтобы принять командование этим кораблем. Если ты предполагаешь то, о чем я думаю, то они знали друг друга слишком короткое время.'

Он вопросительно посмотрел на меня. "Без обид, мистер Стил, но это не займет много времени, и, видите ли, это объяснило бы, почему Эванс мог подумать, что, захватив вашу жену и угрожая ее жизни ..."

"Хватит", - сказал я, отодвигая стул и поднимаясь на ноги. "Вы не имеете права выдвигать подобные обвинения на основании слухов". Не знаю почему, но я был зол, как на Гарета, так и на Су. Я чувствовал, что он прошел через достаточно, чтобы бросить это ему в лицо. И почему имя Су должно быть втянуто в это, только потому, что они оба были людьми и совершенно спонтанно отреагировали на то, с чем они не могли помочь?

Стоя там, я сказал Уиткрофту все, что я о нем думаю. "Вы назначаете человека командиром корабля, состоящего наполовину из добровольцев, наполовину выброшенных, приказываете ему сделать невозможное, а затем, когда он это делает, вы приходите сюда, возглавляя расследование, которое отправит его под трибунал, и у вас хватает наглости предлагать, в качестве средства его уничтожения, что у него был роман с моей женой".

Он улыбнулся, как ни странно, довольно теплой улыбкой. - Ты говоришь, что у него не было романа, что нет никакой правды ...

"Конечно, знаю". И я добавил: "Я бы вряд ли поднялся на борт его корабля на Мальте, если бы подозревал что-то подобное, не так ли?" Я задал это вопросом в надежде, что он мне поверит.

"Значит, если бы был военный трибунал, вы бы категорически отрицали, что в этом обвинении была хоть капля правды?"

"Конечно".

"Ты был бы под присягой, помни".

Я кивнул. Я не доверял себе, чтобы сказать что-нибудь еще.

"И Эванс никогда не высказывал такого предположения, когда он был здесь наедине с вами двумя, пытаясь убедить Ллойд Джонса покинуть Мэхон?"

"Это было сделано", - сказал я. "В качестве примерки. Схватив мою жену, он проверял, есть ли у него шанс использовать ее более эффективно.'

"И это не сработало?"

"Нет".

"Это не было связано с последующим заземлением?"

'Почему это должно было случиться, если это не было правдой? В любом случае, Гарет — ' и тогда я впервые использовал его христианское имя — ' устраивал все так, чтобы они никак не могли заставить его покинуть порт. Су не участвовала в этом.'

"И ваши показания по этому поводу будут представлены на военном суде?"

"Если его отдадут под трибунал, а меня вызовут давать показания, то это то, что я скажу".

Он мгновение пристально смотрел на меня, затем повернулся к двум другим членам правления. "Есть еще вопросы, джентльмены?" И когда они оба покачали головами, он улыбнулся и поднялся на ноги. Тогда это все, мистер Стил. - Он протянул руку. "Спасибо, что пришли сюда, чтобы дать показания". Он подозвал старшину, ожидавшего снаружи, и приказал ему проводить меня с корабля. Затем, снова повернувшись ко мне, он сказал: "Я надеюсь устроить небольшую вечеринку здесь, на борту, прежде чем я уеду. Возможно, вы и ваша жена потрудитесь приехать — небольшая компенсация за те неприятности, которые мы вам причинили.- Он оглянулся на своих коллег. "Завтра вечером, ты так не думаешь?" Они кивнули, и он сказал мне: "Тогда завтра вечером, скажем, в шесть. Катер заберет вас незадолго до этого.'

Не каждый день председатель Комиссии по расследованию устраивает вечеринку на кормовой палубе того самого корабля, о посадке которого он расспрашивал. Но обстоятельства были исключительными, как и поведение Джулиана Уиткрофта. Никаких признаков отстраненной суровости, которую он проявлял в качестве председателя расследования. Теперь все хорошо образованное обаяние этого человека вернулось на место, когда он приветствовал своих гостей на летной палубе. Позаимствованные палубные насосы были временно отключены, на корабле было относительно тихо, и это был один из тех по-настоящему прекрасных вечеров на Менорке, воздух теплый и без малейшего дуновения ветра.

Я наблюдал за ним, когда он приветствовал Су, легким поклоном и теплой улыбкой, его глаза быстро пробежались по ее телу и остановились на лице, настороженном, сексуально озабоченном. Та же настороженность была там, когда она и Гарет приветствовали друг друга. Было очевидно, что он пытался решить, были они любовниками или нет. Она заверила меня, что это не так, что это было чисто эмоционально. Оглядываясь назад, я вижу его проблему. Эмоциональная вовлеченность его не касалась, только физическая, особенно если результатом был ребенок.

Я предупредил Су, что она будет практически на шоу и что ради Гарета, если не ради меня, она должна быть настороже. В любом случае, она справилась с этим идеально, поприветствовав Гарета с непринужденным дружелюбием, подставив ему свою щеку, улыбаясь и выглядя счастливой, когда поздравляла его с тем, что он пережил такое трудное задание. Она сделала это с правильным оттенком интимности и теплоты. Я гордился ею, и, наблюдая за Уиткрофтом, я увидел, как он расслабился, затем отвернулся, чтобы что-то сказать Лавлоку, командиру из Plans, который также наблюдал за встречей Су и Гарета. Он кивнул, опущенные уголки его рта изогнулись в непривычной улыбке. Он тоже, казалось, внезапно расслабился.

Это была очень маленькая вечеринка, Гарет был единственным из присутствующих офицеров Медузы, мы с Су были единственными гражданскими лицами. Другими гостями были адмирал, командующий испанским флотом, его флаг-офицер и Фернандо Перес с военно-морской базы со своей женой Рамоной. Позже, когда я обсудил это с Су, я обнаружил, что она пришла к тому же выводу, что и я, что первой целью Уиткрофта при организации такой маленькой вечеринки для избранных было взглянуть на нее и убедиться, что для Правления безопасно придерживаться линии, которую оно фактически выбрало.

Его второй целью было, конечно, произнести короткую речь, в основном в пользу испанского адмирала и командира военно-морской базы Маон. Для этого он договорился, что лейтенант Сайкс будет ждать на палубе, так что произнесенная им краткая и очень политическая речь была немедленно переведена на испанский. И когда он закончил, настала очередь испанского адмирала произнести небольшую речь.

Был ли адмирал проинформирован или нет, я не знаю, но в конце своей речи, когда мы все аплодировали, он достал из кармана богато украшенный маленький футляр, подошел к Гарету и, достав яркую ленту с подвешенным к ней украшением, повесил ее себе на шею.

Бедный Гарет! Он явно не был предупрежден об этом. Он стоял там мгновение, на его лице был румянец, а рот открывался и закрывался, не произнося ни слова. Наконец, в отчаянии, он отдал военно-морской салют и пробормотал одно слово: "Джи-джиасиас."Я думал, на этом все закончилось. Я думаю, мы все так думали. Но затем Джулиан Уиткрофт снова выступил вперед и сказал: "Я хочу сказать еще кое-что". Виктор Сайкс снова переводил с английского на испанский, и я полагаю, что его дальнейшее присутствие было преднамеренным, гарантируя, что суть всего, что было сказано, разнеслась бы по кораблю. "Обычно выводы Комиссии по расследованию являются конфиденциальными и раскрываются только позже, когда делается объявление о том, будет ли отдан под трибунал. Однако риски, на которые пошли лейтенант-коммандер Ллойд Джонс, его офицеры и матросы, и с которыми они столкнулись, делают обстоятельства приземления "Медузы" совершенно необычными. - Он выделил слова так, чтобы они имели более древний, сильный смысл. "И потому что я очень хорошо осознавал, что любые рекомендации, которые я мог бы решение может быть отменено, я провел большую часть сегодняшнего дня в обмене сигналами с Военно-морским флотом и Министерством обороны. Я могу сказать, что Совет был совершенно единодушен в своем мнении о том, что разбирательство в военном суде в данном случае было неуместным, и теперь у меня есть распоряжение, - и здесь его голос стал очень официальным и взвешенным, — от государственного секретаря по вопросам обороны, одобренное лично премьер-министром, о том, что в исключительных и беспрецедентных обстоятельствах оправдания было решено исключить любой вопрос о военном суде.

Он остановился там, затем сделал шаг или два в сторону Гарета. "У меня тоже есть подарок для тебя. Боюсь, это не так ценно или красиво, как украшение, которым вас удостоил король Испании. Это было подарено мне как раз перед моим отъездом из Лондона. Это с Даунинг-стрит, 10, личное письмо от премьер-министра вам и всем тем, кто служит на борту ее величества "Медузы". "С длинным конвертом в руке он выступил вперед, вручил его Гарету, затем отступил на шаг и великолепно отдал ему честь.

Последовала долгая пауза, Гарет уставился на нее, валлийские эмоции заглушали любой ответ, в его глазах стояли настоящие слезы. Это был момент, который мы все разделили, но, будучи с ним в различных очень важных случаях, я мог больше, чем кто-либо другой в кабине пилотов, оценить глубину его чувств, испытание, через которое он прошел — не только столкнувшись с перспективой неминуемой смерти для себя и людей, служивших под его началом, но и позже, в одиночестве ожидая завершения своей карьеры военным трибуналом.

Бедный старина Бинг!Я вспомнил его слова, невнятные из-за выпитого: "и теперь я видел, как он открыто плакал, испанская награда отражала последние лучи солнца, когда он взял себя в руки и ответил на приветствие капитана Уиткрофта.

Конец.

Хэммонд Иннес

Левкас мэн

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дом в Амстердаме

Было воскресенье, улица была пуста, канал черен под хмурым небом. Мои одинокие шаги звучали по булыжникам, и годы откатились назад, в детство, каждая деталь четко запечатлелась на сетчатке памяти - баржи, пришвартованные у моста, цветы в горшках на тротуаре, продавец новостей на углу. И затем сам дом, более убогий, чем когда я видел его в последний раз. Это было два года назад, когда мой корабль зашел в Роттердам и какой-то странный порыв - желание примирения - привел меня сюда. Входная дверь и все окна тогда были свежевыкрашены, зеленые, как липы. Было лето; теперь был март, и деревья были голыми.

Мои шаги замедлились, когда я приблизился к двери, с неохотой, почти с чувством страха. В прошлый раз у меня за спиной был мир на борту корабля, работа и общество людей, которых я знал. Теперь все было по-другому. Я почувствовал, что начинаю дрожать, когда снова почувствовал притяжение личности старика. Там

не было никакого примирения, никакого возобновления наших странных отношений. Он был в отъезде во время одного из своих периодических приступов к путешествиям, копаясь в старых костях. И теперь, когда я пришел в поисках временного убежища … приступ дрожи пробежал по мышцам моей руки вниз, в ладони. Я остановился, колеблясь, собираясь с духом, чтобы снова встретиться с ним лицом к лицу.

Слабый ветер с севера дул холодом по каналу между старыми домами. На узком фронтоне, четырьмя этажами выше меня, была дата - 1694 год - прямо под выступающей балкой, зацепленной за шкив, чтобы поднимать мебель в окнах. Я вздрогнул, задаваясь вопросом, какого черта я пришел. Дрожь дошла до глубины моего живота. Это были нервы и совершенно неконтролируемые. Так было в моменты стресса с тех пор, как мне было десять. Я знал, что это пройдет. Так было всегда. Но я все еще колебался, не желая брать на себя обязательства и снова вступать в тот одинокий, озлобленный мир, из которого я сбежал восемь лет назад.

Мимо меня проехала машина, ее шины забарабанили по булыжникам. За рулем была девушка, и быстрый взгляд ее глаз разрушил чары. Я подошел к двери и позвонил в звонок, вспомнил, что он никогда не работал, и дважды стукнул молотком. Звук был достаточно громким, чтобы разбудить улицу, но в доме ничего не шевельнулось. Тогда я стоял в стороне, глядя на фасад; все окна были закрыты, и когда я еще раз попробовал нажать на дверной молоток, чувство почти облегчения затопило меня при мысли, что его, возможно, нет и это место будет в моем распоряжении.

Со стороны канала подул порыв ветра, и ветка закачалась у меня над головой под сухой треск сучьев. К моим ногам упал лист, оставшийся с осени, увядший и побуревший от мороза. Я подумал обо всех тех случаях, когда мы с ним гуляли по улицам. Он страдал от бессонницы и иногда будил меня посреди ночи, чтобы я вышел с ним в спящий город; прогулки по улицам и берегам каналов были своего рода успокоительным средством, средством притупления беспокойной энергии, которая управляла его разумом. Летом он всегда носил сандалии и рубашку с открытым воротом. Зимой его жилистое тело было набухшим

одетый в старую куртку из козьей шкуры, и он всегда ходил с непокрытой головой, сутулая фигура с белой гривой и неуклюжей походкой была привычным зрелищем в Амстердаме. Но по мере того, как я становился старше, он все чаще уезжал.

Связка ключей была у меня в руке, все еще ярко отполированная за те годы, что она лежала у меня в кармане. Скучал ли он по ним, подумала я, вспоминая одиночество, мое внезапное решение уйти. На мгновение блеснуло солнце, облака стали черными, как чернила. Похоже, собирался дождь, и в доме стояла тишина, ожидание. Тогда я взял себя в руки, нашел нужный ключ и вставил его в замок йельского типа. Дверь скользнула в сторону, и я заколебался, тишина дома зияла передо мной. Затем я взял чемодан, который купил в ту ночь, когда бросил машину в Лондоне, и вошел в дом.

Он был в отъезде. Я почувствовал это в тот момент, когда за мной захлопнулась дверь, и тишина старого дома сомкнулась. Я подумал обо всех тех случаях, когда я был напуган здесь, напуган его необычайным магнетизмом, его непредсказуемым характером.

Я колебался, прислушиваясь к тишине, которая сомкнулась вокруг меня. Ветер вздохнул в карнизах, и доска сдвинулась. Как и во всех этих старых амстердамских домах, лестница была узкой и почти вертикальной, как лестница, ведущая на чердак, а ковер на лестнице казался тонким и потертым в бледном мерцании света от вентилятора.

Я заставил себя подумать, почему я здесь, и постепенно дрожь прекратилась, а мое горло расслабилось. Я больше не был ребенком, и дом был пуст, старик был не более чем призрачным присутствием. У меня было то, что я хотел - убежище, где можно затаиться, и время разобраться в себе. Это было все, что имело значение. Я потащил свой чемодан вверх по лестнице и вошел в кабинет на втором этаже.

Все было точно так, как я его помнил, ничего не изменилось; большой письменный стол с лампой "Угловая пуаза", тяжелое вращающееся кресло, обитое черной кожей, книжные полки вдоль стены напротив окон, даже темные бархатные шторы и мраморные часы на каминной полке. Хотя это было почти в середине-

днем - фактически, без четверти двенадцать - в комнате было сумрачно. Солнце зашло, порывы дождя били в окна. Я включил свет, поставил свой чемодан на землю и снял плащ. Что мне было нужно, так это деньги, голландские деньги. А потом обход портовых таверн, чтобы посмотреть, что я смогу раздобыть.

Я подошел к письменному столу, где лежала стопка писем и дневников, как будто ожидавших его возвращения. Я попробовал ящики, но безуспешно. Они были забиты старыми счетами, банковскими выписками, корешками чеков, перепиской многолетней давности; в одном я нашел свои старые школьные отчеты под грудой сломанных трубок, птичьих перьев и старых жестянок из-под табака. И в нижнем правом ящике, в старой коробке из-под сигар, полной писем, которые я писала ему из школы, я наткнулась на короткую записку от моей матери, написанную из Кении, в которой сообщалось о моем рождении и содержалась просьба стать моим крестным отцом. К нему было прикреплено мое свидетельство о рождении и документы об усыновлении, в которых моя фамилия была изменена со Скотта на Ван дер Воорт. В другом ящике лежала какая-то корреспонденция о закладной, с приложением документа, и пачка писем, относящихся к поместью его матери в Южной Африке, теперь выцветших и скрепленных толстой резиновой лентой. А ниже были подробности продажи лодки. Он был у него всего чуть больше года, и продажа состоялась через несколько месяцев после того, как я ушел от него.

Когда я выпрямился, часы на каминной полке пробили двенадцать. Его красивый, чистый перезвон был настолько неотъемлемой частью моих воспоминаний об этой комнате, что я воспринял это как должное. Мое внимание привлекло верхнее письмо в стопке корреспонденции. Это было от доктора Гилмора из Кембриджа, что-то об углероде-14 и датировке 35-30 0006.?. Кости, конечно, и все журналы были научными. Там также были неоплаченные счета, и прямо внизу записка от кого-то, кто подписался как Алек Картрайт, подтверждающая, что он прибудет в Белград на "Лендровере" 26 февраля.

Итак, старик отсутствовал по меньшей мере три недели.

Тогда я обратился в бюро. Именно там я нашел деньги, в которых нуждался в детстве. Он стоял в углу напротив двери, высокий, со стеклянными полками для книг и изогнутой откидной крышкой, ореховая поверхность которого блестела богатой патиной прошлых лет. В стеклянном шкафу на верхней полке стояла та же коллекция книг в старинных переплетах, остальное было заполнено старыми костями и кусочками обработанного кремня - артефактами, как он их называл. Мне вспомнилось слово "мустьерский", потому что кости и примитивные кремневые наконечники топоров имели определенный очарование для меня, когда мне было около двенадцати лет. Картина, возникшая в моем юном воображении, была о диких волосатых мужчинах, выходящих из пещер, чтобы напасть друг на друга с топорами с тупым лезвием. Я даже изготовил собственные топоры, сделанные из кремня, найденного на дне заброшенной баржи, и он показал мне, как с ними обращаться и как привязать "лезвие" к деревянной рукояти кожаными ремешками. Но это был только переходный этап, и я потерял интерес после того, как он устроил мне разнос за то, что я раскроил голову другому мальчику.

Содержимое трех верхних полок было точно таким, каким я видел их в последний раз: череп на том же месте, в центре третьей полки, нижняя челюсть и несколько кусочков кости, остальное было сделано из гладкой, похожей на слоновую кость ткани. Нижняя полка была пуста, за исключением нескольких маленьких фрагментов кости в правом углу; среди них было несколько зубов, которые выглядели так, как будто это были человеческие зубы. Именно на этой полке он хранил книги, которые ценил больше всего - первое издание Дарвина и несколько старомодных томов, некоторые на французском, некоторые на немецком. Брей - это имя всплыло у меня в памяти - аббат Брей и Шарден. Теперь они исчезли, все, кроме Библии в потертом кожаном переплете. Мне на глаза попался листок бумаги, я открыл стеклянную крышку и достал его. Это была клеенчатая бумага, и на ней он написал: фрагменты черепной крышки и 2 зуба, Кызыл-Кум № 5.

Снова увидев его почерк после всех этих лет, я на мгновение замер с выцветшим листком в руке, вспоминая в деталях ту ночь, когда я застал его врасплох, сидящим за бюро с ручкой в руке и книгой в кожаном переплете перед ним. Я спустился вниз в пижаме, разбуженный криком, похожим на крик раненого животного. Он просто сидел там, опустив голову на руку и держа перед собой открытую книгу.

Что-то, возможно, сквозняк из открытой двери, заставило его обернуться. Я никогда не забывал странный взгляд его глаз, шок, который, казалось, вызвало у него мое присутствие. На мгновение он был не в состоянии говорить, все его тело тряслось, как будто усилие над собой было почти неподвластно ему.

И затем, внезапно, он снова стал самим собой и тихо приказал мне вернуться в постель. Но это был последний раз, когда я осмелился войти в его кабинет ночью, и даже днем я всегда сначала стучал. И хотя это случилось по меньшей мере пятнадцать лет назад, ужас того момента, когда он обернулся и обнаружил меня в дверном проеме, пустой взгляд в его глазах был настолько живым, что мои руки снова задрожали, когда я нашаривала ключ, открывающий клапан под стеклянными полками.

Но в ящиках из атласного дерева ничего не было, только пачки бумаги, исписанные его мелким, паутинным почерком, и когда я отодвинул крышку, чтобы открыть потайное углубление внизу, там не было ничего, кроме писем; книга в кожаном переплете, которую он всегда держал там - его Дневник, или что бы это ни было - исчезла. Письма были в двух пачках, каждая перевязана бечевкой, та, что побольше, от кого-то из Кембриджа, который подписывался как Адриан. Но это был другой сверток, который привлек и удержал мое внимание, потому что надпись была такой же, как в письме, которое я нашел, объявляющем о моем рождении. Они были подписаны Рут, так звали мою мать, и это были любовные письма, каждое начиналось "Мой дорогой" или "Дорогой Питер".

Я долго сидел там, уставившись на эту пачку писем — не читая их до конца, не желая совать нос в чужие дела, но встревоженный, почти потрясенный мыслью, что они когда-то любили друг друга. Я никогда не понимал, почему после смерти моих родителей меня отправили через полмира жить с человеком, вся жизнь которого была посвящена пыльным раскопкам и антропологии. Он никогда не говорил мне, а я никогда не осмеливался спросить. Теперь, наконец, я знал, и это знание потрясло меня так, как я не совсем понимал - как будто дверь, ранее запертая для меня, внезапно приоткрылась.

Я мог только сейчас вспомнить ее - высокую и серьезную, полную тепла и жизненной силы с темными глазами, в моменты очень эмоциональную. Мой отец был полной противоположностью, широкоплечий, загорелый мужчина с усами и голосом, который разносился по зарослям, как рык льва. Больше всего я запомнил эту страну и те последние мгновения, когда Мау-Мау пришли на ферму.

Я положил письма обратно непрочитанными, накрыл полость крышкой для письма и отпер шкафчик под клапаном. Но все, что я нашел там, был альбом со снимками, сделанными мной в основном в разном возрасте от десяти до девятнадцати лет, хотя первые несколько страниц были заняты выцветшими фотографиями старого каменного фермерского дома, где я был мальчиком со своими родителями - эдвардианские фигуры на фоне нависающих скал и извилистой реки. Была вклеена вырезка из французской газеты и письмо, подписанное "H. Breuil." Его детство, которое я помнил, прошло во Франции. Также в шкафу было несколько моделей лодок, которые я сделал, и набор шахмат; однажды он пытался научить меня шахматам. В конце были старые экземпляры Американского журнала антропологии, но ничего ценного, и я поднялся на ноги, оглядываясь в поисках чего-нибудь, на что я мог бы собрать немного денег.

Двух греческих статуэток на каминной полке больше не было, а часы были слишком тяжелыми. Ветер снаружи стих, и в тишине я мог слышать, как он тикает. Это были восьмидневные часы, и он всегда заводил их первым делом в воскресенье утром. Этот звук, такой слабый, но такой настойчивый, на мгновение приковал меня к месту. Кто-то был в этой комнате, кто-то, кто знал его распорядок.

Ключ был там, где он всегда его хранил, в старой глиняной банке из-под табака справа от каминной полки, и когда я вставил его в одно из отверстий на белом циферблате часов, он повернулся всего два раза, прежде чем пружина была полностью заведена. Кто бы это ни был, он был в кабинете в течение последних двух дней. Я провел пальцами по мраморной крышке часов, по всей длине каминной полки, но пыли не было видно. Бюро было то же самое, письменный стол тоже. Я не мог этого понять. У него никогда не было домработницы или даже женщины для уборки. Он всегда сам присматривал за домом, и мы сами заправляли свои кровати, сами готовили себе еду - холостяцкое существование.

В крошечной столовой напротив кабинета все было чисто. Но кусочки серебра, подносы и довольно богато украшенные подсвечники исчезли, возможно, убранные на хранение. Я поднялся наверх. В комнате для гостей я нашел одеяла и гагачье одеяло, аккуратно сложенные в ногах кровати, а в ящике туалетного столика были шпильки для волос и пудреница. В комнате стоял слегка чужеродный запах, сильно отличающийся от домашнего теста.

Я пересек лестничную площадку и направился в свою комнату. Кровать была полностью разобрана, и ничего не менялось с момента моего внезапного ухода. Я постоял мгновение в открытой двери, мир воспоминаний нахлынул на меня. Моя первая карта, украденная с судна в доках, была изучена за этим столом у окна. Сейчас окно было закрыто, но летними ночами … он выходил на зады домов, в каждое окно, когда загорался свет, открывая проблески других замкнутых миров и той девушки; мои глаза невольно переключились на окно второго этажа старого серого дома напротив, где она так медленно раздевалась жаркими ночами того последнего лета.

Я тихо закрыл дверь, отгораживаясь от безвкусных воспоминаний юности, и стоял на верхней площадке лестницы, обдумывая, что делать дальше, когда услышал щелчок закрывающейся входной двери, а затем скрип лестничных досок, звук того, как кто-то поднимается, медленно, нерешительно.

Сначала я подумал, что это старик, и мое тело застыло. Но затем женский голос окликнул: "Кто это? Кто там?"

Я отпрянул в тень, и в доме внезапно стало тихо.

"Есть здесь кто-нибудь?" Ее голос звучал испуганно. Мне показалось, что я слышу ее дыхание. Шаги снова начали подниматься.

Не было смысла оставаться там, где я был. В кабинете горел свет, и она видела мой чемодан. Я спустился по лестнице и почувствовал, что она ждет, затаив дыхание, на лестничной площадке. Мы встретились за дверью кабинета, и она спросила: "Кто ты? Что ты здесь делаешь?" Ее голос был высоким, едва контролируемым. Я почти чувствовал запах ее страха, когда она стояла очень тихо, вглядываясь в меня в полумраке, который просачивался из-за вентилятора у подножия лестницы. Затем она слегка ахнула. "Вы Пол Ван дер Воорт, не так ли?"

"Да".

Ее лицо было не более чем бледным овалом, ее голова, очерченная силуэтом, была обнажена.

"Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал? Я увидел свет. . И затем: "У тебя, конечно, были ключи". И она добавила, весь тембр ее голоса изменился: "Здесь для тебя ничего нет, никаких денег - ничего, что могло бы тебя заинтересовать". Нервозность исчезла, ее место занял холодный гнев: "И если вы ищете его дневник, вы его не найдете. Здесь для тебя ничего нет - совсем ничего. Они не должны были посылать тебя ".

"О чем, черт возьми, ты говоришь?" Я прошел мимо нее и распахнул дверь кабинета. "Зайди сюда, где мы сможем поговорить". Я хотел увидеть, кто она такая, как она выглядит.

"Нет. Я сейчас пойду". Нервозность вернулась в ее голос. "Я понятия не имел, что это был ты. Я подумал. ." Но к тому времени я схватил ее за руку и вытолкнул на свет. Она оказалась моложе, чем я ожидал, невзрачная девушка с большими глазами и влажными волосами соломенного цвета, подстриженными по-мальчишески. На ней был пластиковый макинтош, с которого капала вода.

"Итак", - сказал я, закрывая дверь кабинета. "Давайте начнем с вашего имени".

Она поколебалась, затем сказала: "Соня Уинтерс".

"Англичанин?"

"Наполовину англичанин".

"Как ты узнал меня?"

"Фотография в его спальне. Еще один в твоей старой комнате ".

"Ты не похожа на домработницу".

Она покачала головой.

"Тогда почему у тебя есть ключи от дома?"

Она ничего не сказала, а просто стояла там, глядя на меня враждебными глазами, ее дыхание участилось, как будто она бежала.

Я был уверен, что она не родственница. Я не думаю, что у него были какие-либо родственники - либо он отдалил их, либо они все были мертвы. И тут я вспомнил о куче вскрытых писем на столе. "Вы исполняли обязанности его секретаря, не так ли?"

"Я кое-что напечатал для него. Я живу прямо через канал. А потом, когда он заболел, я ухаживал за ним ".

"Когда это было?"

"Около трех месяцев назад".

"И ты жил здесь?"

"На неделю или две. Это был плеврит. Ему нужен был кто-то, кто присматривал бы за ним ".

"И где он сейчас?"

Она колебалась. "Где-то в Македонии. Я не уверен, где. Он и не подумал бы писать мне. Но с ним мой брат, и недавно я получил открытку от Ханса, отправленную в Скопье, что на юге Югославии ". Она уставилась на меня. "Почему ты здесь? Зачем ты вернулся после всех этих лет?"

"Мне нужны немного денег и крыша над головой".

"Ну, здесь нет денег", - отрезала она. "Дом заложен, даже мебель, все продано, что можно было продать".

"Ты хочешь сказать, что он заложил дом, чтобы отправиться на поиски костей в Македонию?"

Похоже, это задело ее за живое. "Ты не понимаешь его, не так ли?" - вспыхнула она. "Ты никогда этого не делал. Он один из самых блестящих палеонтологов в мире, и это ничего не значит для вас. Неудивительно, что он говорил о тебе с презрением. Ты был обязан ему всем - образованием, своим воспитанием, крышей над головой, даже едой, которую ты ел, всем. И что ты сделал? Тебя исключили, ты связался с шушерой в доках, воровал, лгал, избивал людей, угодил в тюрьму ... "

"Похоже, ты знаешь обо мне довольно много".

"Да, я знаю - и все, что я слышал о тебе, вызывает отвращение

я. Ты бросил его, как вор в ночи, и теперь ты возвращаешься ..."

"Это была не только моя вина", - тихо сказал я. "Он очень странный человек, и он ожидал слишком многого".

"Ты взял все - ничего не отдал. Из всех бессердечных, эгоистичных людей. . ты даже не ответил на его письма ".

"Я приезжал повидаться с ним два года назад. Но он был далеко. Казалось, что он всегда был в отъезде ".

Она вздохнула. "Ты все еще мог бы отвечать на его письма. Он был одинок. Разве ты этого не понимал? Нет, я полагаю, что нет. Тебе не понять, каково это - быть одному в этом мире. Но ты мог бы написать. Это было наименьшее, что ты мог сделать ". Она слегка вздрогнула и плотнее прижала к телу мокрый макинтош. "Я пойду сейчас. Я не могу запретить тебе оставаться здесь, но предупреждаю тебя, если я обнаружу, что что-то пропало, я позвоню в полицию ".

Она была на полпути к двери, когда я остановил ее. "У тебя есть с собой голландские деньги?"

Она обернулась, ее глаза расширились. А затем, спустя мгновение, она пошарила в кармане своих брюк и достала из кошелька банкноту в 20 гульденов. Она казалась удивленной, когда я предложил ей взамен две фунтовые банкноты. "Нет", - быстро сказала она. "Нет, все в порядке. Я думаю, тебе это нужно. " Она задумчиво посмотрела на меня на мгновение, а затем ушла. Я прислушивался к ее шагам на лестнице, звуку закрывающейся входной двери, и из окна наблюдал, как она пересекла мост у барж и быстро пошла по другой стороне канала, наклонив голову от дождя и порывов ветра. Дом, в который она вошла, был почти прямо напротив.

Это было неудачно. Она, вероятно, заговорила бы, и мне стало интересно, чем занимался ее отец. Им потребовалось бы время, чтобы выследить меня до Амстердама, но это было опасно, и мне нужно было действовать немного быстрее. Я выключил свет, надел плащ и быстро спустился по лестнице, снова проклиная себя за то, что впутался в чужие неприятности. Я все еще мог видеть выражение лица этого человека, тяжелые челюсти, маленькие глазки, широко раскрытые от внезапного страха - таким ублюдкам нельзя позволять делать свою грязную политическую работу в свободной стране.

Я мог бы отплыть на танкере той ночью. Столк предупредил меня в "Принс Хендрик" у Остердока. Но он направлялся в Ливию, быстро разворачивался и снова возвращался в Амстердам. И в любом случае я устал от корабельной рутины. У меня было ощущение, что это был своего рода перекресток в моей жизни, что то, что я сделал, должно вывести меня на какую-то новую дорогу. Море - это все, что я знал, но море такое широкое - Австралия или Южная Америка, подумал я. Я хотел новый мир, новую жизнь. Мне было двадцать семь.

Опускались сумерки, ночное небо темнело над рекой Амстел, когда я, наконец, нашел дорогу к магазину Вильгельма Борга на Амстельдейке. Я не видел его с тех пор, как связался с его бандой портовых головорезов. За пять лет, что я провел в море, на моем пути встретилось немало голландцев, а Борг, как известно, перевозил все, что угодно, от поддельного антиквариата до грузовика скотча. Он прибавил в весе с тех пор, как я видел его в последний раз. Теперь он выглядел преуспевающим, а старая дубовая мебель и изделия из латуни в его магазине определенно не были подделками.

Он провел меня в кабинет в задней части здания, дал мне выпить и слушал, пока я говорил. Его круглое лицо выглядело таким же невинным, как всегда, но глаза были холоднее. "Ты хочешь перемен, э-что-то другое. Зачем пришел ко мне?" Он говорил по-голландски с фрисландским акцентом. Я вспомнил, что его семья была грузчиками из Дельфзейла.

"Почему любой мужчина приходит к тебе?" Я оставил все как есть, не сказав ему, что я в бегах, но, думаю, он догадался.

Я разговаривал с ним около получаса, прежде чем он сказал: "Есть кое-какие вещи, которые я хочу привезти из Турции, предметы коллекционирования. Ты мог бы быть именно таким человеком ".

"Контрабанда?" Я спросил.

Он улыбнулся. "Для тебя это был бы просто приятный маленький праздник. Я думаю, что, возможно, вам нужен такой перерыв. Вы арендуете лодку - я думаю, с Мальты - для круиза по Эгейскому морю. Вы отправляетесь на Крит и Родос, ведя себя все время как турист - едите в тавернах, посещаете руины Кносса, крепость рыцарей Святого Иоанна. А потом ты отправишься на север, на Кос, возможно, на Самос. Оба этих острова находятся очень близко к Турции. Это еще не организовано, но вы почти наверняка будете осуществлять доставку моим клиентам где-нибудь у побережья Туниса ". Он неуклюже поднялся на ноги. "Подумай об этом, а?"

Это было нечто, открывающаяся дверь для побега. Возможно, опасный, но мне было все равно. Восточное Средиземноморье, полное островов - там можно затеряться, сменить работу, имя. "Сколько?" Я спросил.

Он засмеялся и похлопал меня по плечу. "Ты примешь решение, а потом мы поговорим о делах".

Я заставил его разменять одну из двух пятерок, которые были у меня с собой, и все. Это не привело бы меня в Австралию или Южную Америку, но было к чему прибегнуть, если что-то пойдет не так. Я поехал на Бали и наелся индонезийской кухни.

Было около десяти, когда я вернулся в дом, и когда я включил свет в кабинете, я обнаружил задернутые шторы и записку, аккуратно положенную поверх моего чемодана. Там было написано: "Доктор Гилмор в Амстердаме". Он еще один "костяной" человек, и он хотел бы тебя увидеть. Я приведу его в дом завтра в 11 утра. Пожалуйста, будь на месте. Почерк был простым и женственным. Она не потрудилась подписать это.

Я подошел к столу и прочитал письмо, на которое взглянул раньше. Мир доктора Гилмора и мир Вильгельма Борга были противоположными полюсами. Мне было трудно привыкнуть к тому факту, что здесь был доктор чего-то в этом роде в Кембриджском университете, который казался очень взволнованным из-за куска кости, который прислал ему старик. // вы правы, и это принадлежит кроманьонцу Мэну, тогда мне не нужно говорить вам, насколько это важно. Датировка указывает на то, что это раньше, чем Les Eyzies или последующие находки. Я уважаю и понимаю вашу секретность, но ввиду важности этого открытия я чувствую, что вы не имеете права скрывать местоположение для себя. Я согласился посетить конференцию в Гааге и прибуду в Амстердам в воскресенье, 16 марта. .

Теперь меня попросили встретиться с ним вместо этого, и я задавался вопросом, какой в этом был смысл, когда я нес свой чемодан в свою старую комнату.

Там я обнаружил, что кровать была приготовлена для меня. Это показалось странным жестом в свете того, что она сказала. Водонагреватель тоже был включен, так что я смог принять ванну, в которой я остро нуждался. Лежа там, обнаженный и расслабленный, я забавлялся неуклюжими попытками девушки вовлечь меня. Мне также было немного любопытно, так что после ванны я вернулся к бюро в кабинете и достал пачку кембриджских писем из потайного отделения.

Подпись была такой же неаккуратной, но они мало что рассказали мне о докторе Гилморе. В основном это были ответы на научные запросы, все напечатанные на машинке и в высшей степени технические, за исключением одного, который был написан неряшливым почерком Доктора и, возможно, имел отношение к какой-то преступной деятельности. Хотя я и сочувствую вам, я, конечно, не могу потворствовать. То, что ты сделал, ставит тебя за грань дозволенного. Что бы вы ни написали, что бы вы ни обнаружили с этого момента, это вызовет подозрение. Вы оскорбили моральную чистоту мира, который, хотя часто путает правду, верит в нее абсолютно. Однако, хотя я не могу явно защищать ваше поведение публично, я хочу, чтобы вы знали, что я понимаю и желаю, чтобы это никак не повлияло на нашу давнюю дружбу. Это было все. Ничего не указано, только подразумевается. На бумаге было написано "Тринити-колледж, Кембридж" и датировано 21 апреля 1935 года.

Это было очень давно, но, как и любовные письма от моей матери, это, очевидно, было помещено туда для большей секретности. Я нашел какую-то вонючую женеву на обычном месте в буфете в столовой, и, потягивая старый знакомый ликер и просматривая его книжные полки, я задавался вопросом, что он такого сделал, что навлек на себя такой суровый выговор от человека, который, казалось, был и наставником, и другом на всю жизнь.

Книги охватывали все, что связано с антропологией, и слова и даты, иногда целые отрывки, были подчеркнуты; у большинства из них были заметки, нацарапанные на полях. Отрывок о поведении необычного насекомого привлек мое внимание, главным образом потому, что я действительно видел, как цветок кораллового цвета взлетел, и это вернуло меня к смутно запомнившейся жизни в Кении.

Продолговатый цветок этого искусственного цветка образуется в результате скопления мотыльков на мертвом тюиге. Пример маскировки насекомых - да, но это нечто гораздо большее. Встряхните веточку, и мотыльки поднимутся в полет, затем через некоторое время они снова садятся на ветку и на мгновение становятся просто разноцветными мотыльками, вьющимися друг над другом без видимой цели. Но цель есть, ибо в другой момент порядок заменил хаос, и внезапно снова появляется цветок, полный цветок, весь коралловый - настолько совершенное сияние, настолько естественная форма, что люди обманываются, склоняясь к нему. из-за запаха, и птицы игнорируют его в своих перелетных поисках пищи. Но это еще не все чудо, поскольку фиаттиды не приобрели естественного камуфляжа; фактически, нет настоящего цветения, которое соответствовало бы форме, которую они принимают инстинктивно. Они придумали эту форму для себя, создавая ее так же, как художник-абстракционист создает картину. И если вы разведете этих маленьких насекомых, вы обнаружите, что из каждой партии яиц получается по крайней мере одно с полностью зелеными крылышками, место которых всегда будет на кончике, несколько с оттенками зеленого с коралловым оттенком, а остальные чисто коралловые. Другими словами, вся фантастическая мистификация самосохраняется от яйца до веточки.

По какой-то причине насекомые и птицы значили для меня больше в те первые годы в Кении, чем вся крупная дичь. Даже долгие путешествия по бушу в старом потрепанном Плимуте запомнились главным образом птицами вокруг озера Виктория. Отрывок был сильно подчеркнут датой, нацарапанной на полях. А на второй полке я нашел альбом с фотографиями пещер и раскопок. Один из них, сильно обведенный красным, представлял собой россыпь костей, включая нижнюю челюсть и часть черепа, выглядевшего человеческим, лежащих в грязи на дне какой-то ямы. Против фотографии, которую он написал: Всего в ста милях от Олдувая! Фотография была не очень четкой, но в дальнейшем в альбоме они стали более четкими и менее блеклыми, как будто он смог переключиться на камеру получше, а подписи варьировались от Африки до Турции и даже России.

Казалось странным, что он никогда не мог поделиться со мной своим собственным энтузиазмом. Я мог вспомнить его голос, сухой и отстраненный, говорящий о костях, кремнях и людях-обезьянах с длинными, невозможными именами, и все это ничего не значило для меня, совсем ничего. Без сомнения, я был для него большим разочарованием, но я не мог не быть тем мальчиком, которым был, и избиение меня не помогло. Я мог вспомнить те избиения более отчетливо, чем все, что он когда-либо рассказывал мне - его нетерпение, эту едва скрываемую садистскую жилку.

Книги и, возможно, "Женева" заставили меня внезапно загрустить. Если бы он поступил по-другому, наши отношения могли бы измениться. Моя жизнь, мое мировоззрение, вся моя модель поведения тоже. Я допил свой напиток и уже собирался ложиться спать, когда мое внимание привлекла группа иностранных книг на нижней полке, все еще в пыльных обертках, а названия на удивление анонимны, написаны неизвестным алфавитом. В них не было выделенных отрывков, никаких примечаний, но некоторые рисунки были воспроизведены по фотографиям в альбоме. По сути, это были дубликаты двух названий, опубликованных на русском языке. И на той же полке я нашел другие экземпляры, изданные в Берлине, Праге и Варшаве. Восточногерманское издание носило его имя узнаваемым шрифтом - доктор П. Х. Ван дер Воорт. Я не смог найти никаких признаков английского или даже голландского издания. Он всегда недолюбливал англичан, но это не объясняло, почему его творчество, казалось, признавали только страны за железным занавесом.

Тогда я пошел спать. Ветер стих, дождь прекратился. В доме было очень тихо, когда я лежал, думая о том, как в последний раз спал в этой комнате, о том настоятельном желании, которое у меня было, сбежать, о тех безумных планах, которые я строил. Теперь, в очередной раз, мне нужно было составить планы, и прошло много времени, прежде чем я смог уснуть.

Когда я проснулся на следующее утро, светило солнце. Было поздно, и к тому времени, когда я вышел выпить кофе, было почти одиннадцать. Я вернулся в дом всего за несколько минут до их приезда. Доктор Гилмор был маленьким, аккуратным и очень внимательным для своего возраста. "Так ты сын Питера Ван дер Воорта". Его рука была сухой и едва касалась моей, но в его глазах и улыбке была необыкновенная теплота.

"Доктор Гилмор тоже палеонтолог", - сказала девушка.

"Что именно это означает?" Это было слово, которое я никогда по-настоящему не понимал.

Доктор Гилмор улыбнулся. "Грубо говоря, я специалист по костям - эксперт по всем типам окаменелостей. Оно происходит от греческого: palaios — старый; ontologia - изучение бытия. Мне нравится думать, что твой отец специализировался на палеонтологии именно потому, что он учился у меня."

"Я всегда думал о нем как об антропологе".

"Антропология - это широкий термин, охватывающий все изучение человека".

"Доктор Гилмор - ведущий специалист по человеку каменного века", - сказала девушка. "Он автор книги "Неолитические поселения Восточной Европы".

Я повел их в кабинет, и старик остановился в дверях, его глаза блуждали по комнате. "Я так понимаю, что именно здесь работал Питер. Я часто задавался вопросом. " Его взгляд безошибочно остановился на бюро, он подошел к нему и на мгновение остановился, пристально вглядываясь в череп и артефакты. Он был похож на птицу, его глаза блестели, движения были быстрыми. Но возраст проявлялся в сутулости его плеч и в сухой, пергаментной текстуре его кожи, которая слегка потрескалась от зимнего холода. "Вот ты где. Мисс Винтерс, - сказал он, поворачиваясь к девушке. "Вот из-за чего были все проблемы". Его голос, вся его манера были необычайно мальчишескими. Он покачал головой. "Слишком умен. Видишь ли, слишком умен наполовину."

Я усадил его за стол и предложил сигарету. Он колебался, тихо улыбаясь про себя. "Мне сказали срубить". Но он все равно взял сигарету, и я зажег ее для него.

"Ты хотел меня видеть", - сказал я.

Он кивнул и откинулся на спинку вращающегося кресла, держа сигарету между большим и указательным пальцами, быстро затягиваясь, втягивая дым в легкие. "Но я не знаю, поможет ли это. Я надеялся найти тебя, - он поколебался, - более академичного типа. Теперь я не уверен, что это принесет какую-то пользу, особенно если учесть, что, как я понимаю, ты некоторое время не видел своего отца."

"Не в течение восьми лет", - сказал я.

"Это так долго, не так ли?"

"Мы не очень хорошо ладили..."

"Нет, нет - я понимаю. Мисс Винтерс рассказала мне кое-что о ваших отношениях. Очень сложный человек. Очень блестящий. Слишком гениальный в некоторых отношениях. Я бы пошел дальше - гений. С мужчинами такого калибра никогда не бывает легко жить ". Он махнул на меня рукой. "Садись, мой дорогой друг, садись".

Я колебался. Пока я стоял, я чувствовал, что могу сократить интервью. Я не понимал, чего он хотел, почему девушка привела его сюда. И я не хотел вмешиваться. "Я ничего не знаю о его мире..."

"Конечно. Я понимаю. И это очень затрудняет для меня объяснение моего чувства неловкости ". Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, его глаза были серыми, как камешки, когда в них отражался свет из окон. "Но, возможно, это преимущество - то, что ты ничего не знаешь о его мире". И затем он удивил меня, сказав: "Однажды я встречался с твоей матерью. В Лондоне во время последней войны, кажется, в тысяча девятьсот сорок втором; я был на собрании Королевского общества, и он привел ее повидаться со мной в моем отеле. Очаровательная женщина, очень хорошая для него. Придал ему уверенности. Им следовало пожениться." Он улыбался сам себе, нежной, спокойной улыбкой. "Общение такого рода имело бы огромное значение. У нее была сильная, бескорыстная личность ".

"У него тоже сильная личность", - сказал я, удивляясь его упоминанию чувства неловкости.

"Да, но не бескорыстный". И затем внезапно он сказал: "Он вел дневник. Занимается этим много лет. Ты знал об этом?"

"Книга в кожаном переплете?"

Он кивнул.

"Да", - сказал я. "Вон там, в бюро, есть потайная полость. Вот где он ее хранил ". И, не задумываясь, я рассказал ему, как однажды удивил его, написав в ней.

Он кивнул. "Да, это было бы так. Очень личный документ ".

"Ну, это не в обычном месте", - сказал я, думая, что именно за этим он и пришел. "Я полагаю, он забрал это с собой".

Но он покачал головой. "Нет, у меня это есть. И сейчас всего вышло три тома. Я только что прочитал их. Вот почему я хотел его увидеть. Это очень странная, очень тревожащая запись - не совсем дневник, что-то гораздо более глубокое, личное. Она охватывает около двадцати лет его жизни - прерывистые записи о нем самом, его мыслях, его сокровенных страхах и надеждах. А потом внезапно, когда он был болен. ." Он остановился там и повернулся к девушке. "Ты скажи ему. Мисс Винтерс. От тебя в этом будет больше непосредственности ".

Она кивнула. "Он собирался сжечь это. В ту ночь я позвонил, чтобы вызвать врача. Он заставил меня разжечь камин здесь, в кабинете. В то время он был в постели. Я подумал, что, возможно, ему стало лучше, а потом он послал меня за чем-то. Когда я вернулся, я нашел его здесь, внизу, наполовину развалившимся в кресле, а Дневники валялись на полу. Несколько страниц уже были вырваны, и их обугленные остатки лежали на каминной решетке. Когда я спросил его, почему он это сделал, он сказал: "Я не хочу, чтобы это было у него. Я не хочу, чтобы это у кого-нибудь было ."И он попросил меня поставить это на огонь для него. "Это лучшее место для этого".

Она сидела очень напряженная, ее руки были крепко сжаты на коленях. И когда я спросил ее, от кого это он хотел скрыть Дневник, она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. "Ну, от тебя, конечно". И она добавила: "Но я бы не стала этого делать. Я отказался. И когда он начал выздоравливать, я думаю, он был рад. В конце концов, он отправил это доктору Гилмору. Я отправил это для него как раз перед тем, как он ушел. Он полночи не спал, сочиняя письмо с объяснениями."

Гилмор кивнул. "Это нуждалось в объяснении. В целом это равносильно обвинению человека, основанному, так сказать, на автопортрете ". Он колебался. "Это то, что тебе, возможно, трудно понять. Практичный человек, вы, естественно, нетерпеливы к интроспективному самоанализу, которым занимался Питер Ван дер Воорт. "Исследование глубинных агрессивных инстинктов человека", как он это называл, и он говорил о дьяволе и духовной борьбе. Все это есть, все его инстинктивные побуждения - хорошие и плохие. Это восходит к его первоначальному тезису." И он добавил немного задумчиво: "Мне следовало прийти сюда раньше - как только я прочитал это. Такой человек - одинокий, вникающий в фундаментальные проблемы человечества … Я должен был прийти сразу ".

"Тогда почему ты этого не сделал?" Я спросил.

"Мой дорогой друг, если бы кто-то сделал все, что должен. . Но я действительно приходил сюда однажды. Когда это было? По-моему, в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году, на конференцию, весьма похожую на ту, которая привела меня сейчас в Голландию. Но здесь никого не было, дом был пуст. Он был в России, и, конечно, его репутация. ." Он слегка вздохнул. "Вы должны понимать, что у меня была официальная позиция". '

"Но с тех пор, как ты ушел на пенсию", - сказал я. "Конечно, ты мог бы ..."

"Мой дорогой мальчик". Он поднял руку, улыбаясь. "В том-то и дело. До последнего vac я все еще преподавал, все еще читал физическую антропологию. Затем все дела по передаче. У меня были деньги на путешествие - невероятная удача, - но никогда не было времени. Студенты очень требовательны и преподают хорошо ..." Он сделал последнюю затяжку от своей сигареты и затушил ее в ониксовой вазе на столе, привезенной из Турции. "Как я завидую таким людям, как Тейяр де Шарден - Человек с Явы, пекинец, отправляющийся в Африку, чтобы проверить открытия Лики. У иезуита у него были свои проблемы, но он не был привязан к поколениям студентов. И твой отец - я ему тоже даже завидую, в некотором смысле. Вы знаете, что он вырос во Франции? У его семьи был дом в Сен-Леон-сюр-Везере, и у него было бесценное преимущество - он попал под влияние аббата Брейля в раннем одиннадцатилетнем возрасте. Это было, когда Брей и другие французские ученые копались в известняковых пещерах Везере, чтобы обнаружить все больше и больше гравюр и картин, сделанных людьми от пятнадцати до шестидесяти тысяч лет назад. Это был замечательный опыт для маленького мальчика, и это направило его на его путь в очень раннем возрасте, можно сказать, отметило его на всю жизнь ".

Он откинулся назад, его глаза были полузакрыты. "Брей, Пейрони, Капитан, Ривьер - он встретил их всех в самом впечатлительном возрасте, пробираясь по известняковым трещинам, исследуя пещеры, в которые не ступала нога человека на протяжении тысячелетий. Это было не только

видите ли, ученые, это был тот факт, что он жил и дышал предысторией давно умершей эпохи эволюции человека ". Он медленно кивнул головой, открывая глаза, чтобы посмотреть в окно. "Мальчик с таким прошлым. ." Он вздохнул, я думаю, с завистью. "Неудивительно, что он был самым преданным учеником, которого я когда-либо держал в своих руках. Но диссертация, над которой он решил работать … Это было на оружии как основе развития человека ". Он покачал головой, улыбаясь немного грустно. "Им это, конечно, не понравилось. Это было сразу после первой войны, и он опередил свое время. Он только что справился, и это его раздражало. Он уехал в Южную Африку, где у его семьи все еще были родственники. На самом деле, я думаю, они вернулись туда как раз перед тем, как немцы вторглись во Францию в тысяча девятьсот сороковом."

Он посмотрел на свои руки, нахмурившись. "Чувствительность Питера всегда была его самой большой слабостью". Он сделал небольшое движение руками, жест почти беспомощности. "И выбрать такой тезис. . Он покачал головой, потянувшись за пачкой сигарет, которую я оставил на столе, и когда он взял одну, он сидел, глядя на канал, его глаза были полузакрыты, постукивая сигаретой по краю стола. "Это было полетом в лицо общепринятому мышлению и Церкви, конечно. Человек-изготовитель инструментов - это одно, Человек-изготовитель оружия. . Он улыбнулся и закурил сигарету. "Теперь, после второй мировой войны, после Кореи, Вьетнама, Нигерии, Ближнего Востока, маятник качнулся - от оптимизма мы перешли к пессимизму, забыв о Человеке Мыслителе - о том, что внутри нас есть сила как добра, так и зла". Серые глаза, обращенные внутрь, внезапно уставились прямо на меня. "Восемь лет - это долгий срок. Ты знаешь, как он выглядит сейчас?"

"Он не мог так сильно измениться", - сказал я.

"Возможно, нет". Он полез в карман и вытащил конверт. "Для меня, конечно, он сильно постарел - не по годам. И это само по себе настораживает. Но это одиночество, поглощенность ..." Он вытащил две фотографии из конверта и передал их мне. "Они были сняты в Греции в прошлом году Джоном Касселлисом, молодым американцем

который учился у меня. Питер написал мне, что после исследования возможного места в районе Яннины он спустился к побережью и ничего не нашел, но что сейчас он занят раскопками, которые могут оказаться весьма важными. Он не сказал, где это было, но на его письме был почтовый штемпель Левкаса. Это один из Ионических островов на западном побережье Греции, и я предложил Касселлису, который совершал тур по Эгейскому морю и Малой Азии, попытаться найти его. Я подумал, что он мог бы быть чем-то полезен Питеру, поскольку у мальчика было свободное время."

Это были цветные отпечатки, увеличенные до размера почтовой открытки. На первой был изображен изгиб скалы, темный в тени, с проблеском синего моря за ним. На переднем плане, скрестив ноги, сидела фигура, обнаженная по пояс, его худое тело было почти черным от загара. В руке у него был кусок камня, и он рассматривал его, наклонив голову, его лицо было в тени и наполовину скрыто седыми волосами.

"Теперь посмотри на второго", - сказал Гилмор. "Касселлис пользовался кинокамерой, и это кадр из кадра, сделанного в тот момент, когда Питер поднял глаза и обнаружил незнакомца, вторгшегося на его территорию".

Он увеличил саму фигуру. Старик смотрел прямо в камеру, его руки защищающе нависли над камнем. "Что это?" Я спросил. "Он пытается это скрыть".

"Думаю, каменная лампа".

Но я едва слышал его. Я смотрел на это лицо, такое морщинистое и постаревшее, с выражением скрытным, почти враждебным, как у собаки, охраняющей кость. "Этот камень важен?" Я спросил.

"Возможно - я не знаю. И Касселлис не прокомментировал и даже не сказал, где он его нашел - только то, что он был сам по себе. "Очень одинокая фигура" - так он выразился в письме, которое написал мне, и это нехорошо. Не в его возрасте и с его прошлым."

Я вернул ему фотографии. "Ты что, предполагаешь, что ему грозит опасность сойти с ума?" Это казалось единственным

вывод, который следует сделать из того, что он говорил, и это меня не совсем удивило.

"Сумасшедший?" Его глаза резко открылись, уставившись на меня, серые и прямые. "Ты говоришь мне, что такое безумие. Сумасшедший человек - это только тот, кто перешел на другой ментальный план. Однако. ." Он слегка пожал плечами. "Мои мысли тебя не касаются. Ты молод, полон жизни, а я достаточно стар, чтобы останавливаться, возможно, немного нездорово, на последних рубежах разума ". Он сделал паузу, все еще глядя на меня. "Ты другой. Я могу это видеть. Ты будешь очень хорош для него. " Он поднял бровь, глядя на меня, ожидая.

Я ничего не сказал, и через мгновение он продолжил: "Мисс Винтерс рассказала мне о книге, которую он пишет. Самоанализ его дневника составляет основу, и это настолько окрасило его взгляд на мировые события, на побуждения, которые порождают насилие толпы в мире, где человек распространился до пределов естественной терпимости, что это неизбежно приводит его к выводу, что современный человек - это вид изгоев и он обречен. Этот мрачный взгляд игнорирует тот факт, что агрессивные инстинкты человека являются главной движущей силой всех его достижений ".

Я подумал о своих собственных агрессивных инстинктах, о том, как двигался мой кулак, все мое тело, и о человеке, переваливающемся назад через край нефтяного причала, о том последнем, тонком, пронзительном крике, и о том, как другой мужчина приблизился, его черты лица были искажены потребностью атаковать. "Я не могу ему помочь", - сказал я. "Я уже говорил тебе, мы не ладим друг с другом. У нас нет ничего общего".

"Он твой отец".

"Путем усыновления".

Он некоторое время смотрел на меня, ничего не говоря, и прямота его взгляда вызвала у меня неприятное чувство, как будто было что-то, чего он мне не сказал. "Мне почти восемьдесят", - сказал он наконец. "Слишком стар, чтобы выходить самому. Мисс Винтерс предложила поехать. Но это было бы трудно для девушки. В любом случае, это не ответ. Ему нужна твоя сила. Особенно сейчас, когда он сделал то, что может оказаться важным открытием. Ему будет очень трудно убедить академический мир ".

"Зачем, если он такой блестящий, как ты говоришь?" Я думал о книгах на полке позади меня. "Он издается в России. Если они узнают его... "

Но он покачал головой. "Русские поддержали его, потому что его творчество помогло имиджу советского Союза. На их деньги он смог возглавить экспедиции в Кавказские горы, в Турцию и через Грузию в Казахстан, одну, я полагаю, до Ташкента, и книги, которые он написал в результате, обе поддерживали точку зрения, что Homo sapiens sapiens пришел с востока; другими словами, этот цивилизованный человек произошел от Советского Союза. Но теперь у него определенно нет поддержки русских, потому что он изменил свой образ мыслей. В результате ему пришлось действовать в одиночку, используя свои собственные ресурсы ".

"От него ничего не осталось", - сказала девушка. "Это третья экспедиция, которую он финансирует. Он оперирует шнурком от ботинка и в такой спешке отправился в горы Македонии до окончания зимы. Он убивает себя ".

"Чтобы доказать что?" Я спросил.

"Этот современный человек пришел на север, из Африки".

"Разве это имеет значение?"

"Не для тебя", - едко сказала она.

Доктор Гилмор вздохнул. "Я ценю, что тебе трудно это понять, но Боже Милостивый! Если бы я был твоего возраста и был одарен блестящим отцом ... "

"Он не мой отец", - коротко сказал я. "Он удочерил меня. Вот и все ".

Его брови приподнялись, а затем он затушил наполовину выкуренную сигарету. "Очень хорошо. Но, по крайней мере, я сказал тебе то, что, по моему мнению, ты должен знать. Что ты с этим делаешь, это твое личное дело. Я могу только повторить, что, на мой взгляд, ты действительно очень сильно ему нужен ". Он взглянул на свои часы и повернулся к девушке. "Я должен идти сейчас. Профессор Хехт ожидает меня в полдень ". Он поднялся на ноги.

Я открыл ему дверь, и он на мгновение остановился, снова окидывая комнату своим настороженным, птичьим взглядом. "Жаль", - пробормотал он. "Если бы я только мог поговорить с ним сам. ." Он одарил меня долгим, испытующим взглядом, и я

на мгновение подумал, что он собирается снова обратиться ко мне. Но затем он повернулся и спустился по лестнице с поразительной ловкостью.

Мне посчастливилось найти для него такси, и когда он садился в него, он тронул меня за руку. "Подумай о том, что я тебе сказал. Питер Ван дер Воорт - очень замечательный человек, но он не должен быть слишком одиноким ". Затем он сел, и такси уехало, оставив меня стоять там с девушкой. Это было прекрасное весеннее утро, канал ярко поблескивал под арками моста, небо было безоблачно голубым. Это был неловкий момент, молчание протянулось между нами, как пропасть.

Наконец она сказала: "Ты не собираешься ничего предпринимать, не так ли - в отношении своего отца?" "Нет".

Она уставилась на меня, ее узкое маленькое личико было холодным и враждебным. Наконец, она повернулась, не говоря ни слова, и пошла прочь к мосту. Я смотрел, как она уходит, и когда я вернулся в дом, он казался более пустым, чем когда-либо. Я сидел в кресле, где раньше сидел доктор Гилмор, смотрел на канал и думал о том, что он мне сказал. Я никогда не думал о старике как о важной персоне в академическом мире. Он сказал, что он гений - и с ним трудно жить. Он, безусловно, был таким; но теперь время и пустота дома заставили все это выглядеть по-другому, тень его личности тронулась величием. Я начинал понимать, с чем я жил. И его одиночество - это было то, что даже я мог понять.

Но его мир не был моим, и прямо сейчас передо мной стояли более насущные проблемы. Я взял свой плащ и вышел в гул уличного движения, быстро шагая в сторону доков. Пять часов и много выпивки спустя я узнал о вакансии на рудовозе, заканчивающем ремонт на верфи в Маасе. Третий офицер был доставлен в больницу с подозрением на перитонит, и на следующий день судно направлялось к Семи островам в проливе Святого Лаврентия. Я вернулся домой, чтобы забрать свое дело, намереваясь провести ночь в Роттердаме и первым делом прийти в ЯРД утром. Пьет в доках

таверны стоят денег, и я разменял свою последнюю пятерку к тому времени, как наступили сумерки.

Это был долгий день, и мои ноги, казалось, едва слушались моего тела, когда я, спотыкаясь, брел обратно вдоль канала. На всех баржах-домах горел свет, квадратные, массивные здания согревались подсвеченными занавесками. В некоторых из них шторы были отдернуты на манер голландских провинциальных городков, и в них я увидел домашний уют семей, мерцание телевизоров. Было холодно, в воздухе чувствовалась изморозь, и туман серой вуалью висел над водами канала.

В своей спотыкающейся спешке я чуть не прошел мимо дома. Я проверил и тщательно сосредоточился на движении. Это был вечерний час пик, а в Амстердаме ездят быстро. Стоя там, ожидая перехода, я постепенно осознал тот факт, что в доме горел свет, вентиляционное отверстие над дверью и высокие окна наверху. Я перешел дорогу, на ощупь вставил ключ в замок и потащился вверх по лестнице, держась за веревочную опору для рук, нетерпение и гнев нарастали во мне из-за нежелательного вторжения.

Я нашел ее ожидающей меня в кабинете, сидящей во вращающемся кресле с книгой на коленях, изгибы ее тела подчеркивались лампой Anglepoise. "Какого черта ты здесь делаешь?" Мой голос звучал глухо в моих ушах. Она обернулась при моем появлении, и ее лицо было в тени, так что я не мог видеть выражение ее лица. Но я мог догадаться, о чем она думала, и это разозлило меня еще больше. "Тебе нет смысла разговаривать со мной. У меня есть шанс купить корабль, и я прямо сейчас отправляюсь в Роттердам ".

"Корабль?" Я почти слышал, как она ждет объяснений.

"Я офицер корабля - я забыл вам сказать". Я был как раз на той стадии, когда сарказм звучит умно.

"О, тогда я не совсем понимаю. Пока тебя не было, звонил минхеер Борг. Казалось, у него создалось впечатление, что вы собираетесь в какое-то путешествие на яхте по Средиземному морю ".

"Почему он не позвонил?"

"Он не мог. Здесь больше нет телефона. Электричество тоже было бы отключено к настоящему времени, если бы они не перепутали даты ".

Я прислонился к бюро, моя голова касалась стекла. Это было круто, череп прямо у меня под носом, и мои глаза пытались сфокусироваться на трещинах между гипсом и костью. "Боргу не следовало приходить сюда", - пробормотал я. "Чего он хотел?"

"Понятия не имею", - холодно ответила она. "Он упомянул, что увидел в английской газете нечто, что, по его мнению, могло бы вас заинтересовать". Я чувствовал, как она доводит себя до холодной ярости. "Я ждал тебя весь день. Этим утром я получил письмо от моего брата. Я бы хотел, чтобы ты прочитал это. Или ты слишком пьян?"

"Ты почитай это для меня, - сказал я, - пока я поднимусь и соберу вещи". Какое, черт возьми, мне дело до ее проклятого брата? Как его звали? Ганс? Да, Ганс. Ну и черт с ним, меня беспокоил Борг, и я повернулся, чтобы уйти.

Она, должно быть, очень быстро встала со стула, потому что внезапно оказалась там, между мной и дверью. "Ты умеешь читать по-голландски, не так ли?"

Я автоматически кивнул, и она сунула мне лист бумаги. "Тогда прочти это".

Теперь свет падал на ее лицо, и я мог видеть ее совершенно отчетливо. Она выглядела бледной и уставшей, очень напряженной. Я отложил письмо в сторону. "Я должен спешить". Я не знал, когда отправляется последний поезд, и я не собирался его пропускать. Борг не пришел бы сюда, если бы я не убил этого человека.

"Ты снова убегаешь". Ее глаза вспыхнули, на щеках внезапно появился румянец. "Ты провел всю свою жизнь в бегах - в бегах..."

"Будь по-твоему", - устало сказал я и, пошатываясь, прошел мимо нее к двери.

Тогда она меня ударила. "Ты бессердечный ублюдок!" Это была открытая пощечина по лицу, я поднял ее и отшвырнул спиной к стене. Это выбило из нее дух.

"А теперь прекрати делать из себя чертову помеху", - сказал я.

уходи, человек-Левкас

"У меня и так достаточно своих проблем, чтобы вешать на шею чужие".

"Это о твоем отце". Она безвольно привалилась к стене, тяжело дыша.

"Мой отец!" Я чуть не рассмеялся ей в лицо. "Голова моего отца была отрезана от тела бандой местных мальчишек, когда мне было десять". Я увидел, как ее глаза расширились от шока от того, что я сказал. Меня это тоже потрясло, потому что я все еще мог видеть его лежащим там, на веранде, усы, густую шевелюру, загорелое лицо с оскаленными зубами, все блестящее от крови, и туловище в нескольких футах от меня, инертное и безжизненное, как тряпичный манекен. Внезапно я был почти трезв. "Забудь об этом", - пробормотал я. "Это было много лет назад". Я думал о тех письмах в бюро, жалея, что никогда не видел их. "Я пойду наверх и соберу вещи сейчас". И я быстро поднялся в свою комнату.

Мне не потребовалось много времени, чтобы бросить то немногое, что у меня было, в чемодан, и она все еще была там, когда я спустился. Она снова сидела в кресле, ее тело расслабилось, письмо лежало на столе рядом с ней. "Ты сейчас уходишь". Это было утверждение, а не вопрос, ее голос был ровным и без выражения.

Я кивнул, колеблясь, не желая оставлять ее в таком состоянии. "Лучше скажи мне, что говорит твой брат".

Она слегка пожала плечами, жест безнадежности. "Сейчас в этом нет смысла". Она повернула голову, и я увидел, что она плакала. "Я сожалею о том, что я сказал". Из-за того, как бесцветно она говорила, я не знал, имела ли она это в виду или нет. "Я надеюсь, ты получишь работу, которую хочешь".

Я поблагодарил ее, и на этом все. Я оставил ее сидеть там за его столом и спустился вниз, снова на улицу. Туман сгустился, все огни были размытыми, и было холодно. Я сел на последний поезд и провел ужасную ночь в дешевом отеле в Схидаме. Когда я утром пришел на верфь, я обнаружил буксиры, стоящие наготове, и судно, готовое к буксировке в реку. Судно отплыло, как только было заправлено, и третий офицер вернулся на борт. Он растянул мышцу, вот и все.

Я сел на автобус, идущий вниз по реке до Европорта. К тому времени у меня было так мало денег, что я бы устроился на любой корабль. Но ничего не было доступно немедленно, и в конце концов я вернулся в Амстердам. Там, по крайней мере, крыша над моей головой была свободной. Но к тому времени, когда я расплатился за проезд и выпил кофе с сэндвичем на вокзале, у меня в кармане осталось всего несколько гульденов.

Мой поезд прибыл сразу после пяти. Я доехал на трамвае номер 5 до Рейшстраат и вернулся пешком через мост Ниве Амстел в магазин Вильгельма Борга. Мне больше ничего не оставалось делать, и в любом случае я хотел знать, что он увидел в английских газетах. На этот раз главной была молодая женщина. Она была маленькой, темноволосой, дорого одетой, и на ее левой руке был бриллиант, который заставил бы меня бездельничать по крайней мере год. Я назвал ей свое имя, и она попросила меня подождать. "Вильгельм в данный момент помолвлен". Она говорила по-голландски, как мне кажется, с бельгийским акцентом. Но, по крайней мере, Борг был внутри. Я поставил свой чемодан и сел на то, что, как она заверила меня, было настоящим итальянским стулом шестнадцатого века. У него была высокая спинка, богато украшенная резьбой, а цвета кожи выцвели до мягкого насыщенного. Большой Будда сидел лицом ко мне, скрестив ноги, на богато украшенном шкафу. Дуб и латунные изделия - все исчезло.

"Большая перемена с тех пор, как я был здесь в последний раз", - сказал я.

"Ja, ja. Все это. ." Бриллиант сверкнул в свете стеклянной люстры. "Это новое, и через несколько дней оно будет отправлено и поступит еще". Зазвонил телефон, и она ответила, быстро говоря по-немецки. Она прикрыла ладонью мундштук. "Теперь я вспомнила", - сказала она, переходя на английский. "Я был в Дюссельдорфе, когда ты приезжал раньше". Она склонилась над телефоном и полезла в ящик стола. "Вильгельм сказал передать тебе это, если ты позвонишь снова". Она протянула мне вырезку из Daily Telegraph, и я прочитал ее, пока она отвечала на звонок. Это был всего лишь короткий абзац, озаглавленный "ПОЛЬСКИЙ МОРЯК УТОНУЛ". Мне он не показался похожим на поляка, но они назвали его Зиловски и кратко упомянули драку в порту. Абзац закончился: Полиция заинтересована в этом-

сообщаю о местонахождении Пола Ван дер Воорта, второго офицера танкера Ocean Bluebird, который, возможно, сможет помочь им в расследовании. Я знал формулу. Это означало обвинение в убийстве или, в лучшем случае, непредумышленном. Там не было упоминания о Марке Яновиче.

Дверь во внутренний офис открылась, и Борг вышел с мужчиной, который выглядел как англичанин. Он пошел с ним к двери. "Хорошо, мы отправим его через Границу, как только соберем полный контейнер". Такси остановилось снаружи, и Борг стоял там с широкой улыбкой на лице, пока другой садился в машину. Он подождал там, пока машина не отъехала: затем он закрыл дверь и повернулся ко мне. "Нина показала тебе вырезку? Хорошо. Тогда заходи в офис". И он добавил, указывая дорогу: "Тот человек, который только что ушел - мы отправляем ему вещи, и он выставляет их на аукцион в Лондоне как часть имущества." Его манеры были дружелюбными, почти доверительными. "Таким образом, мы получаем хорошие цены и не задаем вопросов". И он добавил: "Как видите, все мои приготовления очень эффективны".

"Что за предложение?" Я спросил.

Он сел за письменный стол. "Ты на мели, да? И тебе нужно убираться отсюда, пока они не потеряли к тебе интерес." Он дружелюбно улыбнулся, зная, что я попал в затруднительное положение, и его предложение было адаптировано к ситуации - все расходы, включая фрахтование и эксплуатацию судна, но никакой зарплаты, только туманное обещание бонуса по доставке. "И если эта партия пройдет хорошо, тогда, может быть, мы сделаем это регулярным, а?"

"В чем риск?"

Он улыбнулся и полез в ящик стола. "Для такого человека, как ты, я думаю, это очень мало". Он достал свернутую карту и разложил ее на столе. "Сейчас мы выбрали Самос как лучшее место - думаю, примерно в начале мая". Это была карта британского адмиралтейства № 1530, покрывающая восточную половину греческого острова Самос и часть турецкого побережья. "Как вы видите, пролив между островом и материком здесь очень узкий, шириной менее мили. Идеально подходит для вашей цели. И там есть хороший портвейн". Он указал на Пифагорион, расположенный к западу от южного входа в пролив. "Ты можешь лежать там, пока не

получите последние инструкции. Хорошо?" Он отпустил таблицу, и она свернулась сама собой. "Теперь о лодке". Он все еще говорил по-английски, медленно и с сильным акцентом. "На Мальте есть человек - Барретт. Я встречался с ним. Его лодка называется "Коромандель", и он живет на борту. Он инженер, у него очень мало денег, а также он несколько... - Он заколебался, подыскивая подходящее слово. "Не от мира сего, да?" Он улыбнулся.

"И это та лодка, которую я должен зафрахтовать?"

Он кивнул. "Я уже телеграфировал ему".

"Он хороший моряк?"

Он пожал плечами. "Ты моряк, так какое это имеет значение? Но на берегу-да - он хорош. И он знает Эгейское море. Он много занимался дайвингом - искал старые затонувшие корабли и подводные города ".

Затем я спросил его о характере груза, и он рассмеялся. "Никаких наркотиков, ничего подобного. Просто антиквариат. И при этом мелкие предметы - браслеты, чашки для питья, керамика. Вы можете легко спрятать его с глаз долой в лодке размером с Коромандель ".

"Это украдено, я так понимаю?"

"Вовсе нет". Ему удалось выглядеть соответственно обиженным. "Мои друзья, должно быть, купили его по рыночной цене. Конечно, рыночная цена для крестьянина, который разграблял могилы в Алакахииике, не совпадает с открытой рыночной ценой, скажем, в Лондоне или Нью-Йорке. Но сначала ты должен довести это до конца ". Он вздохнул. "Правительства, понимаете. Это всегда одно и то же - экспортные ограничения, таможенные сборы, лицензии; это самая большая головная боль, с которой я сталкиваюсь в антикварном бизнесе ".

"И это обеспечивает вам самую жирную прибыль - до тех пор, пока вы можете найти дураков, которые рискнут своими шеями ради вас".

Он слегка приподнял брови, детское личико было подчеркнуто невинным, а затем он пожал плечами и сказал: "Что вы хотите, чтобы я сделал - сообщил о вас английской полиции?" И он добавил, улыбаясь: "Приходи сюда завтра в десять часов утра. К тому времени у Нины будет твой авиабилет. Хорошо?" Он был на ногах и двигался к двери. На этот раз выпить не предлагают.

"Куда я должен доставить товар?"

"Pantelleria. Но мы можем обсудить детали утром".

Я колебался. "Этот парень Барретт - он не может быть настолько невинным, чтобы согласиться ..."

"Как вы с ним все уладите, это ваше дело".

Он открыл дверь, и я остановился, задаваясь вопросом, насколько он был уверен во мне. "Увидимся завтра в десять", - сказал он. Нелегко было найти подходящих людей для его бизнеса.

"Может быть", - ответил я.

В ту ночь, когда я шел обратно по Амстердаму, были звезды, и я едва замечал движение. Мои мысли уже были в море. Первое плавание, которое я когда-либо совершил на танкере, было в балласте из Саутгемптона через Средиземное море в Кувейт. Это было в 1966 году, и к тому времени, когда мы загрузились, Насер закрыл канал. С тех пор все мои путешествия проходили через мыс. Я никогда больше не видел Средиземное море, и все, что я знал о Мальте, - это туманный вал зданий, выглядящих как утесы в лучах раннего утреннего солнца, когда мы прокладывали себе путь на восток примерно в трех милях от берега. Но больше всего я запомнил звезды, потому что до этого я плавал на грузовых судах в Северной Атлантике; ночное небо было таким чистым, что мы могли наблюдать за спутниками, кружащимися по Млечному Пути.

Подходя к дому, я взглянул на окна, наполовину ожидая, что там меня ждет Соня Уинтерс. Но они были темными, и когда я поднялся по лестнице в кабинет, для меня не было никакого сообщения. У меня было смутное чувство разочарования. Казалось, она бродила по этому месту, как бездомная кошка, и теперь, когда я вышвырнул ее, я почувствовал пустоту и прошлое, которое снова надвигалось. Я отнес свой чемодан в свою комнату. Кровать была не заправлена, полотенце, которым я пользовался, все еще валялось на полу, а из окна, которое я оставил открытым, дул холодный воздух.

Я должен был тогда выйти и гулять по городу, пока не устану настолько, что смогу уснуть. Но это была моя последняя ночь, последний раз, когда я должен был быть один в доме, и что-то удерживало меня там, что-то более могущественное, чем я сам.

Я застелил постель и спустился на кухню. Холодильник был пуст, но в одном из шкафов я нашел черствую пачку печенья, в которой побывали мыши, и две банки сардин, спрятанные за старыми банками из-под джема и кучей пластиковых пакетов. Это была не очень вкусная еда, но это было уже что-то, и я вылил остатки женевского в стакан и понес его в кабинет. Я ел за его столом, сидя в его кресле и просматривая английскую книгу под названием "Основы датирования ископаемого человека". В нем была глава об изменении уровней моря и суши, и что меня привлекло, так это таблица, в которой указана средняя высота над нынешним уровнем моря на разных этапах: сицилийский показывал ± 100 метров, а калабрийский ± 200 метров. Но остальная часть главы была выше моего понимания. Например:

Одним из наиболее важных событий в истории средиземноморских берегов была "Великая регрессия", иногда известная как римская или румынская регрессия, которая последовала за "Милаццианской" (или, как некоторые предпочитают, Сицилийской II) и предшествовала тирренскому этапу повышения уровня моря. Тот факт, что это совпало с очень разительным изменением состава фауны морских моллюсков, представляет значительный интерес, потому что Миндельское оледенение, которому, вероятно, соответствовала эта регрессия, было временем столь же разительных изменений в континентальной фауне млекопитающих (Zeuner, 1959a, стр. 285).

Этот абзац и другие напомнили мне о том, как

старик говорил, и я задавался вопросом, почему ученые должны были делать вещи такими невероятно запутанными. Он почти не может сомневаться в том, что непосредственно предшествовавшее падение уровня моря почти на 00 футов было эвстатическим, Что, черт возьми, имел в виду эвстатик? . . и что это отражало отток воды во время оледенения WiXrm. Я смутно помнил, что уровень океанов менялся в геологическое время в зависимости от количества воды, удерживаемой во взвешенном состоянии в виде льда.

Я посидел там некоторое время, потягивая свой напиток, думая о морях, по которым я плавал, и о том, как изменилась бы береговая линия, если бы уровень воды понизился на 300 футов. Я не мог вспомнить, какие глубины были в Мальтийском канале, но вся эта область Средиземного моря была мелкой. Тоже вулканический - сообщалось о тех берегах, которые появились, а затем снова погрузились.

Думая о Средиземноморье, я вдруг вспомнил о своем свидетельстве о рождении. В качестве доказательства того, что у меня было другое имя, что я был рожден Полом Скоттом, это могло бы быть полезно. Я наклонился и достал старую коробку из-под сигар из нижнего ящика стола. Я как раз собирался сложить бумаги так, чтобы они поместились в моем бумажнике, когда увидел, что на половине листа почтовой бумаги, извещающего о моем рождении, что-то написано на обороте. Я отколол его и перевернул, положив плашмя на стол и разглаживая, пока читал слова, написанные моей матерью двадцать восемь лет назад: Мой муж, конечно, никогда не узнает, но это было неправильно, неправильно, ивронг - по отношению ко мне, к тебе. Нам не следовало больше встречаться. Теперь Бог знает, чей он ребенок. Только эти три строчки, ничего больше, кроме ее имени - Рут. Она подписала это. Если бы она не подписала это, я мог бы притвориться, что это ложь, кое-что добавленное позже. Но оно было написано той же рукой - той же рукой, что и любовные письма в бюро. Христос Всемогущий! Узнать, что ты родился незаконнорожденным и что твоя мать спала с мужчиной, который годился ей в отцы. Или был им? Какого возраста был бы тогда старик? Я не знал. Все, что я знал, это то, что последняя детская связь, за которую я цеплялся все годы одиночества после трагедии, теперь исчезла, убитая строками, добавленными моей матерью, и теперь лежит поблекшая в круге света, отбрасываемого лампой Angle-poise.

Моей первой реакцией был гнев. Я был наполнен глубоким, инстинктивным чувством стыда. Но потом, когда я подумал об этом, мое настроение изменилось, потому что у меня не было сомнений, вообще никаких сомнений. Внезапно все обрело смысл - долгое, ярко запомнившееся путешествие в Европу, его встреча со мной в аэропорту Схипол и годы, проведенные в этом доме. Неудивительно, что доктор Гилмор так странно посмотрел на меня, когда я настаивал, что он был моим отцом только по усыновлению. И теперь, когда я знал правду, все наши отношения приобрели более глубокое значение. Я понял, наконец, эмоции любви и ненависти, которые всегда существовали между нами.

Я снова скрепил листы бумаги вместе - записку моей матери, мое свидетельство о рождении и документы об усыновлении. Все это было там, целая история. Почему я не понял этого раньше? Я должен был знать правду без неистового признания вины моей матерью. И он никогда не говорил мне. За все эти годы он ни разу даже не намекнул, что я обязан ему большей преданностью, чем преданность приемного сына. Почему? Было ли это просто кодексом более раннего поколения, их большим рыцарством по отношению к женщинам, или это был страх, что я могу не понять любовь, которая, должно быть, была неотразимой и неконтролируемой?

Я долго сидел там с бумагами в руке. Убежденность в том, что он был моим родным отцом - уверенность, которая была скорее инстинктивной, чем логичной, - глубоко повлияла на меня, когда я перебирал в уме все, что сказал доктор Гилмор. Это дало мне чувство гордости, которого у меня никогда раньше не было, гордость за него и за ту часть себя, которую я теперь признал принадлежащей ему. Мы были такими совершенно разными внешне, но в глубине … Я улыбался про себя, вспоминая скрытую враждебность, свою борьбу за выживание против силы его личности, когда мои мысли были прерваны стуком молотка во входную дверь. Я сунул бумаги в бумажник и, спустившись вниз, обнаружил стоящего там мужчину лет сорока пяти.

"Вы сын доктора Ван дер Воорта, не так ли?" Он говорил по-английски с акцентом северян, и мое тело внезапно застыло. Но потом он сказал: "Я профессор Холройд из Лондонского университета. Гилмор сказал мне, что я найду тебя здесь ".

Я испытал слишком большое облегчение, чтобы что-то сказать. Я просто стоял там, уставившись на него. Во рту у него была трубка, лицо круглое и гладкое, манеры оживленные. "Я хотел бы поговорить с тобой".

Я отвел его в кабинет, и он направился прямо к вращающемуся креслу и сел. "У меня не так много времени", - сказал он. "Я посещаю конференцию в Гааге и вскоре должен быть в Государственном музее". Его пальто было расстегнуто, а темный костюм сидел на нем так свободно, что, возможно, был сшит на кого-то другого. "Я не из тех, кто верит в хождение вокруг да около. Я навел кое-какие справки о твоем отце. Я расскажу тебе почему позже."

Хотя он говорил с зажатой в зубах трубкой, ему все же удалось растянуть рот в улыбке. Улыбка и искорки, которые сопровождали ее, были созданы на заказ. Он выставил голову вперед способом, который, я был уверен, он счел эффективным. "Он был коммунистом. Я полагаю, ты это знаешь".

"Чего ты хочешь?" Я спросил.

"Ваше сотрудничество. Вот и все ". Он вынул трубку изо рта и начал набивать ее. "Ты ведь сам не коммунист, не так ли?"

"Нет".

"Ты отреагировал вопреки идеологическим принципам своего отца, да?"

"Что ты имеешь в виду?"

"Что ж, я полагаю, вы осведомлены о его политической деятельности".

"Ему помогли русские - я это знаю. Но только от доктора Гилмора."

"Я понимаю". Он раскурил свою трубку, быстро затягиваясь и наблюдая за мной поверх пламени, его глаза сузились. "Тогда я лучше дополню картину для вас. Питер Ван дер Воорт вступил в Коммунистическую партию студентом в тысяча девятьсот двадцать восьмом. Он ушел в отставку в тысяча девятьсот сороковом году после российского вторжения в Финляндию. У меня нет информации о том, возобновил ли он свое членство после немецкого вторжения в Советский Союз в тысяча девятьсот сорок первом году. Вероятно, нет, поскольку его заподозрили бы как ревизиониста. Мы можем, однако, рассматривать его как попутчика. Конечно, он был в России в девять-

сорокашестилетний подросток, который свободно общался с их самыми выдающимися учеными в годы, последовавшие сразу после войны. Позже он вернулся в Амстердам, и с тысяча девятьсот пятидесятого года его постоянно снабжали значительными средствами. Это позволило ему предпринять целую серию дорогостоящих экспедиций, результаты которых были опубликованы в российских научных журналах. Позже они были включены в книги, выпущенные Российским государственным издательством с хвалебными предисловиями Ивана Сорковского, очень посредственного, но политически влиятельного профессора Московского университета ".

"Вы предполагаете, что работа, которую он делал в этот период, была чисто политической?"

"Нет, нет. Статьи, которые он писал для научных журналов, которые касались только результатов его экспедиций, представляли всеобщий интерес. Они сделали его одним из самых выдающихся людей в своей области ".

"Тогда зачем ты мне это рассказываешь?"

Он поднял руки. "Дай мне закончить. Тогда, я думаю, ты увидишь. Книги, несомненно, были политическими. Они сделали некоторые совершенно необоснованные выводы. И поскольку они благоприятствовали имиджу России, они были широко рассмотрены и получили признание во всем коммунистическом мире. Вторая из них была опубликована в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, когда Россия подавила венгерское восстание. Таким образом, он был в центре внимания в тот самый момент, когда снова столкнулся с личной политической дилеммой, которая заставила его отказаться от членства в партии в тысяча девятьсот сороковом году ".

Он говорил очень быстро, его трубка была зажата в зубах, так что мне было трудно следить за ним. Теперь он вынул его изо рта и посмотрел на меня. "Его отец умер в Южной Африке, я полагаю. Ты знаешь, когда?"

"Это было в тысяча девятьсот пятьдесят девятом", - сказал я. "Почему?"

Он кивнул. "Да, это прекрасно вписывается - венгерское восстание, его политические сомнения, а затем внезапно он впервые обнаруживает себя финансово независимым".

"Я не верю, что это был просто вопрос денег", - сказал я.

Он пристально посмотрел на меня. "Ну, нет - тысяча девятьсот пятьдесят девятый и шестидесятый были годами великих восточноафриканских открытий в Олдувае". Улыбка на мгновение погасла. "Но деньги имеют значение даже для ученого. Это означало, что ему больше не нужно было концентрировать свои усилия на востоке. Вместо этого он переключил свое внимание на Центральное Средиземноморье - на Мальту, Сицилию, Северную Африку. Он был на Кипре в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, а на следующий год совершил свою первую экспедицию в Грецию." Он снова склонился над столом и выбил свою трубку в чашу из оникса. "Четыре года назад он неожиданно предложил книгу британскому издательству. Эта рукопись была первым признаком, который я получил, что он изменил свое мышление. Это было основано на совершенно новой концепции; ничего революционного, как вы понимаете, но теории, которые он выдвигал, были новыми, насколько это касалось его. Издатели попросили меня дать им совет. Я без колебаний рекомендовал отказаться ".

"Почему?"

"По многим причинам, большинство из которых, вероятно, будут выше твоего понимания".

"И это так и не было опубликовано?"

"Насколько я знаю, он никогда не предлагал это другому лондонскому издателю".

Он, очевидно, почувствовал мою враждебность, потому что быстро добавил: "Я не единственный ученый на Западе, который с интересом следил за своей карьерой, многие из нас завидуют преимуществам государственного покровительства, сожалея при этом о неизбежном искажении фактов. Но в моем неприятии книги не было ничего личного. Пожалуйста, пойми это. Это был умный текст, но не окончательный, и у меня сложилось впечатление, что он был в основном озабочен тем, чтобы убедить самого себя в обоснованности своих собственных аргументов. Видите ли, он изменил свою позицию ". Он наклонился вперед, сжимая трубку обеими руками. "Чуть больше года назад я слышал, что ему не хватает средств. В то время он концентрировал свою энергию в Греции, в районе Ионического моря. Как член Комитета, который консультирует по распределению определенных правительственных грантов, я убедил Председателя написать ему, предположив, что это может входить в сферу компетенции нашего Комитета. Ответа на это не последовало. Но тогда, в ноябре прошлого года. Лорд Крейгаллан получил от него письмо. Без сомнения, вы хорошо осведомлены о нынешних финансовых затруднениях вашего отца. Он признал, что не смог бы организовать еще одну экспедицию без посторонней помощи. В конце концов, мы не только выделили ему грант, но и через мой университет предоставили в его распоряжение Land-Rover, а также предоставили ему очень способного помощника. Я получил отчет от Картрайта как раз перед тем, как уехал из Лондона. Он уже сообщил мне, что ему было трудно работать с доктором Ван дер Воортом. Но я понятия не имел, насколько плохи были отношения между ними, пока не прочитал его отчет ".

Он сделал паузу, и я понял, что мы, наконец, добрались до цели интервью. Он снова сунул трубку в рот. "Я полагаю, вы знаете, что Ван дер Воорт исчез. Чего вы, возможно, не знаете, так это обстоятельств."

Я уставился на него, мой разум медленно приспосабливался к этой новой информации.

"У Картрайта сломано запястье и другие травмы - к счастью, незначительные". Он покачал головой. "Столкновение личностей, которое я могу понять. В экспедиции это всегда возможно. Мужчины устают. Погода делает кемпинг неудобным. Разочарование подрывает моральный дух ". Он сердито хмурился. "Но в этом случае погода была хорошей - холодной, но прекрасной - и после более чем месяца пробивания через горы, ничего не добившись, они только что сделали важное открытие. Этому не было никакого оправдания вообще ".

"Ты хочешь сказать, что мой отец напал на него?"

"Так говорит Картрайт. Ван дер Воорт позвал его из палатки. Был спор, и он пошел на него с палкой. Была ночь, и нападение было настолько неожиданным, что у Картрайта не было шанса защититься. Он бросился наутек, и это спасло его. Он описывает поведение Ван дер Воорта как поведение маньяка ".

"Что произошло потом? Вы говорите, мой отец исчез?"

"Он уехал на "Лендровере"". Он смотрел на меня с любопытством. "Ты не знал об этом?"

"Нет".

"Я предполагал, что ты сделал - что это было причиной, по которой ты был в Амстердаме". Я мог видеть, как растет его любопытство. Он вынул трубку изо рта, и я быстро сказал:

"Где это произошло?"

"В Греции, недалеко от деревни под названием Деспотико, у албанской границы".

"В Греции не может быть много лендроверов", - сказал я. "Власти должны быть в состоянии довольно легко отследить это".

Он кивнул. "Конечно. Но Картрайт счел нецелесообразным обращаться в полицию. У них было достаточно трудностей с въездом в страну. В любом случае, он сам нашел "Лендровер", брошенный в соседнем городе Яннина. Что вызывает беспокойство, так это то, что средства экспедиции пропали ". Очевидно, они хранили деньги в ящике для инструментов для безопасности, и висячий замок был взломан. "Мы перевели им дополнительные средства, но все это, мягко говоря, неприятно". Он наклонил голову вперед, его глаза сузились. "Ты вообще ничего не слышал о своем отце?" Нет.

"Значит, это просто совпадение, что ты здесь?"

"Да".

Он откинулся назад. "Я надеялся, что, возможно, вы могли бы мне помочь. Видите ли, меня беспокоит моя собственная ответственность в этом вопросе. Я спонсировал выделение правительственного гранта и считаю своим долгом следить за тем, чтобы деньги налогоплательщиков не были потрачены впустую ". Он пристально смотрел на меня. "Если с ним что-нибудь случится, ты, предположительно, его наследник".

Я рассмеялся. "Я бы ни на минуту так не подумал". И затем, поскольку он все еще смотрел на меня, как будто возлагая на меня ответственность, я сказал: "Это не имеет ко мне никакого отношения. И в любом случае, насколько я понимаю, у него совсем нет денег."

"Я не думал о деньгах", - сказал он. "Но он писал книгу. Эта книга почти наверняка дала бы нам информацию, необходимую для продолжения работы этой экспедиции. И поскольку у него не было с собой рукописи, я предполагаю, что она здесь, в этом доме, и, если можно так выразиться. ." Он остановился, услышав звук закрывающейся входной двери и шаги на лестнице.

Это была Соня Уинтерс. Она ворвалась в комнату, а затем остановилась, увидев его, сидящего там за столом. "Мне жаль. Я не знал, что с тобой кто-то был." Она торопилась, и ее голос звучал запыхавшимся.

Я их познакомил. Похоже, она слышала о профессоре Холройде, потому что повторила его имя, а затем стояла там, уставившись на него широко раскрытыми глазами, что приводило ее в бешенство.

Холройд улыбнулся. "С доктором Ван дер Воортом в его экспедиции есть молодой человек ..."

"Мой брат". Ее голос был напряженным и контролируемым. Ее глаза переключились с Холройда на меня, а затем снова вернулись к Холройду. "Я лучше пойду", - пробормотала она. Но она не двигалась, и ее глаза оставались прикованными к нему, как загипнотизированные.

Я начал рассказывать ей, что произошло, но она оборвала меня. "Это то, что я пытался сказать тебе прошлой ночью. Твой отец исчез. Все это есть в письме, которое я получил от Ганса - все, если бы ты только выслушал ". Ее взгляд вернулся к моему посетителю. "Почему ты здесь?" Она внезапно стала такой оборонительной, ее тон был таким властным, что даже Холройд был удивлен и не находил слов. Она повернулась ко мне. "Чего он хочет?"

"Он убежден, что мой отец работал над книгой..."

"Он хочет это увидеть?"

Холройд снова начал объяснять насчет гранта, но она оборвала его. "Сначала восточногерманский профессор пытался подкупить меня, затем угрожал. Теперь ты. Нет никакой книги."

"Давай, давай. Мисс Винтерс." На лице Холройда все еще застыла улыбка, все его выражение было воплощением очарования. "У него две книги, изданные в России. Он написал третью, которую предложил лондонскому издателю. С тех пор он побывал в нескольких экспедициях. Не говори мне, что он не записывал результаты этих экспедиций. Это было бы неестественно ".

"Я исполняла обязанности его секретаря", - сказала она. "Я должен знать".

"Ну, если это не в виде книги, тогда это в виде заметок - никто не истощает свои личные ресурсы в серии экспедиций, не записав результат".

Она слегка пожала плечами. "Вы не можете судить доктора Ван дер Воорта по своим собственным или чьим-либо еще стандартам. Он сохранил все

в его голове." И она многозначительно добавила: "Видите ли, он никому не доверял".

"Тогда о чем говорил Гилмор?" Голос профессора Холройда заострился. Ее отношение явно задело его за живое. "Он сказал что-то о дневнике".

"Дневник доктора Ван дер Воорта вряд ли заинтересует вас".

"Почему бы и нет? Дневник - называй это как хочешь. ."

"Его журнал был посвящен бихевиоризму. Это был

очень личный документ, не имеющий ничего общего с его экспедициями или какими-либо открытиями. ."

"Я в это не верю". Его тон был резким, акцент более заметным. "Дневник - это именно то, что я ожидал бы от него сохранить; основа для другой книги". Он поднялся на ноги, и теперь он двинулся к ней. Он был крупным, дряблым мужчиной, а она выглядела крошечной, когда стояла к нему лицом. "Давай, девочка. Лучше скажи мне, где это. Он исчез, вы знаете - с деньгами, которые ему не принадлежат. Я не обязан привлекать к этому власти, но если экспедиция должна продолжаться, у нее должна быть вся необходимая информация ". Он стоял там, ожидая, пока она колебалась.

Наконец она сказала: "Тогда очень хорошо - это у доктора Гилмора". "Гилмор?" Он не потрудился скрыть свое раздражение. "Но у вас есть копия, не так ли?"

Она одарила его натянутой улыбкой. "Это было в рукописи".

"Я понимаю". Он колебался. "Ну, я ожидаю, что доктор Гилмор будет

в Государственном музее на сегодняшнюю лекцию. Я поговорю с

он." Он повернулся ко мне. "И я свяжусь с тобой снова, как только

поскольку у меня есть какие-либо новости. Я так понимаю, по этому адресу тебя найдут?"

Я собирался сказать, что уезжаю на следующий день, но вмешалась Соня Винтерс. "Я прослежу за тем, чтобы все письма были пересланы". Он улыбнулся, его глаза заблестели. "Я уверен, что вы согласитесь, мисс Уинтерс". Он внезапно стал само очарование, когда прощался с ней. Тогда я отвел его вниз. "Скажите мне, - спросил он, когда я открыл перед ним дверь, - мисс Уинтерс ваша родственница?"

"Нет".

"Ты хорошо ее знаешь?"

"Я встречался с ней дважды".

Он хмыкнул. "Ну, это не мое дело, но, похоже, она считает себя кем-то большим, чем секретаршей". И он добавил: "Я бы настоятельно посоветовал тебе убедиться, что у тебя есть контроль над трудами твоего отца - его заметками, его дневником, всем. Они могли бы иметь огромную ценность - с научной точки зрения ". Его манеры внезапно стали доверительными. "У меня большое влияние в академических кругах, и я знаю, о чем говорю". Он улыбнулся и дружески похлопал меня по руке. "Я надеюсь, что когда мы встретимся снова, ситуация разрешится сама собой".

Вернувшись в кабинет, я обнаружил ее стоящей в той же позе. "Тот человек". Ее голос дрожал. "Если бы доктор Ван дер Воорт знал, что деньги пришли от него ..." Она уставилась на меня. "У вас не найдется сигареты, пожалуйста?"

В смятой пачке, которую я достал из кармана, осталось всего три. Она взяла сигарету почти вслепую, и я зажег ее для нее. "Он ненавидел академический мир, всех институциональных профессоров, которые судят, никогда не пачкая рук в поле, никогда не потея и не уставая, живя за счет работы других и не рискуя ни пенни из своих собственных денег. В особенности англичане".

"Он всегда ненавидел англичан", - сказал я. "Он был южноафриканцем, не забывай".

Тогда она набросилась на меня. "Ты думаешь, что это освобождает тебя - что он ненавидел тебя, потому что ты англичанин. Позволь мне сказать тебе вот что: это было из-за того, кто ты есть, а не из-за твоей национальности. . Иди Хемелл", - сказала она. "Неужели ты не понимаешь? Академический мир ужасно безжалостен. Вот почему он отказался. Он сказал, что они были как пиявки, сосущие кровь других, присваивающие себе все заслуги. И этот человек, Холройд, худший из всех. Вся его жизнь, вся его репутация - это построено на мозгах других ".

"Тогда почему ты сказал ему, что Дневник у Гилмора?"

"Потому что он единственный, кому доктор Ван дер Воорт доверял. Дневник у него в безопасности. Он знает, что за человек Холройд. И в любом случае, это не тот дневник, за которым охотится Холройд - это бы ему не помогло."

Затем она сделала паузу, и я спросил: "Где сейчас старик - ты знаешь?"

"Откуда мне знать?" Она подошла к столу, затянулась сигаретой, как будто никогда раньше не курила, и уставилась в окно, повернувшись ко мне спиной. "Этого бы никогда не случилось, если бы он знал. Он бы никогда не принял деньги. Но он был в отчаянии, а потом вспомнил о письме, которое получил от лорда Крейгаллана. Это было как ответ на молитву. Даже тогда он откладывал на месяцы. И после того, как он написал Крейгаллану и ему пообещали "Лендровер" и помощь квалифицированного помощника, он даже не подозревал."

"Должно быть, он понял, что к этому были привязаны определенные условия".

"Политические нити, да. Он привык к этому. Политика для него больше ничего не значила. Все, о чем он заботился, это завершить работу, которую он уже начал. В чем-то он был похож на ребенка, и его болезнь напугала его. Это заставило его осознать, что у него не так много времени. И теперь это." И она добавила: "Я никогда не читала журнал. Но у доктора Гилмора есть. Вот по этому поводу он и хотел его видеть. Я думаю, он боялся чего-то подобного. . " Ее голос затих. Она на мгновение замолчала. Наконец, она затушила сигарету, вдавив ее в пепельницу. "Я не ожидал, что ты вернешься сюда." Ее голос был твердым и ломким. "Затем, когда я увидел свет в этот вечер, я сразу подошел. Я чувствовал, что должен рассказать тебе, что сказал Ганс в своем письме ". И она добавила: "Но сейчас это не имеет значения. Ты все это знаешь". Она внезапно повернулась и посмотрела на меня. "Я полагаю, ты не получил работу, которую искал?"

"Нет. Но у меня есть предложение от другого."

"О". Ее лицо выглядело усталым. "И это не имеет значения — что там произошло?"

"Нет". Что, черт возьми, она ожидала от меня услышать? "У меня нет денег, чтобы отправиться на его поиски".

"Нет, я полагаю, что нет". Слегка пошевелившись, ее рука коснулась тарелки, которую я оставил на столе, и она взглянула на отвратительные остатки моей трапезы. "Я должен был выбросить эти бисквиты". На мгновение она, казалось, растерялась. Затем она улыбнулась, яркой, искусственной улыбкой. "Я приготовлю тебе кофе, хорошо?" Она уже направлялась к кухне, а я не останавливался

она. Она явно чувствовала необходимость сделать что-то активно женственное, и мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Две вещи заполнили мой разум - то, как этот дом притягивал тех, кто был связан с моим отцом, как будто его задумчивая личность была живой силой в его стенах, и необычная картина, которая почти против моей воли втягивала меня в сферу его деятельности. Что, если бы эта схема продолжалась? Я сел за стол и закурил одну из двух оставшихся сигарет, думая об этом, осознавая неизбежность, задаваясь вопросом, что бы я сделал, если бы наши пути пересеклись.

Я все еще думал об этом, когда девушка вернулась с кофе на подносе. "Извините, молока нет", - сказала она. "И это растворимый кофе". Я предложил ей свою последнюю сигарету, и она взяла ее. Кофе был жидким и горьким. Мы пили его в тишине, наши мысли текли по разным направлениям. И когда я попытался заставить ее объяснить, что произошло, она только покачала головой и сказала: "Это никуда не годится. Для тебя это не имело бы большого значения." И она добавила, наполовину про себя: "Я беспокоюсь о Гансе. Он очень серьезный мальчик и настолько поглощен учебой, что не знал бы, что с этим делать." Она была замкнутой и очень напряженной, сидела там, держа в руках дымящуюся чашку и попыхивая сигаретой. Ее пальцы были длинными и тонкими, запястья маленькими. Мальчишеская стрижка ее волос подчеркивала изящество ее черт. Это был первый раз, когда у меня была возможность изучить ее лицо. Он был похож на кусок тонкого фарфора, очень бледный, очень четко очерченный, с высоким лбом, прямым и точеным носом, сильным ртом и челюстью.

Она встретила мой пристальный взгляд и неуверенно улыбнулась. Ее глаза были цвета аквамарина, и в свете лампы они казались блестящими на фоне окружающих белков. "Когда ты уезжаешь?" она спросила.

"Завтра".

Она кивнула. На самом деле ей было неинтересно. "Я полагаю, это тот самый Борг". И она добавила: "Он мошенник, не так ли?"

"Он торгует антиквариатом", - сказал я.

"И куда он тебя посылает?"

"Мальта. А потом Индейка". Я не знаю, почему я сказал ей. Я

предположим, я хотел ее реакции, поделиться своим ощущением формирования шаблона.

Ее глаза расширились, но это было все. "Что ж, я надеюсь, что у вас удачного путешествия". Она допила свой кофе и затушила сигарету. "Я должен идти сейчас". Она поднялась на ноги, ее руки автоматически разглаживали шерстяное платье. Оно было очень коротким и облегающим, так что она выглядела еще меньше, чем была на самом деле. Я тоже поднялся, и она заколебалась, глядя на меня снизу вверх. "Если у тебя не хватает денег. ."

"Нет, со мной все будет в порядке, спасибо".

Я проводил ее до двери. На улице было холодно, канал казался черной лентой, разорванной отражением освещенных окон напротив. Мы постояли там мгновение, неловкая пауза заставила нас замолчать. Наконец она сказала: "Мой адрес - № 27B - если вам понадобится связаться со мной". Затем она повернулась и ушла, быстро направляясь к мосту.

Я мгновение наблюдал за ней, внезапно почувствовав себя одиноким, затем резко поднялся обратно по крутой маленькой лестнице и взял свое пальто. Было уже девять тридцать. Не так много времени, но был просто шанс - последний шанс сломать шаблон. И если бы я остался в том доме, я знал, что притяжение его личности было бы подавляющим. Но на протяжении всей обледенелой улицы, хотя я шел быстро, я не мог уйти от него, мой разум снова прокручивал в голове то, что сказал мне Холройд, поведение девушки и этого милого старика с его странной заботой о студенте, которого он не видел тридцать лет.

Ветра не было, и когда я добрался до Остердока, над водой висел белый туман, корабли стояли у причалов, как призраки, видны были только их трубы и мачты. Было как раз на десятом, когда я вошел в "Принс Хендрик" и Столк был там, его взъерошенные волосы выбивались из-под темного воротника его куртки с обезьяньим принтом, когда он облокотился на стойку. Он был с группой норвежцев, все говорили на плохом английском, и я заколебался. Но потом он повернулся и увидел меня. "Ты!" - крикнул он своим глубоким раскатистым голосом. "Что ты здесь делаешь? Этот сопляк никуда не годится?"

Я сказал ему, что мужчина выздоровел, и он рассмеялся. "Итак, нет

молодец, да?" Он потребовал еще Бокму. "Выпей это. А теперь я представляю вам Каптейна Йоханнессена. Он направляется в Дурбан, а затем в Окленд, и у его третьего помощника - как вы думаете, а? — корь. У него корь, ja ". И они покатились со смеху.

Я оставался пить с ними в течение часа, и все это время я прокручивал это в уме. Йоханнес был крупным, дружелюбным человеком, его офицеры были достойной компанией, как и все норвежцы. И корабль направлялся в Новую Зеландию. Мне нужно было только спросить его. Мне нужно было только сказать, что я хочу эту работу. Столк дал мне возможность открыться и ждал. Но почему-то слова застряли у меня в горле. Корабль, море, незамысловатая рутинная жизнь, грубые шутки, смех, непринужденное общение - все это было у меня в руках, и я отпустил это. "Если ты откажешься от этого юнца, - прогремел Столк, - то сможешь купить себе Бокму".

Это было чертовски глупо с моей стороны. Корабль направлялся туда, куда я хотел попасть - к новой жизни, и все, что я сказал, было: "У меня уже есть работа, спасибо".

Это был старик, конечно. Я знал это. И, возвращаясь в одиночестве по пустынным улицам, обратно в тот дом и спальню моего детства, я пытался понять, что же я такого сделал. Мне был дан шанс вырваться из стереотипа, и, Бог знает почему, я отказался от него. Я не из тех, кто страдает комплексом вины, и открытие, что он был моим отцом, на самом деле ни черта не изменило.

Лежа в постели, все еще думая об этом, я начал смутно осознавать, что не столько старик, сколько мир, который он представлял, уводил меня от старой корабельной жизни к неопределенному будущему. Вещи, которым он пытался научить меня, и которые я отвергал - казалось, что они почти дремали в моем подсознании. Не было другого способа объяснить пробуждение.интереса, который я испытывал, просматривая его книги, особенно во время разговора с девушкой и доктором Гилмором. И тогда тоже было чувство, что я должен увидеть его снова, если я когда-нибудь пойму свою собственную модель поведения - я помню его любимую фразу-

бередил. Пожалуй, единственное, что у нас было общего, это вспыльчивость характера, которая приводила к насилию.

Я был в магазине Борга незадолго до десяти с упакованным чемоданом. Он стоял у Будды, ожидая меня, и я видел, что он испытал облегчение. "Вы все готовы. Хорошо. Я заказал такси." Он вытащил конверт из кармана своего свободного твидового пиджака. "Это ваш авиабилет, а также фунты стерлингов на Мальту и несколько драхм - они вам понадобятся на островах". Он протянул его мне, улыбаясь. "Видишь, я доверяю тебе".

"У тебя нет выбора", - сказал я, и дружелюбие исчезло из его глаз. Он стоял там, ожидая, зная, что у меня была причина сказать это. "У тебя есть большая таблица?" Я спросил. "Тот, который включает в себя всю Грецию?"

Он провел меня в свой кабинет и достал "Восточно-средиземноморский вестник". Она была сложена вчетверо, и когда он развернул ее, складки показали, что ею часто пользовались. Черные волосы блестели на тыльной стороне его ладони, а перстень с печаткой сверкал в солнечном свете из окна, когда он прослеживал линию от Мальты до Крита. "Около пятисот миль", - сказал он. "А Ираклион - это порт въезда. Вы можете получить там свои греческие транзитные документы ".

"Это моторная лодка?" Я спросил.

"Парус и сила. Это старая лодка, но у него новый двигатель ".

"Скажем, четыре дня". Мои глаза изучали длинный, выступающий на юг полуостров материковой Греции. "Еще два, возможно, три дня до Самоса. И я тебе там не нужен до начала мая. Это больше месяца".

"Месяц - это не слишком большой срок для властей, чтобы привыкнуть к вашему присутствию. К чему ты клонишь?"

Я нашел то, что хотел, и я выпрямился. "Вы не возражаете, если я выберу более северный маршрут, не так ли? У нас полно времени ".

"Почему?"

"Ионическое море - я всегда хотел взглянуть на западное побережье Греции".

Он знал, что это не было настоящей причиной, и на мгновение я

думал, с ним будет трудно. Я кладу конверт с билетом и деньгами на стол. Он посмотрел на это, а затем на меня. "Сколько времени это займет у тебя?"

"Неделя", - сказал я. "Не больше".

Он колебался. Наконец он кивнул. "Ja. Что ж. . хорошо."

Тогда мы обсудили детали, и когда приехало такси, он сам отвез меня туда.

"А когда я завершу доставку?" Я спросил.

"Тогда у нас есть еще один небольшой разговор, а?"

Чуть больше часа спустя я был в воздухе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мужчина-Искатель

Когда я прибыл на Мальту, было темно, воздух был мягким и пах морем. Такси из аэропорта доставило меня в отель Phoenicia, а оттуда я сел на автобус до пристани для яхт в Та'Сибиекс. Набережная была забита лодками, лесом мачт, выделяющихся на фоне ночного неба, и мне потребовалось некоторое время, чтобы найти Коромандель. Она лежала на берегу острова Маноэль между хромированным джин-паласом и большим итальянским океанским рейсером. Она казалась переделанной из какой-то рыбацкой лодки и зажатой между этими двумя сверкающими монстрами, обращенная кормой к причалу, как и все остальные, она выглядела на свой возраст. В рулевой рубке на носу зажегся свет, и на мой оклик немедленно ответил невысокий мужчина с румяным лицом и седеющими волосами. Он был одет в синие джинсы и старую синюю майку и вышел на корму, вытирая руки о хлопчатобумажные отходы. "Мистер Ван дер Воорт?" Деревянная доска служила сходнями, и он поставил на нее ногу, чтобы удерживать ее устойчиво, когда я поднимался на борт. "Извините, что не смог с вами познакомиться". Он забрал мое дело. "Это все твое снаряжение?" Он казался довольным, когда я сказал, что это так.

Палубы были сильно изношены, фальшборты обшарпаны, а со шкафчиков на корме отслаивалась краска. Но сама рубка блестела новым лаком. "Сегодня днем мы нанесли второй слой, так что берегитесь". И он добавил: "Извините, старушка в некотором замешательстве, но как только я получил телеграмму мистера Борга, я приказал ее почистить и нанести слой противообрастающего средства. Мы получили ее обратно только сегодня утром ".

Я последовал за ним в рулевую рубку, где были подняты половицы и демонтирована большая часть рулевого механизма. Он устанавливал автопилот, купленный как металлолом с сильно поврежденной яхты, которую отбуксировали на буксире. "Большая часть оборудования на этом корабле - моя собственная работа, как вы могли бы сказать", - сказал он. На корме рулевой рубки был короткий трап, ведущий вниз, в каморку с рабочим столом. Горел свет, освещая хаос из банок с краской, кистей, инструментов и деталей механизмов. Но хаос был лишь поверхностным, на кормовой переборке аккуратными рядами стояли ящики для винтов и болтов, область над рабочим столом была оборудована для инструментов, а к стене правого борта были прикреплены пиротехника, журнал регистрации, противотуманный рупор, огнетушители. Под ними, на специальных стойках, находились три акваланга и пара подвесных моторов.

На дальней стороне рулевой рубки второй трап вел на нос, вниз, в салон, который, вероятно, когда-то был рыбным трюмом. Контраст был очень заметен. Здесь царили порядок и комфорт, диванные койки были обиты ситцем, иллюминаторы занавешены ситцевыми занавесками, латунные изделия блестели, а тонкое гондурасское красное дерево было отполировано до насыщенного блеска. Он показал мне мою каюту, которая находилась на корме, двухместную каюту, обтянутую ситцем с другим рисунком. И когда я похвалил его за состояние его корабля внизу, он сказал: "А, это жена. Она очень разборчива." И он добавил: "Она пошла в кино с людьми из "Фанни Два". На сегодня с меня хватит. Это всегда плохо после того, как ты поскользнулся - грязь, понимаешь ".

Он показал мне, где находятся "головы", а затем оставил меня разбираться в себе. В свете фонарей внизу он выглядел моложе, чем показался на первый взгляд, около сорока, как мне показалось. Хороший солидный тип, не очень яркий, но надежный. Я задавался вопросом, какой была бы его жена. Борг ничего не говорил о жене.

Когда я вернулся в салун, он ждал меня там, рядом с ним был открыт шкафчик с напитками, а на столе стояли два стакана. "Что будете пить, мистер Ван дер Воорт - Скотч?" Он смыл масло с рук и лица и был одет в яркую клетчатую рубашку с закатанными рукавами.

Я сказал, что виски было бы неплохо, и сказал ему, что меня зовут Пол.

Он улыбнулся, показав мне ровный ряд того, что выглядело как вставные зубы. "Хорошо. На маленьком корабле лучше всего называть по имени. Меня зовут Берт, а мою жену Флоренс, хотя она отзывается на Флор-ри." Он издал быстрый, хихикающий смешок. И, разливая напитки, он сказал: "Повезло, что вы не попросили джин. Они разрешают нам брать из камеры хранения только одну бутылку в неделю, и у джина ее почти хватило." Это был солодовый виски, и он дал мне его чистым.

"Ваша жена ездит с вами во все ваши поездки?" Я спросил.

"О, да. Корабль - наш дом, видишь ли, а Флорри - хороший моряк. В некотором смысле лучше, чем я ".

Я спросил его, когда мы сможем уехать, и он сказал, что думает к концу недели. "Мы заправились топливом и водой, и запасы заказаны на завтра. Это больше касается подготовки корабля. Телеграмма мистера Борга застала нас врасплох, а Эгейское море - довольно долгий путь ".

"Сначала мы отправимся на западное побережье Греции", - сказал я.

"О? Мистер Борг сказал Крит". Но он спокойно воспринял изменение плана. На самом деле, он, казалось, испытал облегчение. "Пилос - хороший порт въезда. Мы делали это раньше. Это триста шестьдесят шесть миль, и курс ближе к южноитальянским портам. В то время как Крит - это одинокий путь, понимаете ". И он добавил: "До тех пор, пока мы не получим сообщение от gregale-a. нор'-истеру было бы неудобно отправляться в Пилос. Но если повезет, у нас будет вестерли в начале сезона. Не то чтобы это имело значение, заметьте. "Кори" - крепкий маленький корабль. Построен как рыбацкая лодка на реке Клайд еще на рубеже века - тысяча девятьсот шестого, если быть точным - и

звучит как колокол. И у нее совершенно новый двигатель ". Он сказал это с гордостью. "Подойди и взгляни".

Он повел меня в рулевую рубку и вниз по служебному проходу по левому борту. На корме за верстаком он поднял крышку люка. "Я потратил всю зиму, устанавливая это сам". Он включил свет, чтобы показать большой Perkins diesel. Там также был генератор и ряд аккумуляторов Nife, а также компрессор, и весь моторный отсек отражал любовную заботу преданного своему делу инженера, медь и латунные изделия блестели, и нигде на ярком лакокрасочном покрытии не было ни пятнышка масла. "Судно прошло тестовый прогон около шести часов с дополнительными перекосами в кормовой части, и, направляясь на верфь острова Маноэль и обратно, оно было милым, как птичка. Не могу дождаться, когда выйду в море и опробую ее как следует ".

"Какую скорость это тебе даст?"

"Я думаю, около восьми узлов". Он смотрел вниз, его глаза сияли от предвкушения. "Мистер Борг рассказал вам, что он сделал?"

"Что ты имеешь в виду?" Спросил я, задаваясь вопросом, какое отношение к этому имеет Борг.

"Нет, конечно, нет. Такой приятный парень, как этот, не стал бы афишировать тот факт, что он кому-то помог ". Он оперся своими толстыми волосатыми руками о край люка, не сводя глаз с этого сверкающего механизма. "Когда я купил Coro-mandel, в ней был старый Кельвин. Один из самых ранних. Я облил кровью этого ублюдка - все склеилось и чертовски заржавело. Чудо в том, что это привело нас сюда ".

И он рассказал мне, как в течение двух сезонов он поддерживал это, делая собственные замены, когда что-то ломалось. Затем, в августе прошлого года, Борг зафрахтовал лодку на несколько дней.

"Я думаю, он немного устал от Хилтона и захотел подышать морским воздухом. Затем, когда мы вышли на Гозо, он сказал, что насчет того, чтобы быстро добраться до Пантеллерии. Видите ли, он смотрел на карты, и у него внезапно возникло желание сделать переход. Похоже, он ничего не понимал в таможенном оформлении, но поскольку поездка туда и обратно была быстрой, я решил рискнуть. На полпути этот старый двигатель начал барахлить. Это был сломанный клапан, и потребовалось

у меня целый день на то, чтобы обработать и подогнать замену. Мы даже не могли плыть. Не было ни малейшего дуновения ветра".

"Ты добрался до Пантеллерии?"

"В конце концов, да. К тому времени я объяснил ему таможенные и въездные формальности - видите ли, Пантеллерия итальянская, — поэтому мы не стали заходить в порт Пантеллерия, а просто объехали остров на автомобиле, поближе, чтобы он мог увидеть необычное лавовое образование. Мы провели ночь в маленькой бухте, быстро доставили его на берег, а затем вернулись на Мальту. Короче говоря, на обратном пути он сказал, что случайно познакомился с торговцем металлоломом в Голландии, у которого был современный дизельный двигатель для утилизации. Это было спасено с небольшого траулера, затонувшего без дела. Он сказал, что ему так понравилось, что он хотел бы сделать мне подарок. И это все ", - добавил он, с гордостью указывая. "Имейте в виду, это было немного подзабыто, но все равно это было чертовски щедро с его стороны - должно быть, обошлось чертовски дорого, чем чартер. Я отказался от этого, конечно. И все, что он получил от этого, это четыре дня в море, несколько часов на берегу на Пантеллерии и немного вина ".

"Где ты взял вино?" Я спросил.

"В Пантеллерии. Он очень любил вино, и несколько человек в бухте, где мы бросили якорь на ночь, позволили ему взять четыре ящика ".

"А как насчет таможни, когда вы вернулись на Мальту?"

"О, мы не прошли таможню - не смогли бы после того, как вот так ускользнули. Не то чтобы они беспокоились о вине. В любом случае, - добавил он, - когда мы заходили в Эмеральд-Бей - это на Литтл-Комино в проливе между Мальтой и Гозо, - там были несколько друзей мистера Борга на моторной лодке, так что мы были предоставлены сами себе, когда вернулись на пристань. Он выпрямился, все еще глядя на двигатель. "Выглядит мило, не так ли?" Он выключил свет и закрыл люк с явной неохотой. "Мистер Борг - ваш друг, я так понимаю", - сказал он, направляясь обратно в салон. "Ну, ты скажи ему, как я благодарен. Этот двигатель, а теперь чартер, которого мы не ожидали. Не часто встретишь такого богатого человека, который сделает добро кому-то менее удачливому ".

Не от мира сего был таким, каким его описал Борг. Но это

трудно было поверить, что кто-то может быть настолько наивен. Только когда я заставил его рассказать о себе, я начал понимать. Он был уроженцем Восточного Лондона, большую часть своей жизни проработавший слесарем в Королевских ВВС. Он женился на Кипре, а затем уволился из ВВС и поселился в Грейт-Ярмуте, где создал небольшой инженерный бизнес по производству специализированных изделий для буровых установок Северного моря.

"Но правительство изменилось, инфляция ударила по нам, и мы потеряли бизнес голландских и датских фирм. Если бы я продержался, пока они не обесценились, возможно, со мной все было бы в порядке - по крайней мере, я получил бы лучшую цену. Как бы то ни было, я распродал все почти до дна ". Его широкие плечи дернулись, самоуничижительное пожатие плечами. "Я не очень деловой человек, но, по крайней мере, лодка была дешевой".

Он сам обратил ее в свою веру в рыбном порту Грейт-Ярмута, а затем они продали свой дом и поплыли на юг, в Ла-Манш. "Это было чудесно - только мы сами, море и иностранные порты. Беспокоиться не о чем, только о погоде".

Тогда он допил вторую порцию и начал рассказывать мне историю о плавании, о том, как они попали в сильный шторм в Бискайском заливе. "Ты можешь ориентироваться?" - внезапно спросил он. "Я имею в виду, по звездам. Мистер Борг сказал, что вы опытный моряк." Когда я сказал, что могу, он кивнул. "Я немного изучил это - у нас на борту есть секстант. Тростниковый альманах и все таблицы. Но у меня не хватает терпения на такого рода вещи. В любом случае, мы не видели солнца три дня ..."

Он остановился, склонив голову набок, прислушиваясь. На палубе послышались голоса, а затем шаги. Мгновение спустя на пути компаньонки появилась маленькая женщина с яркими глазами в оранжевых брюках. Она остановилась, когда увидела меня. "О, вы прибыли". Она быстро подошла и пожала мне руку. "Мне жаль, что меня здесь не было". Она взглянула на очки, и ее нос сморщился. "Я полагаю, Берту не пришло в голову предложить тебе что-нибудь поесть?"

"Я поел в самолете", - сказал я ей.

"Уверен? Я мог бы приготовить тебе омлет очень быстро ".

"Совершенно уверен".

Она колебалась, ее глаза изучали меня. Она была намного моложе своего мужа, невысокая, крепкая женщина с темными глазами и очень чистой оливково-коричневой кожей. Ее черные волосы и овальная форма лица придавали ей сходство с Мадонной. Но это было только в покое. У нее был непостоянный характер, и это, как я узнал позже, объяснялось ее смешанным происхождением - ее отец был англичанином, мать - киприоткой. "Ну, я все равно приготовлю кофе". И она исчезла на камбузе, который находился в кормовой части салона по левому борту.

За кофе она задала мне вопрос, которого мне следовало ожидать. Она хотела знать, почему я собираюсь в Грецию в начале сезона. "Вряд ли кто-нибудь покинет пристань раньше мая, большинство из них не раньше июня". Она слегка нахмурилась, и в уголках ее глаз появились маленькие морщинки, когда она смотрела на меня, ожидая ответа.

Ее муж почувствовал мое нежелание. "Когда он уйдет - это его личное дело, Флорри. В конце концов, он фрахтователь ".

"Я знаю это, Берт. Но все же … это наша лодка. Я думаю, мы должны знать ". Ее голос был приглушенным, но довольно решительным.

Я не думаю, что она что-то заподозрила. Просто поспешное оформление хартии заставило ее почувствовать себя неловко. И вместо того, чтобы пытаться придумать причину, я рассказал им об экспедиции моего отца.

Она сразу расслабилась. "О, это все объясняет".

"Он исследует пещеры?" - Спросил Берт. "Или просто копать?"

"Понятия не имею", - сказал я.

Он спросил меня, где находится лагерь, и когда я сказал ему, он поднялся в рулевую рубку и вернулся с картой западного побережья Греции. "Если это пещеры, то я мог бы быть чем-то полезен", - сказал он, раскладывая это на столе. "В детстве я принадлежал к спелеологической группе - рытье ям, вы знаете. Однажды мы ездили в Испанию - посмотрели Альтамиру. Это пещера, в которой полно доисторических рисунков, на северном побережье недалеко от Сантандера." Его короткий палец указал на Джанину. "Похоже, Превеза была бы лучшим портом - Яннина находится примерно в шестидесяти милях отсюда, и, судя по ней, дорога хорошая. Мы можем въехать в Пилос, а затем отправиться прямо вверх по побережью, через

сужается между Меганиси и Левкасом. Ты знаешь канал Левкаса?"

Я покачал головой.

"Странное место - для Греции, то есть. На самом деле, больше похоже на Голландию. Очень плоская, и чертовски большой форт на обоих концах. Превеза находится всего примерно в восьми милях за северной оконечностью канала."

Мы немного изучили таблицу, а потом я сказал, что устал, и пошел спать.

Я очень мало видел Мальту в течение следующих двух дней, только остров Маноэль и несколько узких улочек Слимы с балконами. Пока Берт заканчивал установку автоматического рулевого механизма, а Флорри разбиралась с запасами, я закончил лакировку обшивки и приступил к перекраске фальшбортов. "Не часто мне попадается фрахтователь, который будет работать так же усердно, как ты", - сказал Берт. Но я не возражал. Было что-то очень приятное в том, чтобы подготовить эту старую лодку к выходу в море, и работа отвлекала мои мысли от собственных проблем.

В субботу утром мы зашли на таможенные склады, прошли таможню и, перекусив на берегу, скользнули и направились ко входу в Слима-Крик на двигателе. С юго-запада дул сильный ветер, и мы развернулись под зубчатыми стенами Святого Эльма и подняли лебедкой гафельный грот, а затем бизань. Солнце освещало нагромождение зданий из медового камня в Валлетте, и когда мы выезжали из Драгут-Пойнт, с крыши одной из церквей раздался пулеметный треск петард, маленькие облачка дыма на фоне безоблачного неба в честь празднования какого-то святого.

Море у входа было неспокойным и холодным, так что я порадовался приобретенным непромокаемым курткам. В это время мы поднимали кливер в облаке брызг, и когда мы правильно закрепили его на конце короткого бушприта, Берт выключил двигатель, и во внезапной тишине мы проплыли близко под кормой американского авианосца 6-го флота и взяли курс на Грецию по пеленгу чуть северо-восточнее.

Видимость была хорошей, и только почти в 17.00 мы потеряли низкую линию Мальты за горизонтом. Час спустя мы сломали печать на ячейке для хранения товаров и имели

наш первый напиток в море, лодка легко плывет со скоростью около шести узлов при ветре в четверть правого борта. Мы рано поужинали, а затем, с наступлением темноты, отправились на вахты, мы с Бертом разделили ночные смены, а Флорри сменила нас на утреннюю вахту.

Когда я позвонил ей, в конце последней ночной вахты, ветер усилился почти до 7 баллов, руль был тяжелым, а судно проявляло тенденцию к рысканию. Я думаю, она уже проснулась, потому что ее глаза были открыты, когда я включил свет в их каюте. "Ты хочешь сократить паруса?" спросила она, быстро выскользнув из своей койки, ее черные волосы были взъерошены, а лицо все еще раскраснелось со сна. "Я разбужу Берта, если хочешь". Он тихонько похрапывал на другой койке.

"Лучше сначала посмотрим, что ты думаешь", - сказал я и вернулся в рулевую рубку. Мы отклонились примерно на одно очко от курса, и я вернул ее голову назад. Свет компаса угасал с рассветом. Теперь я мог видеть волны более отчетливо. Они были крутыми и обрывистыми, море до горизонта отливало белизной, небо впереди было бледно-полупрозрачно-зеленым, только начинающим окрашиваться в скрытые лучи солнца.

Ей не потребовалось много времени, чтобы одеться, и когда она вошла в рулевую рубку, она постояла там мгновение, глядя на море и на паруса слегка прищуренными глазами - холодная, почти профессиональная оценка. Затем она взяла у меня штурвал и подержала его, чтобы почувствовать лодку. "Нет, я думаю, с ней все в порядке", - сказала она. "Внизу всегда звучит хуже". Она коротко рассмеялась. "Я склонен впадать в панику, когда вокруг много шума".

На ней был толстый черный свитер с воротником-поло и красные непромокаемые брюки. "Это тяжело для Берта", - сказала она. "Он действительно хотел запустить свой новый двигатель. Но мне нравится вот так - просто шум моря". Теперь она полностью проснулась, и ее глаза блестели от возбуждения от скорости и движения. "Разве это не волнует тебя - море, когда оно такое?" Но потом она рассмеялась. "Нет, конечно - вы, должно быть, пережили множество действительно больших морей".

"В Северной Атлантике, да. Но с большим судном это гораздо более отдаленно ".

Она проверила штурвал, когда под нами прокатилась набегающая волна, сосредоточенно закусив губу, и кливер опустел и наполнился с треском в такт крену. Зелень исчезла с неба впереди. Рваные клочья облаков показывали край пламени, и прямо на горизонте остров расплавленной лавы, казалось, вспыхивал из моря.

"Сколько лет твоему отцу?" она спросила.

"Я не знаю", - сказал я. "Лет шестидесяти, я полагаю".

Затем она взглянула на меня: "Ты беспокоишься о нем, не так ли?"

"Да, я полагаю, что так".

"Тогда почему ты не улетел?"

У меня не было ответа на это, но, к счастью, она восприняла мое молчание как упрек. "Простите, я задаю слишком много вопросов, не так ли?" Она издала короткий смешок, низкий и странно музыкальный, а затем посмотрела на меня, ее губы слегка приоткрылись, темные глаза были нежными.

Мы были одни, вдвоем на буйном рассвете, и я положил руку ей на плечо, и в следующее мгновение она была в моих объятиях, ее губы были мягкими, а тело неуклюжим в тяжелой одежде по погоде. Она оставалась так мгновение, а затем корабль накренился, и она оттолкнулась от меня и снова села за штурвал. Она улыбалась, тихой, загадочной улыбкой. "Ты одинок, не так ли?"

"А ты?" Я спросил.

"Я не одинок. Это просто море. Это меня возбуждает". И она добавила: "А теперь иди спать. Ты полночи не спал."

"Я не устал". Я колебался, осознавая потребность, но не имея способа удовлетворить ее.

"Конечно, нет. Ты слишком напряжен, чтобы чувствовать усталость ".

"Возможно".

Она смотрела на меня, в ее больших темных глазах внезапно появилось сочувствие. "Те два дня на Мальте - ничего, кроме работы, и ты почти не покидал корабль. Даже Берт заметил это. А теперь - в море, - она покачала головой. "Я не знаю, что

проблема в том, и я не спрашиваю, но держать все это в себе - это нехорошо ". Она проверила руль, глядя вперед. "Попробуй расслабиться, почему бы тебе этого не сделать?"

"Ты поэтому поцеловал меня?"

Она улыбнулась. "Это помогает - иногда".

Я кивнул, и мы стояли в тишине, наблюдая, как верхний край солнца кроваво-красным оттенком опускается за горизонт. Затем я проверил показания журнала и ввел курс и пройденный километраж за время моей вахты. Когда я снова обернулся, она была приземистой, почти квадратной фигурой, силуэт на фоне внезапной вспышки света, которая превратила серо-стальную вздымающуюся поверхность моря в оранжевое мерцание. Она опиралась на штурвал, руки держали корабль, все ее существо было сосредоточено на подъеме и размахе движения. Солнце поднялось над горизонтом пылающим шаром, и весь пустой мир моря и неба осветился ослепительным светом, клочья облаков рассеялись, как вуаль, и небо стало бронзово-голубым.

Мои конечности ослабли, и я внезапно почувствовал усталость, когда молча повернулся и спустился в свою каюту. Но сон приходил медленно. В ней было что-то от крестьянки, и я был глубоко взволнован, взбешен тем, что моя уязвимость была так очевидна.

Она позвала меня на завтрак в девять тридцать. За рулем был Берт, и мы были одни. Но она была холодной и отстраненной, очень женственной в синих брюках и белой рубашке. Движение было меньшим, и к полудню ветер стих, и мы были на ходу. Мы выпили в рулевой рубке, и мы втроем пообедали вместе с автопилотом, выполняющим работу. Так продолжалось до конца плавания, и на третий день плавания, на рассвете, мы с Флорри наблюдали, как на фоне восхода солнца прямо над носом корабля вырисовываются очертания острова Сапиенца в виде темного силуэта.

"Ваша навигация очень точна". То, как она это сказала, я подумал, что в ее словах была не только восхищение, но и зависть, потому что к тому времени я обнаружил, что в волнении, которое она испытывала перед морем, была основа страха. Берт был спокойным, почти небрежным во всем, что не было связано с техникой. "В прошлом году наш первый

достопримечательностью Греции был мыс Матапан. Берт ориентировался по точным расчетам и был на много миль дальше - нам пришлось заходить в Каламату вместо Пилоса ". Она смеялась, ее белые зубы выделялись на фоне темной кожи, которая уже загорела от солнца и соленого воздуха. "Ты не говоришь по-гречески, не так ли?"

"Нет".

"Ну, не забудь - если ты захочешь позвонить по поводу своего отца, я могу сделать это за тебя".

Я оставался с ней в рулевой рубке, пока мы не закрыли побережье и я не определил брешь в скалах, которая отмечала вход в бухту Наварино. Затем я позвонил Берту и пошел на камбуз, чтобы сварить кофе. Когда я вернулся в рулевую рубку, мы были уже близко, наши носовые части направлялись к неровному штабелю с дырой посередине. Сразу за ним морская зыбь утихла, и вода была стеклянной, а огромное пространство залива мерцало, как зеркало, в теплых солнечных лучах. Холмы на берегу были зелеными и пестрели цветами. Внезапно наступила весна.

"Это было место, где адмирал Кодрингтон поймал и уничтожил турецкий флот", - сказал Берт. "Здесь под водой лежат восемьдесят три судна, затонувших". Он ухмылялся, в его глазах горел нетерпеливый блеск. Бронза и медь стоят больших денег, и он никогда не нырял в бухте Наварино. "Все, что я когда-либо находил в Эгейском море, кроме амфор, черепков и осколков римского стекла, - это одна-единственная бронзовая статуэтка, довольно потрепанная. Конечно, много мрамора, барабаны колонн, резные сиденья и пара массивных статуй. Но ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться,"

Я спросил его, что случилось со статуэткой, думая, что он, возможно, продал ее Боргу. Но он сказал, что это было на берегу у друзей на Мальте. "Не смею брать это на борт. Греки очень увлечены подводным мародерством ".

Мы сейчас открывали порт, и массивный турецкий замок протянул огромную крепостную стену над защищающим полуостровом. Позади нас, на холмах, которые возвышались подобно краю кратера вдоль обращенной к морю стороны залива, ненадежно возвышались разрушенные остатки другого замка.

Мы бросили якорь в конце причала и пристали носом к синей и желтой диагоналям, обозначавшим зону, отведенную для лодок-визитеров. Капитан порта почти сразу же поднялся на борт, молодой, очень внимательный, очень обаятельный мужчина, который довольно хорошо говорил по-английски. Таможня и полиция последовали за ним, а также врач. Мы отвели их в салон, предложили им виски, которое они приняли из вежливости, но едва притронулись, и через полчаса они ушли, забрав наши паспорта для проставления штампов и свидетельство о регистрации судна, на основании которого офис капитана порта подготовит журнал транзита. "Теперь вы можете сойти на берег", - сказал капитан порта. И когда Берт предложил забрать бумаги, он слегка пожал плечами. "В этом нет необходимости. Мы найдем тебя". И он добавил, смеясь: "Пилос не слишком большое место".

Десять минут спустя мы ели нашу первую рецину на маленькой площади в тени деревьев, где стояла статуя Кодрингтона, охраняемая бронзовой пушкой. По всей площади маленькие смуглые мужчины в темной одежде сидели за чашкой кофе, в то время как женщины в черном ходили по магазинам. А над магазинами названия, написанные нечитаемым греческим алфавитом.

Мы только что прикончили нашу первую бутылку сухого смолистого ахейского вина, и я заказал еще одну, когда к нам поспешил капитан порта в сопровождении сурового вида грека в светлой форме цвета хаки. "Это Капетан Кондилакес из полиции". Он обезоруживающе улыбался, его манеры были такими же очаровательными и дружелюбными, как тогда, когда он посетил нас на лодке. Полицейский тоже улыбнулся, сверкнув золотыми зубами на рябом лице.

Мои мышцы внезапно напряглись. Это не было частью обычной проверки паспорта. Этот мужчина выглядел как старший офицер полиции в Пилосе.

"Можем мы присесть с вами, пожалуйста?" - спросил капитан порта. "На одну минуту, когда мы зададим несколько вопросов?"

Они придвинули два стула, и Берт предложил им выпить. Еще больше улыбок и резкий хлопок в ладоши, подзывающий официанта. Принесли дополнительные бокалы, разлили вино, и я сидел там, наблюдая за ними и задаваясь вопросом, что, черт возьми, я должен был делать-

я здесь, рискуя своей шеей, когда я мог быть в безопасности на борту яхты Йоханнессена по пути в Новую Зеландию.

"Капетан Кондилакес не говорит по-английски, поэтому я говорю за него. Хорошо?" И тогда капитан порта повернулся ко мне, как я и опасался. "Тебя зовут Ван дер Воорт".

Я молча кивнул.

Полицейский достал мой паспорт из бокового кармана своей туники, открыл его на странице с моей фотографией и подтолкнул его через стол своему спутнику. Они немного поговорили, оба уставились на паспорт. "Ван дер Воорт", - сказал капитан порта и посмотрел на меня. "Это голландское имя?"

"Да". Теперь мои руки дрожали, и я спрятал их подальше под столом, проклиная себя за то, что не понял, что Интерпол действовал в Греции.

"Но у тебя английский паспорт. Почему, пожалуйста?"

"Оба моих родителя были англичанами. После их смерти я был усыновлен доктором Ван дер Воортом и взял его фамилию ". Объяснение заняло некоторое время, и когда я закончил, он сказал: "А этот доктор Ван дер Воорт из Амстердама - как его полное имя?"

Я сказал ему, и он повторил это полицейскому, который выразительно кивнул. "И когда ты в последний раз видел его?"

"Около восьми лет назад".

"Так долго?"

И когда я объяснил, он сказал: "Тогда зачем ты приезжаешь в Грецию, если тебе не нравится этот человек?"

У меня не было готового ответа на это. Но, по крайней мере, теперь я мог расслабиться. Их интересовал не я, а старик. "В чем проблема?" Я спросил его. "К чему все эти вопросы?"

Он коротко посовещался с офицером полиции, а затем сказал: "Доктор Ван дер Воорт прибыл в Грецию 9 марта с англичанином и голландским студентом. Они говорят, что это научная экспедиция, которая ищет доисторические поселения. Теперь доктора Ван дер Воорта нигде нельзя найти. Ты знаешь это?"

"Я знал, что между ним и другим членом экспедиции были какие-то проблемы".

"И вот ты приезжаешь в Грецию. Вы арендуете яхту и отправляетесь в плавание

в Пилос, потому что между доктором Ван дер Воортом и этим англичанином, Картрайтом, возникли разногласия ". Полицейский ткнул пальцем в мой паспорт. Капитан порта кивнул. "Но здесь сказано, что вы офицер корабля". Он подтолкнул ко мне паспорт, указав на запись против оккупации. "У офицеров корабля нет денег, чтобы арендовать яхты".

"Я в танкистах", - сказал я, и они кивнули. Пилос был танкерным портом, и они знали, каково это - платить.

"И вы не знаете, где доктор Ван дер Воорт?"

"Нет".

"Где ты надеешься его найти?"

"В Деспотико, деревне к северу от Яннины".

Он снова совещался с офицером полиции. "Капетан Кон-дилейкс настаивает, чтобы ты объяснил, зачем ты приехал в Грецию".

Я сделал все возможное, чтобы удовлетворить его, но это было трудно объяснить, когда я действительно не знал себя. Капитан порта передал все это своему спутнику, и когда он закончил, я снова спросил его, из-за чего весь сыр-бор, почему полиция так заинтересовалась. Но я столкнулся с глухой стеной. Все, что он сказал, было: "Доктор Ван дер Воорт исчез. Естественно, полиция должна его найти ".

Но это не объясняло, почему в таком маленьком местечке, как Пилос на юге Греции, капитану местной полиции сообщили о мужчине, который пропал совсем в другой части страны. И когда я попытался настоять на объяснении, капитан порта поднялся на ноги, сказав, что Капетану Кон-дилейксу придется вернуться в Афины. Затем они покинули нас, принося многочисленные извинения за причиненные нам неудобства и прося, чтобы мы не пытались уйти, пока не будет получено разрешение,

"Что ж, это отличный старый бардак", - сказал Берт.

"Я думаю, это что-то политическое". Флорри задумчиво смотрела на свой пустой стакан. "Капетан Кондилакес в какой-то момент упомянул меры безопасности. Но не волнуйся ", - добавила она. "В Греции все закручено в политическую плоскость. Ты должен набраться терпения".

Мы выпили еще одну бутылку, "рецина" - ледяная и острая.

солнечный свет согревает. Позже мы пообедали в таверне напротив, выбрав то, что хотели, из булькающих горшочков на кухонной плите - рыбный суп и шашлык с фаршированными помидорами. В голой бетонной комнате эхом отдавались быстрые звуки греческого. Мы сами мало разговаривали. И затем, как раз когда мы заканчивали, вошли капитан порта и Кондилакес в сопровождении гражданского лица в светло-сером костюме. Он был выше двух других. "Который из них Ван дер Воорт?" спросил он, когда подошел к нашему столику.

Я поднялся на ноги, и он сказал: "Меня зовут Котиадис. Деметриос Котиадис."

Мы пожали друг другу руки, и он сел, жестом указав двум другим придвинуть стулья. У него было длинное, довольно желтоватое лицо, с большим носом, похожим на клюв, и глазами с тяжелыми веками. Он курил греческую сигарету, и она крепко держалась у него во рту. "Ты говоришь по-французски?"

Я покачал головой.

"Тогда извините за мой английский, пожалуйста". Он хлопнул в ладоши, подзывая официанта, и заказал кофе для всех нас. "Вы прибываете сюда, в Грецию, чтобы встретиться с доктором Ван дер Воортом".

Я кивнул, гадая, что за этим последует.

"Мы тоже хотим его увидеть. Значит, мы сотрудничаем, да?" Он тонко улыбнулся мне.

Я ничего не сказал. Я хотел сигарету, но мои руки снова дрожали.

"Вы знаете, что он исчез?"

"Да".

"Он пропал без вести уже две недели назад. Ты знаешь почему?"

Я покачал головой.

"И вы не знаете, где он?"

"Нет".

"Тогда зачем ты пришел? У тебя есть для него какое-то сообщение, какие-то инструкции?"

"Что ты имеешь в виду?" И поскольку я не понимал, к чему он клонит, я снова начал объяснять, почему я приехал в Грецию. Принесли кофе, разлили по индивидуальным

медные горшки, и он сидел, уставившись на меня сквозь дым своей сигареты. "Вы знаете этого Картрайта, который с ним?"

"Нет".

"Или голландский мальчик, Уинтерс?"

Я покачал головой.

"Но ты знаешь, что были проблемы?"

"Я знаю это - да".

Он колебался. "Возник вопрос о том, чтобы забрать часть денег. Но теперь это улажено; это молодой греческий мальчик, который взламывает ящик с инструментами в "Лендровере". Так что он исчез не по этой причине". Он уставился на меня, ожидая. Наконец он слегка пожал плечами. "Если хочешь, я могу отвезти тебя в эту деревню, где они разбили лагерь".

Я пробормотал что-то о том, что не хочу его беспокоить, но он отмахнулся. "Никаких проблем. Мне нравится помогать тебе. А еще мы можем поговорить - наедине, а?" И он добавил, чтобы было абсолютно ясно, что у меня не было выбора: "Вам повезло, что я сегодня нахожусь в Метони, иначе Кондилакесу пришлось бы доставить вас в Афины для допроса. Если мы уйдем после нашего кофе, то сможем быть в "Деспотико" завтра утром, и тогда ты сможешь поговорить с этим человеком, Картрайтом. Может быть, вы обнаружите то, что мне не удалось обнаружить - где доктор Ван дер Воорт." Он улыбнулся мне и оставил все как есть.

Я закурил сигарету и сидел, наблюдая за ним, думая о предстоящем путешествии и о нас двоих наедине. Это был мужчина под сорок или в начале пятидесятых, хорошо образованный и с сильной энергичной личностью. Было трудно узнать его. Когда я спросил его о его официальной должности, все, что он ответил, это то, что он служил в Министерстве в Афинах и был здесь, чтобы помочь Капетану Кондилакесу в его расследованиях. Конечно, он мог бы работать в полиции безопасности. Но в его манерах была своеобразная смесь жесткости и обаяния, а также определенная атмосфера таинственности. Я подумал, что он, вероятно, из разведки.

Кофе был крепким, сладким и очень горячим, и пока мы сидели и пили его, трое греков разговаривали между собой, я испытал сильное чувство изоляции. Флорри коснулась моей руки. "Все будет хорошо, Пол. Я уверен, что так и будет ". И она добавила: "Мы можем встретиться с тобой в Превезе".

Берт согласился. "Мы можем быть там через два, возможно, три дня - в зависимости от погоды. Мы будем ждать тебя там".

Когда мы допили кофе, Кондилакес вернул наши паспорта, а капитан порта вручил Берту судовые документы. Они были вольны отплывать, когда пожелают. Вернувшись на яхту, я побросал кое-какую одежду в свой чемодан, и к тому времени, когда я был готов уходить, Котиадис ждал меня на набережной, его потрепанный "Рено" задним ходом стоял у трапа.

Было вскоре после двух, когда мы выехали из Пилоса по прибрежной дороге, которая широким кругом огибала залив Наварино, а затем поднималась в горы, и Котиадис все время рассказывал о древней истории своей страны. Он был навязчивым, взрывным собеседником, его английский перемежался французскими и греческими словами, а его энтузиазм по поводу греческих древностей был неподдельным. Всю дорогу через Пелопоннес он говорил и вел машину быстро, нажимая на клаксон на поворотах.

Мы переправились на материковую часть Греции на пароме, который курсирует по проливу, разделяющему два залива Патрас и Коринф. К тому времени солнце село, и мы остановились на ночь в древнем порту Навпактос. Именно здесь, после нашей трапезы, я столкнулся с вопросами, которых ожидал. Мы сидели под платанами на площади, и Котиадис рассказывал о своей ранней жизни на острове Крит, где он родился.

Его семья владела небольшим виноградником, выращивая виноград для торговли изюмом, но когда в 1941 году вторглись немцы, он ушел, чтобы присоединиться к партизанам в горах. Воздух на площади был мягким, а под нами раскинулась средневековая гавань, круг спокойной темной воды, окруженный массивными каменными стенами, которые были построены в то же время, что и замок, возвышающийся на холме над нами. За черным изгибом стены гавани лежал Коринфский залив, безмятежный и бледный под луной. Безмятежность сцены была почти нереальной по контрасту с историей ненависти, насилия и внезапной смерти, рассказанной Котиадисом на отрывистом английском.

Волна освобождения унесла его в Афины, и нарисованная им картина молодого человека, брошенного в политический водоворот, по сравнению с которой мое собственное прошлое казалось скучным. В Афинах он был замешан в еще большем количестве убийств, на этот раз своих собственных людей. "Коммунистическая организация ЭЛАС", - сказал он. "Я ненавижу коммунистов". Мы пили кофе и узо, и тон его голоса внезапно стал довольно жестоким. "Тебе повезло. Вы не переживаете гражданскую войну. Убивать немцев за то, что они вторглись в твою страну - это хорошо, это естественно. Но война между людьми одной расы, это ужасно." Он вздохнул и опрокинул остатки своего узо. "Мы очень политичный народ - очень возбудимый. Все дело в климате, в роскоши. Летом мы играем с четками, пытаемся успокоить нервы, а потом взрываемся, как грозовая туча. Вот почему политика в Греции так опасна ". Он наклонился ко мне. "Вы видели, как отец преднамеренно и хладнокровно убивает собственного сына?" Он кивнул, вытаращив глаза, налитые кровью от сигаретного дыма. "У меня есть. Мальчик был коммунистом. И когда это было сделано, отец бросился на тело мальчика, целуя его в щеку и плача. Это гражданская война. Мне не нравится. Вот почему ты сейчас здесь, со мной. Для нас такой человек, как доктор Ван дер Воорт, может быть опасен. Он коммунист, и если мы его не найдем..."

"Это неправда", - запротестовал я. "Он не был коммунистом..."

"Ах, так вы признаете, что он был коммунистом?"

"Да. Будучи студентом. Но не после тысяча девятьсот сорокового."

"Чи, охи". Он сделал отрицательное движение пальцами. "Apres la guerre - много лет спустя он путешествует по России, получая деньги от советского правительства, пишет книги для публикации в Москве и информацию для своих научных журналов. Зачем он это делает, если он не коммунист?"

"Это было много лет назад", - сказал я. "Примерно с тысяча девятьсот пятьдесят девятого года он работает полностью самостоятельно".

"Откуда ты знаешь? Ты скажи Кондилакесу, что не видел его восемь лет ".

Я повторил то, что сказал Гилмор, но это ничего не изменило. "Когда человек становится коммунистом, он не меняется из-за небольшой жестокости в Венгрии. Коммунизм - это кредо пролетариата, а пролетариат представляет человека в его самом жестоком проявлении".

"Он бы так на это не посмотрел", - сказал я. "Для него Венгрия стала бы ужасным шоком. В любом случае, - добавил я, - я уверен, что теперь он не коммунист".

"Это не моя информация". Он позвал мальчика из кафе через дорогу и заказал еще узо. "Русские финансировали его экспедиции не только в Советском Союзе, но и в Турции. Вы знаете, что Турция вторгалась в нашу страну шесть веков назад. Мы не любим турок, и он был на Кипре, когда начались проблемы". И после этого он сидел, молчаливый и угрюмый, пока не прибежал мальчик с подносом, уставленным бутылками и стаканами. Он выпил половину стакана воды, а затем сказал: "Теперь расскажи мне о себе. Особенно о ваших отношениях с доктором Ван дер Воортом. Я хочу понять, пожалуйста."

Допрос, казалось, длился бесконечно, он все допытывался и допытывался, как будто я пытался скрыть от него какую-то очевидную правду. Но в конце концов он бросил это, или же ему просто стало скучно. Было уже одиннадцать, и вскоре после этого мы покинули площадь и пошли обратно в отель. Это были изматывающие два часа, и даже когда я был в постели, его воинственный, отрывистый английский продолжал барабанить в моей голове.

На следующее утро мне позвонили в половине седьмого, и мы выехали рано, поехав обратно тем же путем, каким приехали, чтобы выехать на главную дорогу, которая вела на запад к болотам Миссолонги. "Читаете ли вы сейчас в Англии своего поэта Байрона?" - Спросил Котиадис.

"Нет", - сказал я.

"Не в школе?" Он печально покачал головой, глядя на меня. "Здесь, в Миссолонги, у него есть штаб-квартира для борьбы за освобождение Греции от турок. Здесь он умирает. Он никогда не видел освобождения. Но в Греции мы помним Байрона. Почему ты его не помнишь?"

У меня не было ответа на это, а Миссолонги выглядела скрягой-

подходящее место. Дорога поворачивала на север, к Агриниону, а затем вниз, к берегам великого внутреннего моря, которое я помнил по карте, - залива Амвракикос. И все время кусочки истории смешивались с вопросами, а солнце становилось все жарче. Отъехав от залива, мы подъехали к перекрестку дорог, налево указывающему на Превезу, направо - на Арту и Янину. Мы повернули направо, снова поднимаясь, и на дороге и в полях были крестьяне.

"За Янниной мы будем совсем рядом с границей с Албанией". Он произнес это с сильным ударением на втором "а", как будто ненавидел это место. "Албания, Югославия, Болгария - весь север нашей страны граничит с коммунистической территорией, и именно с этих коммунистических территорий прибывает доктор Ван дер Воорт со своей экспедицией. Вы знаете, что Красная Армия проводит маневры в Болгарии, все силы Варшавского договора? И их флот находится в наших водах, в Эгейском море". Он пристально смотрел на меня, сигарета свисала с его губ. "Вам не кажется странным, что он приехал в нашу страну из Македонии именно в этот момент?"

"Я сомневаюсь, что он об этом думал".

"Ты думаешь, он не знает, что между арабами и евреями снова назревают проблемы?"

"Еще одна израильско-египетская война?"

"Вы не читаете газет - слушаете радио?"

"Я не говорю по-гречески", - напомнил я ему.

"Но доктор Ван дер Воорт знает".

"Ему было бы неинтересно".

"Нет?"

"Такой ум, как у него, - сказал я, - посвященный работе, которая была всей его жизнью ..."

"Фу! Его тренируют русские, и он уже бывал в Греции раньше ".

Мы все еще поднимались, дорога змеилась по голым холмам с большим количеством камней. С каждой милей мы въезжали все глубже и глубже в сердце Греции, все дальше удаляясь от Превезы и моря.

"Ты не знаешь, когда он был в Греции раньше?"

"Понятия не имею".

Он кивнул. "Конечно, ты не видел его восемь лет. Так откуда ты можешь знать, что он был здесь в прошлом году. Он прибыл четвертого апреля в Керкиру - то, что вы называете Корфу." Он посигналил и проехал мимо грузовика, груженного тростником, прямо впереди был слепой поворот. "В прошлом году он был один, и в течение трех месяцев он бродил в одиночестве по Ионическим островам, в частности по Левкасу, и он находится на Меганиси, где он живет несколько дней в деревне Ватахори. У него с собой палатка и рюкзак, а потом почти две недели от него не было никаких следов . Затем я нахожу его в лимани Левкас - порту, вы понимаете - и после этого он идет из Превезы в Яннину, по пути, которым мы сейчас едем, разговаривая с людьми, взбираясь на вершины холмов, бродя по пересохшим руслам рек, как будто он ищет золото, и все время он делает заметки и рисует маленькие планы. Почему, если он не агент?"

"Он палеонтолог", - устало сказал я. "Он искал кости".

"Кости?" Он уставился на меня, его брови приподнялись, и я оказался в трудном положении, пытаясь объяснить работу моего отца. Если бы я сказал "древние греческие монеты" или "бронзовые статуэтки", он, вероятно, понял бы, но поиск костей и обработанных кремней, следов древнего человека, был за пределами его понимания. "Единственное достойное изучение в моей стране - это великая цивилизация Древней Греции. Ничто другое не важно". И далее он сказал, что проследил доктора Ван дер Воорта до деревни под названием Айос Джорджиос. "Там мы снова теряем его след, целый месяц ничего".

"Вы, кажется, очень внимательно следили за его передвижениями".

"Конечно. Вот почему я нахожусь в Метони, когда ты приезжаешь. В Метони он берет каик на север вдоль побережья. Но все это произошло год назад, поэтому трудно следить за ним с точными датами. Примерно в середине августа он снова сел на каик - в Левкас." Он что-то пробормотал себе под нос по-гречески. "Почему он возвращается к Левкасу? И он находится на том острове больше месяца. Почему?" - взволнованно спросил он.

"Я не знаю".

"Левкас, Керкира, Кефалония, все эти Ионические острова - семь из них - находятся под британским протекторатом в течение пятидесяти лет. Турция и Франция удерживали их в течение короткого времени. За столетия до того, как они стали венецианскими. Поэтому он возвращается к Левкасу — потому что они более уязвимы политически?"

"Он не интересовался политикой".

"Нет? Тогда почему он возвращается на острова? Он там весь прошлый сентябрь. В чем его особый интерес к Левкасу?" Он снова уставился на меня, не обращая внимания на дорогу, так что мы коснулись края.

"Говорю тебе, я не знаю".

"Ты ничего о нем не знаешь". Он сердито ударил по рулю. "Но вы все время говорите, что он больше не коммунист".

"Да".

"Как ты можешь быть уверен? Он для тебя как незнакомец ". К тому времени его терпение было на исходе. "Почему он напал на этого Картрайта?"

"Я не знаю".

"И привлекать к себе внимание исчезновением - это либо очень глупый человек. . Что ты думаешь?" И когда я ничего не сказал, он повернул голову, сердито уставившись на меня. "Ты не склонен к сотрудничеству".

"Я могу рассказать тебе только то, что знаю. Я никогда не интересовался его экспедициями".

"Но ты приезжаешь в Грецию. Почему? Почему ты пришел сейчас?"

Он задавал мне этот вопрос раньше. Казалось, он почувствовал, что это было слабым местом, и это беспокоило меня. "Я говорю тебе, чтобы выяснить, что с ним случилось". Я устало закрыл глаза. В машине было жарко, запах его греческих сигарет был сильным и едким.

Дорога повернула в сторону от Арты, и через несколько километров мы подъехали к водохранилищу с арочными остатками старого акведука в дальнем конце. Он притормозил машину там, где грунтовая дорога сворачивала направо. "Это дорога в Айос-Гиоргиос - то, что вы называете Святым Георгием. Видишь дыру в холме вон там?" Он указал на естественный мост, перекинутый через скалу-

урожай высоко на склоне холма. Сквозь щель виднелось голубое небо. "Это одно из многих мест в Восточном Средиземноморье, где Святой Георгий, как предполагается, убивает дракона; это отверстие, которое делает его копье". И когда мы снова набирали скорость, он сказал: "Теперь, если бы в прошлом году он приехал в Айос-Джорджиос, чтобы осмотреть римские руины того акведука, я бы понял, потому что это часть истории. У входа в залив Амвракикос, в Актионе, недалеко от Превезы, находится место, где цезарь Август победил Антония и Клеопатру. Чтобы отпраздновать свою победу, он построил город Никополь, и чтобы обеспечить Никополь водой, он строит этот акведук. Это очень длинный акведук, почти пятьдесят километров."

Теперь мы были в долине, под нами быстро текла река, а высокие скалистые склоны окружали нас. Долина была прохладной и зеленой, деревья росли у воды, а трава на холмах еще не была опалена солнечным жаром. Там был покой и неподвластное времени качество, и на мгновение я забыл о Котиадисе и будущем.

"Вы знаете, когда доктор Ван дер Воорт впервые приехал в Грецию?"

"В прошлом году ты сказал".

"Ohi ohi." Он яростно замотал головой. "Когда он впервые придет, вот о чем я спрашиваю".

Я попытался вспомнить, говорил ли Гилмор что-нибудь о предыдущих визитах, но в голове было пусто.

"Ты не знаешь?"

"Нет".

Он, казалось, смирился с моей неспособностью помочь ему, потому что слегка пожал плечами. "По моей информации, он был здесь в тысяча девятьсот шестьдесят пятом - вы думаете, это возможно?"

Тогда я вспомнил, что Холройд говорил что-то о визите в 1965 году. "Поскольку его новые теории касались Центрального Средиземноморья, это весьма вероятно", - сказал я. "Но я тогда был в море, и мы были вне связи".

"Ты никогда не пишешь писем своему отцу?"

"Нет".

Он вздохнул и предложил мне одну из своих дурно пахнущих сигарет-

реттес. "Возможно, когда ты поговоришь с Картрайтом. ." Он щелкнул зажигалкой и после этого рассказал мне о том, что произошло после того, как старик уехал на "Лендровере", разговаривая и ведя машину с сигаретой во рту и полуприкрыв глаза от дыма.

Следующим утром Картрайт отправился в Яннину на деревенском автобусе в сопровождении Ханса Винтерса, и в поисках врача они наткнулись на "Лендровер". Как только ему перевязали запястье, Картрайт отправил отчет по воздуху Холройду, и затем они проехались по городу, безуспешно расспрашивая водителей автобусов, гаражи, отели и таверны. На следующий день они остались в лагере, и только утром 17 марта они сообщили в полицию в Яннине. У них тогда очень не хватало бензина и к тому времени, когда Лондон перевел им дополнительные средства, полиция безопасности взяла верх. "Тогда я отправляюсь в Деспотико, чтобы допросить их. Может быть, это правда, что они не знают, где Ван дер Воорт. Но я не хочу, чтобы еще какие-нибудь археологи исчезали, поэтому я ограничиваю их территорию их лагеря охраной, чтобы они оставались там ".

"Ты ничего не вытянул из Картрайта?"

"Нет. Ничего, что меня интересовало ". И после этого он молча вел машину, пока мы проезжали через Яннину, все еще направляясь на север. И теперь, когда мы приближались к концу нашего путешествия, я задавался вопросом, справлюсь ли я лучше, даст ли мне Картрайт какое-нибудь объяснение.

Примерно через двадцать минут мы свернули направо на грунтовую дорогу с указателем "Деспотико". Деревня располагалась на склоне холма, кучка неописуемых зданий вокруг центральной площади с черепичными крышами старых домов, спускающихся в долину внизу. Мы остановились возле армейского грузовика, припаркованного возле таверны, и Котиадис вышел, чтобы перекинуться парой слов с двумя молодыми солдатами, которые сидели на скамейке на солнце и пили кока-колу.

"Картрайт и Уинтерс отправились в пещеру", - сказал он, возвращаясь на водительское сиденье. "Это примерно в километре за лагерем". И он добавил: "Его сестра прибыла сюда".

"Чья сестра?" Я спросил, но мог догадаться об ответе.

"У голландского мальчика", - сказал он и завел двигатель.

Мы свернули в мощеный переулок, который заканчивался голым камнем, когда дома поредели, "Рено" на низкой передаче покачивался на крутом склоне, разбрасывая кур со своего пути. Дорожка вела вниз к ручью и заканчивалась у коммунальной прачечной, где женщины хлопали и мяли одежду на плоских камнях у кромки воды. Два осла стояли с деревянными бочонками для воды, с которых капала вода, привязанными к их спинам, в то время как мальчик наполнял последнюю бочку из естественного фонтана, бьющего из скалы. Там, где дорога сужалась до тропинки, был припаркован "Лендровер", и когда мы подъехали к нему, две свиньи, длинные и красновато-коричневые, как дикие кабаны, смотрели на нас с берега ручья, где они нежились на солнце.

Болтовня женщин смолкла, когда мы вышли из машины. Котиадис что-то сказал им по-гречески, и музыка их смеха смешалась со звоном воды, бегущей по камням. "Теперь мы идем". И он повел нас по тропинке, которая шла вдоль ручья. Старые оливковые деревья склонили узловатые ветви над нашими головами, их стволы темнели на фоне зелени коротко подстриженной травы, белизны цикламенов. Вдалеке зазвенели козьи колокольчики, а на поляне впереди оранжевым отблеском обозначился лагерь.

Там были три маленькие спальные палатки, все оранжевые, и одна синяя столовая палатка. На веревке висела какая-то одежда, а из каменного камина, на котором стоял почерневший железный горшок, поднимался дымок. Это было такое красивое, спокойное место, с солнечными бликами на траве, пробивающимися сквозь серые листья олив, и прохладным шумом воды, что было трудно представить двух мужчин, вступающих здесь в драку. Мне показалось, что я увидел движение в столовой, фигуру, стоящую в тени. Но Котиадис прошла прямо мимо лагеря, и я последовал за ним, задаваясь вопросом, почему она была здесь, что сказал бы ей ее брат.

Оливковые деревья закончились, и тогда мы смогли увидеть долину с холмами по обе стороны, убегающими назад к синей перспективе

далекие вершины. Мы шли по ковру из тимьяна, олеандров у воды, а склон над нами был покрыт ярким узором из ранних весенних цветов. Воздух был наполнен невероятным ароматом.

Котиадис указал на зияющую коричневую рану в склоне холма впереди. "Вот где они копают". Он внезапно остановился. Я думал, это для того, чтобы перевести дух, но потом он сказал: "Почему мужчина нападает на своего помощника, когда они уже вместе почти целый месяц?" Ты думал об этом? Почему не за день до этого или за неделю до этого?" Он смотрел на коричневую рану. "Я скажу тебе, почему". Он повернулся и посмотрел на меня. "Потому что в ту ночь Картрайт звонил в Афины из таверны",

"О чем?"

Он пожал плечами. "Это тебе предстоит выяснить. Какой-то его друг, археолог. Это то, что он говорит. Лично я думаю, что именно тогда он обнаружил, что доктор Ван дер Воорт - коммунист ".

Если бы его вытянутое лицо не выглядело таким серьезным, я бы подумал, что он шутит. "У тебя коммунизм на уме", - сказал я сердито. Я думал обо всем, что он мне рассказал, о том, как старик бродил в одиночку по этому району Греции, снова и снова отправляясь на остров Левкас. А до этого на сицилийских островах, в Пантеллерии и Северной Африке. В течение четырех лет, с 1965 года, он искал, отчаянно искал, израсходовав каждый пенни, который у него был, и все, о чем мог думать Котиадис, был коммунизм. "Если бы он был коммунистом, как ты думаешь, какого черта он захотел бы похоронить себя здесь, в этой пустынной долине?"

Тогда он набросился на меня. "В каком мире ты живешь?" Он схватил меня за руку и развернул к себе. "Re-gardez! Есть еще Албания". Он взмахнул рукой в широком жесте. "Этот - мао-коммунист. И есть Югославия". Он указал на север. "Тито-коммунист. Третий рубеж связан с булгарами - русскими марионетками". Он чуть не плюнул. "Мы окружены врагами-коммунистами. Их армии на нашей северо-восточной границе, их флот среди наших островов, а за Эгейским морем мы лицом к лицу с Турцией. Запах войны витает в воздухе, и вы удивляетесь, что мы чувствительны?"

И когда я снова напомнил ему, что это были всего лишь антропологические раскопки, он сказал: "Это хорошее прикрытие для человека, который хочет путешествовать по деревням моей страны".

Спорить с ним было бесполезно, и мы пошли дальше, поднимаясь по последнему склону к пещере. Молодой капрал в оливково-зеленой форме вышел нам навстречу, и Котиадис немного поговорил с ним. Затем мы добрались до раскопок, где нас ждал Картрайт, раздетый по пояс и одетый в слишком длинные шорты цвета хаки. Позади него в траншее, которую они вырыли, стоял Ханс Винтерс. Он напомнил мне Соню, те же черты лица, но более округлые и тяжелые. Он тоже был раздет до пояса, и его длинные светлые волосы, выгоревшие на солнце почти добела, падали на глаза, вялые от пота.

Они уже знали Котиадиса. Незнакомцем был я, и их взгляды были прикованы ко мне, ожидая узнать, кто я такой, - и Котиадис позволил им ждать, наблюдая за ними обоими с сигаретой во рту, полузакрыв глаза с сонными веками.

Мой взгляд был прикован к Картрайту. Он был примерно моего возраста, высокий и худой, его ребра проглядывали сквозь туго натянутую кожу торса, живот был плоским и твердым от мышц. Но плечи были покатыми, голова маленькой. У него были небольшие усики песочного цвета и яркий румянец; круглые очки в стальной оправе, которые он носил, придавали ему скорее прилежный, чем спортивный вид. Его левая рука была на перевязи.

Он моргнул, когда я сказал ему, кто я такой. "Я не ожидал, что ты. ." Он колебался. "Он никогда не м-упоминал тебя". Он защищался, его нервозность проявлялась в легком заикании. Его глаза переместились на Котиадиса, похожие на совиные за толстыми стеклами. "Есть новости о докторе Ван дер Воорте?"

"Охи". Котиадис покачал головой.

Он был рад. Я сразу это почувствовал; вероятно, то, что раскопки принадлежали ему одному, придавало ему важности. "Я полагаю, ты теперь здесь главный?"

"Да".

Я посмотрел за его спину, вдоль линии траншеи в

затененный интерьер пещеры. На самом деле это была вовсе не пещера, скорее выемка в склоне холма, как будто из нее вынули большой кусок и позволили упасть в долину внизу. И это было большое. Даже там, где мы стояли, выступ выступал над нашими головами. Высота его, должно быть, составляла добрых 50 футов, а сама пещера около 80 футов в ширину и 40 футов в глубину. Камни были сложены на дальней стороне, а сзади, где они соорудили небольшое укрытие из голубого терилена на алюминиевом каркасе, изгиб каменной стены был черным, и таким гладким, что его можно было застеклить. "Сколько лет этой пещере?" Я спросил его. Он этого не ожидал, и я подумал о письме от Гилмора, лежащем на столе в доме в Амстердаме. "Это восходит к тридцати пяти тысячам лет?"

"Понятия не имею".

"Но это важно?" Это должно было быть важно, иначе в поведении старика не было смысла.

"Это пещера-убежище", - сказал он. "Но как долго это было пещерное убежище. ." Он пожал плечами. "Это мы узнаем, только когда покопаемся в слоях".

"Но у тебя должно быть какое-то представление о том, что ты собираешься найти. Ты копаешь здесь не просто ради удовольствия ".

"Это стоит попробовать. Это все, что можно сказать на данный момент ".

"Но что думал мой отец?"

"Dr. Van der Voort?"

"Да, что он сказал по этому поводу?"

Он колебался. "Вы должны помнить, что мы уверенно шли, в основном в сильный мороз, через всю Македонию и немного Черногории - мы покрыли территорию протяженностью около двухсот миль - и, кроме нескольких артефактов, все совсем недавние, мы ничего не нашли". И он добавил: "В такой экспедиции, как эта, все относительно. В конце концов, ты должен это как-то оправдать. Наши финансы ограничивают нас тремя месяцами работы ".

"Другими словами, это выстрел в темноте?"

"Если хочешь".

Я не мог в это поверить. Я не мог поверить, что старик мог уехать зимой с такой отчаянной настойчивостью

работать над тем, во что он не верил. "Ты не очень-то доверял ему, не так ли?"

"Я не был с ним не согласен, если ты это имеешь в виду".

"Это совсем не то, что я имел в виду", - ответил я. "Просто я хочу знать, как это вписывается в схему его открытий".

"Закономерность?" Он казался озадаченным.

"Вы, должно быть, поняли, что он работал по какому-то общему шаблону - каркасу, если хотите. Вы очень хорошо знаете, что он был здесь в прошлом году, что он обследовал всю территорию отсюда до побережья и островов. Разве он тебе не сказал? Тебе никто не сказал, к чему он стремился?"

Его манеры, все его отношение к раскопкам раздражали меня. Я ожидал энтузиазма, чувства возбуждения, чего-то, что позволило бы мне понять, что именно искал мой отец. Вместо этого он делал так, чтобы все это казалось скучным и заурядным, как у тех студентов, о которых вы читали, копающихся в фундаментах старых горных фортов в Британии. "Вы раньше не руководили раскопками, не так ли?"

"Не главный. Но я уже бывал на раскопках раньше ".

"Где?"

"В Саффолке -человек из Клактона. В Германии и Франции. Почему?" Он хмурился. "Почему тебя так заинтересовала эта пещера? Ты не антрополог."

"Нет. Я офицер корабля." Я уставился на него, пытаясь заглянуть в его разум, пытаясь понять. "Вы пришли сюда с человеком, которого считают блестящим палеонтологом, и, похоже, вы не знаете, в чем заключается его теория, над чем он работает. Разве Холройд тебя не проинструктировал?"

"Конечно. И я знал репутацию доктора Ван дер Воорта ".

"Что ты имеешь в виду?"

"Ну, это общеизвестно. Подбрасывающий этот череп в раскопки в Африке. Пытается одурачить людей, а затем работает на Москву и искажает свои теории в угоду русским. Он может быть гениальным. Я знаю, что некоторые люди так думают. Но это чертовски сложный вид гениальности ".

"Что он пытался доказать здесь, в Греции? Или ты не знаешь?"

"Да, конечно, хочу".

"Ну?"

"Кроманьонско-мустьерский разрыв. Это то, над чем антропологи ломали голову годами. У него была теория на этот счет. Но его главным интересом было доказать, что Homo sapiens sapiens- современный человек - пришел из Африки по мифическому сухопутному мосту. Это был полный разворот всего, что он написал ранее ".

"Значит, вы с ним не согласны?"

Он колебался. "Ну, если вы хотите знать, я думаю, мужчина должен быть последовательным; он не должен менять свои идеи в угоду своему удобству, как это сделал доктор Ван дер Воорт".

"И ты в это не верил?" Я настаивал.

Вопрос, казалось, беспокоил его. "Нет, - сказал он наконец, - Нет, я этого не делал". Он сказал это неохотно, как будто я вынудил его признаться.

"Тогда в чем смысл этой экспедиции?"

"Чтобы проверить. Знаешь, всегда есть шанс ".

"Внешний шанс, насколько вы обеспокоены?"

"Ну, да, если хочешь. Это теория, не более. И довольно дикий. Если бы вы знали что-нибудь об антропологии, вы бы это поняли ".

Я повернулся к Хансу Винтерсу. "Это то, что ты думаешь?"

Он уставился на меня, ничего не говоря, с упрямым, ослиным выражением на лице.

"Что меня озадачивает, - сказал я, поворачиваясь обратно к Картрайту, - так это то, почему Холройд выделил ему грант, почему он послал вас шпионить за ним, если для его теории нет оснований".

"Я н-не шпионил. Я был здесь, чтобы помочь ". На его щеках выступили два красных пятна от гнева.

"Если бы ты сделал это, он бы не исчез".

Он уставился на меня, его лицо покраснело. "Вы, кажется, не понимаете, что за человек доктор Ван дер Воорт".

"Думаю, что да".

"Он сумасшедший". Он сказал это почти злобно.

"Он трудный, я согласен. Но у меня нет причин полагать, что он сумасшедший ".

"Тогда почему он напал на меня? Внезапно вот так, без всякой причины."

"Это то, что я пришел выяснить".

"Он был похож на маньяка".

"Я думаю, тебе лучше объяснить". Я держал свой характер в ежовых рукавицах. "Полагаю, ты расскажешь мне точно, что произошло?"

Он колебался, глядя на меня по-совиному, как будто я вырыл для него яму. "Мне нечего тебе сказать", - сказал он. "Ничего такого, чего бы ты не знал, я полагаю. Он позвал меня из моей палатки. Он был на своей обычной прогулке, и я вышел и увидел, что он стоит там в лунном свете. А потом он набросился на меня. Без предупреждения - ничего. Казалось, он просто сошел с ума. И у него была с собой эта палка, та, которую он всегда носит ". Он слегка пошевелил левой рукой. "Это сломало мне запястье".

"Вы написали Холройду, что произошла ссора".

"Неужели я?" Он казался удивленным. "Я не помню". И он добавил: "На самом деле, я мало что помню об этом. Я был довольно сильно обрюхатлен ".

"В котором часу это было?"

"Я рассказал все это мистеру Котиадису".

Я подошел на несколько шагов ближе, глядя ему в лицо, испытывая почти чувство удовольствия, когда увидел, как он отпрянул. "Ну, теперь ты рассказываешь это мне", - сказал я. "Продолжай. В какое время это произошло?"

"Ш-вскоре после одиннадцати часов".

"И не было никакого спора, никакой перебранки?"

"Нет".

"Ты хочешь сказать, что он напал на тебя, не сказав ни слова?"

"Говорю тебе, я не помню".

Я не мог решить, было ли это правдой, или за этим было что-то большее. В конце концов, я оставил все как есть. Если и была причина для нападения, то он этого не признавал - пока нет. И поскольку там стоял Котиадис, я почувствовал, что сейчас не время задавать ему вопросы о его телефонном звонке в Афины. Я повернулся к Хансу Винтерсу. "Где ты был, когда это случилось?"

"В моей палатке".

"И ты ничего не слышал?"

"Впервые я узнал об этом, когда Алек разбудил меня с окровавленным лицом и болью в сломанном запястье". И он добавил: "Я сплю очень крепко". Его манеры были угрюмыми, и хотя его английский был хорошим, акцент был более выраженным, чем у его сестры.

"И что ты сделал потом?"

"Я вышел, чтобы найти доктора Ван дер Воорта".

"И к тому времени он уже ушел?"

"Ja. Он ушел. И "Лендровер" тоже."

Поднялся небольшой ветерок, и внезапно стало довольно прохладно. Картрайт уже надевал рубашку, отходя от меня. Где-то на склоне холма над нами звенели колокольчики. "Козы?" Я спросил.

Ханс Винтерс кивнул. "Ja. Козы."

Ветер дул с севера, принося с собой звуки, но широкий вход в пещеру с ее нависающим выступом закрывал весь вид на склон над ней. Я двинулся дальше в пещеру, оглядываясь по сторонам. Пол был утрамбован твердой, сухой порошкообразной землей, сплющенной за долгие века оккупации, и в нее были вмурованы огромные каменные плиты, упавшие со свода выступа. Они прорезали свою траншею немного левее центра, с тыла до самого начала спуска в долину. Оно было около 3 футов в ширину и 4 фута глубиной по внешнему краю. Парапет его доходил Хансу Винтерсу до груди. "Так это то, что вы называете пещерой-убежищем?"

Он кивнул.

"Это значит, занятый мужчинами?"

"Мы так думаем".

"Откуда ты знаешь?" Он улыбнулся. "Мы пока этого не делаем. В последние годы это было зимнее убежище для овец и коз. Первое, что мы должны были сделать, это убрать ограждение склада ". Он указал на камни, сложенные сбоку. "Это была стена из сухого камня - прямо поперек всего входа в нее, высотой в три или четыре фута".

Я оглянулся на Картрайта, но он теперь разговаривал с Котиадисом. Внизу, в долине, овцы двигались по

трава на берегу реки. Это было похоже на пребывание на естественном балконе, внизу расстилалась долина, а за вершинами холмов напротив виднелись пурпурные горы. "Страна, сильно отличающаяся от Голландии". Я хотел разговорить его.

"Да". И впервые я уловил отблеск теплоты в его глазах. "Хорош. Мне нравятся эти холмы, долина. Это очень красиво. Но я скучаю по морю".

"Море не так уж далеко", - сказал я, улыбаясь. Ему не могло быть больше девятнадцати, и он скучал по дому. "Мой отец вообще говорил об островах?"

"Да, да. Часто. Он думал, что наш вид человека появился на островах - Ионических островах. Через Африку и через Сицилию." Он быстро взглянул на Картрайта и, видя, что тот не может его слышать, добавил: "Алек так на это не смотрит. Он человек плоской земли ". Он ухмыльнулся. Это была усмешка, которая осветила тяжеловесность его голландского лица, так что на мгновение я мельком увидел эльфийское выражение, которое было у его сестры. "Он очень практичный, любит все прямолинейное и незатейливое. Доктор Ван дер Воорт был человеком идей, видения".

"Он тебе понравился?"

Он уставился на меня, теплота исчезала, возвращалась угрюмость. "Я подумал, что он очень интересный, очень умный. Вот почему я отправился в эту экспедицию. Мне нравятся его идеи ".

"Но лично он тебе не нравится".

"Нет". Он взглянул на свои часы. "Время обедать", - сказал он и, упершись руками в край траншеи, выбрался наружу. Это было легкое, плавное движение человека, чьи мышцы находятся в идеальной гармонии. "Ты идешь?" Остальные уходили вниз по склону. Он взял свой свитер и пошел за ними, завязывая рукава вокруг шеи.

"Минутку", - сказал я. "Это мой отец настаивал на том, что это пещерное убежище занимал древний человек?"

Он кивнул, сделав паузу. "Он сказал, что это, возможно, ничего не доказывает вне всяких сомнений, но для него это было подтверждением".

"Почему?"

"Ситуация". Он стоял силуэтом на фоне солнечного света, коренастая мощная фигура, глядя вниз на

долина. "Река прямо у их двери", - сказал он. "И он выходит окнами на юг, откуда открывается хороший вид. Это важно - следить за дичью и избегать неожиданностей со стороны врагов-людей. И солнце - те ранние охотники ходили практически голыми. Им нужно было солнце. И они нуждались в воде для себя и для привлечения животных, которые давали им пищу, оружие, инструменты, жир для ламп, шкуры, на которых можно было лежать ".

Я перешел на его сторону, и, стоя там, на этой высокой платформе из утоптанной земли, глядя вниз на стадо овец, медленно движущееся вдоль реки, я почти мог представить себя с наброшенной на плечи шкурой и кремневым топором в руке, готовящимся спуститься вниз и нарезать следующее блюдо.

"Знаешь, это хрестоматийная ситуация". Он повернулся, улыбаясь мне. "Я все еще студент. Я никогда раньше не видел пещерного убежища. Но как только я увидел это место. . это естественно".

"Значит, ты думаешь, это важно?"

Он заколебался, его взгляд переключился на две фигуры Картрайта и Котиадиса, медленно спускающихся по склону к реке и оливкам. "Я скажу тебе, я всего лишь студент. Но, да-да, я верю. На Балканах было проделано так мало работы - почти ничего в Греции. И доктор Ван дер Воорт. . может быть, его теория и дикая, как говорит Алек, но у него был необыкновенный взгляд на кантри. По всей Македонии, в горах Черногории, а затем, после того как мы пересекли границу с Грецией - я наблюдал за ним, пытаясь узнать, понять. Казалось, он знал - инстинктивно. Я имею в виду, о стране. Иногда он водил "Лендровер". Чаще всего он шел сам, странной сутулой походкой, опустив голову, уставившись в землю или на рельеф местности. Это было почти. ." Он колебался. "Я не знаю... Как будто он видел все это глазами доисторического человека. У него было такое взаимопонимание с предметом. Идентификация - да, это подходящее слово. Он был вовлечен, отождествлен и так полностью предан, так всецело поглощен. . Он ухмыльнулся, как будто для того, чтобы скрыть свое невольное восхищение. "Может быть, это просто потому, что я никогда раньше не работал с настоящим экспертом".

"Картрайт сказал, что вы ничего особенного не нашли".

"О да, мы нашли следы тут и там - довольно много вещей, в основном хлопья кремня. Но ничего такого, что доктор Ван дер Воорт счел бы стоящим. Нет, пока мы не пришли сюда. И это была не только ситуация, которая взволновала его. Подойди и посмотри на это ". Он отвел меня в заднюю часть пещеры, к почерневшему изгибу скалы. "Алек не убежден. Он думает, что это может быть утечка воды. Но доктор Ван дер Воорт настаивал, что изменение цвета - это нагар от дыма открытых очагов ". Он положил руку на скалу. "Почувствуй это. Почувствуй, какая она гладкая. Это кальций. Его толстый слой покрывает следы от огня и действует как защитное покрытие. Это вызвано тем, что вода просачивается из известняка над головой, и если бы мы знали, когда это произошло, как быстро она образовалась, мы бы знали, сколько лет следам пожара. Доктор Ван дер Воорт думал, что по меньшей мере десять тысяч лет ".

"Он назвал какую-нибудь причину?"

Он покачал головой. "Нет, он не сказал. Но вы можете видеть здесь, где он немного отколол маленьким геологическим молотком, который всегда носил с собой. " Кальциевое покрытие было толщиной почти в дюйм, непрозрачное, как соборное стекло. "На что он, конечно, надеялся, так это на погребение у домашнего очага. Они обычно оставляли своих мертвых у своих очагов и двигались дальше. По крайней мере, так говорится в книгах. А затем занесенная ветром земля постепенно покрыла тело - естественное захоронение. Но нам предстоит проделать большую работу, прежде чем мы приблизимся к этому уровню ".

Мы стояли на краю траншеи, и здесь, сзади, она была глубиной менее двух футов, а на дне виднелись камни.

"Как видишь, мы уже в беде. Большие плиты упали с крыши. Их придется много переделывать. И у края платформы, где земля мягче, нам уже приходится расширять траншею, чтобы предотвратить ее обрушение ". Он снова взглянул на свои часы. "Ну, давай пойдем и поедим. Не знаю, как ты, но я голоден ". Он подобрал свою рубашку, и мы начали спускаться по склону. Ветерок стал сильнее и довольно прохладным, но он, казалось, не замечал этого.

"Я так понимаю, твоя сестра присоединилась к тебе".

"Ja. Она приехала четыре дня назад".

"Почему?"

Он посмотрел на меня, его светлые глаза внезапно стали враждебными. "Временами Соня может быть очень упрямой. И у нее есть свои деньги".

"Это не ответ на мой вопрос".

"Ну, ты спроси ее сам". И он пробормотал: "Этот старый дьявол испытывал к ней что-то вроде очарования".

"Ты имеешь в виду моего отца?"

"Dr. Van der Voort-ja. Это вредно для ее здоровья. Он может быть очень умным палеонтологом, но он чертовски странный старик." И когда я спросил его, что он имел в виду под этим, он набросился на меня. "Ты должен знать. Ты его сын, и ты не был рядом с ним годами ".

После этого он закрылся, и через несколько минут мы прибыли в лагерь. Она стояла у каменного очага, больше чем когда-либо похожая на мальчика в светлой рубашке и очень коротких шортах, и все, что она сказала, было "Привет!", как будто мы расстались только этим утром. А затем она вернулась к своей готовке, потянувшись за деревянной ложкой, и при этом сдвинула с места пачку печенья. Она наклонилась, чтобы поднять его, изгиб ее ягодиц натягивал тонкие шорты. Я заметил, как Картрайт уставился на меня хитрым взглядом, который был каким-то неожиданным для академика. Он оглянулся, поймал мой взгляд - сатир в очках и румянец школьника. Мое чувство неприязни усилилось.

"На пару слов с вами, пожалуйста". Это был Котиадис, и он отвел меня в сторону, по тропинке между оливковыми деревьями, которая вела обратно в деревню. "Я послал капрала за твоей валицей. Также я сказал ему, что ты волен приходить и уходить, когда тебе заблагорассудится ".

"Ты уходишь?"

"Да. Я не желаю здесь есть. Я предпочитаю греческую кухню."

"И я должен остаться?"

"Это то, чего ты хочешь, да?"

"Да. Да, конечно."

Он кивнул, улыбаясь и протягивая руку. "Я вернусь через два, возможно, три дня".

"И я могу ходить, куда захочу?"

"Конечно. Ты можешь поехать в Превезу, встретиться со своими друзьями, оставить

Греция - если это то, чего ты хочешь. Ты свободен, и у тебя есть твой паспорт".

Я пожал ему руку, и он пошел прочь через оливковую рощу, все еще тихо улыбаясь самому себе. Вскоре после этого прибыл капрал с моим чемоданом.

В тот день было жарко, и я был один. Они втроем отправились на раскопки. Обед был приготовлен на скорую руку, в основном в тишине. Без сомнения, я был ответственен за это, но у меня сложилось впечатление, что полдник всегда готовили на скорую руку. Часы дневного света были драгоценны, и Картрайт казался увлеченным, как будто у него был срок, который нужно было уложиться. "Если вы хотите спать здесь, - сказал он, - тогда вам лучше воспользоваться палаткой доктора Ван дер Воорта. Все по-прежнему там, включая его спальный мешок. Мы вернемся в сумерках". Я ожидал, что Соня останется в лагере, но она поехала с ними.

Я немного посидел на сучковатом стволе упавшего оливкового дерева, прислушиваясь к пронзительному пению цикад, отдаленному позвякиванию овечьих колокольчиков. Ветер стих, и было очень тихо, очень мирно. Идиллическое место, если не считать картинки в моем сознании - лунный свет и старик, набрасывающийся на Картрайта без всякой причины. Это не имело смысла - и все же … Я задавался вопросом, почему он не понравился Гансу, когда его сестра, очевидно, любила его.

В конце концов я встал и прошелся по территории лагеря. Что-то-что-то случилось той ночью, что подтолкнуло старика к насилию. Он был на прогулке, сказал Картрайт. Но ты не впадаешь в неистовство, гуляя в одиночестве. Если только это не копилось внутри него долгое время. .

Мой взгляд переключился на палатки. Он был рядом с палаткой столовой. Я подошел к нему и откинул клапан. Все его вещи были аккуратно сложены - рюкзак, потрепанный чемодан, постельное белье и спальный мешок. Никакой раскладушки, все очень по-спартански, и весь интерьер залит странным оранжевым светом, солнце просвечивает сквозь ярко окрашенный терилен.

Я вошел и открыл чемодан. Но в нем была только одежда - никаких записок, даже никаких книг. Все, что он узнал по пути через Македонию, было заперто в его голове.

Тогда я спустился к реке и некоторое время лежал на теплом солнце, слушая журчание воды. Для меня было облегчением побыть одному в тишине греческой сельской местности, а не сидеть взаперти в машине с запахом сигарет Котиадиса и его взрывной речью. Я разделся и зашел в воду. Вода была почти по колено, я быстро бежал по плоским истертым камням, и в самой глубокой части я погрузился в нее, цепляясь за дно и позволяя воде омывать меня. Это была чистая, искрящаяся вода, очень холодная, и я вышел отдохнувшим, чтобы снова лечь на траву и обсохнуть на солнце. Купание расслабило меня, и мой разум прояснился. Если бы я знал достаточно об антропологии, чтобы понять, что было на уме у старика, что значило для него это пещерное убежище … Я закрыл глаза, впитывая солнечное тепло, думая о Картрайте и Гансе. Там тоже была девушка. Она пробыла здесь четыре дня и знала старика лучше, чем кто-либо из нас. За четыре дня она, должно быть, что-то обнаружила. Котиадис, вероятно, был прав. Если бы я остался здесь на день или два, живя с ними в лагере, возможно, работая с ними на раскопках, рано или поздно я бы узнал, что произошло на самом деле.

Через некоторое время я снова надел свою одежду и вернулся в лагерь. Я бы тогда отправился на раскопки, но мне нужно было

свитер и капрал вынесли мой чемодан за пределы столовой палатки. Полог палатки был открыт, и в синей внутренней части стоял складной стол с двумя парусиновыми стульями. На столе стояла лампа высокого давления, а среди разбросанных книг и бумаг я увидел карманное зеркальце, расческу, расческу для волос и пудреницу. Соня использовала его как туалетный столик, а ее спальный мешок был разложен на траве позади.

Я пригнул голову и вошел. Бумаги были заметками - заметками к книгам, которые она читала. Две из них были открыты - небольшая брошюра Британского музея под названием "Человек-мастер инструментов" и гораздо больший том "Хайндерт Яхре неандерталец". Остальные книги, четыре из них, также были антропологическими. Одна из них особенно привлекла мое внимание: "Приключения с недостающим звеном" Рэймонда Дарта. Была также напечатанная на машинке статья Э. С. Хиггса, посвященная индустрии среднего палеолита в Греции. Я бегло просмотрел это, а затем, заинтригованный названием, отправился на поиски приключений с "Недостающим звеном" и одним из парусиновых стульев на солнце и начал читать.

Это было просто любопытство, не более - повод посидеть на солнышке и ничего не делать, кроме как наслаждаться тишиной и пустотой оливковой рощи. Мне никогда не приходило в голову, что я должен получать от этого удовольствие, что я должен быть настолько поглощен книгой по антропологии, что потеряю всякое чувство времени. Но это рассказывало о первых открытиях, которые доказали, что человек возник в Африке. Это была захватывающая история, написанная на языке, который я мог понять, и хотя действие происходило намного южнее Кении, она напомнила мне кое-что из моего собственного детства.

В 1924 году Раймонду Дарту показали окаменелый череп бабуина. Он был австралийцем, который недавно занял кафедру анатомии в малоизвестном Университете Витватерс-рэнд. Череп, принесенный ему молодой девушкой-студенткой, был привезен с известняковых работ в деревне под названием Бакстон на краю пустыни Калахари, и это было первое из целой серии открытий, которые в конечном итоге привели его к выводу, что эволюция человека от предков-приматов началась не в Азии, как тогда обычно думали, а в Африке. Это первое

за открытием почти сразу последовала партия ископаемых пород, две из которых дополняли друг друга. Из этих двух дротиков был собран череп шестилетнего примата с небольшим мозгом размером с обезьяну и лицом, которое было почти человеческим. Это место стало известно как череп Таунг, в честь железнодорожной станции, ближайшей к месту, где он был выдолблен из известняка.

Ребенок человекообразной обезьяны жил в раннем плейстоцене, около миллиона лет назад, и форма черепа ясно указывала на то, что это было настоящее двуногое существо, которое ходило прямо. Более того, зубы, которые были похожи на человеческие, доказывали без сомнения, по крайней мере для Дарта, что это было плотоядное животное. Другими словами, около миллиона лет назад в Африке окружающая среда вывела породу обезьян-убийц, которые произошли от своих древесных предков; они опустились на землю, стояли прямо и использовали костяное оружие вместо зубов для охоты,

Во второй главе в качестве маркера был вставлен листок бумаги, и кто-то, предположительно Соня, подчеркнула первый абзац: "В течение многих лет после того, как новость о моей находке была представлена всему миру, меня обвиняли в том, что я слишком поспешил прийти к определенным выводам, которые я сформировал после изучения черепа, зубов и эндокраниального слепка всего за четыре месяца".

Большая часть книги посвящена работе Дарта над известняковой брекчией из долины Макапансгат в Северном Трансваале. За четырнадцать лет из тысяч и тысяч тонн известняка, сброшенного карьерами, было извлечено 95 тонн костеносной брекчии, и каждая из этих 95 тонн дала в среднем 5000 ископаемых костей. По ним он реконструировал не только внешний вид, но и весь образ жизни ранней человекообразной обезьяны, доказав, что его развитие было связано с использованием оружия.

Это читается как детективная история, кости, так тщательно отколотые от известняковой матрицы, действуют как подсказки, поскольку эти человекообразные обезьяны собирали только те остатки своей добычи, которые были им полезны в качестве оружия или инструментов. У них был даже

вставлял зубы или острые осколки кости в более крупные кости, которые они использовали как дубинки, чтобы придать им остроту, и они уже были по существу правшами.

Солнце опустилось за холмы, и становилось прохладно, когда я добрался до главы, озаглавленной-T / i(? Древность убийства. Это показало человека-обезьяну как убийцу и пожирателя своего собственного, а также других видов, и я как раз обдумывал это в связи с тем, что Гилмор рассказал мне о Дневнике старика, когда я осознал, что кто-то стоит у меня за спиной. Я обернулся. Это была Соня.

"Это мое", - сказала она собственнически.

"Я думал, что, вероятно, так и было".

"Это никогда не приходило мне в голову..."

"Что?"

"Которые ты читаешь - я имею в виду книги".

"Только те, что полегче". Я закрыл книгу и поднял ее так, чтобы она могла видеть название. "Этот человек Дарт - он что-то вроде частного детектива-антрополога".

"Рэймонд Дарт, - холодно сказала она, - вероятно, самый выдающийся антрополог со времен Дарвина".

"Ну, в любом случае, он делает это интересным".

"Действительно - для тебя?" Она улыбнулась. "Вероятно, это потому, что это было написано в сотрудничестве".

"Тогда жаль, что больше антропологов ни с кем не сотрудничают. Вот он, гремит своими старыми ископаемыми костями, делает выводы, в которые никто не верит ...

"Я полагаю, вы имеете в виду череп таунга-Австралопитека африканского".

Я уставился на нее, а затем расхохотался. "Это предназначено для того, чтобы подбодрить меня? Почему, черт возьми, ты не можешь назвать это ребенком человекообразной обезьяны, как он делает? Тогда мы знаем, о чем говорим ". Я открыл книгу на бумаге маркером, указывая на первый абзац второй главы. "Ты подчеркнул это?"

"Нет". Она склонилась над моим плечом. "Так было, когда он подарил это мне".

"Кто- старик?"

"Доктор Гилмор".

"Он пометил это, не так ли?"

"Я полагаю, что да".

"Почему он дал это тебе?"

Она колебалась, нахмурившись. "Я не совсем знаю. Он купил ее специально для меня в книжном магазине в Амстердаме. Я, конечно, все знал о Дарте. Но я не читал эту книгу. Он сказал, что это может меня заинтересовать. Это было все. Я не знаю почему."

"Ты читал это, не так ли?"

"Да, конечно. Я прочитал это сразу. А потом снова в самолете, который приближается ".

"И ты все еще не знаешь почему?"

"Нет".

"Эта глава о древности убийства", - сказал я. "Я как раз читал это, когда вы пришли. Как далеко уходят в прошлое наши инстинкты? Я имею в виду, насколько они глубокие?"

Она не ответила на это, и когда я поднял на нее глаза, она, казалось, напряглась, как будто затаила дыхание.

"Кажется, этот человек хочет сказать, что как только человеко-обезьяна спустился с деревьев, он стал убийцей. На самом деле, именно по этой причине он смог покинуть деревья. Когда он обнаружил, что может стоять прямо, тогда он мог видеть поверх высокой травы и у него были свободны руки, чтобы использовать оружие, помогающее ему убивать животных гораздо большего размера, чем он сам. Он стал пожирателем плоти. Почему Дарт использует слово "убийство"?"

"Чтобы подчеркнуть свою точку зрения - вот и все".

"О том, что мужчина - убийца?"

"Да".

"И это было миллион лет назад - очень давно".

Я думаю, она очень хорошо знала, к чему я клонил. "О глубоко спрятанных, инстинктивных побуждениях человека известно не так уж много. Они только что начали надлежащее изучение мозга ".

"И инстинкты могут быть не в мозгу. Они могут быть в наших нервах, наших тканях, клетках нашей крови. Это то, чего добивался мой отец в своем дневнике?"

"Я это не читала", - быстро сказала она.

"Нет, но у доктора Гилмора есть. Он тебе ничего об этом не говорил?"

"Немного. Не очень." Она отвернулась. "Я не могу продолжать говорить. Остальные скоро будут здесь, и нужно приготовить еду ". Она подошла к каменному камину, наклонилась и подула на тлеющие угли. Затем она подбросила еще немного дров. "Не принесешь ли ты немного воды, пожалуйста? Мне понадобится вода для чая." Она дала мне почерневший железный чайник, и я отнес его к реке. Я чувствовал себя встревоженным, сбитым с толку. Категоричное заявление Дарта, мое собственное удовлетворение при виде того, как этот человек свалился с края пирса нефтяного терминала, нападение старика на Картрайта - все это, казалось, сходилось, и это беспокоило меня.

Быстро сгущались сумерки, и к тому времени, как я вернулся, она зажгла настольную лампу, и пламя прыгало между камнями камина. "Мне следовало спуститься раньше", - сказала она. "Мне пришлось использовать парафин. Но там, наверху, так захватывающе. Просеивая каждую лопату земли, гадая, что ты собираешься найти, я никогда раньше не был на раскопках ". Она пошла взять что-то из столовой палатки, а затем Картрайт и ее брат пришли в лагерь. Ганс немедленно спустился к реке, раздетый по пояс, с полотенцем через плечо. Картрайт занялся зажиганием второй лампы высокого давления.

Приготовление блюда не заняло много времени - тушеное мясо в консервах, затем консервированные груши. Только хлеб и довольно кислый овечий сыр были местными. Мы запили это большим количеством темного, сладкого чая. В тот день Ганс нашел монету. Она не представляла ценности, бронзовая монета эпохи Августа, но она доказывала, что пещера-убежище была занята или, по крайней мере, посещена кем-то в первом веке н.э. - вероятно, пастухом, который отвел своих овец на рынок в Микополисе. Они размышляли о том, почему он уронил это туда, а я сидел и слушал, не задавая никаких вопросов. Я подумал, что если я позволю им привыкнуть к моему присутствию в лагере. "Хочешь посмотреть?" - Спросил Ганс. Он порылся в кармане своих шорт и бросил монету мне. "Я расширял траншею, и она была глубиной чуть более метра - сто двенадцать сантиметров, если быть точным. Так вот сколько грязи и какашек скопилось там за две тысячи лет ".

Это была единственная вещь, которую они нашли, которой можно было дать точную датировку. Остальное были кости животных и осколки керамики - черепки простой деревенской работы. На самом низком уровне, которого они достигли, Картрайт считал, что они вернулись только к гомеровскому периоду. "Нам предстоит много копать, прежде чем мы доберемся до глубины, которая представляет для нас какой-либо интерес. И все это так медленно - нужно просеивать почву, все каталогизировать, чтобы у нас была полная картина занятий человека столетие за столетием." Он говорил медленно, все время глядя на меня, свет камина отражался в его очках, как будто он что-то объяснял ребенку. Но все равно его голос звучал подавленно, и когда я спросил, почему они не проложили пробную траншею прямо до глубины, которая их действительно интересовала, он ответил мне довольно резко: "Мы так не поступаем. Мы можем упустить что-то жизненно важное. И в любом случае, без постоянного наращивания картины мы не можем быть уверены, какая глубина нас интересует. Нам нужна полная стратифицированная картина, все слои занятий. Иначе это не имело бы смысла ".

К тому времени мы закончили ужин, и как только мы вымыли посуду, Картрайт ушел в свою палатку, чтобы сделать свои заметки, а Ганс взял вторую лампу высокого давления. "У меня есть несколько книг, которые я должен изучить". Соня исчезла в реке с фонариком и полотенцем. Я взял свой чемодан и перешел в палатку старика, раскладывая свои вещи при свете свечи. А потом я снова взял книгу Дарта и перечитал ту главу о вековом инстинкте человека убивать, лежа, растянувшись на скатанной кровати, со свечой в бутылке на полу рядом со мной.

Я только начал читать следующую главу, когда Соня откинула входную створку. "Мне хочется выпить", - сказала она.

Я отложил книгу и сел. Она имела в виду таверну в деревне, потому что она надела юбку и анорак, спасаясь от усиливающейся вечерней прохлады. "А как насчет твоего брата?"

"Он работает. Он работает почти каждый вечер. А Алек не пьет."

У нее был фонарик, и когда мы уходили, я увидел Картрайта, сидящего на своей походной кровати, интерьер его палатки был ярко освещен лампой высокого давления. Он поднял глаза, когда мы проходили мимо догорающих углей костра, уставился на нас, бумаги на его коленях мгновенно-

Мужчина-Искатель лои

явно забытый. Он приподнялся, как будто хотел что-то сказать или, возможно, присоединиться к нам, но затем, казалось, передумал, и мгновение спустя мы были одни в темноте оливковых деревьев. Луна еще не взошла. Единственным светом были звезды и карандашный отблеск ее фонарика.

Казалось, она ждала меня, потому что ничего не сказала, и мы некоторое время шли в тишине, единственным звуком было нарастающее журчание воды впереди. И затем она остановилась. "Ну, теперь, когда ты пришел, что ты намерен делать?" Она смотрела на меня, внезапно очень напряженная, такой она была, когда мы впервые встретились.

"Задержись здесь на день или два, я полагаю". Я сам не был уверен.

"И это все?"

"Что еще? Ты здесь уже четыре дня - ты говоришь мне, что я должен делать ".

Она уставилась на меня, закусив губу. "Зачем ты пришел сюда?"

Я рассмеялся. "Если бы я знал это, я бы знал о себе намного больше, чем сейчас".

"Но ты пришел сюда с этим человеком Котиадисом. Я не понимаю."

Я рассказал ей, как это произошло, и она сказала: "О, это все объясняет. Я задавался вопросом." Она, казалось, почувствовала облегчение, и я понял, что именно поэтому она избегала меня.

Когда мы шли дальше, она сказала: "Ты знаешь об этом конгрессе, не так ли? В конце мая в Кембридже проходит Общеевропейский конгресс по доисторическим исследованиям. Вот почему Алек так спешит открыть эти раскопки ". И когда я спросил ее, какое это имеет к этому отношение, она ответила: "Я не знаю, инициировал ли это профессор Холройд, но он определенно принимал непосредственное участие в их организации. Там будут все ведущие ученые Западной Европы, возможно, также некоторые из России и Восточной Европы. И у него есть шанс прочитать одну из газет. Вот почему доктор Ван дер Воорту дали грант".

"Кто тебе это сказал? Картрайт?"

"Нет. Ганс. Алек, как вы, наверное, догадались, сын Холройда

протеже." Мы достигли воды, и она остановилась, ручей был совсем рядом с нами, он блестел, как сталь, в свете звезд. "Ты помнишь ту книгу, которую Холройд читал для английского издателя? Все это было там, все размышления доктора Ван дер Воорта о происхождении нашего собственного вида. В общих чертах, то есть. Ничего не подтверждено. Просто теория. Но потом он отправил эти кости доктору Гилмору для датировки ". Она схватила меня за руку, ее голос внезапно повысился на фоне шума воды. "Пожалуйста, попытайся понять. Если Холройд сможет получить подтверждающие доказательства, тогда он поедет на этот Конгресс, прочтет свой доклад. Теории доктора Ван дер Воорта не опубликованы. Он представит их как свои собственные ".

"И что я должен с этим делать?"

"Найди его, дурак", - резко ответила она. "Найдите его и верните обратно, чтобы он мог приписать себе все, что здесь обнаружено".

"Все это очень хорошо", - сказал я. "Но Картрайт уже обыскал этот район. Твой брат был с ним. И Котиадис тоже искал - не только в этом районе, но и в половине страны. Ты понимаешь, что он офицер греческой разведки?"

Она кивнула. "Я не был уверен. Он сказал, что он из Министерства древностей в Афинах - Общего направления древностей и реставрации, как он это назвал."

"Он из разведки", - повторил я. "И он думает, что старик - коммунистический агент. И не только это, - добавил я, - но он пришел к выводу, что Картрайт знал об этом, и именно поэтому мой отец напал на него ".

"Но это нелепо".

"Возможно, но какая альтернатива? Почему он напал на него? Ты знаешь?"

"Нет. Я могу только догадываться."

"Ну?"

"Разве ты не видишь это - с его точки зрения? Зная, что Холройд использовал его. Алек тоже. Должно быть, это подействовало на его разум - чувство разочарования, депрессии... "

"Ты имеешь в виду, что он был в маниакально-депрессивном состоянии?"

"Я не знаю - да, вероятно".

"Но почему - вот так внезапно?"

Она покачала головой. "Я не знаю. Он такой сложный. Я не притворяюсь, что понимаю его ".

"Я тоже", - сказал я. "Я никогда этого не делал". Я взял ее за руку. "Давай. Давай пойдем и выпьем за это".

Она кивнула, и пока мы шли дальше, я рассказал ей о Котиадисе и вопросах, которые он задавал, когда мы ехали через Грецию. "Итак, вы видите, - сказал я наконец, - не может быть и речи о том, чтобы моему отцу позволили продолжить здесь свою работу".

"Да, я понимаю. И именно поэтому у нас в лагере есть охрана ". Она молчала, когда мы свернули в крутой переулок, который вел к центру деревни. Наконец она пробормотала: "Мне невыносима мысль о том, что Холройд получит признание за все это, за все годы своей работы".

"На это мало шансов", - сказал я, пытаясь подбодрить ее. "Картрайт совсем не казался оптимистом по поводу этих раскопок, когда я допрашивал его этим утром".

"Конечно, нет. Его инструкциями было определить местонахождение раскопок, из которых были извлечены эти датированные кости. Пол пещеры-убежища девственно чистый, совершенно нетронутый. Он знает, что это не то, но с тех пор, как доктор Ван дер Воорт исчез. . Что ж, теперь он главный. Он может не верить в теории твоего отца, но для него это отличная возможность, а шанс есть всегда ".

К тому времени мы уже добрались до площади. В таверне горел свет, и по радио греческая музыка грела, когда] толкнул дверь. Интерьер не был рассчитан на комфорт, столы из голого дерева, некоторые формы и стены потрескались и облупились. За одним из столов четверо мужчин в рубашках с открытым воротом играли в домино, двое других разговаривали, а единственный стул занимал старик с обвисшими усами и в мешковатых турецких брюках. Все взгляды были обращены на нас, когда мы вошли. Владелец появился за стойкой, которая выполняла функции бара. Он был невысоким мужчиной, похожим на быка, с черными бровями и чертами лица, которые наводили на мысль, что он только что понес какую-то ужасную потерю. Соня улыбнулась ему. "Калиспера, Андреас".

"Сперанец", - ответил он, не сводя с меня глаз, настороженных, как и все остальные.

"Чего бы ты хотел?" Я спросил ее.

"Кофе", - сказала она. "Просто кофе. У нас в лагере есть только чай, а я к нему не привык. Мы пьем кофе дома."

Я кивнул, вспоминая, как это было в Голландии - кофе в любое время дня. "Вредно для печени", - сказал я, и она улыбнулась. "Мы простые едоки и не страдаем от фуа-гра".

Я заказал кофе и узо для нас обоих, но она покачала головой и что-то сказала Андреасу. "Извините, я не люблю узо. Только кофе, пожалуйста."

Мы сидели за единственным свободным столиком, наблюдая, как Андреас готовит кофе на керосиновой горелке. Она знала несколько слов по-гречески, но, хотя обитатели тавемы были вежливы, атмосфера не располагала к общению. Я говорил с ней о Барреттах и путешествии с Мальты, но, казалось, это едва ли дошло до нее. Она ушла в себя, ее маленькое личико лишено всякого выражения, глаза устремлены на один из выцветших плакатов, украшавших стены, она ничего не видит, только то, что у нее на уме.

Принесли кофе, черный и сладкий, в крошечных чашечках, в каждой по стакану воды, а мое узо пахло анисом. "Тайл-графима", - сказал Андреас и протянул Соне телеграмму.

"Это для Алека", - сказала она, взглянув на него, а затем, казалось, застыла, сидя очень неподвижно, уставившись на него сверху вниз. Наконец она посмотрела на меня. "Профессор Холройд отправляется ночным рейсом. Он будет в Афинах завтра утром".

"Он говорит, почему он выходит сюда?"

"Нет." Она сложила листок с телеграммой и сунула его в карман своей куртки. "Нет, он не говорит почему. Но это очевидно, не так ли?" Она позвонила Андреасу, а затем сказала мне: "Мне так жаль. Мне это не нравится, но я все равно заказал одно." И когда ее принесли, она взяла ее и выпила половину залпом, как будто это была женева. "Они как стервятники", - выдохнула она. "Он всегда так их называл - ученые, прикованные к письменному столу, - стервятники". Она внезапно посмотрела на меня, ее лицо было бледным и напряженным. "Можно мне сигарету, пожалуйста?"

Я достал один из пакетов из дьюти-фри, которые я привез

с лодки, и когда я прикуривал ее сигарету, она сказала: "Предположим, я сказал тебе, где он был - что бы ты сделал?"

Я уставился на нее. "Ты знаешь, где он?"

Она покачала головой. "Нет, не наверняка. Но я думаю, что могу догадаться."

"Как?"

"Книга - я говорил тебе, что печатал его новую книгу".

Я совсем забыл об этом. Я закурил свою собственную сигарету, наблюдая за ней, ожидая, что она скажет мне, сознавая, что теперь я приближаюсь к концу своего путешествия.

"Что бы ты сделал?" - повторила она.

Я отхлебнул узо и запил немного воды. Вода была очень хорошей, мягкой, как молоко, и в то же время хрустальной; родниковая вода с гор, незагрязненная химикатами. Я не ожидал этого и не мог придумать ответа. Я посмотрел на нее, и наши взгляды встретились, и после этого мои руки начали дрожать, потому что я был уверен, что она знала, и перспектива встречи с ним, диким и одиноким в каком-то тайном месте, вернула мои детские страхи.

"Ну?" спросила она ровным, контролируемым голосом.

"Почему ты сам не пошел, если знал, где он был?"

"Я не была уверена..." Она колебалась. "Я подумал, возможно, ему нужно было побыть одному. Но теперь..."

"Ну, и где он?" Я спросил. "Где он скрывался?"

"Сначала ответь на мой вопрос".

"Хорошо", - сказал я. "Я пойду".

"Конечно, ты пойдешь", - быстро ответила она. "Но что происходит потом?"

"Это зависит от него", - сказал я ей, не наслаждаясь перспективой. "Я могу только предложить помощь любым доступным мне способом". В конце концов, это было то, за чем я пришел.

Я не знаю, удовлетворило это ее или нет. Она допила свой кофе и допила узо. "Пойдем", - сказала она. "Я не могу здесь говорить". Я заплатил, и мы пожелали спокойной ночи, но только когда мы выехали за пределы деревни, она сказала мне, где он был - или, скорее, где она думала, что он был. "На главной дороге, прежде чем вы добрались до Янины, вы видели остатки акведука?"

Тогда я вспомнил этот зеленый склон холма с зияющей дырой высоко в скале и слова Котиадиса о том, что мой отец был в этой деревне в прошлом году. "Айос Джорджиос?"

"Нет, не Айос Георгиос". Мы уже подошли к воде, и она остановилась, ее голос был едва слышен из-за шума. "На другой стороне долины. Я, конечно, никогда там не был, но он описывает это в мельчайших подробностях - целых две страницы. И это было так важно для него, что, печатая это, я мог видеть все целиком. Дорога пересекает линию акведука; с одной стороны вода неслась по большим аркам, с другой римские инженеры проложили туннель через гору. Вход в этот туннель находится прямо у дороги. Сам туннель заблокирован обвалом, но над ним, на вершинах холмов, есть участок красного песка пустыни. Это похмелье после чего-то, что случилось двадцать тысяч лет назад."

"И ты думаешь, что он там?"

"Я не знаю. . это просто чувство ". Она была не более чем тенью в свете звезд, стоящей и смотрящей на стальную ленту воды. "Это место было ужасно важно для него. Он пишет очень фактологично, вы знаете, совсем не интересно, разве что экспертам. Но этот отрывок был другим. В этом было неотразимое чувство возбуждения ". Она поколебалась, а затем сказала: "Я думаю, вам придется прочитать это, чтобы понять. Я могу только привести факты - геофизические факты, и они довольно необычны. Он говорит, что во время последней и наиболее тяжелой стадии оледенения Вирма уровень моря в Средиземном море был на четыреста футов ниже, чем в настоящее время. Сильные ветры с юга подняли песок с обнаженного побережья Северной Африки и отнесли его на Балканский полуостров. Греция была погребена под этим песком на глубину двухсот или трехсот футов. Теперь все прошло. Вы можете видеть следы красного тут и там в почве, но двадцать тысяч лет эрозии смыли огромный слой песка - за исключением этого единственного места."

Она посмотрела на меня, и ее рука коснулась моей руки, удерживая ее. "Ты пойдешь туда - завтра? Ты посмотришь, там ли он?"

И, не дожидаясь моего ответа, она продолжила, ее слова прозвучали в спешке: "Если он там ... мне страшно думать об этом. Один в том месте все это время. Это произвело на него такое глубокое впечатление - атмосфера этого. Казалось, это очаровало его. Видите ли, со времен тех великих пыльных бурь там была жизнь, человеческая жизнь - бронзовый век, неолит, древний каменный век, вплоть до мустьерского человека. В этом районе есть сланец, и они отбили его, как отколотые от кремня острые щепки, для изготовления своих орудий. . ножи, наконечники стрел, все их оружие и обломки не захоронены как они в пещерном жилище. Из-за эрозии доказательства лежат там, на поверхности, так что ему не пришлось копать - он мог просто прочитать историю с дырой, пока бродил вокруг. Он сказал, что это мертвое место, что-то вроде кладбища постоянных человеческих занятий ". И она добавила с неожиданной настойчивостью: "Для него вредно находиться там одному". Ее пальцы сжались на моей руке. "Ты уйдешь, пожалуйста? Не в "Лендровере". Это слишком бросается в глаза. Автобус отправляется из деревни около семи, и вы могли бы добраться автостопом (м от Янины."

Вот так я обнаружил, что на следующий день блуждаю в одиночестве по лунному ландшафту красных дюн близ Айос-Джорджиос. Соня приготовила для меня еду, которую сложила в его старый рюкзак, и к десяти утра я был в кабине грузовика для перевозки скота, выезжавшего на юг из Яннины. По пути мы заехали в две деревни, и было немного больше половины двенадцатого, когда мы добрались до долины, дорога змеилась вниз между холмами, и эта дыра в скале виднелась над нами, как бдительный глаз. В поле зрения появился акведук, его древние арки перекинулись через реку, а за ним водохранилище сверкало на солнце, как зеркало. "Эндакси-Айос Георгиос". Грузовик замедлил ход и остановился там, где дорога в деревню сворачивала налево. Я поблагодарил водителя и вышел. "Вот так". Я помахал ему на прощание, и он уехал, оставив меня стоять одного в пыли на обочине, солнце грело мне лицо. Как только грузовик скрылся из виду, я начал спускаться по

дорога, которая была взорвана на склоне холма над водохранилищем. Не было ни ветерка, и уже было жарко, ранняя весенняя жара. На дальней стороне виднелись пятна красной земли, а высоко в небе кружила и парила птица. На дальнем конце водохранилища наклонная поверхность плотины была белой от стекающей по ней воды. А на другой стороне дороги туннель акведука представлял собой затененную щель в голой скале. Добраться до него не составило труда. В нем можно было даже ходить, не сутулясь, потому что он был построен в рост человека, сужающийся вверху, как вход в катакомбы. Она была настолько узкой, что мое тело загораживало свет, и я посветил вперед ее фонариком только для того, чтобы обнаружить, что она была права - расщелина была заблокирована камнепадом примерно в 25 или 30 ярдах от входа.

Я выключил фонарик и постоял в полумраке, на мгновение подумав о тех римлянах, которые прорубали себе путь на склоне горы почти 2000 лет назад. Должно быть, в те дни это был настоящий инженерный подвиг. Я задавался вопросом, о чем думал старик, когда стоял там, где сейчас стоял я. Сказали ли ему каменные стены, что он найдет на вершине холма, внутри которого он стоял? Это казалось маловероятным. Я понятия не имел, как тогда выглядел черт, но стены были гладкими, за исключением следов римских инструментов. Это оказалась довольно мягкая порода, вероятно вулканического происхождения, и, без сомнения, обвал произошел из-за землетрясения.

Я медленно пошел обратно к яркой полосе, обозначавшей вход, и когда я достиг ее и снова встал на солнце, я обнаружил, что мой разум переместился достаточно далеко в прошлое, чтобы сама дорога казалась вторжением. Я шел по дороге, двигаясь почти автоматически, и там, где она огибала склон холма, я обнаружил козью тропу, ведущую круто вверх. Подъем был не очень долгим, но тропа зигзагами вела к обрыву, так что я не видел того, что лежало передо мной, пока не преодолел последний подъем, и он не обрушился на меня во всей своей странной неземной красоте. Здесь, внезапно раскинувшийся передо мной, был мир, который находился вне времени, совершенно отдельно от ландшафта, в котором он находился. Вместо травы, камней и греческих цветов в горах весной здесь не было ничего, кроме красных, как пустыня, высохших дюн, настолько лишенных чего-либо, что увядший, низкорослый кустарник казался перспективой оазиса.

Я колебался, потрясенный преображением. И когда я, наконец, снова двинулся вперед, этот красный мир с его необычайной вневременной атмосферой, казалось, полностью поглотил меня. Цвет песка впитал в себя солнечное тепло. Это место было похоже на печь, и в нем было так мертвенно тихо, что казалось, вся жизнь прекратилась здесь давным-давно. Я почувствовал, как мои нервы затрепетали, а волосы на шее встали дыбом. Я быстро взглянул на голубой свод неба. Ничто не шевелилось, никаких признаков того орла, или чем бы он ни был, парящего в небе; небо было пустым, таким же пустым, как мир красных дюн, в который я медленно продвигался. И когда я оглянулся, позади меня не было никаких признаков какого-либо другого мира, только шарканье моих ног по рыхлому песку указывало путь, которым я пришел.

Это было запутанное место, поскольку дюны представляли собой череду бугров и впадин без какого-либо регулярного рисунка. Солнце мало помогло, потому что стояло почти над головой, но когда я преодолел подъем, я наткнулся на кое-что, что я мог использовать в качестве ориентира. Сначала я не понял, что это было. Я смотрел через крутой песчаный овраг, а на дальней стороне гладкая красная поверхность следующей дюны была разбита россыпью камней. Эти камни выстроились конусом в точку на вершине дюны, где они гордо возвышались, по крайней мере, в рост человека, как будто там была воздвигнута огромная пирамида из камней. Что меня озадачило, так это то, откуда взялись камни.

Стоя там и оглядываясь вокруг, я увидел, что были и другие места, где сквозь песок просвечивал камень. Но все это было совершенно по-другому, потому что там не было каменных россыпей и ничего не обрушилось; здесь дожди и сильные ветры размыли песчаный слой, обнажив скалу внизу. И поскольку в каждом случае скала была разбита, как будто гигантским молотком, было ясно, что это могло быть вызвано только льдом. Тогда я понял, что скала, которую я видел, обнажилась в двадцатом веке нашей эры. это была скала, которая не видела дневного света с тех пор, как ее расколол смертельный холод последнего ледникового периода.

Но это не объясняло россыпь камней на дальней дюне. Я соскользнул в овраг. Пол был твердым, но из-за мягких стен было трудно карабкаться наверх. Когда я, наконец, добрался до вершины, я обнаружил, что груда камней имела форму свернутого круга. Посередине была отчетливая впадина. Это было похоже на ствол старого колодца, обнажившийся из-за эрозии окружающей почвы, пока он не встал столбом над землей, наконец, обрушился сам на себя и потек вниз по склону.

В этом месте я стоял довольно высоко и имел хороший обзор на всю область дюн. Все это было красного цвета, но двух оттенков красного, как будто образовано двумя разными типами песка, и формирование дюн было неравномерным - с крутыми горбами в ущельях, но тонкими на склонах, с обнаженной местами подстилающей породой. И затем, когда я повернулся, чтобы осмотреть всю местность, которая выглядела так, как будто занимала около четырех, возможно, шести квадратных миль, я увидел, что в нескольких сотнях ярдов от нас была еще одна россыпь камней, и я подумал, что смогу увидеть еще одну за ней. Эти разливы были не так заметны, "устья колодцев" выделялись меньшей гордостью на фоне окружающего песка, но что меня сразу поразило, так это то, что они располагались более или менее по прямой линии в юго-западном направлении.

Я понял, кем они были тогда. Это были остатки вертикальных шахт, соединяющихся с линией туннеля акведука глубоко в холме подо мной. Либо это были вентиляционные шахты, либо римляне использовали их для извлечения породы, вырубленной в туннеле, и там, где скала заканчивалась и они уходили в красный песок, им также приходилось выкапывать шахты - землекопы должны выкапывать колодец в мягком грунте. Геолог, вероятно, мог бы определить по количеству обнаженных каменных обломков, насколько сильно произошла эрозия за две тысячи лет, прошедших с тех пор, как были построены эти шахты. Я предполагал, что она составляла 20 футов, и если скорость эрозии была постоянной в течение целых двадцати тысяч лет с последнего ледникового периода, то это дало бы первоначальную глубину песчаного слоя в 200 футов. Это более или менее подтвердило глубины, которые назвала мне Соня, поскольку, очевидно, скорость эрозии за такой длительный период не была постоянной.

Я остановился на этом несколько подробнее, потому что ощущение пребывания в мире, потерянном для всего, кроме геологического времени, было очень сильным, и это повлияло на мое настроение. Это правда, что я видел козий, возможно, овечий помет на дне дюн, но это свидетельство того, что животные пересекали местность в поисках следующего пастбища, никоим образом не уменьшало ощущения, что это был другой мир; скорее наоборот, на самом деле, потому что это заставило меня осознать, какой борьбой, должно быть, была жизнь, когда вся Греция выглядела как этот красный возврат к давно мертвой эпохе. И там были хлопья кремнезема. По крайней мере, я предположил, что они были кремово-коричневого и охристого цвета, довольно маленькие и с острыми краями, так что я был уверен, что они были отколоты от более крупных камней. Я видел их повсюду, они лежали на поверхности, как и сказала Соня. Один, который я положил в карман, был похож на наконечник стрелы.

Я думаю, что, должно быть, я стоял там довольно долго, мой разум потерялся в прошлом, мои глаза все искали и искали по всему горячему пространству мерцающего песка. С севера дул слабый ветерок, и он постепенно охладил пот на моем теле. Как я ни искал, я не мог увидеть никаких признаков жизни. Не было ни птиц, ни даже цикад, вся местность была такой совершенно тихой и безжизненной, что, возможно, это действительно была луна. И когда я позвал в надежде на ответ, мои крики, казалось, заглушались дюнами, песок действовал как амортизатор.

Было почти два, и я остановился перекусить на вершине дюны, где ветерок касался моей влажной кожи. Подо мной пески пульсировали от жары, а на гребне холма слева от меня третья из этих странных шахт сбросила камни в ложбину. Он имел форму старого изношенного коренного зуба, и возле его коронки тень, отбрасываемая солнцем, казалась черной, как незакрытая впадина. Это была возможность - пожалуй, единственная, оставшаяся на этом пустынном участке страны. Но к тому времени я уже открыл рюкзак. Соня приготовила для меня пакет с хлебом, сыром и консервированной ветчиной. Я надел свитер и начал есть. В то время я стоял лицом к юго-западу, спиной к ветру и тому пути, которым я пришел. Я не знаю, что заставило меня обернуться - какой-то инстинкт, какое-то шестое чувство. Вторая из этих каменных шахт возвышалась подобно пирамиде из камней, резко выделяясь на фоне голубого неба, а за ней - долгий путь

вдали, на горизонте, горбатились пурпурные очертания далекого хребта. И затем мой взгляд упал на долину с красным песком внизу, и я увидел что-то движущееся, неуклюжую фигуру, бредущую, склонив голову к земле.

Его вид так потряс меня, что на мгновение я застыл на месте. Я просто сидел там, не в силах поверить в то, что видели мои глаза, потому что он выглядел таким хрупким, таким невещественным. Отчасти дело было в рубашке и брюках цвета хаки. Они, казалось, приобрели цвет дюн, так что слились с песком. Но длинные белые волосы, то, как он шел, наклонив голову, изучая землю. . те ночи в Амстердаме, которые были так давно, вернулись ко мне, и уверенность в том, что это был он, была ошеломляющей.

Я поднялся на ноги, попытался позвать его, но, хотя я открыл рот, не издал ни звука, и я дрожал. Он все время медленно приближался, поднимаясь по дну долины, и казался маленьким, призраком фигуры в красной необъятности этого дюнного ландшафта, шел медленными неуверенными шагами, искал, но не останавливался, ничего не подбирал.

Тогда я начал спускаться по склону дюны, чувствуя под ногами рыхлый песок, и даже когда я достиг утрамбованного песка дна долины, он все еще не слышал меня. Только когда я был в нескольких ярдах от него, он внезапно остановился, подняв голову, его тело было совершенно неподвижным, предупрежденный о том, что он не один. Я тоже остановился, ожидая, когда он повернется. И когда он сделал это, медленно, в его глазах не было узнавания, только тайный, затравленный взгляд.

"Кто ты?" спросил он, слова выговаривались неуверенно, как будто речь была ему незнакома. "Чего ты хочешь?"

Я не ответил. Я не мог - я был слишком потрясен. Я, конечно, ожидал, что он будет выглядеть старше, и эти две фотографии должны были предупредить меня о наблюдениях, сделанных Гилмором. Но я не был готов к такой хрупкости. Он казался меньше, тенью себя прежнего, высохшего и сутулого, и таким худым, что выглядел полуголодным, брюки цвета хаки болтались свободно, грудная клетка проглядывала сквозь разорванную рубашку. Но это был его

лицо, которое действительно потрясло меня, затравленный, горящий взгляд в его глазах.

Это всегда было замечательное лицо, с резными чертами, словно вырезанными из дерева. Теперь у него была седая щетина, а под щетиной углубились морщины. Плоть, казалось, отпала, обнажая костную структуру черепа, подчеркивая выступ челюсти и нависающие брови. Это было изможденное, измученное лицо, а глаза, которые всегда были глубоко запавшими, казалось, еще глубже запали в глазницы.

Теперь они смотрели на меня, видя во мне только незнакомца, вторгшегося в его тайный мир. Я назвал свое имя, и на мгновение показалось, что оно не дошло до меня. И затем внезапно произошло узнавание, и его глаза вспыхнули. "Кто тебя послал?" Там была враждебность, никаких признаков привязанности - я мог бы быть врагом, стремящимся уничтожить его. "Что ты здесь делаешь?" Слова прозвучали шепотом, и он весь дрожал. "Я беспокоился о тебе", - сказал я.

Из его горла вырвался хриплый звук, издевательский смех недоверия. "После восьми лет?" И затем, наклонившись вперед, он повторил свой первый вопрос: "Кто тебя послал?"

"Меня никто не посылал. Я пришел по собственной воле".

"Но ты знал, где искать".

"Соня думала, что я могу найти тебя здесь".

"Соня Винтерс?" Его лицо смягчилось, взгляд стал менее враждебным.

"Она в Деспотико", - сказал я.

"И ты пришел - искать меня?"

Я кивнул, задаваясь вопросом, как пробиться к человеку, которого я когда-то знал.

Он долго молчал. Наконец-то он, казалось, собрался с мыслями. "Это было любезно с твоей стороны". Он произнес это медленно, как будто делая усилие, а затем внезапно в его глазах появились слезы, и я стоял там, тупо уставившись на него, не зная, что делать или что сказать. Он был здесь - как долго? Две недели, почти три недели. Красные дюны вокруг

он, и никто с ним, совсем никто. "Что ты нашел, на что жить?"

Но его взгляд блуждал, обшаривая землю. "Ты не видел подошву моего ботинка, не так ли? Я потерял это прошлой ночью, и я искал ".

На нем была пара старых пустынных ботинок из грубой верблюжьей кожи, а на правой ноге отсутствовала резиновая прокладка. "Это нехорошо для тебя", - сказал я. "Вы не смогли бы починить это здесь".

"Кто-нибудь может это найти. " Его глаза снова блуждали, голос был раздраженным. Он казался одержимым своей потерей, и я понял, что он боялся, что это может выдать его присутствие здесь. "Ты уверен, что тебя никто не посылал?" Он снова смотрел на меня, его взгляд перемещался и был встревоженным.

Я сделал все возможное, чтобы успокоить его, но только когда я рассказал ему, как я приехал в Грецию, его внимание, казалось, сфокусировалось. "Лодка? Ты зафрахтовал лодку?"

Я кивнул.

"Где это - в Пилосе, вы говорите?"

"Нет, Превеза. Они уже должны были прибыть в Превезу."

"Превеза"?" Его глаза заблестели от странного подавляемого возбуждения. "Если бы они позволили мне прийти одному - это то, чего я хотел. Я мог бы пробыть там месяц, а сейчас и больше. Но они дали мне "Лендровер" и помощника". Его тело обмякло, он был подавлен. И затем, внезапно, он опустился на землю, как будто больше не мог держаться. "Я устал", - пробормотал он. "Очень устал. У меня нет той силы, которая была у меня когда-то ".

Я предложил принести ему немного еды, но он покачал головой. "Это всего лишь внезапная жара. И ходьба … Я подумал, что если буду искать его сейчас, в середине дня, меня никто не увидит ".

"Но ты должен поесть", - сказал я.

Он снова покачал головой. "Я выше этого. И в прошлый раз меня от этого затошнило".

Затем он рассказал мне, как убил овцу, забил ее до смерти камнем и отнес в свое логово там, на гребне дюны, где третья шахта показала углубление в круге упавших камней. Он приготовил его в своей норе, наевшись им-

самобичевание и высасывание мозга из костей. Он рассказывал это с закрытыми глазами, останавливаясь на всех отвратительных деталях, как будто для того, чтобы насытить себя отвращением. "Вы когда-нибудь долгое время обходились без еды?"

Я покачал головой.

"Я уже делал это однажды - заблудился в пустыне Кызылкум. Разум свободно парит. Все предельно ясно. Но тогда все было по-другому. Это был не мой собственный выбор, и у меня не было воды ".

У него здесь тоже не было воды, но он сказал мне, что каждую ночь ходил к водохранилищу. Вот как он пришел к тому, что потерял подошву своего ботинка. "И что происходит, когда ты слишком слаб?" Я спросил. "Ты не можешь жить без воды".

"Нет, тогда я бы умер". Пыльные губы за щетиной растянулись в улыбке. "Это был бы самый простой способ". Улыбка осветила его лицо каким-то внутренним спокойствием. "Но я не умру. Я не должен умирать - пока нет". Его брови опустились, его глаза внезапно уставились на меня. "Ты не понимаешь, о чем я говорю, не так ли? С тобой всегда было одно и то же - как разговаривать с кем-то, кто никогда не учил - кто никогда не потрудится выучить - свой собственный язык. Мы незнакомы, ты и я."

Мне нечего было сказать, и я стоял там, молча. Тишина этого места, ощущение того, что ты наедине с кем-то, кто был не совсем реальным … Я его не понимал. У меня никогда не было. И то, как он смотрел на меня из-под этих косматых бровей. . "Чего ты хочешь?" - резко спросил он. "Восемь лет, не так ли?"

Я кивнул.

"Тогда почему ты здесь?" Его глаза притягивали мои, удерживая их, взгляд был таким пронизывающим, что у меня всегда было ощущение, что он может читать мои мысли. "Ты снова в беде. Это все?"

Я ничего не мог с этим поделать. Я рассмеялся, неловкий, резкий звук в тишине. Смотрю на него, сидящего там на корточках, слабого от голода и наполовину выжившего из ума, и думаю, что пришел к нему за помощью. И все же, возможно, он был прав. В конце концов, я всегда возвращался к нему. Возможно, это действительно было причиной.

"Да", - сказал я. Он мог бы также знать. Это могло бы помочь даже ему — знать, что он был не единственным, кто был в бегах. "Я думаю, что убил человека. На самом деле, я уверен, что да ".

Я видел шок от этого регистра, его глаза были потрясены, на его лице было выражение почти ужаса. "Ты?" Он склонил голову. "Ты всегда был жестоким - всегда с той же склонностью к насилию". И затем, через некоторое время, он сказал: "Сядь, Пол. Садись сюда и расскажи мне об этом. Как это произошло?"

"Это было в конце путешествия", - сказал я. "Мы пришли в Фоули с нефтью из Кувейта - долгий путь вокруг Кейпа". Я сел, скрестив ноги, на песок, мы двое смотрели друг на друга, как пара арабов. "Я был первым помощником капитана, и у нас на борту был чех по имени Марк Янович - хороший матрос, веселый, трудолюбивый. В газетах писали, что он поляк, но я чертовски уверен, что он был чехом, и они ждали его - двое крутых парней из польского посольства. Смена персонала происходит быстро, но я дал нескольким работникам увольнительные на берег, и я был на терминале трубопровода, когда они сошли с корабль. Янович уходил последним, и как только он это сделал, эти двое головорезов приблизились к нему. Их ждала машина. Был спор, и я подошел посмотреть, в чем дело. Это было как-то связано с его семьей. Я видел, что Янович был напуган, а затем он внезапно сделал перерыв. Один из ублюдков схватил его, и я просто отреагировал инстинктивно. Я разбил ему лицо. Он был прямо на краю пирса. Он пошел прямо в воду. Было темно, и начался прилив. Не было ни малейшего шанса, что кто-нибудь вытащит его живым. А затем другой мужчина начал приближаться ко мне ". Я снова почувствовал себя ребенком, рассказывая ему о своих проблемах. "Я не останавливался, чтобы подумать. Я просто ударил его в живот, схватил машину и уехал ".

Он не спросил меня, почему я был таким дураком, почему я не остался, чтобы оправдать свои действия. Он просто сидел там, молча, погруженный в свои мысли. Наконец он сказал: "Я боялся этого - всегда". Слова, казалось, вытягивались из него. "И ты, и я, у нас одинаковый темперамент, одинаковая склонность к насилию ..." Он смотрел на меня так, как будто смотрел на привидение.

"Это странное место, чтобы говорить тебе - но ты уже достаточно взрослый, мужчина … Когда-то я любил твою мать. Это было давным-давно." Казалось, он собрался с силами, его глаза смотрели прямо на меня, очень прямо. "Ты мой сын. Мой собственный сын".

"Да", - сказал я. "Теперь я это знаю".

"Ты знаешь?" Казалось, это беспокоило его, брови были опущены, глаза вытаращены, налиты кровью. "Откуда ты знаешь? Когда?" И он добавил медленно, почти с болью: "Я пытался скрыть это от тебя. После того, что случилось. . шок от их смерти … Я чувствовал, что должен. Как ты узнал?"

"Письма - та записка, приколотая к моему свидетельству о рождении". И я рассказал ему, как вернулся в дом в Амстердаме: "Но я приехал сюда не для того, чтобы обременять тебя своими проблемами".

"Ты ездил в Амстердам?"

"Мне нужны были деньги, чтобы где-нибудь спрятаться, пока не спадет жара".

"И это все?" Он вздохнул. "Я никогда не отказывался помочь тебе. Ты, конечно, знаешь..."

"Как, черт возьми, ты мог бы мне помочь?"

Я видел, как он вздрогнул. "Нет, конечно. Ты прав. И в доме не было денег". Он пристально смотрел на меня, его глаза изучали мое лицо. "Тогда почему ты здесь?"

"Чтобы сказать вам, что профессор Холройд покинул Лондон самолетом прошлой ночью. Он уже должен быть в Афинах. Соня подумала, что ты должен знать."

Он не казался удивленным. "Он, конечно, спешит. И она сказала тебе, где меня найти?"

"Да".

"Но это не объясняет, почему ты приехал в Грецию",

Тогда я рассказал ему о Гилморе, о его беспокойстве после прочтения его дневника. Но все, что он сказал, было: "Со стороны Адриана было хорошо, что он побеспокоился". Он следовал совершенно иному ходу мыслей. "Теперь скажи мне правду". Он наклонился вперед, его голос был настойчив. "Почему ты пришел - спустя восемь лет? И ни слова от тебя за все это время. Ты не интересуешься мной или моей работой ".

Я не знал, что ему ответить. "Я просто чувствовал, что должен"

"Потому что ты обнаружил, что я твой родной отец?" Снова этот скрежещущий звук, этот издевательский смех.

Как я его ненавидел! У меня всегда был его извращенный ум, его горечь. Он увидел ненависть в моих глазах и улыбнулся. "Ты не изменился".

"Нет", - сказал я сердито. "Я не изменился. И у тебя тоже." Я поднялся на ноги. "Я пойду сейчас".

Тогда я оставил его, торопливо взбираясь на дюну, туда, где оставил рюкзак. Там еще оставалось немного еды, но когда я крикнул ему, что оставлю это для него, я увидел, как он, пошатываясь, поднимается по склону в мою сторону. К тому времени, как он подошел ко мне, я снял свитер и сунул его вместе с остатками еды в рюкзак. "Вот тебе", - сказал я, протягивая это ему. "Рюкзак в любом случае твой".

Он рухнул на песок у моих ног, тяжело дыша. "Мы не должны ... расставаться... вот так", - выдохнул он. "Ты и я - одной крови - и эти девять лет. Мы были вместе девять лет ".

"Тебя не было большую часть времени". Мой голос звучал жестко и брутально.

"Да. Так много нужно сделать - всегда в поисках -нового места, сообщают о некоторых находках. Всегда было что-то, что манило меня. Это то, что двигало мной. Мне жаль." В его глазах снова были слезы. И затем он уставился на меня. "Мне нужна твоя помощь".

"Нет", - сказал я. "Нет, я ухожу".

"Пол". Он задыхался. "У меня не осталось времени. Я стар и болен, и ты мне нужен ".

Слова Гилмора почти, и наши роли поменялись местами. Это было невероятно. "Я ухожу сейчас". Если бы я не ушел сейчас, я бы вмешался. И я не хотел вмешиваться. "Я не могу тебе помочь".

"Да, ты можешь. Эта лодка." Он был напряжен и настойчив, его глаза слишком блестели. "Ты сказал, что у тебя есть лодка, и это не более чем в дне пути от Превезы". Он умолял.

"Ты хочешь пойти в Левкас, не так ли?"

"Если бы я мог воспользоваться этой лодкой - хотя бы на один день".

Настойчивость, абсолютная движущая настойчивость, его глаза горят возбуждением, все его лицо освещено отчаянным желанием. Я

ненавидел убивать это. Но там был Котиадис, и когда я рассказал ему, что произошло после того, как мы приземлились в Пилосе, свет в его глазах погас, взгляд стал мертвым, а руки медленно сжались. Это были большие руки, большие пропорционально его телу. "Итак, теперь они связались с русскими. Все, что я делаю. " Его тело, казалось, обвисло. "С тех пор, как я был студентом. Ты удивляешься, что я здесь, преследуемый, одинокий - мои идеи, вся моя жизнь потрачены впустую. Никто в меня не верит - никто, кроме меня самого".

"Есть еще доктор Гилмор", - напомнил я ему.

"Да, но Адриан старый. Академическим миром сейчас правят такие люди, как Холройд. А в России - они помогали мне только до тех пор, пока это их устраивало ". И затем он вернулся к теме лодки, что это за лодка, и спросил о Барреттах. "Раскопки в Деспотико заняли бы слишком много времени. Но на Левкасе - неделя, максимум месяц, и я бы получил ответ - знал наверняка. И лето у меня впереди -тепло. У меня там друзья ". Затем он наклонился вперед, схватил меня за руку и потянул вниз, на песок рядом с ним. "Послушай, Пол. Ты моряк. Вы проходили через Мальтийский канал?"

"Однажды", - сказал я.

"Тогда ты поймешь, какая там глубина".

"Я знаю, что это поверхностно".

"А дальше на запад, между Сицилией и Тунисом - острова?"

"Я видел Мареттимо, однажды на рассвете".

"Нет, не Мареттимо, хотя дальше по берегу на Леванцо есть пещера. Но к югу от Сицилии - Линоза и Пантеллерия, оба вулканические, и другой остров, Лампедуза, намного старше." Его взгляд был прикован ко мне, в его голосе слышалось настойчивое стремление общаться, заинтересовать меня. "Геологи в течение некоторого времени полагали, что Средиземное море было на сто-двести футов ниже во время ледникового периода. Вот вы видите доказательство этого." Он махнул рукой на дюны вокруг нас. "Этот песок относится к двум различным периодам - более светлый цвет указывает на содержание железной руды, более темный и поздний - марганца. Никто не проверял это, насколько я знаю. Я не знаю никого, кто вообще знает об этом, и если бы я мог найти одного действительно авторитетного геолога. ." Он взял горсть песка и пропустил его сквозь пальцы, внимательно наблюдая за ним, как человек, наблюдающий за песочными часами. "Но почему я должен им помогать? Им нравится, когда их делу учат не больше, чем антропологам. Они присвоили бы себе все заслуги. ." Он отшвырнул остатки песка жестом отвращения. "Они не знают уровня воды в Средиземном море двадцать тысяч лет назад. Они просто предполагают. Это закрытое море, и они даже не уверены, что Гибралтарский пролив существовал тогда. Предположим, уровень был на четыреста или пятьсот футов ниже. Тогда все море между Сицилией и Африкой было бы одной обширной равниной, а Лампедуза - небольшой горной цепью. Ты когда-нибудь видел Пантеллерию?"

Я покачал головой, и он продолжил, едва переводя дыхание: "Это похоже на кучу вулканического шлака, к северу от нее вся черная лава, вероятно, относящаяся к периоду, когда был разрушен Кносс, старая столица минойской цивилизации Крита. Есть греческий вулканолог, который считает, что разрушение Санторина легло в основу легенды об Атлантиде. Но остальная часть Пантеллерии - продукт более ранних извержений. Я провел там месяц несколько лет назад. Если бы я мог остаться подольше. . там есть несколько подводных пещер, но вам понадобятся дайверы-акваланги. Во времена Гомера был история об Одиссее, спускающемся в Ад, встречающем тени великих людей греческой истории. Почему он написал это в "Одиссее"? Все, что он написал, было основано на историях, передаваемых из уст в уста, и если Атлантида - это Санторин, о котором помнят по сей день, почему бы не пещера, на которую наткнулся какой-нибудь моряк?" Тогда он посмотрел на меня. "Вы никогда не видели Везере - эти извилистые известняковые скалы с пещерами, отмеченными выгравированными рисунками мамонтов, возраст которых насчитывает шестьдесят тысяч лет. Я вырос в Везере, ты помнишь. Это было давно, но я никогда не забывал. Это была моя мечта- что где-нибудь, за некоторое время до того, как я умру, я найду другие раскрашенные пещеры, которые, вне всякого сомнения, докажут схему миграции кроманьонцев ".

Его голос дрогнул, а тело снова обмякло от усталости. "Это всего лишь сон", - пробормотал он. "Но если бы у меня была лодка, несколько месяцев. . в Малой Азии или России не было ничего, что доказывало бы что-либо - определенно. То, что я написал тогда. ." Он наклонился вперед, сосредоточенный, его слова произносились медленно, как будто, высказывая свои мысли вслух, он мог прояснить свой разум. "Теории - не более того. И я был виновен, как и все они, в искажении фактов, чтобы доказать то, что я считал правдой. Но наступает момент, когда ты понимаешь, что факты не сходятся. Тогда вам остается только сидеть сложа руки и переосмысливать свои теории. Я делал это всю зиму в Амстердаме, аргументируя это на бумаге. Новый тезис - негативный, а не позитивный. Если Homo sapiens, представленный кроманьонским типом Лартета, не пришел с востока, через Россию или через Месопотамию, то либо он эволюционировал на месте - существует теория, что каждый ледниковый период вызывал свое собственное естественное развитие нашего вида, - либо он, должно быть, пришел с севера из Африки ". "Это та книга, которую вы послали британскому издателю?" "Да. Я знал, что русские не напечатают это. ." Он посмотрел на меня, внезапно озадаченный. "Ты знаешь об этом? Как? Я никогда не говорил Адриану. Я никогда никому не говорил ". И затем он пришел в большое возбуждение, когда я рассказал ему о визите Холройда и о том, как книга оказалась отвергнутой. "Я знал это. Я знал, что он, должно быть, замешан ". Его глаза горели, его тело буквально дрожало. "Холройд использовал это в своей книге - опубликованной совсем недавно - "Мои теории, мои собственные слова". И никакого подтверждения. Ни одного." Эти его руки, эти большие руки, сжимались и разжимались, как будто он совершал движения, душащие человека. Он улыбнулся про себя, обнажив зубы, и его лицо изменилось. В нем было что-то волчье , и было что-то в его глазах. Лукавый взгляд. Дрожь прекратилась, и теперь вокруг него была тишина. Я внезапно осознал зло. Я не могу это объяснить - может быть, дюны, жара; но что-то вторглось в нас. И все же его слова были достаточно обычными, а манеры практичными:

"Ты возвращаешься - в Деспотико? Ты увидишь Холройда?" Я кивнул, ничего не говоря, потрясенный этим беспричинным ощущением зла. Холодная дрожь пробежала у меня по спине, потому что зло исходило от него. Я был уверен в этом. Дело было не в дюнах или жаре - это было там, глубоко внутри него, и это напугало меня.

"В прошлом году..." его голос был напряженным, слова били в мой мозг ярким светом, отраженным от песка и камня. "Я обнаружил кое-что в пещерном жилище на Меганиси. На острове под названием Тиглия в проливе между Меганиси и Левкасом. Какие-то кости. Я отправил их Адриану. Я попросил его назначить им дату. Человеческие кости - фрагменты черепной коробки, часть челюсти, несколько зубов. Также фрагменты кости животного, часть шерстистого носорога".

"На твоем столе письмо от него".

"Он называет дату?"

"Около тридцати пяти тысяч б.п."

Он кивнул, как будто это подтверждало то, что он уже знал.

"Он также подчеркнул, что вы не имели права скрывать местоположение такой важной находки".

"Хорошо!" Он казался довольным. Он улыбался. "Когда что-то подобное присылают для знакомства. ." Улыбка снова обнажила его зубы, глаза были хитрыми, этот волчий взгляд. "Они разговаривают. Они передают это дальше. Скоро все узнают, и тогда слетятся стервятники ". Он засмеялся, но только для того, чтобы подчеркнуть горечь. "Ты остаешься в лагере, не так ли? Ты будешь там, когда приедет Холройд?"

Я кивнул, гадая, что у него на уме. Его лицо снова разгладилось, на нем появилось выражение невинности. "Возможно, Адриан прав. Личность в этой области неважна. Что важно, так это корпоративные знания о научном мире в целом. Так они говорят, не так ли? Это их оправдание ". Его руки снова сжались. "Но что произойдет, если научный мир вам не поверит? Как ты дашь им понять, если они отвергают не истину, а самого человека?" Он говорил шепотом, опустив глаза, как будто общался со своими ногами. "Тогда ты должен использовать другие методы. Я думал об этом все время, пока был один. И теперь ты приходишь сюда, молодой, безрассудный, полный энергии и витальности. ." Он внезапно остановился, склонив голову набок, прислушиваясь. Я услышал это тогда, слабый звук колокольчика. "Овцы", - сказал он. "Каждые несколько дней этот вожак ведет стадо через дюны на пастбище на дальней стороне. С ними пастух." Его голова повернулась в сторону каменного вала, который был его убежищем, и он начал подниматься на ноги. Теперь зазвенел звонок, и он остановился, его руки все еще были на земле, тело согнуто, и в его глазах снова появился этот затравленный взгляд. "Что-то их встревожило. Они убегают".

Слабый на ветру, я услышал отдаленный звук человеческого голоса, мужской крик. Звук доносился с дальней стороны дюны, с той стороны, откуда я пришел, и мне показалось, что я услышал собачий лай. Тогда я был на ногах, бежал по вершине дюны, и там, где она упала в овраг, в который я забрался, чтобы пообедать, я увидел сбившихся в кучу овец, отвернувшихся от меня, их глаза были устремлены на собаку. Это была овчарка, и солдат, который держал ее на поводке, спорил с овчаркой. За ними стоял Котиадис, в рубашке с короткими рукавами, пиджак перекинут через руку, галстук болтается свободно.

Я повернулся и побежал назад, скрывшись из виду за гребнем дюны, звук гневного голоса пастуха затихал позади меня. Старик был на ногах, когда я подошел к нему, и я схватил рюкзак и сунул его ему в руку. "Быстрее!" Я сказал. "Там, внизу". И я указал на участок скалы, обнаженный эрозией. Это был просто шанс. "Это Котиадис с собакой-ищейкой. Но он идет по моим следам, не по твоим. Ложись ровно и не поднимай голову."

Я не стал ждать, понял ли он. Не было времени. Я проследил назад вдоль гребня, и там, где дюна заканчивалась, я увидел, что собака снова тащит солдата за собой на коротком поводке, а Котиадис следует за ними по пятам. Теперь они кружили вокруг стаи, и на мгновение я оказался у них на виду, когда соскользнул вниз по склону дюны. Но они были так сосредоточены на тропе и на том, чтобы держаться на рыхлом песке, что я незаметно скрылся в ложбинке в дюнах. Тогда я был на дне ущелья, между мной и параллельным ущельем была дюна, старая шахта была вне поля зрения.

Я придерживался дна оврага, следуя по полосе старого овечьего помета. Это привело меня к концу страны дюн, и когда я взбирался на последний песчаный склон, я снова услышал овечий колокольчик, далекий и тихо звучащий. Собака молчала. К тому времени я проехал добрую часть мили между собой и местом, где я его оставил. Идти дальше не было смысла, и там, где песок заканчивался, уступая место камням и подобию кустарника маквис, перемежающегося участками скудной травы, я сел, чтобы отдышаться.

Примерно через пять минут они появились в поле зрения, собака опустила нос, все еще следуя по моему следу. Солдат увидел меня первым, он стоял и взволнованно указывал на меня, собака натягивала поводок. "Ты один?" Котиадис окликнул меня. Он увидел, что я был один, и что-то сказал солдату, а затем, тяжело дыша, поднялся по склону. "Где доктор Ван дер Воорт?"

"Я не знал, что ты следил за мной", - сказал я.

"Конечно, я слежу за тобой. Чего ты ожидал?" Он был разгорячен и зол, застав меня одну. "Где доктор Ван дер Воорт?" он повторил. "Он где-то здесь. Я уверен в этом." Он запыхался, и в горячем воздухе до меня донесся запах чеснока. "Зачем еще ты приходишь сюда?"

Я начал рассказывать ему о геологическом значении дюн. Но он пришел сюда с солдатом и собакой-ищейкой не для того, чтобы выслушивать лекции о последнем ледниковом периоде. "Где твой рюкзак? У тебя есть рюкзак, когда ты садишься в автобус ".

"Вы следили за мной с семи часов утра?"

"Но, конечно".

Я был зол на себя за то, что не понял, какую ловушку он для меня расставил.

"Где твой рюкзак?" он повторил.

"Где-то рядом", - сказал я. "Я записал это, когда обедал, но эти дюны сбивают с толку".

Он сел рядом со мной. "Теперь ты, пожалуйста, ответь на мои вопросы. Зачем ты приходишь сюда?"

Я терпеливо начал снова о странной природе дюн. Но он отказался отвлекаться. Он все еще был горяч и зол, ему не терпелось найти что-нибудь, что оправдало бы затраченное им время и энергию. Допрос не увенчался успехом. Наконец он сказал: "Хорошо, теперь мы ищем твой рюкзак".

Но, конечно, мы этого не нашли. Он неправильно проинструктировал собаку, и только однажды животное подвело нас к шахте с ее затененной впадиной. В конце концов я предположил, что это мог быть пастух, и это увело нас на добрую милю от страны дюн и отняло почти час. В конце концов он сдался, и мы спустились к дороге, где солдат припарковал свой армейский грузовик.

Солнце село, и к тому времени, когда мы вернулись в Деспотико, было почти темно. Они как раз приступали к ужину. "Теперь ты останешься в лагере", - сказал Котиадис. "Вам не разрешается покидать это - никому из вас".

Под деревьями было темно, и их лица, когда они слушали его, были освещены отблесками костра. "А как насчет пещеры?" - Спросил Картрайт. "Я так понимаю, вы не мешаете нам продолжать нашу работу?" И поскольку Котиадис колебался, он быстро добавил: "Думаю, я должен сказать вам, что профессор Холройд из Лондонского университета находится в Афинах. Прошлой ночью я получил от него телеграмму. Сегодня он будет руководить отделом древностей. Это под офисом премьер-министра. А потом он приедет сюда, чтобы лично осмотреть пещерное жилище ".

"Вам не разрешается покидать лагерь. Это все, что я сказал." Котиадис двинулся к Картрайту. "А теперь, пожалуйста, на пару слов с вами".

Картрайт поставил свою тарелку и поднялся на ноги. Они ушли вместе, и Соня сказала мне: "Ты, должно быть, голоден. Не хочешь немного тушеного мяса?" Я думаю, она ожидала, что я уйду с Котиадисом, потому что ее глаза поманили меня к огню, и, протягивая мне тарелку, она прошептала: "Ты нашел его?"

"Да", - сказал я. "С ним все в порядке - на данный момент".

"Слава Богу!" - выдохнула она.

Я начал рассказывать ей, что произошло, но она покачала головой. "Не сейчас".

Картрайт вел Котиадиса к палатке старика. Она

она проследила за ними взглядом, держа половник над кастрюлей с тушеным мясом. Вещи старика были там, и я наклонился, моя голова была близко к ее. "У них есть собака-ищейка". Ее волосы коснулись моей щеки, когда она кивнула. "Лучше съешь это побыстрее", - сказала она, выливая содержимое половника мне на тарелку.

Но она ошибалась, думая, что Котиадис возьмет меня с собой. Он вышел из палатки со свертком под мышкой, завернутым в газету, и, поговорив немного с Картрайтом, подошел к тому месту, где я сидел, торопливо запихивая еду в рот. "Мистер Картрайт пообещал, что он и его спутники не покинут лагерь. Ты дашь такое же обещание, пожалуйста ".

Я поднял на него глаза. "Почему я должен? У вас здесь солдаты".

"Ты не склонен к сотрудничеству".

"Конечно, нет". Тарелка дрожала в моей руке, гнев охватил меня. Почему, черт возьми, они не могли оставить его в покое? "Ты думаешь, я не знаю, что у тебя под мышкой?"

Свет костра мерцал в зрачках его глаз. "Возможно, если у нас сегодня будет кое-что из одежды доктора Ван дер Воорта. . Он, как обычно, слегка пожал плечами. "Но это не имеет значения. Ты указал, где мы должны искать, и завтра мы попробуем снова ". Он был настолько уверен в себе, что на самом деле улыбался. "А теперь я сделаю так, как ты предлагаешь. Я прикажу солдатам следить за тобой. Поэтому, пожалуйста, не пытайтесь покинуть лагерь. У них есть оружие, и они будут стрелять ".

Затем он ушел, и вскоре после этого прибыли солдаты со своей палаткой. Капрал установил его на тропинке, ведущей в деревню, и после того, как он был установлен и выставлена охрана, он и остальные сели вокруг, наблюдая за нами. Под таким наблюдением атмосфера в лагере была напряженной, и до окончания ужина было мало разговоров. Пока остальные мыли посуду, Картрайт подошел к тому месту, где я сидел. "Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?"

Я ничего не сказал. Это был его лагерь, и он мог сидеть там, где ему нравилось. Он вытащил трубку и сел, жуя

на его изогнутый стебель. Наконец он сказал: "Я не знаю, как долго тебе придется оставаться здесь. Но поскольку мы вынуждены вот так находиться в обществе друг друга, я думаю, я должен сказать тебе, что я не несу ответственности за то, что делает Котиадис. Я, конечно, знал, что доктор Ван дер Воорт был в России, что у него там были изданы книги и что он говорил на этом языке. Исходя, я полагаю, вы могли бы сказать, что я знал, что он коммунист. Но я не сообщил властям ".

Это было категоричное заявление, и я ни на секунду не усомнился, что это правда. "Тогда почему он напал на тебя?"

Он колебался, его совиные глаза смотрели прямо на меня. "В тот вечер ..." Он начал шарить в поисках кисета с табаком. "Мне пришлось позвонить в Афины - другу-археологу, Лео Демотакису. Я позвонил из таверны и был в постели вскоре после девяти. Доктор Ван дер Воорт ушел сам — он часто гулял один по ночам. Но он был в таверне около десяти часов, и к тому времени кто-то из Министерства общественного порядка позвонил Андреасу, чтобы проверить экспедицию и личность ее руководителя. Он деревенский староста. Расследование носило политический характер, и он признает, что предупредил доктора Van der Voort." Он начал набивать свою трубку. "Это нелегко объяснить. Доктор Ван дер Воорт и я... - Он заколебался. "Вы знаете, что профессор Холройд спонсировал эту экспедицию. Я его ассистент, и доктор Ван дер Воорт ненавидел Билла Холройда - совершенно необоснованной, патологической ненавистью. Я понял это очень рано, когда мы еще были в Македонии. В любом случае, когда Андреас сказал ему, что я ранее звонил в Афины, я полагаю, он перешел к с-с-заключению. ." Он внезапно повернулся ко мне. "Мне не дали шанса объяснить. Казалось, он был охвачен п-неистовой яростью, слова лились из него потоком: "Ханс крикнул нам, что чай готов, и он быстро поднялся на ноги, как будто обрадовался возможности сбежать. "Я подумал, ты должен знать. Вот и все ". И он добавил: "Я могу сказать вам, это был самый неприятный опыт".

Затем он подошел к огню, а я сидел там, пытаясь понять поведение моего отца, жестокость его реакции. Объяснение Картрайтом того, что произошло, было довольно прямым. Мне не нравился этот человек, но я был уверен, что то, что он сказал мне, было правдой.

"Вот твой чай".

Там стояла Соня, протягивая мне эмалированную кружку. От него шел пар в прохладном ночном воздухе. Я взял его, и она заколебалась, как будто собираясь что-то сказать. Я хотел поговорить с ней, но наедине, не перед другими. Наши глаза встретились на мгновение, затем она резко повернулась и вернулась к ним. Костер догорел до тлеющих углей, отблески его падали на их лица, а позади них и повсюду вокруг оливковая роща была погружена в тень. Где-то птица, или, возможно, это была лягушка, повторяла и повторяла свою единственную мелодичную ноту, размеренную, как метроном, в то время как я продолжал сидеть там, замкнутый и одинокий, думая о том усталом старике, готовящемся совершить свое ночное путешествие к водохранилищу за водой. И завтра Котиадис заберет его, и это будет концом всех его мечтаний, всех лет скитаний и поисков. Это прикончило бы его. Я чувствовал это очень сильно, и когда, в конце концов, я пошел в палатку и забрался в его спальный мешок, это было с чувством обиды, почти физического отвращения, от того, как схема наших жизней неумолимо сближалась.

До сих пор мое участие в делах моего отца было в значительной степени случайным, и, когда я пишу о том, что произошло тем жарким летом на Средиземном море, мне трудно точно определить, когда и как я перестал бороться с неизбежным и решил позволить себе эмоционально включиться в его дела. Конечно, прибытие Холройда в лагерь в Деспотико было решающим фактором. Это олицетворяло борьбу старика за признание и впервые заставило меня осознать, с какими могущественными силами ему приходилось бороться.

Холройд был членом академического истеблишмента. Для него было типично, что вместо того, чтобы сразу отправиться на место операции, он сначала провел целый день в Афинах. И когда он действительно прибыл, это было в служебной машине и в сопровождении одного из директоров Главного управления древностей. Они остановились где-то на ночь по пути из Афин, и Холройд взял на себя труд заранее позвонить и сказать, что прибудет в одиннадцать часов.

В результате в то утро никто не поднялся на раскопки, и Карт-райт суетился вокруг лагеря, следя за тем, чтобы все было в порядке. Из столовой вынесли складной стол и два парусиновых стула, приготовили кружки, бутылку узо, стаканы. Они даже купили немного кофе мокко в таверне. Ганс выкопал новое отхожее место, а затем появился, преобразившийся в синих брюках и светлой рубашке, с зализанными водой светлыми волосами. Соня надела короткое белое платье, а Картрайт галстук, чтобы сочетаться с его серыми фланелевыми брюками и спортивной курткой с заплатками на локтях.

Было незадолго до одиннадцати, когда Холройд пришел в лагерь. Во рту у него была трубка, и он улыбался, его круглое детское лицо выглядело розовым и недавно вымытым. Карт-Райт вышел ему навстречу, держась очень прямо в попытке скрыть свою сутуловатую, неуклюжую походку. Я почти ожидал, что он отдаст честь. Все это было очень старомодно и по-английски: двое в серых фланелевых костюмах и спортивных куртках официально пожимали друг другу руки на фоне экзотической оливковой рощи, а рядом с ними стоял греческий чиновник, аккуратный в темно-синем костюме и темных очках.

Теперь я знал немного больше о прошлом Холройда, потому что накануне вечером Соня устроилась на траве возле моей палатки, и мы проговорили почти час. Он был сыном оператора брэдфордской прядильной фабрики, и все начало тридцатых, когда он рос, его отец был безработным. Он был разносчиком газет, мальчиком на побегушках, а потом его отец устроился на неполный рабочий день на другую фабрику, и они переехали в Клекхитон. Благодаря добровольной работе в местной библиотеке ему удалось привлечь к себе внимание одного из основателей, богатого владельца фабрики, который дополнил его стипендию и помог ему закончить среднюю школу, а затем университет. Антропология в то время не была очень популярным предметом, и, когда война только что закончилась, он получил назначение в отдел Военного правительства союзников в Германии, который занимался бумагами и документами, представляющими научный интерес.

"Это не слишком большой шаг, - сказала она, - от присвоения открытий завоеванной страны до выбора мозгов ваших собственных ученых". Он оставался близок к правительству, всегда занимая какую-то официальную должность, которая давала ему определенную власть. "Если плагиат не слишком вопиющий, мало кто открыто выступит против человека, который пользуется вниманием высокопоставленных чиновников и может влиять на назначения в академию." Она узнала все это от Гилмора, и я вспомнил ее слова сейчас, когда увидел, как Холройд быстро взглянул туда, где я стоял немного в стороне от остальных, а затем повернулся, чтобы задать вопрос Картрайту. "Он политически проницателен и довольно безжалостен. Он также публицист." Под этим она подразумевала, что он мог писать для более широкой публики, чем чисто академическая. "Вот увидишь, греки будут есть у него из рук. Он прирожденный интриган ".

Теперь Холройд двигался к столу. Он пожал руку Гансу, что-то сказал Соне, что было воспринято в каменном молчании, а затем, приняв бокал узо, подошел ко мне. "Ну что, молодой человек, значит, вы передумали, а?" В уголках его глаз появились морщинки от улыбки, но в самих глазах не было теплоты. "Доктор Гилмор сказал мне, что ему не удалось убедить вас приехать в Грецию".

"Я передумал, как ты говоришь".

Он кивнул. "А теперь, пойдем, выпьем - я хочу немного поговорить с тобой о твоем отце. Я надеюсь убедить его вести себя более разумно в будущем. Я буду ожидать вашей помощи". Аромат кофе наполнил воздух. Картрайт принес поднос с артефактами из своей палатки и поставил его на стол, а также свои записные книжки. Солдаты разбирали свою палатку. "Я привел с собой мистера Леонодипулоса", - Холройд кивнул в сторону греческого чиновника, который разговаривал с капралом. "Я объясню почему позже".

Подали кофе, и пока мы его пили, разговор был исключительно научным, поскольку Картрайт рассказывал об артефактах, которые они подобрали во время своего похода по Македонии, в основном обломках кремня и обсидиана, и все они были аккуратно маркированы. Время от времени он обращался к своим заметкам. Холройд слушал, покуривая трубку и лишь изредка задавая вопрос. В конце

об этом он сказал: "Что ж, по крайней мере, тебе есть чем похвастаться за свои усилия. Но самым ранним из этих кремнистых хлопьев, вероятно, не более семнадцати тысяч." Он наклонился вперед, тыча мундштуком своей трубки в содержимое подноса. "Здесь нет ничего, ничего, что могло бы отдаленно быть связано с датировкой по четырнадцатому углероду в тридцать пять тысяч лет до нашей эры".

"Нет, сэр, я согласен".

"Но в этом и заключалась вся цель экспедиции".

Картрайт кивнул, его лицо покраснело. "Я понимаю, сэр. Но, как я уже писал вам, я возлагаю большие надежды на нынешнее местоположение. Когда мы докопаемся..."

"Это работа на целый сезон. Ты сам это признаешь." И Холройд добавил с резким акцентом: "Эта экспедиция не была предпринята с целью проведения крупных раскопок. Ты это очень хорошо знаешь. Если бы мы предусмотрели это, это означало бы гораздо больший грант и около дюжины студентов ".

"При всем моем уважении, я думаю, что вдвоем мы сможем провести пробную траншею, по крайней мере, до уровня Солютреана".

"Солютрейский или ориньякский - какая разница? Ты не знаешь, что там. Принимая во внимание, что эта экспедиция была основана на вполне позитивной информации - углеродном датировании костей, которые уже были обнаружены ".

"Я думаю, когда вы увидите сам сайт ..."

"Минутку, Алек. Через мгновение." Холройд улыбнулся, его манеры внезапно стали более примирительными. "То, что я пытаюсь установить для вас, - это истинное намерение этой экспедиции. Это чисто рекогносцировка, первоначальное исследование, чтобы проверить обоснованность теорий доктора Ван дер Воорта ". Он повернулся к Соне. "Ты был прав насчет его дневника. У меня был разговор с доктором Гилмором, и я должен поверить ему на слово, что это личное и касается бихевиоризма. Чего я не принимаю, так это того, что здесь нет записей о его открытиях. Он совершил три экспедиции в районе Центрального Средиземноморья, две из них полностью самостоятельно. В прошлом году он привез кости для датировки, которые, по-видимому, имеют большое значение. Вы, как его секретарь, должны знать ..."

"Я не его секретарша", - быстро сказала она. "Я просто немного набрал для него".

"Вы также ухаживали за ним во время болезни. Ты какое-то время жил в его доме." Он пристально смотрел на нее, и я начал понимать, почему он решил вот так публично обсудить экспедицию, вместо того чтобы поговорить с Картом-Райтом наедине. "Вы могли бы оказать нам огромную помощь и доктору Ван дер Воорту, если бы рассказали нам, где он был в прошлом году, а возможно, и в позапрошлом - точные местоположения".

Она смотрела на него в ответ, очень бледная, очень напряженная. "Конечно, доктор Ван дер Воорт должен сам рассказать вам", - сказала она напряженным, контролируемым голосом.

"В этом-то и заключается моя трудность. Мисс Винтерс. Если бы доктор Ван дер Воорт был доступен ..."

Тогда она набросилась на него, и все чувства, которые копились внутри нее в течение нескольких дней, проведенных в Греции, вырвались наружу потоком слов: "Из всех людей именно ты - прийти сюда и пожаловаться, что доктор Ван дер Воорт недоступен. Ты знаешь, что происходит сегодня - в эту самую минуту. Человек по имени Котиадис - агент разведки. Полиция безопасности - я не знаю, кто он такой, - но он выслеживает его с полицейской собакой, как преступника. И ты несешь за это ответственность ".

"Что ты хочешь этим сказать?" Голос Холройда был резким.

"Не притворяйся, что ты не знаешь". Ее голос был диким и безудержным. "Ты думаешь, я дурак? Кто натравил их на него? Кто сообщил властям, что он коммунист? Ты преследуешь его. Ты сводишь его с ума наполовину. И потом, у тебя хватает наглости приходить сюда и просить меня - меня - сказать тебе, где он работал последние два года. Это то, чего ты никогда не..."

"Успокойся". Он наклонился вперед, его рука сжала ее руку. "Уверяю вас, я не сообщал властям о его политическом прошлом. Почему я должен?" - добавил он. "Для меня нет никакой пользы в том, что он исчез. Уверяю вас, совсем наоборот. - Он повернулся к Картрайту. "Это то, что он думает - что я сообщил властям?"

Картрайт покачал головой. "Нет. Он подумал, что это я ".

"И поэтому он напал на тебя?"

"Да".

"Я все это знаю", - отрезала Соня. "Он выбрал не того человека".

"Ты имеешь в виду, что он должен был напасть на меня?"

Она покачала головой, закусив губу. "Он, конечно, не должен был ни на кого нападать. Но представьте, что он чувствовал - что бы вы чувствовали? Он был поглощен своей работой, и вдруг это старое пугало коммунизма..."

Но Холройд смотрел через стол на греческого чиновника. "Скажи ей, будь добр", - сказал он. И затем, поворачиваясь обратно к Соне: "Я знал, что это нужно будет объяснить - если не самому Ван дер Воорту, то уж точно вам и его сыну, поскольку он здесь. Это была одна из причин, по которой я попросил мистера Леонодипулоса сопровождать меня ". Он кивнул греку, который сказал:

"Тринадцатого марта разведывательному отделу Министерства общественного порядка стало известно, что коммунистический агент проник в Грецию под прикрытием руководства научной экспедицией и действовал из лагеря недалеко от этой деревни. Информация поступила из югославского источника, который в целом оказался надежным ". Он говорил на безупречном английском, плавно и с едва заметным акцентом. "Они проверили сначала у наших сотрудников иммиграционной службы, затем у моего министерства. Было нетрудно подтвердить, что этот доктор Ван дер Воорт был связан с Советами и публиковал книги в Коммунистические страны. Полиция безопасности была проинформирована, и в тот же вечер они позвонили здешнему местному старосте Андреасу Дикели. Затем были сделаны осторожные запросы через российское посольство в Афинах. Все это, казалось, подтверждало информацию, которую получили наши люди. Однако, поскольку экспедицию спонсировали Британцы, они послали Деметриоса Котиадиса, одного из своих самых высокопоставленных сотрудников, взять интервью у доктора Ван дер Воорта. Когда он обнаружил, что этот человек исчез при несколько необычных обстоятельствах... " Он оставил все как есть, выразительно пожав плечами.

"Но - и это тот момент, который я хочу прояснить для вас, юная леди". Холройд раскурил свою трубку и с удовольствием попыхивал ею. "Пока я был в Афинах, я смог убедить и Министерство, и Полицию безопасности, что доктор Ван дер Воорт порвал с русскими и что его присутствие здесь, в Греции, совершенно невиновно".

Я не думаю, что Соня поверила ему даже тогда. "Но почему..." - сказала она. "Зачем тебе это делать?"

"Ну, это правда, не так ли?"

"Да, но..."

"У тебя должна быть причина, не так ли?" Он улыбался ей, теперь совершенно расслабленный. "Попробуй взглянуть на это с моей точки зрения. Без доктора Ван дер Воорта эта экспедиция ничего не добьется. И у меня были большие надежды на прорыв, на что-то новое. Меня попросили прочитать доклад на Общеевропейском доисторическом конгрессе в мае, и это было бы идеальной платформой для презентации новой теории доктора Ван дер Воорта. И присутствующий здесь мистер Леонодипулос заинтересован, очень заинтересован в том, чтобы его страна участвовала в любом научном продвижении наших эволюционных знаний ".

Греческий чиновник кивнул. "Это совершенно верно. Несмотря на политическое прошлое доктора Ван дер Воорта, мое Министерство теперь удовлетворено тем, что для Греции важно, чтобы он продолжал свою работу здесь ".

Холройд улыбнулся и поднялся на ноги. "Ты подумай об этом, - сказал он ей, - пока мы поднимемся и посмотрим на это пещерное жилище. И помните, Конгресс собирается менее чем через два месяца. У нас не так много времени ".

"Вы имеете в виду - когда его найдут - он будет свободен продолжать свою работу?"

"Вы слышали, что сказал мистер Леонодипулос".

"Но тогда вам не нужна информация от меня. Вы сможете поговорить с ним лично ".

"Возможно. Я надеюсь на это ". Он по-отечески похлопал ее по руке. "Ну, посмотрим, а?" Он повернулся к Картрайту, повелительно дернул головой, и когда группа начала продвигаться через оливковую рощу, он начал объяснять пещеру Леонодипулосу. "Боюсь, это может показаться вам не очень впечатляющим, поскольку вы привыкли к гробницам Толоса и славе Древней Греции. Но греческая цивилизация положила начало

от последовательных волн первобытных людей, спускающихся с берегов Черного моря и Кавказа. То, что Алек Картрайт надеется раскопать здесь и, возможно, в других местах, - это изначальный источник вашей цивилизации. Возможно, это первое из целой серии захватывающих открытий..."

Его голос затих, и я оглянулся в поисках Сони. Она медленно спускалась к ручью. Ее длинные голые ноги, светлые волосы, белая туника - в этой обстановке она выглядела как одна из ранних греков. Я начал было идти за ней, но Ганс остановил меня. "Сейчас мы отправляемся на раскопки", - сказал он. "Она хочет побыть одна". Это удивило меня, что он должен быть таким внимательным. "Она беспокоится о Ван дер Воорте".

Я кивнул. "Она ведет себя так, как будто ..." Я не совсем знал, как ему это объяснить. "Как они вообще встретились?" Я спросил. "Я полагаю, она также изучала антропологию?"

"Нет. Биология."

"Значит, это было через тебя?"

"Отчасти".

Я продолжал расспрашивать его, когда мы начали подниматься по дороге к раскопкам, но он был не очень общителен. И все же ее беспокойство было таким глубоко эмоциональным. . "Расскажи мне о своем собственном отце", - сказал я наконец.

"Мой отец мертв. Автомобильная авария. Это случилось три года назад ". Тон его голоса отбил охоту к дальнейшим вопросам, и мы пошли дальше в тишине.

Когда мы добрались до пещеры, Холройд стоял в стороне, посасывая трубку и глядя на выступ, его глаза сузились от яркого света. Картрайт с тревогой наблюдал за ним. "Я думаю, у тебя здесь будут проблемы". Холройд повернулся к Леонодипулосу. "Нас интересует судьба неандертальца, когда океанический климат сменился континентальным. Неандертальцы пришли в своего рода упадок, и новая раса людей - кроманьонцы или ориньякский тип - начала брать верх."

"Я не понимаю". Леонодипулос нахмурился. "Почему этот новый тип, этот кроманьонец, берет верх?"

"Да, что ж, вот тут ты попал в точку". Холройд кивнул. "Это вопрос, который мы все задавали себе. Мустьерский человек - неандертальцы - существовал долгое время, по меньшей мере шестьдесят тысяч лет. Мы находили его следы по всей Европе, в России, на Ближнем Востоке, в Африке, и с течением времени можно было бы ожидать, что его артефакты, его осколки кремня, сланца и обсидиана для использования в качестве оружия, будут постепенно улучшаться. И все же имеет место обратное, особенно после появления кроманьонского человека."

"Вы сказали мне, - сказал Леонодипулос, - что этот кроманьонец - наш собственный вид".

"Да. Homo sapiens sapiens. Он назван в честь кроманьонской пещеры-убежища в Ле-Эйзи в Дордони. Именно там в 1868 году были обнаружены первые скелеты. Но откуда он взялся, это тоже загадка. Общее мнение таково, что он приехал из Азии. Доктор Ван дер Воорт думает, что из Африки ". Он поднес спичку к своей трубке. "Итак, вот оно - две загадки. Откуда он взялся? Почему исчез мустьерский мэн? Этот более высокий, более интеллектуальный тип человека - человек с большим объемом мозга, с головой, подобной нашей, без обезьяноподобных надбровных дуг и квадратной челюстью - уничтожил неандертальцев, или мустьерский человек просто исчез естественным путем, своего рода желанием смерти, как африканец под чарами знахаря?" Он снова курил трубку, его круглое детское лицо улыбалось. "Очаровательно, не правда ли? Но прольет ли это убежище-пещера какой-нибудь свет на это... " Он вынул трубку изо рта, качая головой, все еще улыбаясь. "Трудно сказать. Но, возможно, Ван дер Воорт сможет нам рассказать ".

Его осмотр раскопок занял около получаса, и большинство его комментариев были адресованы Леонодипулосу. Он, казалось, очень стремился доказать важность проводимого ими исследования предыстории человека в Греции. Несколько раз он упоминал о туристической привлекательности пещер в регионе Дордонь во Франции. Но что меня заинтересовало, когда я стоял там и слушал его, так это то, как ему удалось передать, как первобытный человек и животные, на которых он охотился, могли быть связаны, посредством сопоставления костных останков, с определенными климатическими условиями и периодом их существования устанавливается в геологическое время путем соотнесения каждой новой находки с другими за тот же период. По сути, это была короткая лекция о том, как древний человек развивался сходным образом в разных частях света, и то, как он изложил это своим медленным, будничным северным тоном, даже я мог понять и оценить, почему, как только все взаимосвязанные части открытия - человеческие кости, кости животных, артефакты и почва, в которой они были найдены, - были установлены и определена дата, тогда название, данное этому открытию, использовалось для описания других подобных типов.

Наконец, снова стоя на склоне под пещерой, он указал черенком своей трубки на выступ и сказал: "С этого холма стекало много воды. Доказательства находятся там, в задней части пещеры." Он повернулся к Картрайту. "Боюсь, когда вы спуститесь немного глубже, вы обнаружите, что целые слои оккупации были смыты вниз по склону или перемежаются с обломками сверху. Похоже, Ван дер Воорт поручил вам работу на раскопках чрезвычайной сложности ".

Затем мы вернулись в лагерь. Под деревьями было приятно, и Соня приготовила холодный обед. Холройд сел рядом со мной. "Теперь о твоем отце. . из того, что я говорил, вы поймете, что весь успех этой экспедиции зависит от него." Его глаза были прикованы ко мне. "Ты видел его вчера?"

Я кивнул. В свете того, что он сказал ранее, казалось, не было смысла отрицать это.

"Где?" И когда я рассказал ему, он сказал: "Хорошо. Тогда они заберут его сегодня. Он вообще говорил с тобой о будущем? Он сказал, планирует ли он сконцентрироваться на этом месте пещеры или перейти в другую область?"

"Нас прервали".

"Я понимаю. Ну, это не имеет значения. Я надеюсь, он сможет сказать нам это сам ". Он на мгновение сосредоточился на своей еде. Он был очень целеустремленным едоком, из тех людей, которые уважают

еда была исключительно топливом для его энергии, и он говорил и ел одновременно. "Как ты узнал, где его найти, а?" Он схватил стакан с водой и сделал большой глоток, его маленькие глазки наблюдали за мной. "Алек не знал. И этот греческий парень тоже - он должен был следовать за тобой. Ну?"

Я не ожидал такого вопроса и заколебался.

"Вы появляетесь здесь ни с того ни с сего, после того как полиция безуспешно искала его в сельской местности в течение почти трех недель, и уже на следующий день вы отправляетесь прямо туда, где он скрывался". Он ткнул в мою руку указательным пальцем. "Вы нашли что-то в его доме - его записи - места, где он работал в прошлом году?"

Я ничего не сказал, и он улыбнулся, как будто мое молчание было достаточным ответом. "Итак, как долго вы были вместе, прежде чем вас прервали?"

"Я не знаю. Минут пятнадцать-двадцать, я полагаю."

"И о чем вы говорили?"

Я колебался. "В основном дюны", - сказал я и начал объяснять ему значение этого необычного участка местности. Но его это не интересовало. Он хотел знать, показывали ли мне какие-либо раскопки, какие-либо доисторические кости или артефакты. Он отмахнулся от моего описания вентиляционных шахт. "Современно-римский", - сказал он нетерпеливо. "Я говорю о вещах, которым тридцать пять тысяч лет. Ты, конечно, уже понимаешь это ".

Остальные внезапно замолчали, и я поднял глаза, чтобы увидеть Котиадиса, выходящего на поляну. Он был один и направился прямо туда, где я сидел, двигаясь быстро и целеустремленно. "Вот твой рюкзак", - сказал он и бросил его на стол передо мной. "Ты знаешь, где я это нахожу?"

"Где он?" Я потребовал.

"Это то, о чем я пришел спросить тебя". Ему было жарко, он устал и был чрезвычайно зол. "Он долгое время прятался на вершине этой старой шахты. Доказательства повсюду".

Я уставился на него, едва слушая, что он говорит.

"Он должен быть там", - сказал я.

"Не сейчас".

В том, как он это сказал, была окончательность, и воспоминание о его яростном антикоммунизме на мгновение напугало меня: "Вы обыскали дюны?"

"Конечно, я обыскал дюны - весь район. Его там нет".

Интенсивность его разочарования убедила меня, и я расслабился. Старик, должно быть, понял, что они вернутся. Он увидел ловушку и сбежал. Но куда? Каким бы слабым он ни был, куда он мог пойти? Соня поймала мой взгляд, у нее в голове был тот же вопрос. Я покачал головой. Я не знал.

Я кладу рюкзак на землю рядом с собой. Теперь Котиадис переключил свое внимание на Леонодипулоса, и когда ему объяснили изменившуюся ситуацию, он сильно разгорячился. Холройд схватил меня за руку. "Если ты знаешь, где он, парень, тебе лучше сказать мне. Это для его же блага. Этот конгресс - отличная возможность. Где он сейчас залег на дно?"

"Мне жаль", - сказал я. "Я не знаю".

"У тебя, конечно, должна быть какая-то идея?" И когда я покачал головой, его хватка на моей руке усилилась. "Что еще вы обнаружили в его доме? Ты знал, что он будет где-то на тех дюнах. Что было следующим местом?"

"Я не знаю".

"Ты лжешь".

Тогда вмешалась Соня, перегнувшись через стол. "Он говорит тебе правду. Он никогда бы не нашел доктора Ван дер Воорта, если бы я не рассказал ему о дюнах возле Айос-Джорджиос ".

"Ты?" Он отпустил мою руку и уставился на нее. "Он был там в прошлом году, не так ли?"

Уголки ее губ приподнялись в маленькой тайной улыбке. "Это было просто то, что я напечатал для него, описание дюн. Он был очень заинтересован геологическим аспектом своего открытия. Это подтвердило, видите ли, климатические условия... "

"Да, но что еще? Было ли что-то рядом - пещерное жилище? Какой следующий отрывок ты напечатал для него?"

"Больше ничего".

"Ничего? Но это были его записи. Он провел здесь два сезона -"

"Боюсь, это все, что я могу вам сказать".

Он колебался, пристально глядя на нее. Затем он резко поднялся на ноги, вытаскивая трубку из кармана, и подошел туда, где двое греков все еще спорили. Картрайт тоже встал, нервный, не в своей тарелке, теребя свою трубку. Ганс последовал за ним.

Тогда я повернулся к Соне. "У тебя есть какие-нибудь предположения, где он?"

Она покачала головой. "Возможно, он отправился в деревню Айос-Гиоргиос. Он жил там некоторое время в прошлом году."

"Котиадис наверняка искал там".

"Возможно. Но он мог быть в горах, прятаться. Из того, что вы мне рассказали, он слишком слаб, чтобы зайти очень далеко ". И она сердито добавила: "Профессора Холройда волнует только то, откуда взялись эти кости - те, которые я отправила доктору Гилмору для датировки. Если бы не это, он был бы рад видеть твоего отца мертвым." Ее голос дрожал от интенсивности ее чувств.

Я перегнулся через стол. "А откуда взялись кости?" Я увидел, как напряглись мышцы ее лица, ее глаза стали пустыми. "Это был Левкас?" Спросил я, понизив голос до шепота. Но Левкас был островом. "Он никак не мог туда попасть".

"Ты не представляешь, в каком он отчаянии". В ее глазах стояли слезы. "Это его последний шанс. Ты не должен - пожалуйста, ты не должен рассказывать Холройду о Левкасе ".

Но Холройд сейчас разговаривал с Котиадисом. Они стояли вместе на краю поляны, вдали от остальных, и Котиадис уже знал о Левкасе. Он знал все места.

"Я думаю, теперь они решат перенести лагерь в Айос-Гиоргиос".

"Холройд останется здесь?" Я спросил.

Она кивнула. "Я думаю, да. Он чувствует, что сейчас что-то замышляет, и он не оставит это Алеку. Времени слишком мало, если он должен прочитать эту статью. Да, - сказала она окончательно. "Он останется". И она добавила, слегка кивнув головой, туда, где Картрайт

и ее брат стояли одни и молчали: "Они уже смирились с этим, они оба. Алек амбициозен, а Ганс мечтатель. Они думали, что эти раскопки здесь... - Она издала небольшой прерывистый смешок. "Академический мир полон тщеславия, вы знаете".

Уныние Картрайта я мог понять. Я видел, как он покраснел, как девчонка, там, на раскопках, когда Холройд осудил это место как очень сложное. Но Ханс Винтерс все еще был студентом. "Я должен был подумать, что твой брат был бы рад работать под началом такого человека, как Холройд".

Она слегка пожала плечами. "Вы не можете мечтать о мечтах с таким человеком, как профессор Холройд в хайге, а Ханс снова мой отец".

"Я полагаю, твой отец мертв".

"Да, он мертв. Ханс тебе сказал?"

Я кивнул.

"Он сказал тебе, как?" Она смотрела на меня очень прямо. "Он совершил самоубийство".

"Мне жаль", - пробормотал я.

"Не нужно быть таким", - резко сказала она. "Он не был создан для этого мира. Он был христианином. Настоящий христианин. И он думал, что все такие же, как он. Он был слишком чертовски хорош, чтобы быть правдой. И такой не от мира сего ... Он съехал на своей машине прямо с дороги в Амстел ".

"Ты явно не похож на него".

"Нет. Я унаследовал семью по материнской линии, слава Богу. Но... - Ее лицо внезапно смягчилось. "На поверхности, то есть; глубоко внутри - я не так уверен".

"Ты старше своего брата".

"Да. Два года."

"Он говорит, что ты изучал биологию".

"Иностранные языки. Биология была лишь второстепенной темой ". Привычная напряженность ее лица на мгновение осветилась ее быстрой эльфийской улыбкой. "Вам интересно, как я оказался связанным с доктором Ван дер Воортом".

"Я предположил, что это было через твоего брата".

"Да. Косвенно. Книги доктора Ван дер Воорта никогда не издавались в Голландии, но Ханс раздобыл восточногерманские издания, а немецкий - один из моих языков... - Она слегка пожала плечами. "Я просто был очарован, вот и все. Не надпись. Он пишет очень технично. Но идеи, то, как он соотносит человека и его окружающую среду - в частности, последствия оледенения Вирма - необычайные изменения, вызванные межстадиалами - гиппопотамы, носороги, северные олени, бизоны, мамонты, тропические животные, сменяющиеся почти арктической фауной, и сам человек постоянно эволюционируют. А потом, когда я понял, что он в Амстердаме, на самом деле живет прямо через канал от нас ...

Я никогда не спрашивал ее, каковы были ее чувства к нему, и теперь, когда я почувствовал, что она вот-вот сама все объяснит, Холройд прервал нас. "У меня был разговор с Деметриосом Котиадисом", - сказал он мне. Он выглядел довольным собой, стоя надо мной и довольно попыхивая своей трубкой. "Он проделал очень тщательную работу, отслеживая передвижения вашего отца в прошлом году и во время его предыдущего визита в 1965 году. Сейчас он собирается проверить все вероятные места, и когда он найдет его, он будет держать его под наблюдением. Но это все. Леонодипулос был очень выразителен. Я не думаю, что он убедил его, но у Котиадиса есть приказ, и доктор Ван дер Воорт сможет вернуться в экспедицию, если это то, чего он хочет ". Он похлопал меня по плечу. "Значит, у тебя больше нет причин беспокоиться о нем".

Я посмотрел на Котиадиса. Он все еще спорил с Леонодипулосом, отрывистый звук его голоса звенел в тишине поляны, когда они шли к тропинке, которая вела в деревню. "Что ты планируешь делать?" Я спросил Холройда.

"Завтра утром первым делом мы перенесем лагерь - сначала на Айос-Джорджиос, и если это не даст того, на что я надеюсь, тогда мы отправимся на один из островов. Левкас. Ван дер Воорт, кажется, был особенно заинтересован в Левкасе в прошлом году ".

Котиадис пожимал руку Леонодипулосу. Я наблюдал, как он повернулся и поспешил прочь по тропинке. "Итак, ты выяснил все, что тебе было нужно".

Холройд кивнул. "Я думаю, этого достаточно, чтобы гарантировать, что наше время не будет потрачено впустую".

В том, как он это сказал, было самодовольство, которое заставило меня закипеть от гнева. "Он тебе больше не нужен сейчас?"

Он быстро понял мое настроение. "Незаменимых людей нет, ты знаешь", - мягко сказал он. "И из того, что сказал мне Котя-дис, он не подходит для того, чтобы руководить экспедицией в одиночку. Ты согласен с этим?" И когда я ничего не сказал, он сказал: "Будь честен сейчас. Он не в форме, не так ли?"

"Он некоторое время был без еды. Он очень слаб, вот и все ".

Казалось, это его удовлетворило. "В таком случае, он не ушел далеко. Он, вероятно, появится в Айос Джорджиос. Котиадис, конечно, навел там справки, но... - Он похлопал меня по плечу в своей раздражающей манере. "В любом случае, не волнуйся. Когда он появится, я уверен, мисс Винтерс проследит, чтобы за ним должным образом присмотрели." Тогда он хотел знать мои планы. "Котиадис сказал мне, что у тебя есть лодка, ожидающая тебя в Превезе. Леонодипулос вскоре отбывает в Афины. Я совершенно уверен, что он подвезет тебя - во всяком случае, до Арты."

Я посмотрел на Соню, но она уже была на ногах и уходила. Тогда у меня возникло чувство, внезапное неотложное чувство, что я должен навестить Левкаса - сейчас, пока туда не приехал Холройд. "Да", - сказал я. "Я был бы рад, если бы меня подвезли". Левкас был на нашем пути к Эгейскому морю, независимо от того, ехали ли мы по Коринфскому каналу или шли на юг вокруг нижней части Греции.

Холройд кивнул, как будто этот вопрос никогда не вызывал сомнений. "Хорошо. Честно говоря, мне не нравятся люди на раскопках, которые не являются их частью. Они мешают. А что касается твоего отца, то большая часть его жизни прошла в чужих странах. Он вполне способен сам о себе позаботиться ".

"Я думаю, ты прав", - сказал я.

"В этом нет сомнений. И у тебя есть своя собственная жизнь, чтобы жить, а - твои собственные проблемы?" И он ушел, чтобы уладить это с Леонодипулосом.

Той ночью я спал в частном доме в старом римском городе Арта. Леонодипулос устроил это в таверне, где его знали. Они были добрыми людьми, которые говорили несколько слов по-английски и отправили меня спать, напоив крепким местным вином, после того, как показали мне бесконечные фотографии их сына, который был примерно моего возраста и служил в танковом полку где-то у болгарской границы. Они предоставили мне свою лучшую комнату, всю мебель в викторианском стиле, кружевные занавески, простыни и наволочки на большой двуспальной кровати, отделанные кружевом и пахнущие лавандой. Кувшин и раковина из голубого фарфора стояли на умывальнике с мраморной столешницей, и там был даже ночной горшок. Вероятно, эта комната была типичной для бесчисленных других, принадлежащих мелкой буржуазии в провинциальных городах Греции, настолько безупречно чистой, о которой так заботливо заботились, что для меня она была почти музейным экспонатом. Единственная голая лампочка, свисающая с изгиба в середине потолка, была единственным признаком того, что мир продвинулся вперед за последние пятьдесят лет.

Лежа там, в поблекшем великолепии этой отделанной медью кровати, лагерь в Деспотико уже казался далеким, частью другого мира, к которому я не принадлежал. Когда мы уезжали, они уже начали собирать вещи для переезда в Айос-Джорджиос. Утром палаток не было, оливковая роща была пуста, если не считать коз. Причастность, которую я начал чувствовать, была очень слабой. Теперь я снова был предоставлен самому себе, и даже мое беспокойство за старика исчезло, когда мой разум начал разбираться с проблемами предстоящего путешествия. Леонодипулос дал мне много информации о морских условиях в Эгейском море. Он регулярно плавал туда на яхте друга из Вульягмени. Он не только знал Самос, но и знал, какой портвейн мне следует использовать, и предупредил меня о сильных сквозняках, которых следует ожидать у Пифагора, когда дует мелтеми.

Этот общий интерес к морю сделал поездку приятной для нас обоих, и меня позабавило, что Холройд, торопясь избавиться от меня, подарил мне такого полезного человека в греческом истеблишменте. На самом деле, во время нашего совместного ужина в таверне Леонодипулос заверил меня, что проследит за тем, чтобы с моим отцом все было в порядке; у Котиадиса был приказ доложить ему, как только он его обнаружит.

Утром меня разбудила невестка, которая принесла мой завтрак на подносе. Она дала краткое представление-

как и накануне вечером, уходил, хихикая и сверкая темными глазами. Я наблюдал за ней сейчас, когда она потянулась, чтобы задернуть шторы. Как и у большинства девушек, которых я видел в Греции, она была слишком широкой в плечах, слишком толстой в икрах - коренастая, непривлекательная фигура. И все же каким-то образом ей удалось придать своим движениям чувственную сексуальность. И когда она наклонилась, чтобы поставить поднос на кровать, я забыл о ее фигуре; все, что я осознавал, были ее глаза, большие, блестящие и черные, как только что вымытые виноградины.

"Кофе", - твердо сказала она и почти наполнила чашку горячим молоком, прежде чем добавить немного очень крепкого черного кофе. Ее кожа имела блеск оливок. Она улыбнулась мне, и улыбка осветила ее глаза, а затем она смущенно хихикнула и исчезла, взмахнув юбкой и маленькими пухлыми ягодицами.

Я пил свой кофе, гадая, когда мальчик на этих фотографиях снова вернется домой. Они сказали, что прошло шесть месяцев с тех пор, как он в последний раз был в отпуске. Она была слишком спелой сливой, чтобы так долго оставаться одной. Она немного напомнила мне Флорри. Флорри обладала той же южной чувственностью - и был бы еще один рассвет или, возможно, ночное дежурство. .

Где-то надо мной заплакал ребенок, а затем я услышал успокаивающий голос матери. Секс, продолжение рода, рождение, смерть - все это казалось намного ближе, естественнее здесь, в Средиземноморье, неизбежной частью жизни. И старики беспокоятся. Это тоже казалось неизбежным. Беспокойство за своего сына, за себя, за будущее — та странная смесь страха и человеческого тепла и счастья, которая, кажется, характерна для жарких стран.

Я был раздет до пояса, брился, когда она вернулась за подносом, и она стояла там, вытянувшись всем телом, чтобы занять его место, пытаясь вставить несколько слов в разговор: "Ты-Превеза-Симера?

Она, конечно, имела в виду сегодняшний день, и я кивнул.

"Автобус - десять с половиной часов".

Она захихикала, ее глаза были яркими и влажными от возбуждения от этого контакта с незнакомцем из другой страны. Но затем ребенок снова заплакал, и, пока она слушала, волнение в ее глазах сменилось чем-то более мягким. "Стефан", - сказала она, мягко улыбаясь, и ушла - без взмаха юбки, но как мать для своих детей, быстро и целенаправленно.

Они проводили меня до автобуса, вся семья, включая ребенка; убедились, что я занял место, и помахали мне на прощание, как будто я был сыном дома. Это было неспешное путешествие, потому что мы останавливались в каждой деревне, и ожидание иногда было долгим. Был полдень, прежде чем мы увидели залив Амвракикос. Огромное водное пространство было шелковисто-голубого цвета, испещренное следами нескольких рыбацких лодок, а холмы за ним были вдвое больше из-за нависших над ними облаков.

Всю дорогу вниз я видел следы того самого акведука, вентиляционные шахты которого отмечали эрозию красных дюн. Теперь, наконец, я уловил проблески великого города, которому он служил, руины, заросшие лианами, наполовину погребенные в растительности, но все еще гигантских размеров. Внешняя стена, как каменный вал, уходила в зеленую травянистую местность, где паслись овцы и козы. За Никополем трава уступила место сельскому хозяйству, и там, где было орошение, земля интенсивно обрабатывалась. И вот, наконец, мы были в самой Превезе , проехав через район новостроек, сосредоточенных вокруг склада бензина, и выйдя на набережную, широкую набережную, построенную в масштабах крупного морского курорта, за которым раскинулся город с низким скоплением невзрачных зданий.

Вода была абсолютно спокойной, как лист стекла, отражающий синеву неба. Я прижался лицом к грязному окну. Но там не было лодок. Вся длина той набережной была абсолютно пуста. Пустота этого стала для меня шоком. Я был так уверен, что Барретты будут ждать меня там, лодка стоит на якоре кормой вперед. Погода была идеальной. Штормов не было. Автобус остановился, и я вышел вместе с остальными пассажирами, стоя там, нерешительный на солнце, с чемоданом в руке. Группа цыган проехала с повозкой, запряженной мулом, две собаки крались в тени под осью, женщины следовали за ними, свободно шагая и выпрямившись, их юбки и шали были яркими от цвета. Маленькая группа являла собой веселый контраст с серо-черными греками

они сидели за чашечкой кофе в кафе, которое одновременно было автобусным терминалом, и за гладкой полосой воды, служившей входом в залив Амвракикос, дальний берег казался кромкой низменности. Это была сплошная равнина, холмы были далеко, а со стороны моря я мог видеть буи, отмечавшие углубленный канал. Суда не заходили, и единственное, что двигалось по жирной расплавленной поверхности воды, была маленькая открытая рыбацкая лодка с подвесным мотором.

На мгновение я был в полной растерянности. Коромандель должен был прибыть два дня назад. Стоя там, заметный и несколько заброшенный, я осознал, насколько настоятельным было мое желание добраться до Левкаса, насколько я был привержен идее поиска там убежища в пещере, подобного тому, что в Деспотико.

"Скажи, парень, ты американец?"

Я обернулся. Широкоплечий седеющий мужчина смотрел на меня блестящими темными глазами из-за одного из столиков. "Нет, англичанин", - сказал я.

"Энглезос, американо - одно и то же, да? Я плаваю во многих портах." Он перечислил английские порты, в которых побывал, большинство из них едва узнавались из-за того, как он их произносил. "Я был кочегаром, понимаете. Однажды в старой Мавритании. Боже! Это была работа. Ты любишь кофе, что-нибудь вкусненькое? Что тебе нравится?"

Он был потрепанным, болтливым стариком, который объехал весь мир на всевозможных кораблях. "Сейчас осталось не так много угольных горелок. Им нужны смазчики, а не кочегары. В любом случае, я слишком стар. И у меня есть доллары. У кого есть доллары в Греции, они могут сидеть в кафе и ничего не делать - просто разговаривать. Это хорошая жизнь, а?" Он беззубо усмехнулся. "Неплохо для старика, который всю свою жизнь был кочегаром. Ты был на войне? Нет, слишком молод, я думаю. Дважды торпедирован. Второй раз был на одном из этих P.Q. Боже, это было холодно. Мы были в проклятом льду три дня ..."

Я сидел, пил кофе и слушал, как этот Древний моряк все рассказывал и рассказывал о катастрофе, которая постигла конвой в Мурманске. Это была невероятная история, но за ней трудно следить. Наконец он выдохся, и я спросил его, видел ли он английскую лодку в Превезе в течение последних двух дней.

"Старая рыбацкая лодка с бушпритом? Да. Она вошла

Вечер четверга, но она не остается. Она лежала прямо там ". Он указал на позицию почти напротив нас рукой, на которой не хватало двух пальцев. "Женщина говорила по-гречески. Очень плохой грек. Сказал, что они будут ждать здесь друга. Полагаю, это был ты, а? Ну, на следующее утро они ушли. Вчера утром."

"Куда они пошли?" Я спросил.

Он покачал головой. "Они просто тебя выбирают". Он улыбнулся. Я думаю, ему было приятно вспомнить это слово. И затем он сунул свою изуродованную руку перед моим лицом. "Видишь это? Это был первый раз, когда я получил торпедо. Повезло, что я не потерял свою гребаную руку." Тогда он был в середине Атлантики, и прошло десять минут, прежде чем я смог выбраться и посетить офис капитана порта. Это было примерно в ста ярдах дальше по набережной, и там я смог подтвердить передвижения Короманделя. Капитан порта сам показал мне запись в своей книге. Она приехала в 18.30 часов в четверг вечером прямо из Пилоса, и она вышла на следующее утро в 08.30, направляясь в порт Вати на острове Меганиси. Он не говорил по-английски, так что я не смог задать ему вопрос, но как раз когда я уходил, он указал на ящик до востребования на стене. В нем была записка, адресованная мне, просто строчка от Берта, в которой говорилось, что они вернутся к вечеру субботы или, самое позднее, к утру воскресенья.

К стене рядом со столом капитана порта была приколота местная карта. "Меганиси?" Я спросил его, и он указал на остров, по форме напоминающий какого-то необычного рака с толстым, заостренным телом и хлыстовидным хвостом. Он находился примерно в десяти милях к югу от канала Левкас и был отделен от острова Левкас узким каналом Меганиси.

Неподалеку был ресторан, и я оставил там свой чемодан и вышел на поросший лесом мыс, с которого открывался вид на разрушенную крепость Актиум. К тому времени подул легкий ветерок, и море заблестело между красными стволами сосен. Я сидел за столиком возле деревянного киоска, где продавали кофе и безалкогольные напитки, и смотрел канал dredged. Но хотя я оставался там до тех пор, пока последний из мальчиков, которые бегали в воде, не ушел домой, а солнце не склонилось к морю, я видел, как вошли только два корабля, и оба они были каиками.

Когда я вернулся в ресторан, уже почти стемнело, и там мне подали лучшее блюдо, которое я пробовал за последние недели, - огромные мясистые креветки, выловленные этим утром на песках близ Превезы. Я сидел за чашкой кофе, размышляя, придется ли мне искать себе комнату на ночь, когда увидел, что зеленый и красный навигационные огни закрывают причал, услышал скрежет натягиваемой якорной цепи. К тому времени, как я вышел из ресторана, лодка развернулась кормой вперед и быстро приближалась. Это был Коромандель, и я достиг края причала как раз в тот момент, когда Берт поднял первый вираж, чтобы ожидающий портовый мальчик перелез через кнехт. Он увидел меня, весело помахал рукой, и в следующий момент цепь, которая несла второй варп, рухнула у моих ног. Как только он закрепился и трап был установлен, я поднялся на борт. Рука Берта сжала мою. "Ты один?" он спросил.

"Да".

"Где Котиадис?"

Я начал объяснять, но затем на носу мелькнул белый свитер, и Флорри была подсвечена зеленым, когда она быстро спускалась по правому борту. "Пол!" Я внезапно обнаружил, что меня обнимает, почти окутывает теплом ее эмоциональной личности. "Ты один?"

"Да, конечно, я один". Но когда я начал объяснять, что произошло, чтобы они поняли, почему я хотел навестить Левкаса, Берт остановил меня. "Мы должны тебе кое-что сказать, кое-что важное. Когда мы прибыли сюда - на следующее утро, то есть...

"Не сейчас". Флорри указала на темные фигуры, столпившиеся на набережной, чтобы посмотреть на лодку. "Подожди, пока мы не спустимся вниз".

Мы быстро сделали перекосы, натянули цепь на носу, а затем спустились в салун. "Видишь ли, это твой отец", - сказал Берт, открывая шкафчик с напитками. "Там, на Меганиси, есть деревня под названием Ватахори ..."

"Ради всего святого", - вмешалась Флорри. "Начни с самого начала".

"Это то, что я пытался сделать". Он пожал плечами. "О, ну, тогда ты сам ему скажи".

Она нетерпеливо повернулась ко мне. "Ты знаешь, что мы пришли позавчера вечером? Ну, вчера утром это было - около половины шестого. На палубе послышались шаги. Я очень чутко сплю. Я подумал, что, возможно, это был ты. Из рулевой рубки донесся голос, я разбудил Берта, и мы поднялись наверх, чтобы найти этого человека, сидящего там, ссутулившись, в кресле за штурманским столом. Он выглядел почти как пугало, его лицо вытянулось, одежда висела на нем, как лохмотья. Я на мгновение подумал, что он какой-то нищий. А потом он, пошатываясь, поднялся на ноги, пробормотал свое имя и сказал, что он твой отец. . и на одном дыхании он спросил, не возьмем ли мы его с собой в Меганиси ".

"Он сказал, что ты послал его". Берт протянул Флорри бренди, которое только что налил для нее. "Ты ведь послал его, не так ли?"

"Я рассказал ему о вашей лодке, о том, как я добрался до Греции. Но это все."

"Ну, это не имеет значения", - сказала она, потягивая свой напиток. "Вот он, и он был таким нездоровым на вид и слабым - мы привели его сюда, и когда он сказал мне, что давно ничего не ел, я приготовила ему омлет и немного кофе. У него хватило ума есть это медленно, но он ужасно устал. И он не хотел ложиться спать - до тех пор, пока мы не пообещали отвезти его в Меганиси ".

"Ты уверен, что он хотел Меганиси, а не Левкаса?" Я спросил.

"Конечно. Деревня Ватахори на Меганиси, вот куда он хотел поехать - и так, чтобы никто не знал ".

"Он сказал тебе почему?"

Она покачала головой. "Не совсем. Он продолжал говорить о пещере, о чем-то, что он должен был сделать. Он был не очень связным ".

"Он никогда не упоминал Левкаса", - Берт протянул мне бутылку скотча и стакан. "И он был совершенно откровенен с нами - я имею в виду, насчет риска. Но он казался таким отчаянно настойчивым..."

"Мы не могли просто оставить его здесь, чтобы его забрала полиция или этот человек Котиадис. Даже если он был коммунистическим агентом. Во что я не верю".

"Он рассказал тебе об этом, не так ли?" Я спросил.

"О да, все. Но все это было очень запутанно. Слова просто лились из него. Я не думаю, что мы поняли половину из этого, не так ли, Берт? Он просто продолжал говорить и говорить, как будто не мог остановиться. А потом, когда Берт сказал, что мы возьмем его, он просто потерял сознание. Мы уложили его спать на твоей койке, а затем Берт отправился на берег, чтобы договориться с офисом капитана порта."

"Где он сейчас?" Я спросил.

"Я же говорил тебе, в Ватахори", - сказал Берт. "И это сделало это немного более рискованным. У них в Ватахори нет портового чиновника, поэтому мне пришлось сказать здешнему капитану порта, что мы направляемся в порт Вати ".

"Он знает, что у вас на борту был пассажир?"

Он покачал головой. "Они не спрашивали меня об этом, и когда речь заходит о чиновниках, я всегда говорю то, чего не видит глаз. ." Он засмеялся. "Но когда он поднялся на борт, было темно, и грузовик, который привез его в Превезу, поехал прямо на ферму дальше по побережью. Они никак не могли знать, что у нас на борту есть лишний человек ". Он сделал быстрый глоток своего виски. "Я полагаю, было около половины девятого, когда мы убрались. Приятный западный бриз, моторное плавание всю дорогу, прямо по каналу Левкас. И никаких проблем в Ватахори - там никого, только длинный залив, обозначенный на карте как Порт Атени. Вы бросаете якорь в середине, а деревня Ватахори находится примерно в миле от ее конца."

"И вы высадили его там на берег?"

"Да, сегодня утром, после завтрака". И он добавил: "Он не позволил нам пойти с ним в деревню. Сказал, что с ним все будет в порядке - у него там были друзья ".

"В любом случае, ему не нужна была помощь", - сказала Флорри. "Он спал большую часть времени, пока мы плыли. А потом, когда мы бросили якорь, у него был самый обильный ужин - бекон и яйца, много чего ". Она улыбнулась. "Я думал, он никогда не перестанет есть. И

хотя он выглядел таким больным, у него было достаточно энергии, чтобы подняться на холм ".

Берт кивнул. "Он крепче, чем кажется, это точно".

"Он действительно был как ребенок. Я просто влил в него еду, и вы могли видеть, как он превращает ее в энергию. И все время разговаривает. Для себя, в основном - для его собственной выгоды. Все технические вещи. Я не могла понять и половины из этого ". И она добавила: "Я вижу его сейчас, уходящим, коротко махнув рукой, вверх по каменистой тропе, которая вела в деревню, согбенного старика, его плечи ссутулились, глаза устремлены в землю, и он все еще носит эту рваную одежду. Это казалось неправильным - позволить ему уйти вот так, совсем одному ".

"Это то, чего он хотел", - сказал Берт.

После этого они отплыли в Порт-Вати, следующую бухту к западу, и сообщили свой номер таможеннику, а затем отправились прямиком обратно в Превезу. "До смерти просто". Он колебался, глядя на меня немного неуверенно. "Я надеюсь, мы поступили правильно - отвезли его на тот остров и оставили там?"

"Да", - сказал я. "Конечно. Это было очень любезно с твоей стороны. И ты говоришь, у него были друзья в Ватахори?"

Берт кивнул. "Это то, что он сказал". И Флорри добавила: "Иначе мы бы его не бросили - не так. Он выглядел не очень хорошо. Очень осунувшийся, а его кожа плохого цвета ".

"Он сказал, почему это было так срочно?" Только узкая полоска воды отделяла Меганиси от Левкаса, и если бы у него были друзья в Ватахори, они, вероятно, могли бы перевезти его туда. "Он, должно быть, назвал тебе причину".

"О, да". Флорри кивнула. "Но, как я уже сказал, все было очень запутанно - кое-что он должен был сделать - какие-то кости. Он продолжал говорить о костях ".

"Это верно", - согласился Берт. "Коллекция костей и артефактов, которые они хранили для него - я думаю, его друзья. Как их звали, Флорри? Папа-нечто. Они были греками".

"Пападимас".

"Да, это верно. Теперь я вспомнил. Коллекция, которую он привез с собой. В прошлом году. Но, как говорит Флорри.

Левкас Мэн

все это было немного запутано, как. Он продолжал говорить о пещере. И в дело вступил профессор. Он должен был добраться до них раньше этого профессора ".

"Профессор Холройд?"

"Да, я думаю, что это было имя. Как я уже сказал, ему, похоже, нужно было срочно что-то сделать, пока этот профессор его не опередил. Он продолжал о времени. У него было не так много времени, сказал он. Я помню это, потому что от него у меня на мгновение мурашки побежали по коже, когда он уставился на нас, его глаза сияли из-под косматых бровей. Я думал, что он был. . ну, ты извини, что я говорю это о твоем отце, но я думал, что он был немного не в себе ".

"Он был очень уставшим, вот и все", - сказала Флорри. "Усталый и больной".

"Хорошо". Берт пожал плечами. "Усталый, больной и немного в бреду. Но это сводится к одному и тому же. Парень в таком состоянии, ты должен ублажать его, поэтому мы отвезли его в Меганиси ".

Я кивнул. Я знал, что он имел в виду. Я чувствовал то же самое там, в красных дюнах. "Мне придется пойти туда", - сказал я. "Когда мы сможем уехать?"

"Для Меганиси?"

"Да".

Он думал о десяти утра. Флорри нужно было купить на рынке несколько свежих продуктов, и ему пришлось бы снова договариваться с офисом капитана порта. "Они подумают, что у меня там есть румяная подружка или что-то в этомроде".

Флорри рассмеялась. "Только не со мной на борту, они этого не сделают".

Было уже поздно, когда я забрал свой чемодан и рассказал им, что произошло в Деспотико. Но, несмотря на это, мне было трудно заснуть. Отчасти это была духота в хижине после ночевки на открытом воздухе. Но в основном это был старик. Это был необыкновенный эффект, который он оказывал на людей. Когда я спросил Барреттов, почему они пошли на риск, отправив его в Меганиси - а это был большой риск, зная, что у него проблемы с полицией безопасности, - все, что Флорри сказала, было: "Тебя здесь не было, Пол. Если бы ты был им, ты бы понял." И Берт добавил: "Если бы он умолял , чтобы мы отправили его

будь я из страны, я бы этого не сделал. Но он не пытался сбежать. У него было что-то срочное и позитивное, что он хотел сделать. Возможно, я ничего не понимаю в антропологии, но человек, который предан своей работе и своим убеждениям... " Затем он отвернулся и налил себе еще виски. "Возможно, он тебе не нравится. Он не обязательно должен тебе нравиться. Но ты уважаешь его, даже если в нем есть что-то очень странное. Я чувствовал..." На его открытых, честных чертах отразилось его собственное замешательство, когда он искал слова, чтобы выразить свои чувства. "Он как бы заставил меня почувствовать, что я нахожусь в присутствии чрезвычайно мощного разума. Видишь ли, когда человек путешествует на протяжении тысячелетий - это как звезды ночью, когда ты плывешь под парусом - ты чувствуешь себя таким маленьким и незначительным. Просто не казалось важным, что мы шли на риск, помогая ему добраться туда, куда он хотел ".

Когда я вышел на палубу на следующее утро, было облачно, день был серым, дул западный ветер. Казалось, что у нас будет хорошее плавание, и после завтрака мы с Бертом отправились в офис капитана порта. Я думаю, они знали обо мне все. В любом случае, у нас не было трудностей с тем, чтобы снова расчиститься для Меганиси. Затем, вернувшись на борт, мы услышали звуки женских голосов в салоне, и я спустился вниз, чтобы найти там Соню. Она сидела на диване, лицом к Флорри через стол, и она вскочила, когда я вошел. "Пол". Ее голос был настойчив. "Они собирают вещи. Они не остановятся в "Айос Джорджиос"."

Холройд провел день в красных дюнах, не нашел ничего по-настоящему интересного и принял решение переехать после ужина предыдущей ночью. Она покинула лагерь в четыре утра, спустилась к главной дороге, где прождала более часа, прежде чем ее подвезли. "Я боялся, что буду скучать по тебе".

"Она хочет пойти с нами". Тон Флорри был сдержанным — не открыто враждебным, но было ясно, что она не хотела, чтобы на ее собственной лодке была еще одна женщина.

"Только в Меганиси", - быстро сказала Соня. "Видишь ли, прошлой ночью Котиадис пришел в лагерь..." Она смотрела на меня, ее голос, все ее поведение были обезумевшими. "Начальник полиции в Левкасе наводил справки для него, и в тот канун-

нин он позвонил ему в его отель в Янине. Я только что пытался объяснить миссис Барретт. Они знают, где сейчас доктор Ван дер Воорт. Котиадис ничего не может сделать - не в данный момент. Но он передал всю информацию профессору Холройду - где остановился ваш отец, в каких местах он работал в прошлом году, все. И мне страшно. Я боюсь того, что произойдет, когда профессор Холройд доберется туда. Пожалуйста... - она наклонилась вперед, в ее голосе слышалась нотка отчаяния. "Миссис Барретт не понимает. . пожалуйста, попытайтесь убедить их в срочности. Они не должны встречаться - твой отец и профессор Холройд - не раньше, чем я увижу его, не без предупреждения."

Итак, все это приближалось к кульминации на этом острове Меганиси. Я сел. "Вы говорите, Холройд знает расположение своих раскопок?"

Она кивнула. "Котиадис сказал ему. Вот почему они переносят лагерь этим утром ".

"И раскопки находятся на Меганиси, а не в Левкасе?"

"Один в Меганиси, на острове под названием Тиглия. Это в канале между Меганиси и Левкасом. Другой - через канал, со стороны Левкаса - бухта. Сейчас я не могу вспомнить это имя. Я напечатал это. Но на данный момент этого больше нет ".

"Тогда что ты предлагаешь?" Я спросил. "Что он пойдет за Холройдом так же, как он пошел за Картрайтом?"

Она покачала головой. "Нет, не это. Но что-то. Я не знаю. Я должен добраться туда первым. В противном случае... - Она заколебалась. "О, это все так глупо. И попытаться объяснить, что я чувствую. Разве ты не видишь? Работал самостоятельно весь прошлый год, и сейчас … Если не все пропало даром, он должен сразиться с этим человеком. Не физически, я не это имел в виду. Не с помощью насилия. Но он не должен стать еще одним Марэ. Он не должен проигрывать академическому публицисту, чтобы вся его работа была украдена человеком, который никогда в жизни не проводил настоящих фундаментальных исследований. Это неправильно, неправильно - все неправильно. Он должен дать отпор - каким-то образом ".

Она с тревогой смотрела на нас троих. "Пожалуйста, пожалуйста, возьми меня. Мне не нравится мысль о том, что он там один. Случиться может все, что угодно. Но если бы у него была поддержка, люди, которые верили в него ..." Она потянулась за своей сумочкой.

"Я должен сказать тебе кое-что еще. Доктор Гилмор прибывает самолетом сегодня днем на Корфу." Она протянула мне телеграмму. "Я получил это как раз перед тем, как мы покинули Деспотико". В нем был указан номер рейса Гилмор и время прибытия, и ей было поручено связаться с ним в отеле "Керкира". "Я держал его в курсе всего письмом. Он попросил меня об этом. А потом, когда я узнал, что профессор Холройд выходит, я телеграфировал ему. Я думаю, доктор Гилмор - единственный человек, который может сейчас помочь твоему отцу ".

"И вы хотите, чтобы мы забрали его на Корфу?" Она кивнула, ее молчание было более умоляющим, чем слова.

Белые известняковые скалы Паксоса были по правому борту, Корфу оставался за кормой, когда Берт сменил меня у штурвала. "Ты выйдешь за пределы Левкаса или через канал?" Я спросил его. "Ветер северо-западный, усиливается". Это был преобладающий ветер на этом побережье, и я думал, что к вечеру он достигнет 6 баллов.

"О, я думаю, канал", - сказал он, даже не взглянув на карту.

"Когда мы входим, это тупиковый путь и подветренный берег".

Он кивнул. "Но как только мы окажемся внутри, мы окажемся в тихой воде". Он думал о нашем пассажире. Он выглядел усталым, почти хрупким, когда мы встречали его в аэропорту накануне, и, хотя мы рано поужинали, он настоял на том, чтобы не ложиться спать, пока у него в голове не прояснятся все обстоятельства ситуации. Я уступил ему свою каюту, и он все утро не поднимался со своей койки.

"Все работает немного нормально - когда мы доберемся туда, будет почти темно". Я передал штурвал и еще раз взглянул на график 1609. Он был разделен на две части - сам канал и северный и южный входы, включая весь остров Левкас. Северный вход представлял собой бухту, образованную островом и материком; она представляла собой песчаную косу, окруженную отмелями, уходящими на северо-восток, а сам вход представлял собой поворот на 90 ° по правому борту, вплотную к отмелям и по бокам песчаными отмелями. Это выглядело на редкость непривлекательно для лодки, идущей под парусами при сильном северо-западном бризе. "Ну, ты знаешь, на что это похоже".

"Да, я знаю это".

Он изменил курс на левый борт, и хотя кливер все еще был полон, стаксель начал опускаться с подветренной стороны грота. Лодка была устойчивой, но теперь, когда море поднялось, ее слегка качало. Он попросил меня убрать стаксель и поднять его на нос, я лучше ощущал колебания носа, мог чувствовать тяжесть ветра. Небо было голубым, но подернуто перистой пеленой, море белым от разрывов шапок волн. Когда я закрепил гик и прикрепил его к шпилю стакселя, я прошел на корму и убрал грот-лист. С кормы я все еще мог видеть горы Пинд, белый отблеск снега на дальнем конце пролива Корфу, где начиналось албанское побережье.

Внизу, в салуне, Флорри и Соня закончили свой ланч. "С доктором Гилмором все в порядке?" Я спросил.

Соня кивнула. "Он выпил чашку Мармайта, и теперь он откинулся на своей койке, читая какую-то заумную статью в Американском журнале антропологии. Он сказал, что понятия не имел, что маленькая лодка может быть такой удобной ". Она улыбнулась. "Он действительно удивительно жизнерадостный. О, и он попросил меня передать тебе это. Он подумал, что это могло бы помочь тебе понять твоего отца ". Она потянулась к полке у себя за головой и протянула мне пачку машинописных листов. "Это статья, написанная одним из его учеников". Это было озаглавлено- T / j ^ Трагическая жизнь Эжена Марэ.

"Ты упоминал это имя вчера утром".

Она кивнула. "Марэ тоже был южноафриканцем. Вот почему это пришло мне в голову. И потому, что это очень печальный, очень известный случай. Блестящий человек, у которого кто-то украл его работу ".

"И он покончил с собой?" Это было там, в первом абзаце-Lflrf};er^ журналист, поэт и натуралист, патриот и наркоман, а в конце -самоубийца; но при всем том человек, настолько опередивший свое время. " . "Это то, чего ты боишься?" Я спросил. "Что он совершит самоубийство?"

"Нет. Нет, я так не думаю. Я действительно не думал. Но ты прочитал это. Тогда вы поймете, почему доктор Гилмор счел это уместным ".

Флорри вошла с камбуза с моим обедом, и я положил машинописный текст на шкафчик с напитками. Я был голоден. Также в тот момент меня больше беспокоил вход в канал Левкас. Я вспомнил, что сказала Флорри о навигации ее мужа, и к тому времени, как мы туда доберемся, уже стемнеет.

Однако нет смысла предвосхищать кризисный момент, и поскольку мне нечем было занять свои мысли, когда я покончил с едой, я взял машинописный текст на палубе и устроился перед рулевой рубкой. Там я был защищен от ветра, и солнце было теплым. Я не большой любитель читать, во всяком случае, биографии, и я не думаю, что эта статья была особенно хорошо написана. Тем не менее, это была настолько необычная история, что я на мгновение забыл о трудном входе, который нам предстояло совершить, едва заметил усиление ветра.

Это была, безусловно, трагическая история, и, читая ее, я поймал себя на том, что все время сравниваю ее с жизнью моего отца. Коммунизм был причиной его одиночества. В случае с Марэ это был патриотизм. Он происходил из старинной семьи африкаанеров, и начало англо-бурской войны застало его в Лондоне, где он все еще учился на адвоката, бросив медицину через четыре года. Он был интернирован, но к концу войны оказался в Родезии, переправляя контрабандой оружие через границу к бурам. Все это я мог понять; это было то, что я бы сделал сам. Но затем он отрезал себя от

человеческая раса и в изолированной части Трансвааля, Уотерберге, жили со стаей бабуинов.

В некотором смысле это было похоже на исчезновение моего отца в красных дюнах, за исключением того, что, в то время как Марэ находился в обществе живых существ, мой отец был отрезан от всей жизни, и компанию ему составляло только мертвое прошлое человеческой профессии. Но только на три недели, а не на три года.

В проведении этого интенсивного исследования в этой области Марэ на полвека опередил любого другого ученого. До окончания Второй мировой войны никто, по-видимому, не считал важным наблюдать за поведением приматов в их естественном состоянии, а не в неволе. И поскольку неистовство его патриотического пыла диктовало, что единственный отчет о его наблюдениях должен быть опубликован в газете на африкаанс, его работа осталась непризнанной. Статьи не переводились на английский до 1939 года, а к тому времени он был мертв. И то же самое было с его более поздним исследованием общества термитов.

Через шесть лет после того, как статьи Марэ о белом муравье появились на языке африкаанс, бельгиец по имени Метерлинк опубликовал в научно-популярной серии небольшую книгу под названием "Жизнь термитов". Марэ подал на него в суд, но Метерлинк был не только литератором, получившим Нобелевскую премию по литературе, но и его книги на научные темы были широко прочитаны. Правду перепутали с кислым виноградом. В любом случае, каким бы адвокатом Марэ ни был, международный судебный иск такого рода против известного общественного деятеля был ему не по силам. Большая часть его денег давным-давно ушла на компенсацию фермерам за грабежи его бабуинов в течение тех трех лет, которые он провел в одиночестве в Уотерберге. Только после его смерти, когда его статьи были переведены на английский язык и опубликованы под названием "Душа белого муравья", основа книги Метерлинка стала очевидной для научного мира, и Марэ признал, каким гением он был.

Но для самого Марэ комфорт морфия и окончательное самоубийство заменили правосудие. Он оставался непризнанным на протяжении всей своей жизни. Человек, который добровольно отрезает себя от общества, не может жаловаться, если это самое общество игнорирует его. Это предложение на последней странице машинописного текста было подчеркнуто, а на полях Гилмор написал: "Питер Ван дер Воорт сделал именно это в том, что касается западного мира, и все, что он может обнаружить, будет встречено еще более враждебно, чем наблюдения Марэ". Причины этого я объясню позже.

Вот и все - странная жизнь другого южноафриканца с чипом на плече. И хотя мой отец не ограничивал свои труды языком африкаанс, для западного мира это было почти то же самое - две его книги были опубликованы только в коммунистических странах. Я долго сидел там после того, как закончил читать, не чувствуя солнца на своем лице, не слыша рева носовой волны, когда мы неслись с подветренной стороны, думая только о моем отце, сравнивая его историю с историей Марэ. Неужели моему отцу тоже пришлось бы ждать признания полвека, предполагая, что он тоже был гением? И я не мог отделаться от мысли, что если бы какой-нибудь преданный ученик написал о нем статью, изложив вот так всю историю его жизни, и я прочитал бы ее, тогда, возможно, я увидел бы его таким, каким он был, и понял бы его.

Я снова посмотрел на последнюю страницу, на подчеркнутый Гил-мором отрывок и комментарий, который он написал на полях. / объясню позже. Что еще нужно было объяснять? Я думал об одиноком старике там, в красных дюнах, о том странном чувстве, которое у меня возникло, о чем-то ужасном и злобном, а потом Берт окликнул меня из рулевой рубки. Он хотел, чтобы стрела была спущена.

Мы быстро приближались к суше, сила ветра в порывах составляла 7, а солнце скрывалось за облаками. К тому времени, как я в одиночку спустил форселя, сгущались сумерки. К шести мы были на мелководье, а море представляло собой белую массу взбаламученной воды с возвышенностью к северо-западу от Левкаса, которая вырисовывалась с правой стороны. К востоку от него земля опускалась до уровня моря, и в меркнущем свете было совершенно невозможно разглядеть вход в канал на фоне города Левкас.

Мы вчетвером находились тогда в рулевой рубке, напряженно наблюдая, как лодка приближается к отмели. Флорри была за рулем. Именно в этот момент из трапа появился доктор Гилмор, все еще в пижаме и старом желтовато-коричневом халате. Он постоял мгновение, глядя на землю. "Левкас?" он спросил.

Я кивнул. Мне показалось, что теперь я вижу маяк на западном рукаве, маленькую белую башню, а за ней разрушенную громаду цитадели. Берт, должно быть, тоже это увидел, потому что приказал старб'д сменить курс и завел двигатель. Затем мы начали крениться, брызги забрызгали лобовое стекло, и Гилмор схватил меня за руку для поддержки. "Ты читал ту маленькую статью о Марэ, не так ли?"

"Да". Я был занят, прокручивая в уме управление гротом и бизань-мачтами, которые понадобятся, когда мы будем поворачивать внутри канала. По крайней мере, оставалось немного дневного света.

"Трагично. Очень трагично. Гений, и неизвестный, игнорируемый годами. Но интеллектуал, конечно." Он посмотрел на меня. "Не путай его со своим отцом. Тот факт, что они оба южноафриканцы, является лишь случайным ".

"Тогда почему ты попросил меня прочитать это?"

"Я подумал, что это могло бы помочь вам понять безжалостность научного мира, одиночество чистого исследования". Теперь он обрел равновесие и отпустил мою руку. "Но не волнуйся. Твой отец - боец. Например, он больше похож на Дарта, чем на Марэ ". Он посмотрел на меня, улыбаясь. "Соня сказала мне, что ты читал книгу Дарта. Я дал это ей, потому что я думаю, Питер. ." Он колебался. "Ну, может быть, не такой великий, как Дарт или Брум, но когда человек придумывает теорию, тратит все свои ресурсы - деньги, время и энергию - на ее доказательство, тогда всегда есть шанс. ." Он повернулся и наклонился вперед, вглядываясь в землю впереди. Какое-то время он, казалось, был погружен в свои мысли. "Но тогда у Дарта было преимущество в виде больших площадей известняка, его образцы сохранились путем окаменения. Здесь нет поверхностного известняка. Сейчас мы находимся в вулканической местности, продолжении средне-Средиземноморского разлома ". И он добавил: "Это интересное образование, скорее мыс материка, чем остров. Интересно, осталось ли что-нибудь от старого римского канала. Был и более ранний, построенный коринфянами."

"Фрагменты римского канала все еще видны", - сказал Берт. "Ты увидишь их утром". Теперь он сел за руль и слегка наклонился вперед, его глаза сузились. Он казался вполне уверенным в себе, и вскоре после этого он попросил меня пойти на корму и постоять у брезента. "Укрепляйте главную правую часть, когда мы поворачиваем на песчаную отмель. Бизань тоже."

За пределами рулевой рубки шум моря и движения лодки был намного громче. Маяк в конце защитной стены, казалось, устремлялся к нам из темнеющей линии суши. Берт обошел его стороной, держась в опасной близости от дальнего берега. Нагромождение желтого голого песка проплыло мимо почти по правому борту. Нос корабля качнулся, когда мы делали поворот, море выровнялось с подветренной стороны, и внезапно все стихло, за исключением хлопанья парусов. Мы были внутри, двигались по спокойной воде, лодка накренилась, когда я поднял лебедкой простыни.

Порт Левкас - это не более чем выступ в канале, в трех четвертях мили к юго-юго-западу от входа. Мы пришвартовались у причала, передали наш транзитный журнал портовому чиновнику и, убрав паруса, спустились вниз выпить. Для старика, который никогда раньше не выходил в море на маленькой лодке, доктор Гилмор казался удивительно добрым сердцем. "Только когда я болен, у меня появляется возможность провести весь день в постели - и то не часто". Он улыбался, сидел там очень бодрый в своем халате и пил виски.

Возможно, из-за выпитого, или, возможно, из-за волнения во время путешествия, но он стал очень разговорчивым. Он никогда не был в Африке, никогда не встречал Дарта или Брума, только Лики, и все же он мог говорить обо всех троих так, как будто они были старыми друзьями. "Это три гиганта современной антропологии, в особенности Брум. Ему было почти столько же лет, сколько мне, когда он переключился с зоологии на коллекцию фос Дарта-

силс, рассматривая процесс эволюции человека от предков мелких млекопитающих, примерно так же, как Смит поступил со своим живым морским существом, кеолокантом, которого он назвал "Старым четвероногим ". В его глазах был блеск смеха. "Мы вернулись на пятьдесят миллионов лет назад". И он добавил: "Моей мечтой всегда было, чтобы мой ученик стал одним из великих. Был момент, давным-давно - кажется, в тысяча девятьсот тридцать пятом, - когда я подумал, что Питер мог бы. ." Он покачал головой. "Жаль. Очень жаль. Он был там, в Африке, в двух шагах - вы могли бы назвать это так в связи с размерами континента - в двух шагах от величайшего антропологического объекта в мире. ." Снова это печальное покачивание головой. "Просто юноша с небольшой щепетильностью в плечах. Он был слишком тороплив, слишком нетерпелив. И вот оно, ждущее его - Олдувайское ущелье. В двух шагах отсюда, вот и все. Шанс, который выпадает раз в жизни. ."

Его упоминание Олдувайского ущелья напомнило мне об этом альбоме. Я спросил его, где находится ущелье, и он ответил: "Танганьика. Кажется, теперь они называют это Танзанией". Он покачал головой. "Так много изменилось. Когда я был молодым человеком, мы владели половиной Африки. Теперь все пропало ".

Мгновение он сидел, глядя в никуда. Я думал, что его мысли блуждали в далекой перспективе лет - каким бы невероятным это ни казалось, он был бы жив во время Англо-бурской войны. Я рассказал ему об альбоме с выцветшими фотографиями коллекции костей на дне сухой пыльной ямы, о словах, которые были написаны рядом с ним. Он улыбнулся и кивнул: "Да, да. Вот и все. Всего в сотне миль от Олдувая - он написал это, не так ли? В двух шагах, как я и говорил."

"Что все это значило?" Я спросил. Он снова закрыл глаза, и я испугался, что его мысли переключатся на что-то другое. "Ты написал ему письмо в тысяча девятьсот тридцать пятом. Он хранил все твои письма в пачке в бюро."

Гилмор кивнул, неопределенно улыбаясь. "Он всегда писал мне, всегда спрашивал моего совета или информации. Поэтому он подумал, что их стоит сохранить. Я рад ".

"Они были типографски написаны", - сказал я. "Все, кроме одного, написанного в тысяча девятьсот тридцать пятом году - в нем вы сказали, что не можете оправдать его поведение, что оно ставит его за грань дозволенного и что после этого все, что он обнаружит, будет подозрительным".

"Ты видел это письмо, не так ли?" Он откинулся назад, его глаза были полузакрыты. "Я понимаю. И ты этого не понимаешь? Ты не знаешь, о чем это?" ^

"Нет".

"Он тебе никогда не говорил?" И затем он кивнул. "Нет, нет, конечно, нет. Ни одному мужчине не понравится, если его сын узнает, что его поймали на мошенничестве ". Он потягивал свой напиток, уставившись на меня. "Ты читал ту статью о Марэ. Ты знаешь, как можно обращаться с гением. И теперь. . это то, что я сказал, что объясню позже ". Он быстро наклонился вперед. "Нравится ему это или нет, ты имеешь право знать, потому что это запомнится ему. Как бы ни звучала его теория, они ему не поверят. И все из-за того, что случилось давным-давно ". Он сделал паузу и взял сигарету из коробки над шкафчиком с напитками. Берт прикурил для него, и он откинулся назад, жадно затягиваясь, его глаза снова были полузакрыты, как будто он собирался с мыслями. "В то время он был просто ребенком. Это было после того, как он получил степень и вернулся в Южную Африку. Он был в гневном настроении, и это привело его одного в кусты на поиски "человека рассвета". Видите ли, у него была теория ". Он колебался. "Теория вас, конечно, не заинтересует, и поскольку вы, очевидно, ничего не знаете о его мире, будет трудно заставить вас осознать чудовищность того, что он пытался сделать". Его рука внезапно ударила по краю спинки дивана. "И он был прав. В этом и была вся трагедия. Все, что было обнаружено с тех пор - многое за последнее десятилетие или около того - доказало его правоту ". Он вздохнул, наклоняясь вперед так, что свет с переборки заострил хрупкие кости его лица, блеснул в его светло-серых глазах. "Но он пытался срезать углы; он сфабриковал доказательства. И это было непростительно ".

"Ты имеешь в виду фотографию, которую я видел в альбоме?"

Он кивнул.

"А улика, которую он сфабриковал - это был череп, я полагаю; тот, что выставлен на стеклянной крышке бюро в его кабинете?"

Гилмор снова энергично кивнул. "Вот и все. Ты помнишь, я узнал это сразу, как только вошел в кабинет. Я никогда не видел этого раньше. Фотографии, да; но он никогда не выпускал их из рук. Никому бы не доверил справиться с этим. " Он сделал паузу на мгновение, его глаза немного расширились и смотрели так, как будто он все еще был потрясен тем, что сделал мой отец. И затем внезапно он издал тихий смешок. "Человек из Пилтдауна что-нибудь значит для тебя?" Он, казалось, предположил мое невежество, потому что его глаза обшаривали лица остальных, все внимательно слушали, как будто собирая свою аудиторию вместе. И затем он продолжил, едва переводя дыхание: "Это была мистификация, самая фантастическая, неприкрытая мистификация в истории антропологии". Снова этот внезапный, веселый смешок. "Студентам это нравится, конечно. Из-за этого все эксперты выглядят такими дураками ".

Он сделал паузу, и в наступившей тишине я мог слышать, как ветер шуршит по воде о корпус. "Питер всегда был очарован историей Пилтдауна. Он утверждал, что это слишком точно соответствует постдарвинистской вере в то, что Homo sapiens был создан Богом, хотя он действительно произошел от обезьяны." Он откинулся назад, задумчиво затягиваясь сигаретой, выпуская дым длинной струйкой из поджатых губ, его глаза сияли от мысли о том, что он мне рассказывал. "Вы должны помнить, что дарвиновская теория эволюции была большим потрясением для религиозных верований того периода. Даже сейчас мы все еще очень неохотно смотрим в лицо реалиям эволюции человека - мы склонны описывать его как изготовителя инструментов, когда, на самом деле, его развитие основано главным образом на его способности производить оружие. Когда Дарвин умер в 1882 году, его теория эволюции была установлена вне всяких сомнений, но большинство ученых упрямо цеплялись за идею о том, что человек создан по образу и подобию Бога. Пилтдаунский череп идеально соответствовал этой теории. Среди найденных фрагментов была часть черепа, которая указывала на мозг, почти такой же большой, как у современного человека, и связанные с ним кости останков животных, датируемые миллион лет. Размер черепной коробки в сочетании с известной датой обнаружения останков животного указывает на то, что человек развился благодаря Божьему дару большого мозга, а не на то, что его нынешний большой мозг и способность к мышлению были частью нормальных процессов эволюции. У некоторых наиболее прогрессивных ученых были сомнения по поводу "человека рассвета", как они его называли, главным образом потому, что у него была половина челюсти, которая явно принадлежала семейству шимпанзе, и фрагменты черепа можно было реконструировать различными способами, чтобы получить разные размеры мозга ".

Он продолжил описывать его находку какими-то рабочими в гравийных отложениях Сассексского уза в 1912 году, как его принимали за подлинник в течение сорока лет, а затем он объяснил, каким образом все это было широко раскрыто закулисным антропологом в подвале Британского музея. В его голосе, во всей его манере рассказывать был какой-то мальчишеский энтузиазм, который был заразителен. Подобно дротику на черепе таунга, он заставил пилтдаунскую тайну звучать как детективная история. Во-первых, химический тест, который показал, что в черепе в три раза больше фтора, чем в челюстной кости, что, вне всякого сомнения, доказывает, что эти два фактора совершенно не связаны. Затем счетчик Гейгера проверяет все останки животных, регистрируя количество между 10 и 25, за исключением трех слоновьих зубов, которые дали количество 175, 203 и 355. Наконец, всемирный поиск, который разорвал все дело в клочья, указав Тунис как единственный источник ископаемых останков слонов, дающих такое высокое количество бета-лучей.

Он закурил еще одну сигарету. "Это было в 1953 году", - сказал он. "Торти -один год спустя - слишком долгий промежуток для того, чтобы был идентифицирован человек, совершивший мистификацию ". Тонкая пергаментная кожа его лица сморщилась в улыбке. "Необыкновенно, не так ли? Представьте его себе, как однажды на выходные он ускользает в Сассекс с полным карманом костей, украденных из частной коллекции какой-нибудь путешествующей семьи, а затем выползает при лунном свете, чтобы закопать их в гравийном карьере, где, как он знал, их обнаружат рабочие. И все эти годы наблюдал и ничего не говорил - просто смеялся про себя над такой несусветной чепухой, которую ведущие антропологи и палеонтологи того времени принимали всерьез ".

Картина была такой яркой, такой подробной, что я не смог удержаться: "Вы бы сами были студентом, когда кости были первоначально обнаружены".

Он смотрел на меня, склонив голову набок, как птица. "Да, это так". Он тихо усмехнулся про себя, затем потянулся за своим напитком, как будто хотел заглушить свое веселье. "Но то, что сделал Питер, было сделано не ради шутки. У него не было чувства юмора. Вообще никакого." Он нахмурился, его лицо внезапно стало серьезным. "Он был смертельно серьезен. Но, к несчастью для него, он был в Африке, в буше, а не в гравийном карьере в Сассексе. В пещере-убежище, где он закопал свои кости, не было каменоломен, поэтому ему пришлось выкапывать их самому. Вот такой юнец, ломает свои заграждения. .Он покачал головой, без тени улыбки. "Как бы хорошо ты ни был настроен, ты не мог не почуять неладное. А потом, когда он не выпускал улики из рук, только фотографии - ну, они разорвали его на куски, те, которые беспокоили. И теперь, конечно, эти книги изданы в коммунистических странах". Он вздохнул и слегка пожал плечами. "Датировка по четырнадцатому углероду тридцатью пятью тысячами лет до н.э. - это то, что ни один антрополог с готовностью не примет за кроманьонца. И от него всех людей. . им это не понравится, совсем не понравится ".

"Но они ученые", - сказал я. "Конечно, если доказательства неопровержимы..."

"Откуда взялись эти кости - он тебе сказал?"

"Нет. Но он казался довольным, когда я сказал ему, что, по вашему мнению, у него не было права скрывать местоположение. Он сказал, что они поговорят, они передадут это дальше, и скоро все узнают. Разве не так все устанавливается - постепенное накопление доказательств?" И я снова начал рассказывать ему о красных дюнах, о том, как это укрепило в сознании старика низкий уровень Средиземного моря во время ледникового периода.

Но он отказался признать, что дюны сформировали жизненно важное звено в цепи доказательств. "Я думаю, вы путаете здесь две вещи. На мой взгляд, суть гениальности Питера в том, что он готов продолжать этологическое - если использовать американский термин - этологическое исследование, в то же время разрабатывая в этой области новую теорию, охватывающую то, что для нас всегда было

произошел эволюционный разрыв. Если бы вы прочитали его дневник. . но тогда ты, вероятно, не поняла бы этого." Он отхлебнул из своего напитка и повернулся к Соне. "Я провел большую часть сегодняшнего дня, читая и размышляя над отчетом о некоторых очень интересных психологических экспериментах, проведенных на макаках-резусах - контролируемых экспериментах в неволе, противопоставленных тщательным и длительным исследованиям этих близких к человеку приматов в дикой природе. И я сравнивал выводы, к которым пришел этот ученый из Гарварда, с выводами, достигнутыми Питером Ван дер Воортом, а не в результате экспериментов с обезьянами, но достигаемый жестким, отстраненным взглядом на себя. Это увлекательное исследование, начинающееся с его детства. Его вывод, в основном, заключается в том, что "нормальность" достигается только в социальных рамках, что одиночка олицетворяет крайности, производя на одном конце спектра самых униженных существ, на другом - самых блестящих - гения, пророка, великого лидера ". Он тихо усмехнулся. "Проблема в том, что Питер не может решить, к какой категории он относится".

Соня покачала головой. "Я не понимаю", - сказала она.

Я тоже "Он пошел туда, чтобы сбежать. Это было единственное известное ему место, где он мог спрятаться и в то же время оставаться в контакте с доказательствами, подтверждающими его теорию ".

Но Гилмор покачал головой. "Я бы назвал это экспериментом. В наши дни мы настолько ослеплены нашим материальным прогрессом - сверхзвуковыми полетами, ядерной физикой, высадками на Луну, квазарами, лазерами и т.д. и т.п. - Мы склонны забывать, что наши предки были весьма примечательно развиты в других отношениях. Вы говорите, что он убегал в одиночество. Но помните, он дал волю своим природным агрессивным инстинктам - дьяволу, который есть в каждом из нас. А что, если Христос был прав - что, если сорок дней и сорок ночей одинокого поста и молитвы - это точная с медицинской точки зрения формула для вызывания состояния самогипноза, при котором можно преодолеть экологические, даже, возможно, наследственные, инстинкты? Я думаю, именно это он и пытался доказать. Не эксперимент с бедными маленькими обезьянками в неволе, а эксперимент со своей собственной плотью, с самим собой под микроскопом, а затем прерванный. . - Он помедлил, нахмурившись. "Лежа сегодня на своей койке, я попытался поставить себя на его место, представьте, как бы я отреагировал, столкнувшись с таким человеком, как Холройд, стремящимся воспользоваться тем, что я обнаружил". Он покачал головой. "Нелегко". Он снова повернулся к Соне. "Вы знаете, что он чуть не убил человека в России - на своих раскопках под Ташкентом?"

Она кивнула. "Да. Он сказал мне. Это было, когда он был болен, его мысли путались, и я не был уверен ".

"О, все было по-настоящему, все верно. Он очень подробно описывает это в своем дневнике. Болгарин. Он пытался задушить его голыми руками, в слепой ярости после того, как парень украл некоторые артефакты из его палатки. К счастью, его помощник был под рукой, иначе он убил бы беднягу. Приступ неконтролируемого насилия, подобный этому. ." Он посмотрел на меня через стол. "Теперь, возможно, вы понимаете, почему он был так встревожен, так унижен своим слепым, инстинктивным нападением на Картрайта".

Той ночью мне приснилось, что я столкнулся лицом к лицу со своим отцом, мы оба помешаны на убийстве. Может быть, это из-за креветок, которые мы ели на ужин. Я лежал в трубчатой койке на носу среди парусов и проснулся в грязном поту, думая, что убил его. После этого я урывками дремал, чувствуя, что мы оба обречены. Потом внезапно пробило четыре часа, и Берт разбудил меня чашкой чая.

Мы выехали с первыми лучами солнца, направляясь на юг вслед за большим торговым катером, вдоль берегов старого канала прямые линии камней на обширной отмели. Плоская болотистая местность, серый рассвет угнетали меня, и мое настроение было мрачным. Впереди, на холме, возвышалась массивная громада форта Сент-Джордж, а за ним, словно ранние гравюры, возвышались голые унылые холмы острова, обрамляющие открытый рейд Порт-Дрепано.

Солнце взошло, когда мы покидали канал, держась между тремя парами буев, которые отмечали углубленный канал, и возвышающиеся высоты Левкаса были тронуты золотом. Море было стеклянным, ни дуновения ветра. К половине восьмого мы поравнялись со Скропио, крутым маленьким лесистым островом, принадлежащим греческому миллионеру, и полчаса спустя мы вошли в Порт-Вати, дома которого спали в лучах утреннего солнца, а ослы паслись у кромки воды. Там была небольшая рыбацкая лодка, на которой продавали ночной улов, а рядом с ней - каик, нагруженный яркими турецкими коврами. Таможенный офицер встретил нас в своем собственном доме, одетый в жилет и брюки, еще не выбритый, и когда Берт получил разрешение посетить бухты Меганиси при условии, что он, наконец, получит разрешение на въезд из Вати, Флорри начала наводить справки о Холройде.

"Холерод. Ne, ne." Греческий чиновник энергично кивнул и сказал ей, что вся группа прибыла накануне на лодке из лимани Левкас. Они спросили о человеке, который год назад проводил раскопки в пещере за Спартокори, и он повел их к Завеласу. Хотели бы мы поговорить с Завеласом, который говорил по-английски и знал все, что происходило в Меганиси?

Мы нашли его на набережной, сидящим за столиком в тени с паппами. Он был крупным, сильным мужчиной с крючковатым носом и стальными седыми волосами. Греческий православный священник был моложе, очень эффектная фигура в своем черном одеянии, высокой черной шляпе, его темная борода была расчесана и шелковиста, а длинные волосы собраны сзади в небольшой пучок на затылке. Я думаю, что именно присутствие священника заставило Флорри извиниться и вернуться, чтобы присоединиться к Соне на лодке.

Завелас был совсем не похож на моего словоохотливого друга из Превезы, более тихий, сдержанный. И намного жестче. Ребенком он ушел в море, сначала бродягой, затем занимался китобойным промыслом и тюленеводством в Глостере, штат Массачусетс. Он служил в ВМС США во время Второй мировой войны, был лесорубом на западе, в Скалистых горах, и закончил полицейским в Сан-Франциско. Пристань Тиш-Эрмана - ты знаешь ее?"

"Да", - сказал я. "Я совершил одно плавание через Панамский канал и до С.Ф."

Он кивнул, довольный. "Хорошее место. Но достаточно жесткий. Я полагаю, в Порт-Вати спокойнее, а?" Он улыбался, его голубые глаза смотрели на меня очень прямо. Либо он происходил из чистокровных греческих корней, либо в его предках была примесь викингов.

Он не был официальным старостой, но его американское происхождение, особенно опыт работы в полиции, выделяли его среди остальных жителей небольшого островного сообщества. Начальник полиции в Левкасе был его личным другом - он упомянул об этом довольно рано в разговоре, тем самым установив свое уникальное положение. У меня сложилось впечатление, что он и Паппас фактически управляли этим местом. Конечно, таможенник относился к ним обоим с уважением.

Никто не заказывал кофе, но его принесли, и я думаю, это было за счет заведения. Я предложил ему сигарету. "Англичанин, да? Я думаю, мы не часто видим английские сигареты здесь, в Порт-Вати ". Он взял одну. Священник тоже, и я оставил пакет на столе. "Итак, что у тебя на уме, парень?" Внезапно он снова стал полицейским из Сан-Франциско, пристально наблюдая за мной, когда он закурил сигарету и начал шумно потягивать кофе. "Этот парень, - он указал на таможенника, - говорит, что вас зовут Ван дер Воорт и вы интересуетесь человеком по имени Холерод, который прибыл вчера".

Холройд прибыл на каике в половине пятого пополудни, оставил двух других членов своей группы разбивать лагерь на пустыре в начале бухты и в одиночку направился в Ватахори. Он вернулся в Порт-Вати чуть позже девяти, а затем договорился с Василиосом, местным рыбаком, чтобы утром он отвез их на западную сторону острова. "Теперь ты мне кое-что скажи". Его взгляд остановился на Берте. "Два дня назад вы высадили человека на берег в Порт-Афени, не поставив в известность таможенника. Почему?"

Берт был слишком поражен, чтобы что-то сказать, и Завелас улыбнулся, его глаза были холодны. "Ты думаешь, мы не знаем, что происходит на нашем собственном острове?"

"Я не думал, что это имеет значение", - сказал Берт. "Он бывал здесь раньше ..."

"Ладно. Не нужно объяснять. Мы знаем все о докторе Ван дер Воорте ". Он повернулся ко мне. "И ты его сын. Это верно?"

"Да", - сказал я. "Как ты узнал?"

"Я уже говорил вам, Капетан Константиниди - мой старый приятель. Он начальник полиции в Левкасе ". И он добавил: "Вы знаете Деметриоса Котиадиса? Тогда мне не нужно объяснять. Мы ждали тебя". Его голубые глаза были звездными-

смотрит на меня. "Ты хочешь сначала поговорить с доктором или с этим профессором Холеродом?"

"Холройд", - сказал я.

Он кивнул, улыбаясь. "Хочешь еще немного каффи? Нет? Ладно, тогда мы уходим ". И он поднялся на ноги.

Пять минут спустя мы, пыхтя, выходили из бухты на маленькой лодке, которую он держал для рыбалки. "Пещера находится в канале Мега-Ниси напротив Левкаса. Доктор однажды водил меня туда, но там не на что смотреть - только камни и большая квадратная яма в земле, которую он вырыл сам ". Он наклонился вперед, его голова была близко к моей, чтобы он мог говорить, перекрикивая шум двигателя. "В прошлом году он провел там в одиночестве около месяца. Паппадимас доставил ему припасы из Ватахори."

"Почему не от Вати?" Я спросил. "Или портвейн Спилья? Это еще ближе ". Ватахори находился в северо-восточной части острова.

"Я думаю, потому что Доктор и Паппадимас - старые друзья. Когда он впервые приехал на остров - это было до того, как я вернулся из Штатов, - он сделал Ватахори своей базой и нанял Паппадимаса и его лодку, чтобы исследовать весь Меганиси, а также некоторые маленькие острова, такие как Китро и Аркуди, которые тоже являются частью Левкаса. Я подумал, что он, должно быть, был кем-то вроде геолога. Но потом прошлой зимой Паппадимас показал мне коллекцию кремней и костных окаменелостей, которые он оставил при себе. В прошлом году принес целую коробку, и когда ему надоело копаться в той пещере, он оставался на несколько дней с Паппадимасом и его семьей, часами сидел над этой коробкой с реликвиями, делая заметки ". Мы уже повернули за угол бухты, и он вел машину вплотную к скалам. "Если бы перед его именем не стояло "Доктор", думаю, я бы сказал, что он псих. Но тогда у меня не было никакого образования, и все длинные слова, которые он использовал - для меня это было по-гречески ". И он засмеялся.

Мы уже открывали вход в Порт Спилья. Это была маленькая дикая бухта с деревней Спартокори, расположенной высоко над отвесным скальным утесом. Первые кошачьи лапы дневного бриза только начинали отмечать плоскую поверхность

вода, когда мы повернули на юг, в канал Меганиси. Это был узкий пролив с грядой гор Левкас, возвышающихся над нами по правому борту, и небольшим островом прямо по курсу, недалеко от Меганиси. "Это Тиглия", - сказал Завелас. "Пещера находится сразу за отмелью. А вон там... - Он указал на берег Левкаса. "Видишь тот залив? Это называется Дессимо. Доктор был там какое-то время в прошлом году."

Внутри острова Тиглия море было ярко-изумрудно—зеленым - отмели и песчаное дно. И когда мы вошли в бухту, мы увидели лодку, прижатую вплотную к скалам, палатку экспедиционной столовой, ярко вспыхнувшую голубым. Завелас снова наклонился ко мне. "Первое, что сделал Доктор, когда твой друг высадил его в Ватахори, это попросил Паппадимаса привезти его сюда".

"Он оставил его здесь?"

"Нет. Той ночью они вернулись в деревню."

"А вчера?"

"Вчера Доктор был в доме Паппадимаса. Он весь день в Ватахори. Но это не значит, что он все еще там сегодня ".

Он направил лодку на мелководье, где вода была как хрусталь, а песчаное дно очень прозрачным, а затем заглушил двигатель. Невысокий смуглый мужчина, одетый в старые шорты цвета хаки, с прядями черных волос, выглядывающими из-под грязной жилетки, вышел вброд и поймал наши луки, подтягивая нас к другой лодке. "Этого парня зовут Василиос". Рыбак кивнул и улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами на загорелом заросшем щетиной лице. Они поговорили мгновение, а затем Завелас сказал: "Все в порядке. Доктора здесь нет. Хочешь подняться в пещеру?"

Маленький пляж был завален снаряжением, никаких признаков Холройда и остальных, и только одна палатка была разбита. "Где это?" Я спросил.

"Там, наверху". Он указал на вершину скалы справа. "Василиос тебе покажет".

Берт остался в лодке с Завеласом, а я поднялся один, следуя за рыбаком. Там был едва заметный след, и за вершиной скалы мы вышли на наклонную платформу, смотрящую на юг вниз по каналу. Там был выступ

здесь и в углублении под ним была вырыта яма глубиной около двух футов с внешней стороны, но гораздо глубже с задней. Все трое были там, стоя на четвереньках, скребли землю там, где от дождя обвалились края ямы, просеивая сухую почву сквозь пальцы. "Вот еще один", - сказал Картрайт. И остальные заглядывали ему через плечо, пока он счищал грязь с куска камня, отформованного в форму. "Это, конечно, солютрейский?" Он передал его Холройду, который кивнул. "Определенно. Посмотри на эту точку с ивовым листом ".

Они были так поглощены, что не поняли, что я стоял там и наблюдал за ними. "Жаль, что мы не знаем точного уровня, с которого это произошло", - сказал Картрайт.

Холройд осторожно положил кусок камня вместе с несколькими другими на край ямы. Все они были острыми осколками очень темного цвета, почти черными. "Уровни, вероятно, все равно нарушены. Мы узнаем больше, когда начнем копать сзади. Но у этого определенно есть возможности ". Его тон был нетерпеливым. "Посмотри на этот наконечник стрелы". Он подобрал один из осколков поменьше. "Обсидиан. И очень продвинутая работа - типичный поздний палеолит". Он держал его в руках, разглядывая, почти лаская: "Красиво! Прекрасная работа".

Василиос пошевелился, сдвинув камень, и Холройд поднял глаза, увидел меня и вскочил на ноги. "Как ты сюда попал?"

"Лодка", - сказал я.

Он кивнул, ожидая, Картрайт и Ханс Уинтерс, все еще стоящие на четвереньках, уставились на меня. "Доктор Ван дер Воорт дал вам разрешение осмотреть его раскопки?" Я спросил его.

Он вышел из ямы и встал лицом ко мне. "Для начала, молодой человек, мне не нужно его разрешение. У меня есть полномочия от Главного управления древностей исследовать любое пещерное убежище в Греции ". Он полез в карман и достал трубку, сознательное усилие, чтобы контролировать себя. "Когда ты приехал?"

"Несколько часов назад".

"И ты пришел прямо сюда?"

Я кивнул.

"Значит, вы его еще не видели?"

"Нет".

"Я видел его вчера. Он в коттедже в Ватахори, и я предлагаю вам пойти и увидеть его, прежде чем вы начнете спрашивать меня, имею ли я право исследовать это пещерное убежище."

"Ты хочешь сказать, что он дал тебе разрешение?"

"Он не в том состоянии, чтобы руководить экспедицией, и он это знает. Да, он согласился, чтобы я взял управление на себя ".

"Мне очень трудно в это поверить".

Его маленькие глазки сузились. "У него не было выбора".

"И если эти раскопки важны, кому достанется заслуга?" Я спросил.

Но он не дал бы мне прямого ответа на это. "Если бы мы обнаружили что-то важное ..." Он набивал трубку, нахмурившись, его движения были почти бессознательными. "Доктор Ван дер Воорт не смог бы передать это". Его голова резко дернулась вперед, внезапно став воинственной. "Если бы ты когда-нибудь интересовался делами своего отца, ты бы это знал. Они бы не приняли это от него. Никто бы так не поступил ".

"Но они будут от тебя?"

"Да, они получат от меня". Он раскурил свою трубку, не торопясь и глядя на меня поверх пламени. "Что-нибудь еще?" Он выбросил спичку подальше от ямы, выжидая. И затем он сказал: "Что ж, вот оно. Тебе не о чем беспокоиться - за исключением, возможно, твоих собственных дел". Последнее было сказано очень многозначительно, а затем он вернулся к раскопкам, оставив меня гадать, видел ли он эту заметку в газете. Или, возможно, Котиадис проверял меня.

Я немного побродил вокруг, ища место, где старик сидел, скорчившись, с той каменной лампой в руке. Но на фотографиях, сделанных Касселлисом, была видна открытая вода. Здесь не было вида на синее море, только темная замкнутая кишка канала Меганиси. Это было другое место, и я вернулся на лодку, странно встревоженный осознанием того, что было еще одно место, о котором Холройд не знал.

В тот день я поехал с Соней в Ватахори. Мы мало разговаривали, мы оба были погружены в свои мысли. Это было примерно в двух милях ходьбы от Порт-Вати, и это пошло нам на пользу, потому что день был ясный, с ветерком, достаточным для поддержания прохлады, и остров был очень красив, полон диких цветов и пронизывающего чувства умиротворения.

"Говорят, у некоторых животных есть чувство красоты - места, в которые они постоянно возвращаются". Соня остановилась и смотрела на зеленый склон с оливковыми деревьями и проблеском моря за ним. "Как ты думаешь, наши древние предки ценили красоту? Это так мило ". Ее голос был приглушенным, как будто само совершенство земли, моря и неба причиняло физическую боль. "Я подумал, что оливковая роща была прекрасна. Но это... "

Мы постояли немного, солнце грело наши спины. Все было так мирно, только стрекотание цикад, блеяние коз вдалеке. Тогда я очень остро ощущал ее присутствие, желание прикоснуться к ней было почти непреодолимым, а трава на склоне, тень олив манят. Она резко повернула, и мы пошли дальше, следуя по дороге, пока она не повернула за холм, открывая вид на Ватахори. Церковь и школа выглядели новыми, но за кладбищем и пыльным открытым пространством, где заканчивалась дорога, старая деревня раскинулась на вершине холма, как темный каменный вал. Коттеджи были маленькими и очень старыми, проходы между ними представляли собой не более чем дорожки из щебня или голого камня. Паппадимасу принадлежал один из немногих двухэтажных современных домов, расположенный недалеко от деревни на каменной дорожке, ведущей к Порт-Афени. Его жена с двумя кареглазыми детьми, цепляющимися за ее юбку, провела нас в заднюю часть зала, где старик сидел за столом и писал, рядом с ним стоял бокал темно-красного вина, а на высоком носу сидели очки, которые он использовал для чтения. Он не слышал, как мы подошли, сидел, сгорбившись вперед, полностью поглощенный, с мрачным, задумчивым выражением лица.

"Dr. Van der Voort!" Соня побежала вперед, нетерпеливая, как ребенок, и когда он увидел ее, задумчивый взгляд исчез, его лицо просветлело, а в глазах появилась мягкость, которой я никогда раньше не видела. Она поцеловала его, и когда она выпрямилась, я увидел, что он улыбается. Это была тихая, нежная улыбка, которая изменила все выражение его лица, так что внезапно он стал похож на человека, которого я помнил.

Миссис Паппадимас принесла еще два бокала и бутылку лимонада, полную вина. "Краси", - сказала она с гордостью. "Kala."

"Эфхаристо". Он все еще улыбался, когда благодарил ее. "Это, вероятно, отправит вас спать", - сказал он, наполняя наши бокалы. "Они делают это сами".

Мы были с ним около часа, и большую часть этого времени он казался обычно расслабленным. Без сомнения, это было отчасти из-за присутствия Сони. Его привязанность к ней была очевидна. Кроме того, он, казалось, примирился с самим собой, как будто ему больше не было дела до того, что произошло. Да, он видел Холройда. У них был разговор предыдущим вечером. "Конечно, я не хочу, чтобы он брал верх. Но я не могу остановить его ". Он казался смирившимся. "Я устал, и в любом случае, у меня есть другая работа, которую нужно сделать. Много пишущий."

Я не понимал этого, вся борьба ушла из него. Даже когда я рассказал ему о своем визите в пещеру-убежище, о том, как Холройд уже находил обработанные куски обсидиана, это, казалось, не обеспокоило его. "Он вообще что-нибудь комментировал?" И когда я сказал, что они согласились, что это Солютреан, он кивнул, улыбаясь, как будто он действительно был доволен, что они все сделали правильно.

"Там был наконечник стрелы, - сказал я, - который Холройд считал особенно красивой работой".

"Он смог установить дату этого?"

"Он сказал, что это была очень продвинутая работа - поздний палеолит".

"Он не использовал слово "кроманьонец"?"

"Нет".

"Ну что ж, возможно, когда они начнут копать. . Они ведь еще не начинали, не так ли?"

"Нет. Они только что прибыли. Они нашли это в какой-то рыхлой почве, которая упала со стороны ямы."

"Но они собираются копать?"

"Да, сзади, где, по мнению Холройда, слои будут нетронутыми".

"Ты должен быть там", - сказала Соня.

Но он покачал головой.

"Только изредка", - сказала она умоляюще. "Если ты этого не сделаешь. Профессор Холройд воспользуется этим так же, как он воспользовался вашей книгой ".

"Нет", - сказал он. "Гораздо лучше, чтобы об открытии объявил он. Он может сослаться на это в газете, он

выступление на Общеевропейском доисторическом конгрессе в следующем месяце. Они заберут это у него, тогда как если бы это было от меня ... " Слова Холройда почти повторяются, и в его голос возвращается нотка смирения. У меня возникло внезапное неприятное чувство, что это был спектакль, разыгранный в нашу пользу. Возможно, чтобы скрыть свою горечь. А потом Соня упомянула, что у нас на борту доктор Гилмор, и он замер в напряженной неподвижности, как будто новость стала шоком, а не приятным сюрпризом. "Ты помнишь доктора Гил-мора", - сказала она. "Ты часто говорил о нем".

Казалось, ему было трудно обрести голос. "Что Адриан здесь делает?"

"Я телеграфировала ему", - сказала она.

"Почему?" Его голос был резким. "Зачем ты это сделал?"

"У вас были неприятности с властями, а затем профессор Холройд вышел … Я думал, доктор Гилмор ..."

"Как он мог помочь?" Он казался странно расстроенным, как будто его сотрясал какой-то внутренний конфликт. "Тебе не следовало вовлекать его".

"Ну, он здесь, на лодке, и он хотел бы тебя увидеть".

"Нет". По какой-то необычайной причине он, казалось, уклонялся от этой идеи. "Я не хочу его видеть. Я не хочу никого видеть ".

Она пыталась уговаривать его, но это было бесполезно. Это было так, как если бы, отказавшись, передав свою работу Холройду, он замкнулся в себе. Ничто не заставило бы его отправиться в Порт-Вати. Я предложил привести лодку в порт Афины, но это ничего не изменило. Казалось, теперь он решил полностью отрезать себя от своего собственного мира. И чтобы закрыть тему, он спросил меня о моих собственных планах.

Я вкратце рассказал ему, не объясняя цель моего визита на Самос, и он сказал: "Анатолию я знаю, все это турецкое побережье. Но острова вдали … Я не думаю, что ранний человек когда-либо добирался до Додеканеса." А потом он снова расспрашивал меня о Берте, спрашивал о лодке и снаряжении для дайвинга на борту. Снаряжение для дайвинга, казалось, очаровало его. "Вы говорите, спелеолог?" Он откинулся назад, его глаза были полузакрыты. "И он исследовал подводные города".

"Только двое", - сказал я. "Один у острова Андрос и римский порт на африканском побережье. На самом деле его больше интересуют старые обломки ".

"Ты сам когда-нибудь нырял?"

"Нет".

"Жаль. Я тут подумал. " . Но затем он, казалось, потерял нить того, что было у него на уме, потому что начал говорить об Эгейском море и последовательных волнах вторжения с востока первобытных людей, поклоняющихся Богине Земли. И затем внезапно он снова вернулся к Берту. "Он твой друг?"

"Я зафрахтовал его лодку, вот и все".

"Он о тебе высокого мнения".

Я уставился на него, гадая, чего он добивается. "Берт - хороший парень", - сказал я. "И он пошел на немалый риск, приведя тебя сюда".

Он кивнул. "Да. Я ценю это ". Но я мог видеть, что его мысли были заняты чем-то другим.

"Почему вы так спешили приехать сюда?"

Он уставился на меня, его глаза внезапно стали пустыми.

"Ты говорил с Барреттами о необходимости прибыть сюда раньше Холройда, о чем-то срочном, что тебе нужно было сделать, и о каких-то костях - костях, которые ты оставил здесь в прошлом году".

"Неужели я?" Его тон был неопределенным - намеренно неопределенным. И на его лице было замкнутое выражение. "О да", - сказал он. "Но это все решено. Сейчас я работаю над кое-чем другим ". И он добавил: "Когда ты вернешься. . Теперь ты знаешь, где меня найти. Приходи и посмотри на меня ".

"С Самоса, - сказал я, - я поплыву прямо в Пантеллерию".

Но он, похоже, этого не воспринял. "Может быть, тогда у меня будет что тебе показать".

"Что?" Я спросил. И когда он не ответил, я спросил: "Ты имеешь в виду ту лампу?" Я не знаю, почему я это сказал. Мне просто показалось, что это пришло мне в голову.

"Лампа! Какая лампа?"

Это было необыкновенно. Все его лицо изменилось, брови опустились, а морщины разгладились. Вырезанная голова на водосточной трубе какого-то большого собора.

"Каменная лампа, которую ты держал", - пробормотала я, и его дыхание превратилось в шипение.

Затем Соня заговорила - быстро, как будто успокаивая ребенка. "Пол видел это на фотографии - несколько снимков, сделанных студентом доктора Гилмора, Касселлисом".

Он откинулся назад, потирая лицо рукой. "Да, конечно. Теперь я вспомнил."

"Где это было?" Я спросил. Я бы надавил на него, требуя ответа, но Соня протянула руку и крепко сжала мою руку, настойчиво покачав головой. И вместо того, чтобы ответить мне, он сказал: "Итак, ты едешь в Пантеллерию. Я был там однажды. В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом. Нет, шестьдесят пять. Я не могу вспомнить."

Он провел рукой по своему лбу. "Вся лава. Черный. Ужасное, вулканическое место. И под лавой. " Он концентрировался, казалось, почти боролся, чтобы удержать свой разум сосредоточенным на том, что он говорил. "Старые места - помойка. . места, где жил древний человек до извержения вулкана." Теперь он говорил быстрее, входя в ритм, когда рассказывал, как все остатки человека были погребены под лавиной расплавленной породы. И затем внезапно он стал настойчиво требовать, чтобы я вернулся через Коринфский канал и забрал его. "К тому времени, возможно, я прорвусь - надеюсь, я узнаю правду". Он посмотрел на меня, внезапно с мольбой. "Вернись за мной. И если я буду здесь, то мы вместе отправимся на Пантеллерию".

Я ничего не сказал, мне не нравилась мысль о том, чтобы вывозить содержимое разграбленных турецких могил через Грецию, и по непонятной причине у меня дрожали руки. Его предположение, что я соответствую его планам. .

"Пол". Он пристально смотрел на меня. "Я хочу, чтобы ты пообещал. Вернись. Ты можешь мне понадобиться".

Но все, что я сказал, было: "Я подумаю об этом". Он был болен. Сумасшедший в своем уме, и это напугало меня. Я допил вино и поднялся на ноги. "Я должен идти сейчас".

Он кивнул, его глаза, глубоко запавшие в глазницах, наблюдали за мной. "Ты похожа на свою мать", - сказал он. "Рут была такой.

Физическое мужество, да. Но она не смогла вынести смятения, которое проистекает из великого колодца человеческого одиночества ". Он немного наклонился вперед. "Ты веришь в Бога?" Вопрос застал меня врасплох. Это заставило меня почувствовать себя неловко. "Ну, а ты?"

"Я–я действительно не знаю".

"Ты никогда не думаешь о смерти и о том, что происходит после?" Теперь он улыбался, немного печально. "Ну, неважно. Возвращайся к своей лодке и приятной незамысловатой морской жизни. Но помни, что половина тебя - это я, и с этой половиной ты наследуешь другую сторону человека - Человека Ищущего ". Он усмехнулся про себя, но в этом звуке не было веселья. "Моли Бога, чтобы это никогда не привело тебя туда, куда привело меня". Он закрыл глаза и откинулся назад. Задумчивое выражение вернулось на его лицо, и его мысли были далеко.

Затем мы ушли, потому что он внезапно показался мне измученным. Или, возможно, это было просто потому, что он хотел побыть один. Что бы это ни было, мы ощущали настроение отчуждения. Меня это не беспокоило, но Соня чувствовала это глубоко, поэтому она была очень тихой, когда мы шли обратно через деревню и вниз мимо церкви. Над склоном холма с оливами она внезапно остановилась, вглядываясь в простиравшуюся за ним морскую панораму. "Я полагаю, ты сейчас плывешь на Самос".

"Да", - сказал я.

"И оттуда вы отправитесь прямо в Пантеллерию? Ты больше сюда не вернешься?"

"Нет".

Она стояла там, молча, выглядя потерянной и печальной. Я мог чувствовать ее одиночество, и впервые я понял ее потребность, отчаянный, целенаправленный поиск отца, которого она никогда по-настоящему не знала. Теперь она чувствовала себя изолированной. Именно это осознание и, возможно, выпитое вино заставили меня сказать: "Не хотели бы вы пойти с нами?" Слова вырвались до того, как я подумал о том, во что я мог бы ее втянуть.

"В контрабандном рейсе?" Ее светлые брови приподнялись, и она улыбнулась. "Это мило с твоей стороны, Пол. Но нет." Она покачала головой. "Я должен остаться". Ее глаза были прищурены. Сначала я подумал, что это из-за солнца, но потом увидел блеск слез, когда она быстро отвернулась. Я поймал ее тогда, обнял одной рукой, и внезапно она прижалась ко мне, рыдая навзрыд.

"Мне жаль", - выдохнула она. "И все это так прекрасно". Она не сказала, что было красиво. Ее неудержимо трясло. "Это так чертовски бессмысленно, но я чувствую, что должен. Он совсем один, у него нет денег, некому дать ему почувствовать, что он желанный ". Она достала свой носовой платок. "Через минуту со мной все будет в порядке". А затем она оттолкнулась от меня и встала очень прямо и напряженно, глядя на меня и не потрудившись скрыть свои слезы. "Ты действительно это имел в виду, не так ли?"

"Да".

Она мгновение смотрела на меня, а затем улыбнулась. Это было как солнечный свет после дождя, улыбка, которая, казалось, осветила все ее лицо, так что на мгновение она выглядела совершенно лучезарной. А потом солнечный свет исчез, и она отвернулась, высморкалась и принялась рыться в сумке в поисках пудреницы. "Это все равно бы не сработало". Теперь она снова контролировала себя. "Флорри бы это не понравилось, и это ее лодка".

Но когда мы вернулись на борт, Флорри была слишком обеспокоена тем фактом, что доктор Гилмор хотел остаться на корабле, чтобы беспокоиться о Соне. "Похоже, он думает, что все путешествие будет походом под гору, как у нас было с Корфу. Берт пытался объяснить ему, каково это, когда условия плохие, но он, похоже, не понимает. Говорит, что он слишком стар, чтобы обращать внимание на то, что с ним происходит сейчас, и он наслаждается собой. Ты должен поговорить с ним, Пол."

В салоне был доктор Гилмор, маленький, похожий на птичку и очень решительный. "Мой дорогой друг, вы должны понять, что у меня никогда в жизни не было настоящего отпуска. И ты отправляешься в Эгейское море, о чем я всегда мечтал ". И он добавил: "Тебе не нужно беспокоиться, что я буду помехой".

"Флорри боится, что у тебя начнется морская болезнь и ты умрешь у нее на руках".

"Это очень заботливо с ее стороны". Его глаза блестели от смеха.

"Просто практично", - сказал я и попытался заставить его осознать, каково это - испытывать настоящую морскую болезнь, насколько сильными могут быть движения при биении. "Тебя могут сбросить с койки, сломать руку или ребра". Но это было бесполезно. Он принял решение. Более того, он предложил Берту заплатить сверх уставной суммы.

"Я, кажется, говорил вам, что мне немного повезло - в финансовом плане. Это были футбольные бассейны. Это было довольно давно. Раньше я делал это для развлечения, в отличие от обучения молодежи тому, как человек эволюционировал из плиоцена в плейстоцен. На самом деле это довольно забавно - Читатель антропологии выигрывает общую сумму в футбольном пуле. Я передал все это одному из моих наименее успешных студентов, который ушел в коммерческое банковское дело, и теперь это довольно приличная сумма. Видите ли, моя пенсия на самом деле не распространяется на круизы по Средиземному морю, но я всегда обещал себе, что, когда я выйду на пенсию, я использую эти деньги для путешествий, которыми я всегда хотел заниматься ".

Спорить с ним было безнадежно, и когда я сказал ему, что мой отец замкнулся в себе и не хочет никого видеть, он принял это без малейшего признака удивления. "Что ж, это решает дело", - сказал он наконец. "Тебе придется взять меня с собой".

Флорри, конечно, ворчала. "Это парусное судно, а не пансионат". Но поскольку мы не могли высадить его на берег на Меганиси против его воли, ей пришлось смириться с ситуацией.

На следующее утро мы отплыли с первыми лучами солнца, обогнув на автомобиле северо-западную оконечность острова и пройдя на юг через пролив Меганиси, чтобы показать доктору Гилмору раскопки за островом Тиглия. Три маленькие оранжевые спальные палатки расцвели на пляже рядом с синей палаткой столовой. Но в лагере не было никаких признаков жизни, а сама пещера была скрыта вершиной скалы, виден был только внешний край платформы. Гилмор, все еще в халате, стоял, прислонившись к двери рулевой рубки, рассматривая ее в большой бинокль бывшей немецкой подводной лодки, пока мы не вышли из пролива и не изменили курс на остров Атоко и вход в Патрасский залив. "Я этого не понимаю", - сказал он почти раздраженно, когда, наконец, опустил бинокль. "Это не похоже на Питера - так легко сдаваться".

"Что еще он мог сделать?" Я спросил.

"Он умел драться".

Мы должны были знать^вн. Мы должны были знать, мы оба, что это было именно то, что он делал. Но теперь, когда я снова был в море, я думал, что это конец моего участия в его делах. Мои мысли были заняты другими вещами, и мне никогда не приходило в голову, что путешествие будет не более чем интерлюдией.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Интерлюдия в Эгейском море

Именно Соня дала нам первое указание на то, что Холройд откопал что-то действительно важное. Это было в письме доктору Гилмору, датированном 29 апреля, которое мы нашли ожидающим нас в офисе капитана порта в Пифагорионе.

Но это было позже, после того, как у нас был почти месяц прекраснейшего плавания, и к тому времени я почти забыл о своем отце. Требования и распорядок дня на судне в море, особенно в закрытых водах, таких как Эгейское море, концентрируют разум на исключении всего, кроме непосредственных проблем навигации и мореплавания. Добавьте к этому мир, который ежедневно открывался нашему взору, мир островов, маленьких портов и бухт, где жизнь почти не изменилась со времен Одиссея, и неудивительно, что я был настолько поглощен этим , что какое-то время едва осознавал даже свое собственное затруднительное положение и смог выкинуть из головы истинную цель путешествия.

Однажды, проходя через Коринфский канал, мы, казалось, плыли в

прошлое. Афины и Акрополь, затем на восток вдоль залива до Суниона. Здесь, среди соляно-белых колонн храма Посейдона, высоко на мысе, мы впервые увидели острова такими, какими их видели древние греческие моряки, - вехи на пути к турецкому побережью. Мы помолились богу моря и землетрясений, а затем двинулись вслед за ними, с северо-востока дул сильный мелтеми, лодка накренилась, море было твердым и белым, а на носу рос Кит-нос. Затем Тинос, Миконос и Делос - все для нас в крошечной бухте Фурни, где есть только место, чтобы бросить якорь, и гора Синф, место рождения Аполлона, с ее Священным Путем и руинами древних городов, спускающимися к морю, фантастической красотой львиц в лунном свете. А затем вниз по 14-футовому проходу в половину шторма к Наксосу, самому большому из островов.

И помимо руин и красоты деревень, все недавно побеленных и раскинувшихся по высоким склонам островов, как снежные сугробы, и долгих прогулок вглубь страны, всегда было море. Когда вода стала теплее, мы ловили рыбу в очках, а Берт нырял. Даже доктор Гилмор плавал каждый день, а по вечерам он говорил, бесконечно и увлекательно, о происхождении человека, о греках и людях, чьи руины мы видели ежедневно. Он был кладезем информации, и я завидовал тем, у кого он был наставником, он делал все это таким интересным.

Но после Наксоса пришло время отправиться на восток, к Додеканесу. И теперь Самос и цель путешествия начали вырисовываться. В результате я был взвинчен и уже немного напряжен, когда днем 5 мая мы на автомобиле въехали в старую гавань Пифагориона, построенную тираном по имени Поликрат около 2500 лет назад. За городом склоны холмов вздымались горбатыми плечами, поднимаясь на крутые высоты, весь остров был покрыт весенней растительностью, свежая зелень фруктовых деревьев контрастировала с более темной зеленью сосен, покрывавших верхние склоны. А по правому борту, там, где нижняя восточная оконечность острова встречалась с турецким берегом, виднелась узкая горловина пролива, маяк на скалистом островке, выделяющийся белой булавкой-

точка посередине. Я все еще не знал, как я должен был объяснить Барреттам ночное рандеву с турецкой рыбацкой лодкой. Это пошло против правил, намеренно чтобы ввести их в заблуждение, и присутствие доктора Гилмора усугубило проблему.

Когда мы вошли во внутреннюю гавань в форме почки, оригинальные известняковые набережные заблестели на солнце, как полированная слоновая кость. Мы пришвартовались кормой к северной оконечности к кнехту, который представлял собой каменную колонну, взятую из старой столицы Поликрата. Рыбацкие сети, вывешенные для просушки на восточной стене гавани, отбрасывали яркие всплески синего, фиолетового и оранжевого цветов под деревьями. С чувством почти неохоты я последовал за Бертом в офис порта, чтобы найти ожидаемую мной телеграмму.

Но вместо того, чтобы сообщить мне время и дату встречи, в нем было объявлено, что "мои друзья" задерживаются, и рекомендовано продолжить круиз на юг, к Родосу. Информация и средства доступны Банку Греции на Родосе 25 мая.

Моей первой реакцией было облегчение. Но это только отсрочило момент, когда мне пришлось бы либо придумать убедительную ложь, либо довериться Берту.

"Надеюсь, хорошие новости", - сказал он.

"Это от Борга", - сказал я ему. "Несколько его турецких друзей. Хочет, чтобы мы встретились с ними примерно в конце месяца ".

Ему это не понравилось. я знал, что он этого не сделает, поскольку арабо-израильская ситуация ухудшалась, и мне с некоторым трудом удалось убедить его отплыть на восток, к турецкому побережью. Но в этом меня поддержал доктор Гилмор, который читал о Додеканесе в книгах, которые он купил в Афинах, и у которого развился острый, почти мальчишеский энтузиазм увидеть как можно больше островов Древней Греции.

Мы подробно обсудили это в тот вечер, и я думаю, что только осознание того, что на Родосе меня ждут деньги, побудило Берта согласиться на договоренности Борга. Мы уехали два дня спустя, и к тому времени Гилмор получил ответ на телеграмму, которую он отправил своему другу в Кембридж. Это подтвердило ходившие слухи о том, что Холройд сделает сенсационное заявление, когда выступит со своим докладом на Общеевропейском доисторическом конгрессе 25 мая.

Письмо Сони не было совсем конкретным. Она все еще находилась в Порт-Вати, жила в греческой семье, и ее информация основывалась не на посещениях раскопок, а на случайных встречах с ее братом, и он поклялся хранить тайну. Все, что он сказал ей, это то, что две посылки были отправлены самолетом в Лондон для свиданий и что они почти наверняка "прольют новый свет на отношения кроманьонца и мустьерца". Именно это вызвало доктора Гилмор телеграфировал в Кембридж, и когда он получил ответ, он написал своему другу с просьбой прислать ему на Родс полный отчет о работе Холройда. "Я не могу этого понять", - сказал он мне ночью перед тем, как мы покинули Самос. "Питер, должно быть, знал о потенциальных возможностях этих раскопок, и оставить их Холройду как раз тогда, когда он достиг жизненного уровня ... Это не имеет смысла".

Но отряд 6 на юго-западе вскоре очистил его разум от таких отдаленных предположений. Он хотел посетить монастырь Святого Иоанна Богослова, который венчает остров Патмос подобно колоссальному средневековому замку, и мы двенадцать часов плескались в волнующемся море. На самом деле у него не было морской болезни, но он находил это утомительным, даже несмотря на то, что оставался на своей койке и был поднят брезентовый борт с подветренной стороны.

С целью убить время мы посетили острова Лерос, Калимнос, Псеримос и Кос. Гилмор хотел увидеть руины ионических городов, в частности Будрома, древнего Хали-карнасса, где велись раскопки гробницы короля Мавсола, но ничто не могло заставить Берта зайти в турецкий порт. "Знаешь, это не похоже на Грецию. С тобой обращаются так, как будто ты чертовски большое грузовое судно, и ты должен получить разрешение у начальника порта, иммиграционной, таможенной службы, полиции здравоохранения и безопасности. Это происходит в каждом порту, и требуется большая часть дня, чтобы войти, и еще один день потрачен впустую , чтобы выйти. Это ад!" Вдобавок к этому, новости, время от времени передаваемые по радио, были не из приятных. Напряженность на Ближнем Востоке растет, и русские усиливают свой флот через Дарданеллы.

23 мая мы были в маленьком, похожем на кратер порту Панормиттис на острове Сими, нам показали монастырь и церковь двенадцатого века, колонны которой взяты из гораздо более древнего языческого храма Посейдона. И 24 мая мы приплыли в Мандраки, между двумя рукавами гавани, которую когда-то окружала огромная бронзовая фигура Колосса Родосского.

Я думал о Котиадисе, когда сошел на берег, чувствуя себя немного более нервным в этом большом, переполненном туристами порту, чем на небольших островах. Здесь был аэропорт, и если бы он проверил, как я, это было бы то место, где меня забрали бы. Но офис капитана порта проявил к нам не больше интереса, чем к любому другому судну у причала, а в Банке Греции распоряжение банкира было передано и обменяно на драхмы без комментариев. У них также была телеграмма для меня, которую я не открывал, пока не благополучно вернулся на борт: Друзья прибывают на Самос в период с 10 по 12 июня. Это было без подписи.

Это означало, что нам, возможно, придется провести три ночи, дурачась в проливе, и что, черт возьми, я сказал Берту? "Борг хочет, чтобы мы забрали его друзей на Самос 10 июня".

Но он выпивал со шкипером большой шхуны, пришвартованной рядом с нами. Израильские самолеты атаковали российские ракетные установки в зоне Канала, и утром шхуна отчаливала. "Телеграфируй ему, что мы заберем их в Афинах".

Я вытащил его на берег и наполнил его узо. Но с Флорри было сложнее иметь дело. Она почувствовала, что было что-то странное. "Почему Самос?" - потребовала она. "Почему не здесь или в Афинах, где хорошее авиасообщение?" Она хотела отплыть на шхуне утром.

Но к этому моменту мысли доктора Гилмора переключились с Древней Греции на Холройда и раскопки на Меганиси. По его словам, он не мог уехать, пока не получит вестей от своего друга. Professor Stefan Reitmayer. Это все решило, потому что Флорри считала его очень уважаемым гостем, относясь к нему со странной смесью благоговения и материнской привязанности. Шхуна ушла без нас, а мы оставались, пока не пришло письмо

два дня спустя. Это было как раз перед обедом, когда Берт принес это. Мы все были в салуне, выпивали, и я как сейчас помню рвение, с которым доктор Гилмор вскрывал его, выражение сосредоточенности на его лице, когда он читал это, то, как он пробормотал: "Боже мой!" И когда он закончил, он поднял глаза, глядя на нас, выражение его лица было серьезным. "Боюсь, я должен покинуть вас и вернуться в Кембридж. Конгресс призвал к расследованию открытий профессора Холройда, и меня попросили дать показания ".

Это письмо теперь у меня. Оно состоит из двух частей, и хотя это довольно длинное письмо и в некоторой степени техническое, содержащаяся в нем информация настолько важна для понимания того, что произошло позже, что я привожу ее полностью:

Королевский колледж Кембриджа 25 мая Дорогой Адриан:

Вы просили меня предоставить вам максимально полный отчет о документе, который Холройд зачитал Конгрессу сегодня утром, а также его ответ на вопрос, который вы просили меня задать ему публично. Я пишу это через несколько часов после мероприятия, пока все еще ясно в моем сознании, но я не буду публиковать это, пока не смогу сообщить вам реакцию Организационного комитета, членом которого, как вы знаете, я являюсь. Они ни в коем случае не удовлетворены.

Это был второй день работы Конгресса, и поскольку Холройд дал понять, что тема его доклада была одновременно сенсационной и противоречивой, мы выделили ему первый час утреннего заседания. В Большом зале царила атмосфера некоторого волнения, когда наш председатель представлял его, поскольку, входя, чтобы занять свои места, мы все проходили мимо бокового столика, на котором он разложил небольшую коллекцию экспонатов. Там были обычные артефакты, но из обсидиана, а не из кремня, и они были разделены на две группы, одна из которых была значительно более развитой, чем другая (которая имела сходство с леваллуазскими индустриями Северной Африки и Леванта). Там также была выставлена окаменелость

кости, которые принадлежали оленю. Но что привлекло и удерживало внимание всех нас, так это фрагменты трех черепов, аккуратно сложенных вместе. Один из них, по-видимому, принадлежал кроманьонцу. На двух других были отчетливые следы надбровных дуг, и они, по-видимому, принадлежали неандертальцам. Оба они были несколько почерневшими от огня, но мозговые оболочки были почти целыми, за исключением того, что в верхней части каждой была ужасающая дыра, от которой во все стороны расходились раскалывающиеся трещины. Без сомнения, оба были подвергнуты ужасающему удару из остроконечного оружия. Сразу вспоминались черепа бабуинов, которые Дарт в таком изобилии нашел в Матапане, и его предположение, что австралопитеки питали пристрастие к мозгам. Таким образом, была подготовлена сцена для сенсационного откровения Холройда.

Холройд, конечно, в своей лучшей форме на сцене, и ему, я полагаю, можно простить определенный восторг, зная, какую сенсацию он собирался вызвать. Однако я должен признать, что испытываю чувство враждебности из-за того, как дерзко он подошел к кафедре, с самодовольной улыбкой, с которой он оглядывал свою захваченную аудиторию. Поскольку я отправлю вам копию статьи, как только она будет напечатана, я ограничусь здесь основными моментами его открытия и выводами, которые он сделал.

В течение первых десяти минут он ограничивался описанием сцены - в основном описанием раскопок и их расположения на острове Меганиси напротив Левкаса. Он также обрисовал цель экспедиции. О Ван дер Воорте не упоминалось ни тогда, ни позже. Геофизическую природу участка он описал как мезозойский известняк с вулканическим наслоением. Затем он провел нас по раскопкам, слой за слоем, чтобы продемонстрировать, что, во всяком случае, под скальным выступом вода не нарушила упорядоченный уровень заселения участка человеком. Примерно в 10.30 он добрался до главного открытия- черепов.

В этот момент я должен сказать, что его изложение фактов было необычайно эффективным, этот его ровный акцент северной страны придавал ему приземленность, которая почти

убаюкивал, заставляя без вопросов принимать все, что он говорил. Черепа были найдены на глубине около 12 футов ниже нынешнего уровня поверхности убежища в сочетании с обсидиановым оружием и костями животных. Он показал нам увеличенные снимки, сделанные им с некоторыми видами оружия, и я думаю, вы согласились бы, что их можно отнести к леваллуазо-мустьерской культуре, хотя он использовал только более общий термин "мустьерский". Он также показал нам увеличенные изображения других артефактов, которые, несомненно, относятся к более позднему периоду, также костей животных, все они явно магдалинийские. И все же три черепа, оба типа артефактов и кости животных были найдены на одном уровне. На самом деле он говорил о том, что вид продвинутого человека кроманьонского типа занимал пещеру-убежище одновременно с более примитивным человеком мустьерского типа неандертальца.

Последние четверть часа были полностью посвящены черепам, особенно двум, у которых были вскрыты мозговые оболочки. Оба этих черепа принадлежали к более раннему, более обезьяноподобному мустьерскому виду человека, в то время как третий, несомненно, принадлежал к гораздо более высокоразвитому кроманьонскому типу. Тот факт, что они были найдены на одном уровне вместе с артефактами обоих видов, несомненно, является серьезным ударом для всех тех, кто придерживался мнения, что Homo sapiens sapiens, примером которого является кроманьонский человек, произошел от мустьерского человека в результате эволюционного толчка, вызванного оледенением Вирма. Но Холройд утверждал гораздо больше, чем это. Указывая на отверстия в двух черепах мустьерцев, он сказал: "Теория о том, что мустьерский человек вымер естественным путем, потому что он не мог конкурировать с новыми послеледниковыми видами человека, теперь не может быть поддержана. Здесь, в моих руках, я держу доказательство - это бедное, отсталое, обезьяноподобное существо было убито. И не потому, что он был враждебен к новому виду. Он был убит, потому что кроманьонец -охотник, художник, наш собственный Homo sapiens sapiens в эмбрионе - был, как и многие наши ранние предки, каннибалом. Он ел плоть более ранних видов, которых убил, и вогнал в череп ручной топорик из обсидиана, чтобы добраться до мозга. И следы огня на этих фрагментах черепа предполагают, что он готовил голову на огне, прежде чем извлекать самую нежную часть своего блюда ". И на этом он сел.

Довольно сенсационный материал! Тайна упадка мустьерского человека при появлении настоящего кроманьонского вида с роговым соком раскрыта таким образом, что кроманьонский человек был заклеймен как убийца и каннибал. Конечно, были вопросы, но Холройд ответил на них наиболее эффективно и убедительно. Я оставил это до самого конца, чтобы задать ваш запрос. Это застало его врасплох, и на мгновение он, казалось, растерялся. Последовало долгое молчание, и я почувствовал реакцию зала на упоминание имени Ван дер Воорта. Вряд ли там был человек, который не помнил эту экстраординарную мистификацию.

Наконец, Холройд обрел голос. Он признал, что доктор Ван дер Воорт был связан с экспедицией на ее ранних стадиях и что он провел некоторую предварительную работу в Греции в предыдущем году. "Однако я могу заверить вас, - добавил он, - что доктор Ван дер Воорт не имел никакого отношения к этому открытию. Действительно, в то время, когда я раскопал черепа, он был болен и порвал все связи с экспедицией ".

Затем я спросил его, правда ли, что его осмотр места был вызван информацией, предоставленной ему доктором Ван дер Воортом. Он ответил: "Нет, сэр. Информация, которая привела нас на этот конкретный сайт, поступила из совершенно другого источника - греческого ".

Мне не хотелось публично называть его лжецом, но я попросил Комитет провести короткое заседание перед завтрашней сессией, когда я представлю им вашу информацию.

26 мая

Организационный комитет был сильно встревожен содержанием вашего письма, которое я зачитал им на собрании этим утром. Они чувствовали, что открытие Холройда и выводы, которые он из них сделал, имели такое жизненно важное значение, что вопросы, поднятые в вашем письме, должны быть расследованы, прежде чем Конгресс сможет публично приписать открытие Холройду, опубликовав его статью в том виде, в каком она была прочитана. Я, конечно, не мог обосновать заявления, которые вы сделали от имени Ван дер Воорта, но неизбежно была проведена параллель с делом Марэ, также южноафриканца. Более того, как указал Грауэрс, предположение о причастности Ван дер Воорта сделало вдвойне важным, чтобы Конгресс с абсолютной уверенностью установил, что черепа являются тем, за что они себя выдают, прежде чем дать этому открытию печать своего одобрения путем публикации документа.

В конце концов, было решено создать следственный комитет для изучения всего вопроса и представления отчета как можно скорее; Грауэрс был назначен председателем, и он уже попросил Холройда представить все свои доказательства для изучения. Если я знаю Грауэрса, вы можете быть уверены, что он будет по-шведски скрупулезен, а также беспристрастен. Естественно, он требует вашего личного присутствия в Комитете. Ты можешь немедленно вылететь обратно? Это очень срочно, поскольку на карту поставлена репутация Холройда, и Грауэрс настаивает на том, чтобы ему была предоставлена возможность подвергнуть вас перекрестному допросу на основании информации и обвинений, изложенных в вашем письме. На данном этапе мы пытаемся сохранить это "в рамках семьи", поэтому, пожалуйста, не обсуждайте это ни с кем, пока вы не предстанете перед комитетом.

Мне жаль, что я таким образом нарушаю ваш отдых, но я уверен, вы оцените необходимость.

Твой навсегда,

СТЕФАН

В тот день днем мы провожали доктора Гилмора рейсом Olympic Airways, а вечером, когда мы втроем остались в салоне после отличного ужина на берегу, я посвятил Барреттов в свои тайны и объяснил им, что на самом деле означала телеграмма Борга. К моему удивлению, Флорри приняла это как будто самодовольно-

глинги были обычным явлением. Возможно, это была ее кипрская кровь. Это Берт был в шоке. "Ради всего святого, чего ты ожидал", - сказала она. "Новые двигатели и чартерные рейсы в начале сезона не предоставляются без определенных условий. Я все время знал, что это будет что-то вроде этого ". Странно было то, что она казалась действительно взволнованной такой перспективой. Берт, более практичный, хотел знать, что произойдет, если турецкая канонерская лодка поймает нас в момент передачи.

К счастью, турецкая канонерская лодка не появилась. Ночь на 10 июня была темной, и через полчаса после нашего прибытия на станцию, за пределами маленькой бухты к югу от пролива, где когда-то высадился Святой Павел, к нам подошла небольшая лодка. Там было двадцать три упаковки, все довольно маленькие, в пластиковых пакетах с плотной подкладкой. Перевод занял менее десяти минут. К рассвету мы миновали Самос, направляясь на запад вдоль скалистого побережья Икарии под полными парусами, сильный южный ветер - сирокко.

Простота всей операции оставила нас слегка разочарованными. Берт казался наименее пострадавшим, хотя я заметил, что он выбрал этот момент, чтобы разобрать циркуляционный насос для воды, который был изношен и показывал потерю давления. Флорри была ближе к моему собственному настроению - необходимости искусственно воссоздать волнение, которого внезапно не хватало. Мы начали пить вскоре после одиннадцати, и к обеду ни один из нас не был особо трезвым. В рулевой рубке было жарко даже при открытых дверях, и впервые на ней было бикини, ее оливково-коричневая плоть была пухлой и гладкой. Я был раздет до пояса и чувствовал тепло ее тела, прижатого к моему, когда она заглядывала через мое плечо в таблицу. "Сколько миль до Пантелеилерии?"

"Почти семьсот по открытому морскому пути. Меньше, если мы возьмем Коринфский канал ".

Ее рука коснулась меня, нежно провела по позвоночнику, исследуя. "И ты хочешь пойти вдоль канала?"

"Да".

"Берт думает, что это опасно". Она захихикала, возбужденная мыслью об опасности. "Я мог бы убедить его". Ее рука скользнула по моим ягодицам к бедрам, и я посмотрел на нее. Ее губы были приоткрыты в улыбке, ее глаза приглашали. Если бы я не был пьян, я бы держал себя в руках. Лодка - слишком маленькое место, чтобы дурачиться с чужой женой. "Он в машинном отделении", - сказала она, и ее тело прижалось к моему, плоть к плоти, страсть разгоралась. Мы были на автопилоте, впереди открытое море. Что за черт! Ее губы были мягкими и теплыми, бикини слегка задралось. Я снял ее на полу рулевой рубки с черными скалистыми утесами острова, где Икар упал с солнца, пробуя свои крылья близко к правому борту, и Берт никогда не узнал.

И после этого мы внезапно протрезвели, странно смутившись своей наготы. Я не понимал ее, такой хороший муж, и она набрасывается на меня, как шлюха. Одетые, мы были как незнакомцы - вежливые, почти официальные, наши тела освободились от напряжения и нервной вибрации избытка энергии.

"Мы пойдем через канал", - сказала она, поправляя лифчик. Я чувствовал себя жиголо, которому предложили плату.

Той ночью произошла странная вещь. Я заступил на вахту в полночь, сменив Флорри, и было очень тихо, когда мы скользили под парусами со скоростью около четырех узлов. Небо было ясным, усыпанным бриллиантами звезд, горизонт в очках казался четкой линией. Спутник, подобно комете, пролетал по краю пояса Ориона. Почти полчаса у меня была компания дельфинов, целая стая из них, фыркающих и вздыхающих вокруг меня. На носу я мог совершенно ясно видеть их очертания, выделяемые фосфоресцированием, когда они играли в носовой волне. А затем они исчезли так же внезапно и как и появились. Неожиданно. Вскоре после этого я заметил дымящиеся огни судна, которое двигалось по азимуту 345 ° и направлялось почти прямо к нам. Было 02.40, и через несколько минут появились еще четыре судна, все они быстро приближались к нам с разных сторон света. Их дымящиеся огни свидетельствовали о том, что это не рыбацкие лодки, и, никогда за весь мой опыт плавания не попадая в подобную ситуацию, я позвонил Берту.

"Разрушители", - сказал он. "Это случалось со мной раньше. Не в Эгейском море. Между Пилосом и Мальтой. Вы уже заметили носитель?" И, заверив меня, что это поднимется над горизонтом, "как чертовски большая газовая вспышка", он повернулся на другой бок и снова заснул.

Это произошло примерно через пять минут, его мачтовый огонь появился над горизонтом по левому борту, единственный красный отблеск, похожий на пламя нефтеперерабатывающего завода. К тому времени один из эсминцев был совсем близко. Прожектор ослепительно пронзал ночь. Он оставался зафиксированным на нас почти десять минут, а затем внезапно погас. Когда мои глаза снова привыкли к темноте, авианосец пересек наш нос и находился к северо-западу от нас, не более чем в миле, и выглядел как секция морского вала с каменными стенами.

"Шестой флот", - объяснил Берт, когда сменил меня сорок минут спустя. И он добавил: "Направляясь вот так к Дарданеллам, я удивлен, что они позволили вам проникнуть за заслон эсминца". Он осматривал горизонт в бинокль. "Я рад, что мы выбираемся из этого района". У него было задумчивое выражение лица, когда он ставил очки на стол. "Я бы не хотел быть здесь, если бы американцы и русские начали морское столкновение. В такие моменты я не могу отделаться от мысли, что мы все одержимы идеей самоубийства, вся гребаная человеческая раса." Он проверил курс штурвала и компаса, а затем, как раз когда я спускался вниз, он сказал: "Не говори Флорри. Она беспокоится о своей семье. Они все еще на Кипре".

Два дня спустя мы прошли через Коринфский канал, и ближе к вечеру 15 июня мы прибыли обратно в порт Вати на острове Меганиси.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Человек-убийца

Мы бросили якорь в 4 морских саженях в начале бухты, солнце было скрыто западными холмами, и когда мы причаливали к берегу, дома Вати мерцали медовым в вечернем свете, их отражения отражались в спокойной воде. Я мог видеть Завеласа, сидящего на своем обычном месте в кафе, и он поманил нас. "Каласпера. Ты вернулся, да?" Было трудно понять, доволен он или нет, его лицо оставалось бесстрастным. "Хорошо добрался?"

"Да", - сказал я. И Флорри добавила: "Острова были прекрасны".

"Я видел их, когда был ребенком. Тогда в каиках. С тех пор нет". В его глазах промелькнула улыбка. "Теперь все круто, и ты хочешь немного каффи, а?" Он отмахнулся от упоминания Бертом таможенника. "Я посылаю за ним, а ты занимайся здесь своими делами. Становится комфортнее после того, как побываешь в море". Он окликнул мальчика, игравшего в одной из лодок, а затем хлопнул в ладоши, подзывая владельца.

Кофе и узо, обычная рутина, и бывший полицейский, молча наблюдающий за нами. У него что-то было на уме, и это заставило меня забеспокоиться. Флорри тоже это почувствовала, потому что говорила быстро, нервно, на смеси английского и греческого.

"Почему ты вернулся?" Внезапно спросил Завелас, вопрос был адресован мне.

Почему я вернулся? Это был вопрос, который я задавал себе. Любопытство, или это было что-то более глубокое, предчувствие, какое-то шестое чувство, предупреждающее меня? Гилмор, когда он показывал мне письмо Рейтмайера, обещал сообщить мне о результатах расследования. Он знал дату, когда мы будем на Самосе, но в тамошнем офисе порта меня не ждало никакого письма. "Они продолжают работы на раскопках за Тиглией?" Я спросил.

"Да. Но не профессор Холерод. Он в Лондоне. Там работают только мистер Картрайт и мальчик-голландец ".

"А мой отец - он все еще в Ватахори?"

Он покачал головой. "Нет. Доктор принимает Левкас. У него там небольшая палатка, и он работает один ".

"В той бухте, которую ты мне показал - Дессимо?"

"Нет. Это где-то в другом месте ".

"Где?"

"Это секрет между ним и Кристосом Паппадимасом. Но я могу отвести тебя туда, если хочешь ". И он добавил: "И я думаю, Доктор будет рад тебя видеть. У него нет денег, и это очень тяжело для такого бедного грека, как Паппадимас. Он берет для него все, что может, и мисс Винтерс помогает ".

"Она все еще здесь?"

"В моем доме".

Я не ожидал этого, и мысль о том, что она так близко, вернула мне в голову ее образ, который у меня был, маленькую, напряженную и слегка потерянную … это было там все плавание, последний раз, когда мы видели ее стоящей на набережной Вати, одинокую фигуру, машущую нам на прощание. Прибыл таможенник, и пока он разбирался с транзитным журналом Берта, я сидел там, пил свое узо и размышлял о себе и сложности своих мотивов, обмениваясь светской беседой с Завеласом.

Сразу после ухода таможенника вошла лодка, прошла рядом с Короманделем, а затем направилась к причалу. Я увидел ее голову, бледную кудельку на фоне смуглолицего грека у подвесного мотора. Она обыскивала набережную. Я помахал, и она помахала в ответ, а затем я поспешил ей навстречу. Глаза Флори проследили за моим движением; она знала, что я чувствовал - по крайней мере, так она сказала впоследствии, что все это время знала, что я был влюблен в нее. Но тогда я сам этого не знал, только то, что вид ее, такой свеженькой, такой светловолосой и стройной - чужой среди турко—смуглых греков - внезапно поднял мне настроение.

"Пол". Ее лицо озарилось улыбкой, когда она, как кошка, перепрыгнула с лодки на причал. "Мы видели, как ты приплывал. Из-за пределов Тиглии. Я думал, это Коромандель. Итак, мы сразу же отправились в обратный путь ". Она смеялась, ее лицо раскраснелось, слова сыпались с языка.

Мы поговорили мгновение, ни о чем конкретном, разговаривали ради звука наших голосов, ощущения общения. Подвесной мотор кашлянул и заглох, и мир рухнул, когда Паппадимас привязывал художника к кольцу на набережной. "Два дня назад я получил телеграмму". Она порылась в кармане своей куртки. "От доктора Гилмора. Я этого не понимаю." Она выудила его и протянула мне.

Срочно Вандервурт понимает ущерб, нанесенный репутации Холройда. В моем письме Пол объясняет. Скажите ему по прибытии, возможно, Холройд вернет Меганиси. Гилмор. Оно было датировано 14 июня.

"Ты знаешь, что это значит?"

"Нет", - сказал я.

"Но письмо - он говорит, что написал тебе".

"Я ожидал письма от него на Самосе". И я рассказал ей о расследовании. "Вы показывали эту телеграмму моему отцу?"

"Да. Вот почему я пошел туда с Кристосом сегодня днем ".

"И что он сказал?"

"Ничего, просто прочитал это и вернул мне. Он не сказал ни слова ".

"Он знал, о чем это было?"

"Я не знаю. Да, я так думаю. Он, должно быть, сделал, или он бы спросил меня об этом. Вместо этого он просто улыбнулся ".

Но мне было интересно о письме, о том, что в нем содержалось. "Ты остаешься с Завеласом".

"Да. Я был в Ватахори, пока твой отец не переехал в Левкас. Потом я пришел сюда ".

"Завелас что-то знает. Я увидел это, как только он поприветствовал нас.

"О докторе Ван дер Воорте?"

"Я не знаю. Что-то. Ты не знаешь, что это такое?"

"Нет".

"И ты понятия не имеешь, о чем эта телеграмма?"

"Нет. За исключением того, что Ганс озадачен. Как и Алек. Прошел почти месяц с тех пор, как ушел профессор Холройд, и они все это время работали на этих раскопках. Они ничего не нашли. Вообще ничего с тех пор, как они выкопали те черепа. Это очень странно ".

Но я все еще задавался вопросом, что случилось с письмом Гилмора, как я мог бы получить факты с наименьшей возможной задержкой. Что-то, должно быть, всплыло в ходе расследования, что-то большее, чем просто нежелание отдать должное другому антропологу за его более раннюю работу на этом участке. Я взглянул на свои часы. Было уже далеко за шесть. "Если бы мы сейчас сели на лодку, сколько времени потребовалось бы, чтобы добраться туда - полчаса?"

"По крайней мере, на три четверти", - сказала она. "Это на южной оконечности канала Меганиси".

К тому времени уже должно было стемнеть. "Посмотри, сможешь ли ты уладить это с Паппадимасом", - сказал я и вернулся в кафе, чтобы сказать Барреттам, куда я иду. Мы вышли без четверти семь, и к тому времени, когда мы были в проливе Меганиси, остров Тиглия представлял собой темную громаду между затененными стенами скал, а палатка столовой светилась голубым светом, отражаясь на мелководье. Над нами горы Левкаса вырисовывались черными на фоне последних отблесков заката.

К югу от Тиглии Паппадимас подвел лодку вплотную к западной стороне канала. Скалы становилось все труднее разглядеть, сгущалась темнота, и первые звезды показывались над смутными очертаниями Меганиси. "Это уже недалеко", - сказала Соня. Ее голос звучал нервно. "Вы не найдете его очень общительным. Он живет в своем собственном мире. Я боюсь. ." Она колебалась, ее голос был едва слышен из-за шума подвесного мотора. "Понимаете, это может быть все в его воображении. И все же он убежден, что если бы он только мог пройти через камнепад. ." Она наклонилась ко мне так близко , что я мог почувствовать ее вздох на своей щеке. "Я не знаю, что и думать. Но я рад, что ты здесь. Возможно, он поговорит с тобой. До тех пор, пока ты будешь терпелив с ним. Он очень скрытен по этому поводу. Ганс однажды пришел со мной, но он не захотел с ним разговаривать, ничего ему не показал. Сказал, что он марионетка профессора Холройда, обвинил его в том, что он пришел шпионить, и практически вышвырнул его вон. Все это было очень неприятно, и Ганс привез кое-какие припасы, вещи, в которых он отчаянно нуждался ". Двигатель заглох, когда носовая часть уткнулась в камни. "В любом случае, ты сам увидишь".

Мы были в узком проходе, и Паппадимас вышел на нос, таща лодку вперед, держась обеими руками за скалу, пока она не приземлилась на песчаную отмель. Вода была очень тихой, совсем без звука. Мы вышли, и она взяла меня за руку, показывая дорогу. Там была какая-то тропинка, вьющаяся между скал. Она вела к крутому склону, и в воздухе стоял затхлый запах веника. "Это примерно еще в ста футах над уровнем моря". Она отпустила мою руку. "Вы найдете его разбившим лагерь под навесом. Я буду ждать тебя здесь ".

Я колебался, глядя на смутные очертания того, что казалось огромной впадиной, вырытой в скале наверху. Затем я пошел дальше один, и там, где навес чернел на фоне звезд, склон резко выровнялся, и я остановился. Линия утеса, бледное мерцание открытого моря за ним. Это задело за живое. Освещение, конечно, было другим, но, стоя там, отмечая конфигурацию моря и суши, я не сомневался. Именно здесь Касселлис делал снимки. Тогда я позвал его, спотыкаясь среди упавших камней, но ответа не последовало, и его палатка, когда я обнаружил, что она пуста. Это была очень маленькая палатка, из тех, в которые приходится заползать на четвереньках, и я стоял там, удивляясь его выносливости, один здесь, наверху,

живущий немногим лучше, чем первобытные люди, передвижения которых он пытался проследить.

Место было хорошим, такое расположение, которое древние греки, любящие природу, могли бы выбрать для одного из своих храмов. Отсюда открывался вид на пролив, а на юге я мог разглядеть ровную морскую гладь, простирающуюся до Аркуди и острова Итака. Одинокий светофор, мигающий красным каждые 3 секунды, указывал маршрут к Патрасскому заливу. Это было похоже на стояние на мостике корабля, поскольку эта естественная платформа находилась почти на вершине мыса, образованного отрогом горы Порро. Не было ни дуновения воздуха, ни звука, все было очень тихо. И затем внезапно, позади меня, звон металла о камень, грохот камней.

Затем я повернулся, нащупывая путь глубже в тень навеса. За большим камнем, упавшим с крыши, я увидел отблеск света. Звук доносился из-за груды обломков, и когда я взобрался на ее вершину, я обнаружил, что смотрю вниз, в пещеру с крутым наклоном. Тогда я мог видеть его, темный силуэт. Свет исходил от старой ацетиленовой лампы, и единственная маленькая струя пламени показала пещеру, заблокированную обвалом. Он наклонился, ковыряясь в месте падения ломом, и он был так сосредоточен на том, что делал, что не услышал, как посыпались обломки, когда я спускался на пол пещеры.

Тогда я был примерно в десяти ярдах от него и остановился, удивленный осторожностью, с которой он отрывал кусок камня, застрявший у стены пещеры. Он отложил лом и начал постукивать по нему остроконечным молотком. Он сломался, и тогда он снова взялся за лом, и когда камень, наконец, рассыпался на куски, он вытащил из кармана тряпку и тщательно вытер пыль со стены. Затем он надел очки-половинки в стальной оправе, взял лампу и внимательно вгляделся в нее, двигая лампой из стороны в сторону, как шахтер, ищущий следы какого-нибудь драгоценного металла на поверхности породы.

Я был так очарован, что стоял как вкопанный, не двигаясь, ничего не говоря. Странный гортанный звук раздался из его

горловое восклицание возбуждения, удовлетворения. И затем какое-то шестое чувство, казалось, предупредило его о моем присутствии, потому что он внезапно повернулся, выпрямляясь и глядя на меня, высоко держа лампу. "Кто это?" Он потянулся за ломом, и я подумал, что он собирается наброситься на меня с ним, но вместо этого он попятился к стене, как будто хотел что-то скрыть.

"Это Пол", - сказал я и услышал, как его дыхание превратилось в долгий вздох. Затем он снял очки, слегка наклонился вперед, вглядываясь в меня.

"Что ты здесь делаешь? Чего ты хочешь?" Его голос был хриплым, шепот, который я едва узнала. Нависшие брови, голубые глаза, освещенные лампой, широко раскрытые и пристально смотрящие. Вспоминая ту фотографию, волосы у меня на голове встали дыбом, нервы напряглись, когда я вспомнил, что сказал Гилмор: Одиночество, отождествление с предметом, который занимал его столько лет.

Тогда я начал говорить с ним, объясняя свое присутствие, слишком быстрыми словами. С усилием я заставил себя говорить тихо, мягко, так, как вы разговаривали бы с животным, защищающим свою территорию, и постепенно он расслабился, снова стал самим собой.

"Я на мгновение задумался. ." Он отложил лом и вытер пот с лица тряпкой, которой вытирал пыль со всех стен позади себя. Затем наступила тишина, которая затянулась, его тяжелое дыхание было единственным звуком в тишине пещеры. Он прислонился к стене, его легкие хватали ртом воздух - старик на грани истощения.

Он снова вытер лицо, быстро приходя в себя. У него все еще были запасы энергии. "В прошлый раз, когда ты был здесь, я сказал, что, возможно, у меня есть кое-что тебе показать". Его настроение изменилось, его личность тоже. Теперь он улыбался, и улыбка преобразила его лицо, осветив его каким-то внутренним волнением, так что он внезапно стал похож на ребенка, который что-то обнаружил и не может держать это при себе. "Иди сюда".

Он повернулся и держал лампу у стены, медленно двигая ее взад-вперед, как он делал, когда я стоял и наблюдал за ним. "Ты что-нибудь видишь?"

Я двинулся вперед и заглядывал ему через плечо,

интересно, что я должен был увидеть на бледно-серой поверхности скалы.

"Ты этого не видишь?"

"Я не геолог", - сказал я, думая, что это как-то связано с природой породы.

Он вздохнул. "У тебя острые глаза - ты всегда мог отличить серую ржанку. . Теперь смотри... - И он начал обводить пальцем фигуру. "Ты видишь это сейчас?"

"Что это?" - Спросил я, пытаясь понять.

"Носорог", - сказал он. "Шерстистый носорог. Видишь это? Вот спина, голова, рог. И есть то, что французы называют les macaronis - линии, нарисованные пещерными художниками, чтобы показать оружие, входящее в тело, момент убийства. Люди, которые рисовали этих животных, были знахарями своего времени, и, рисуя добычу, они придавали своим охотникам уверенности. Ты видишь это сейчас?"

Он смотрел на меня с тревогой, ожидая, что мое возбуждение усилит его собственное. "Да", - сказал я. "Да, я вижу это". И на мгновение я почти подумал, что понял. Но каменная стена была настолько отмечена естественными углублениями, настолько изрезана падениями с крыши, что в трещинах и линиях можно было представить практически любую форму.

"Это не очень понятно", - сказал он, его голос отражал разочарование отсутствием у меня энтузиазма. "И краска сошла. Сначала они поцарапали контур. Затем нарисовал зверя охрой или древесным углем, используя кисточку-палочку, иногда дуя на нее в виде сухого порошка. Здесь вся краска сошла. Эффект воздуха. Но когда я забираюсь глубже в пещеру, за камнепад. ." Он передвинул фонарь. "Вот еще один".

Он снова очертил контур, но было трудно понять, был ли он реальным или ему это померещилось, как, когда ты болен, ты лежишь в постели и видишь очертания в трещинах потолка. "И здесь..." Он подвел меня ближе ко входу. "Я обнаружил это в прошлом году. Я думаю, карликовый слон, но это настолько расплывчато, что я не могу быть в этом уверен. Ты знаешь Мальту? Гар Далам -пещера - там есть кости маленьких слонов, и существовал ли сухопутный мост. ." Он выпрямился. "Я подумал, что это стоит расследовать, и теперь я уверен. Если бы со мной кто-нибудь работал. ." Он уставился на меня, его глаза были прикованы к моему лицу, как мне показалось, желая, чтобы я предложил ему помочь расчистить завал. "Никто не знает, почему я здесь, что я делаю - даже Соня". Он наклонился ко мне, его глаза сверлили меня. "Ты не должен говорить об этом, ты понял? Ты никому не должен говорить ни слова ".

"Конечно, нет", - сказал я, задаваясь вопросом, что все это значит. Фрагменты черепа, которые я мог понять, кости и примитивное оружие, но царапины, которые он показал мне здесь, на стене … "Я пришел поговорить с тобой по поводу той телеграммы от Гилмора".

Его голова дернулась вверх. "Кабель? Какой кабель?"

"Соня говорит, что она показала это тебе".

"Я ничего об этом не знаю". Он был в обороне, уставившись на меня, его лицо ничего не выражало.

Я не мог поверить, что он забыл об этом. Но он был так замкнут в себе. . "Те фрагменты черепа, которые нашел Холройд..."

"Это не моя вина, если он сделал неправильные выводы", - быстро сказал он.

"Это были твои раскопки", - напомнил я ему. "Ты работал там в прошлом году".

"Он сказал, что это мои раскопки? Он сказал Конгрессу, что я это обнаружил? "

"Нет".

"Тогда он должен винить только себя". Он внезапно засмеялся, этот странный, издевательский звук, как будто делился шуткой с самим собой.

Я не мог решить, знал ли он о том, что всплыло в ходе этого расследования, или нет. Но в моей голове была мысль, что он все это время знал, что произойдет.

"Соня показала тебе ту телеграмму", - сказал я, пытаясь прижать его к месту. "Что имел в виду Гилмор, когда говорил о том, что репутации Холройда нанесен ущерб?"

Он не ответил, а просто стоял там, уставившись на меня, тайно улыбаясь.

"Ты знаешь, что он, возможно, снова придет сюда".

"Тогда скажи ему, чтобы держался подальше отсюда". Большие руки шевельнулись, непроизвольно сжались, его ненависть к этому человеку обнажилась и раскрылась. И затем, его голос повышается из-за какой-то внутренней потребности в самооправдании: "Я южноафриканец. Англичане - они ненавидят южноафриканцев. Всегда был." Он возвращался ко временам Англо-бурской войны и после нее, к давнему соперничеству голландцев и англичан, и добавил: "Вы сами наполовину африкаанс, нравится вам это или нет. Ты нужен мне сейчас ". Тон его голоса упал до настойчивого шепота. "Мне нужна твоя сила, Пол."Я думал, он имел в виду мою физическую силу, чтобы преодолеть тот камнепад. Но затем он продолжил: "Ты не заражен прикосновением этой штуки, и я не думаю, что ты веришь в призраков. Может быть, это просто моя озабоченность прошлым, но когда я держу это в руке - я что-то чувствую, силу - силу зла, или мне так кажется. Что-то ужасное". Он уставился на меня, его глаза блестели в темноте. "Ты не понимаешь? Я покажу тебе". Он привел меня в свою палатку и наклонился, протягивая к ней руки. "Вот ты где. Подержи это."

Это был тяжелый камень размером с человеческую голову. Края его были грубой формы, плоская поверхность была выдолблена в неглубокой впадине. "Что это?" Я спросил.

"Лампа", - сказал он. "Каменная лампа".

Конечно, лампа, которую он держал, когда Касселлис делал эти снимки. "Старый?" Я спросил.

Он кивнул. "Очень старый".

Я стоял там, держа его в руках, сознавая, что он пристально наблюдает за мной, снова испытывая это чувство зла. "Ни одно вещество во Вселенной, - он говорил очень тихо, - даже камень, не является неодушевленным. Впитанное в ткань этого камня знание, которое я ищу. Это как стены дома. Он дышит атмосферой прошлого. Наверняка вы чувствовали это в доме - атмосферу, оставленную теми, кто жил и умер там?" И когда я кивнул, он сказал: "Но, держа этот камень, ты ничего не чувствуешь, у тебя нет ощущения, что прошлое шевелится в тебе?"

Я не осмелился ответить ему, зная, что ужас, нарастающий во мне, исходил, как и всегда, от него.

Он принял мое молчание за бесчувственность. "Хорошо!" - сказал он. "Теперь ты понимаешь, почему мне нужна твоя помощь".

Но я не понял. Я был в замешательстве, не зная, как удовлетворить его потребность. "Я не совсем понимаю. ." Но внезапная хватка за его руку заставила меня замолчать.

"Ты нужен мне здесь. Мне нужна компания кого-то, чей разум закрыт для того, что, как я думаю, я собираюсь здесь найти. Ты не понимаешь, что здесь за зло. Ты не думаешь о мире, в котором живешь, о своем собственном виде. Ты просто нормальное, здоровое человеческое животное. Вот почему ты мне нужен. Чтобы отвлечь меня от мыслей о моем собственном виде - взрыве его популяций, скоплении в бетонных джунглях, разрушительном нападении на баланс природы, которое может привести только к возмездию природы - долгой, медленной, ужасной битве с болезнями, голодом и войной." Он отпустил мою руку, провел ладонью по волосам и уставился в сторону моря, как будто заглядывал за тусклую линию горизонта в далекое прошлое. "Этот наш вид, - сказал он, говоря очень медленно и четко, - это снова мустьерский человек. Но в то время как мои знания о неуклонном снижении численности мустьерского поголовья основаны исключительно на ухудшении его артефактов, случай современного человека совершенно иной. Здесь материальный прогресс фантастический, его "артефакты" достигают планет. Это духовный прогресс, который остановился, даже пошел вспять ".

Он сделал паузу, тяжело дыша, и его глаза медленно переместились с горизонта на мое лицо. "Однажды я спросил великого шведского художника, человека, который много путешествовал и который жил, как и я, среди крестьянских общин во многих частях света, считает ли он нас видом изгоев, и он посмотрел на меня своими голубыми глазами, холодными и полными ужасающей уверенности: "Ну конечно", - сказал он. И все же есть добро, так же как и зло. Я знаю это. Старый дьявол и старый Бог - доктрина Сада и Христа. И когда я смотрю на тебя, я вспоминаю Рут. Твоя мать была артистичной, культурной, воплощением милой доброты человечества. И когда я был с ней, моя душа имела

никакого зла в этом нет, совсем никакого. Так что оставайся со мной, Пол. Ради Христа, останься со мной ". И он добавил на более легкой ноте: "Моя собственная мать была ирландкой, ты знаешь, кельткой и буром - это как смешать виноград и зерно". Он потянулся за лампой, и я отдал ее ему, и он постоял там мгновение, держа ее в руках, затем вернул ее в палатку.

"Этот человек Барретт", - сказал он, выпрямляясь, его голос внезапно стал практичным. "Он ныряльщик. И это шанс, которого у меня больше никогда не будет, если бы ты только смог его уговорить ".

"Во что?" Я спросил его.

"Эта пещера". Он обернулся и смотрел назад, на темную тень под навесом. "Это не было проложено течением подземной реки. Это как Руффиньяк, морская пещера. В Руффиньяке более сотни изображений мамонтов. Если бы я мог попасть сюда, в нижние галереи. ." Он поднял свою куртку и надел ее, продолжая говорить, настойчиво, сосредоточенно, о какой-то своей теории о том, что весь большой круг, образованный высотами Левкас, Меганиси, Ка-ломо и материком, был краем огромного кратера, в который вторглось море после вулканического взрыва еще больше более жестокий, чем Санторин. "Я никогда не верил в Атлантиду. Континент, который исчез за Геркулесовыми столпами, - это бессмыслица, ошибка из-за того, что история произошла из Египта. Это была минойская цивилизация - "далеко на западе" с египетской точки зрения - которая была уничтожена, когда Санторин был разнесен на куски, их флот потоплен, их города и плодородные равнины затоплены огромными приливными волнами. И если извержение Санторина могло сделать это, почему не здесь, при изменении уровня воды, старый вход в пещеру не затопило? Конечно, гораздо раньше - десять тысяч, может быть, даже пятнадцать тысяч лет назад."

И он продолжил говорить о геологической формации, вулканических породах, перекрывающих известняк, и Центрально-Средиземноморском разломе, проходящем через Пантеллерию, Этну, Вулкано, Стромболи, ответвляющемся к Ионическим островам. "Каждый год в жаркую погоду здесь происходят подземные толчки - в частности, в Левкасе, Итаке и Кефалонии. Время от времени происходят землетрясения. Итака потеряла тысячу убитыми в тысяча девятьсот пятьдесят третьем. Они все еще говорят о том землетрясении на Меганиси. Там это нанесло небольшой ущерб, но на Итаке и Кефалонии пришлось восстанавливать целые города и деревни. Когда вы вернетесь на свою лодку, посмотрите на карту - вы увидите ее тогда, большой кратерный круг, образованный Левкасом, Меганиси и материковыми горами ".

Он подвел меня к краю платформы, подальше от выступа, чтобы мы могли видеть звезды и всю тенистую панораму моря и островов. "Допустим, я прав", - сказал он, его рука сжала мою руку. "Тогда все к югу от нас было сушей, вся та область моря, на которую мы смотрим сейчас, была одной обширной равниной, полной дичи. Карликовый слон, рысь и горный козел, даже гиппопотам. А затем, с последним ледниковым периодом, появились северные олени и шерстистые носороги, которых по мере отступления льда сменили бизоны, первый крупный рогатый скот, маленькие лошади, совершенно новая порода животных. А если бы это было частью более общего катаклизма, тогда, возможно, это Потоп - не дождь, а наводнение морем ". Он рассмеялся, теперь возбужденный, его воображение разыгралось вместе с ним. "Представьте это сами, эту обширную равнину, простирающуюся до того, что сейчас является Западной пустыней, пастбищем для всех животных, кости которых мы нашли в Африке. И среди них первобытный человек, стоящий прямо, с оружием в руках - челюстными костями гиен, дубинками из оленьих ног, камнями, - охотящийся, убивающий, постоянно эволюционирующий и очарованный, как любой ребенок или обезьяна сегодня, отверстиями в скалах, пещерами, оставленными более ранним морским периодом. В этих пещерах он искал своего первого примитивного бога - фактически богиню - Богиню Земли, которой он был обязан всем своим животным существом. Что может быть естественнее, чем то, что он ищет ее в недрах земли, предлагая умилостивление, отдавая дань уважения своим жрецам-волшебникам, а взамен рисует свою следующую трапезу на каменном холсте с его собственным оружием, воткнутым в кишки зверя, чтобы обеспечить успешную охоту."

Тишина ночи, спокойное море, убегающее к мерцанию этого далекого света, и голос старика, вызывающий в воображении странный первобытный мир. Было ли это фантазией, идеей, что все это было землей давным-давно? Но, слушая его, говоря, теперь, когда у него было море и суша, на которые он мог указать, я понял

то, чего он никогда не делал, когда я был ребенком, ярко и с необычайной интенсивностью, казалось, не имело значения. Для него, во всяком случае, это было реально. Убедив себя, он был близок к тому, чтобы убедить меня.

"Пол!" Голос Сони, зовущий меня из темноты, разрушил чары. "Я подумала, может быть, ты заблудился", - сказала она быстро, извиняющимся тоном, сознавая, что нарушила момент близости между нами.

Он проводил нас до лодки, теперь уже молчаливый, отклонив мое предложение провести ночь с комфортом на борту C или o man del. Он стремился начать работу над этим камнепадом с первыми лучами солнца, уверенный, что в любой момент сможет прорваться в галерею за ним. "Не забывай", - сказал он. "Спроси Барретта, не согласится ли он провести подводную съемку местности".

Я кивнул, сидя на банке и глядя на него, когда он балансировал на камне, темный силуэт на фоне звезд. "Это означает закрепиться здесь. На что похоже удержание?"

Он об этом не подумал. Он не знал, на что похоже дно или есть ли какое-нибудь течение, движущееся по каналу. "Это зависит от погоды", - сказал я и начал рассказывать ему, насколько открытой будет лодка. Но в этот момент Паппадимас завел подвесной мотор, и его шум заглушил мой голос, колотясь взад-вперед между плоскостями скал, которые образовывали стенки канала.

Позже тем вечером, сидя в салуне с бокалом в руке, я обнаружил, что совершенно невозможно передать Берту необыкновенное чувство реальности, вызванное словами старика. Для этого вам нужно было стоять на том мысу под выступом пещеры, глядя на плоскую морскую равнину, тусклую под звездами. Но хотя для Берта теория моста через сушу была полной фантастической чепухой, пещера была достаточно реальной, перспектива обнаружить что-то древнее под водой была приманкой, вызовом. "Если бы не эти проклятые пакеты Борга. ." Он разрывался между желанием совершить интересное погружение и желанием освободиться от Пантелеилерии и избавиться от своего нежелательного груза. В данном случае мы не сделали ни того, ни другого, за нас решила погода. Мы были в

рано утром мы поставили кеджу, и все следующее утро мы стояли на двух якорях, когда шторм с северо-запада загнал нас в бухту с крутым уклоном.

В тот вечер, когда погода испортилась, пришел каик, груженный овощами с Корфу, и когда мы сошли на берег после наступления темноты, Завелас сказал нам, что прибыл Холройд. Он также рассказал нам, что, по сообщениям, российский флот патрулирует к югу от Родоса, что израильтяне предприняли серию диверсионных рейдов против ракетных установок на западной стороне Суэцкого канала и что Египет обращается к Совету Безопасности. На столе перед ним стоял маленький японский транзистор. "Также ходят слухи, что Турция может мобилизоваться. Они уже концентрируют больше войск на анатолийском побережье напротив Кипра и вдоль берегов Черного моря". Ветер стих, ночь была тихой, если не считать радио, женский голос пел греческую песню.

Василиос подводил свою лодку к причалу. Я ждал, потягивая узо и наблюдая за Холройдом. И когда он пришел, я встал и пошел встречать его на набережной.

Он остановился, когда увидел меня, опустив голову, как бык в обороне. Он выглядел старше, менее самоуверенным, с горбинкой в плечах. "Ну что, молодой человек?" Он стоял, расставив ноги, как будто все еще ощущал движение моря, его голова была наклонена вперед. "Чего ты хочешь?"

"Куда ты идешь?" Я спросил его. "На твои раскопки в Тиглии?"

"А где же еще?"

"Я подумал, что ты, возможно, собираешься навестить моего отца".

"Позже. Это будет позже". И он добавил, его глаза сузились так, что морщинки, отходящие от уголков, стали очень заметными. "Ты был в этом замешан, не так ли? Ты знал, что он задумал - тратить государственные деньги, выставлять меня дураком. И с какой целью? Ты можешь мне это сказать?" Гнев нарастал в нем. "Думал, он избавится от меня. Это все? Чистое поле, пока он работал над пещерой, которая действительно имела значение. Ну? Ну, тебе нечего сказать?"

"Я ничего об этом не знаю".

"Что ж, если ты не хочешь говорить, мне придется разобраться с Ван дер Воортом".

"Оставь его в покое", - сказал я. Теперь я мог видеть старика, его большие руки, которые разжимались и сжимались. Было бы убийство, если бы Холройд попытался помешать ему. "Держись Тиглии или уходи и найди себе какое-нибудь собственное место раскопок. Но не пересекайте канал туда, где работает мой отец ".

"Почему бы и нет?"

"Потому что он убьет тебя, если ты это сделаешь".

Я увидел, как расширились его глаза, и он стоял там, уставившись на меня на мгновение. И затем, не сказав больше ни слова, он прошел мимо меня к лодке, и Василиос помог ему сесть. Подвесной мотор взревел, и они заскользили прочь от причала, в спокойные воды залива, свет угасал, все было тихо. Я стоял там, наблюдая, пока они не скрылись из виду, задаваясь вопросом, что должно было произойти. А потом я обернулся и увидел Соню, стоящую в нескольких ярдах от меня.

"Он не должен беспокоить доктора Ван дер Воорта", - сказала она тихим, напряженным голосом. "Ты сказал ему это?"

"Конечно, я это сделал". Я был зол, как и она, за то, что констатировал очевидное, зол на себя за то, что поддался принуждению, которого не понимал. И когда я стоял там, лицом к ней, я вспоминал ощущение чего-то совершенно зловещего, которое я испытал там наедине с ним прошлой ночью.

Она внезапно взяла меня за руку, ее пальцы крепко сжались. "Что это?" - спросила она. "Ты дрожишь".

Но я не мог сказать ей, что это было, потому что я сам не знал. "Вы помните те фотографии, которые доктор Гилмор привез с собой в Амстердам? Второй - он что-то держал в руке. Каменная лампа, сказал Гилмор. Ты помнишь? Для чего они использовали каменную лампу?"

"Древние?"

"Да, древние". Это было странное, архаичное слово для употребления. "Было ли что-то особенное в каменной лампе?"

"Нет, конечно, нет". Она сказала это бодро. "Они должны были увидеть, и это была единственная лампа, которую они знали - выдолбленный камень с животным жиром и плавающим в нем фитилем. Разве эскимосы не это используют?"

"Возможно".

Вскоре после этого она ушла от меня, и я поплыл к лодке. Мне нужно было выпить, хорошего крепкого напитка.

Я допивал свой второй скотч, когда Барретты приплыли на лодке Завеласа. Они были очень подавленными. Даже Флорри. Они приняли решение. Они хотели утром отправиться на Пилос, а как только перейдут канал, направиться прямо в Пантеллерию.

"Не поехав в Пилос, чтобы сдать наш транзитный журнал?"

"Да", - сказал Берт. И его жена кивнула. "Здесь опасно". Они думали о грузе, который мы перевозили. Я думал о Холройде и моем отце.

"Завелас подозрителен. Я думаю, он что-то знает ".

Значит, они тоже это почувствовали. "Хорошо", - сказал я. Весь день, пока мы сидели взаперти на борту, ожидая, пока погода успокоится, мы почти ни о чем другом не говорили, пережевывая это с интенсивностью людей, у которых нет возможности оторваться друг от друга. И теперь, когда они, наконец, приняли решение, я знал, что их невозможно изменить. Как и большинство покладистых мужчин, Берт мог быть очень упрямым, когда его заставляли принять решение.

"Мы всегда можем сослаться на погодные условия, поломку двигателя, что-то в этом роде", - сказал он. "Правила допускают это, при условии, что я отправлю транзитный журнал обратно в порт въезда и укажу причину, по которой не прошел таможенный досмотр за границей".

Я кивнул. Тогда мы были бы свободны от ответственности и вернулись бы, если бы я смог выжать из Борга достаточно денег. "Пока мы останавливаемся в ла-Манше - я хотел бы перекинуться парой слов с моим отцом, прежде чем мы уедем".

"Конечно. Но я не собираюсь нырять ". И Флорри добавила: "Завелас предупреждал нас об этом. Если Берт нырнет, тогда им придется осмотреть лодку, чтобы убедиться, что он не поднял со дна какие-нибудь археологические сокровища ". Я знал это, но я думал, что в таком маленьком местечке, как это ... "Жаль", - сказал я и оставил все как есть. Спорить с ними было бесполезно.

Потом мы поужинали, а потом я сел в лодку и поплыл на берег, чтобы попрощаться с Соней. У меня еще оставалось немного драха-

мы с Масом хотели оставить деньги ей. Этого было бы как раз достаточно, чтобы поддерживать его в течение месяца или двух таким образом, как он жил, и я не был уверен, что он примет это от меня.

На берегу было очень жарко, над маленьким портом висела сверхъестественная тишина. Завеласа больше не было в кафе, но владелец послал со мной свою дочь, чтобы показать мне дом. Ей было около четырнадцати, яркая, темноглазая девочка, застенчиво осознававшая тот факт, что она только что вышла из стадии щенячьей упитанности. Ее короткое белое платье, безукоризненно выстиранное, поблескивало в темноте. Это была бездыханная, удушливая ночь, без звезд, и воздух был тяжелым. К тому времени, как мы добрались до дома, моя рубашка прилипла к спине. "Спити Завелас", - сказала она и, быстро улыбнувшись и взмахнув юбкой, ушла, все еще выглядя такой же свежей, как и в начале.

Завелас сам открыл мне дверь. "Заходи, парень". И он провел меня в комнату на первом этаже, которая была похожа на сценическую версию викторианской гостиной. "Итак, ты уезжаешь утром, а сейчас ты хочешь увидеть голландскую девушку, да?" Он улыбался, не совсем хитро, но чертовски близко. "Что ж, не за что". Он ушел от меня, и я услышала, как он зовет Соню вверх по лестнице.

На стульях были кружевные салфетки, повсюду безделушки, а стены были увешаны фотографиями - в основном групповыми снимками полицейских, моряков и лесорубов. Часы в английском парламенте показывали девять сорок семь. Я все еще гадал, откуда это взялось, когда позади меня открылась дверь, и я обернулся, чтобы увидеть стоящую там Соню. На ней нет щенячьего жира, а ее лицо выглядит разгоряченным и напряженным. "Мистер Завелас рассказал мне. Ты уезжаешь утром".

"Да". Я начал объяснять причину, но она оборвала меня:

"Ты мог бы остаться, если бы захотел. Тебе не обязательно идти с ними." Я почти слышал, как она говорит. Ты снова от него убегаешь.

"Я пришел отдать тебе это", - быстро сказал я, доставая свой бумажник и объясняя ей, почему для нее было бы лучше, если бы он был у нее. Она взяла грязные банкноты, тщательно пересчитывая их. "Восемьсот семьдесят пять драхм", - сказала она.

Это было чуть больше £12, не очень много. "Боюсь, это все, что у меня осталось".

"Неважно. Это поможет. И он вегетарианец - за исключением яиц и сыра. Он ест много яиц." И она добавила: "Это удивительно, какая энергия у вегетарианцев. И все же они намного мягче, чем мясоеды ". Она просто говорила ради разговора, и ей хотелось думать о нем как о добром человеке. "Ты вегетарианец?" Я спросил. Она не выглядела таковой, когда готовила для Картрайта и ее брата в "Деспотико", но я действительно не имел ни малейшего представления, что она любила есть.

"Я думаю, что я мог бы быть - с небольшим поощрением. В Амстердаме я был. Но это так сложно с другими людьми ".

Мы могли бы продолжать в том же духе, придерживаясь нейтральных тем и избегая личных контактов, но в тот момент стены, казалось, сдвинулись, земля закачалась у меня под ногами. Это из-за жары и выпивки. Это была моя первая мысль, что весь алкоголь, который я выпил в тот день, подействовал на меня. Я чувствовал, как мое тело раскачивается, комната плывет у меня перед глазами. И затем, с сознательным усилием, я, казалось, взял себя в руки. В комнате снова воцарилась тишина, и я сказал: "Овощи на здешних островах дешевы. По крайней мере, он не умрет с голоду."Мой голос звучал чересчур осторожно, слова выговаривались невнятно . Я, должно быть, пьян. Даже в этой прохладной викторианской комнате воздух был спертым. Я чувствовал, как у меня на лбу выступил пот, все мое тело стало липким от жары. "Я пойду сейчас", - сказал я, вспоминая то время в Амстердаме, когда я прижал ее к стене. "Я просто пришел отдать тебе эти заметки". Но она, казалось, не слышала. Она стояла очень напряженная, ее глаза были широко раскрыты, а на лбу и короткой верхней губе выступили капельки пота. "Что это было?" - выдохнула она.

И затем это произошло снова, комната поплыла, земля ушла у меня из-под ног. С потолка упал кусок штукатурки, облачко белой пыли осело на любовно отполированный корпус парламентских часов, а сами часы слегка сдвинулись у меня на глазах, так что я подумал, что они вот-вот упадут. Но потом все снова стихло, и часы остались на стене, странно перекошенные, и Соня была близко ко мне, моя рука обнимала

она. Мы сошлись инстинктивно, непроизвольным движением, мы двое искали утешения друг в друге. Я мог чувствовать тепло ее тела. Она была тесно прижата ко мне, и моя рука, прикасаясь к ней, ощущая тепло ее плоти под тонкой тканью платья, обнаружила, что под ним на ней ничего нет. Она была такой же застывшей, как если бы была в ночной рубашке. "Это было землетрясение?" Пробормотал я.

Она покачала головой. "Я думаю, они назвали бы это подземным толчком. У нас был один на днях. Но не такой плохой ". Она все еще цеплялась за меня, и я положил руку ей под подбородок и откинул ее голову назад.

"Испугался?"

Она улыбнулась. "Не совсем. Удивлен, вот и все. Это стало для меня шоком ".

Затем я поцеловал ее, и на мгновение мы замерли там, заключенные в объятия друг друга, не подозревая о том, какому риску подвергаемся, оставаясь дома, мир сократился до нас двоих, стук нашей крови громче любого движения земли. А затем на лестнице послышались тяжелые шаги, и Завелас позвал нас вниз: "Ван дер Воорт-Соня! Ты выходишь на улицу. Григорья! Быстрее!"

Он был там до нас, со своей женой и всеми остальными, кто жил на улице, стоял посреди дороги, очень тихий и неподвижный, с тревогой ожидая. Воздух был гнетущим, горячим и влажным. Но ничего не произошло. "Теперь, я думаю, закончили", - наконец сказал Завелас. "Дрожь. Ничего серьезного." И он засмеялся, немного неуверенно. "Не похоже на Сан-Франциско, да? Думаю, если бы мы были на Рыбацкой пристани, они бы все решили, что это конец света. Это действительно большая ошибка, на которой они сидят. В Меганиси это не так опасно ".

Его жена вернулась в дом, большая, широкоплечая, материнская душа, уже настроенная убедиться, что ни одна из вещей, которыми она дорожила, не пострадала. Через открытое окно мы увидели ее в комнате, которую мы покинули, уже работающую щеткой и совком для уборки осыпавшейся штукатурки. "Это из-за жары", - сказал Завелас. "Когда это так, всегда есть небольшая опасность. Но обычно позже в этом году". Он посмотрел на меня, и его манеры изменились, он снова стал полицейским, ответственным перед властями за безопасность острова, который был его домом. "Левкасу доложили, что ты отправляешься в Пилос. Я думаю, они хотели бы, чтобы Доктор поехал с тобой. Утром мы будем знать наверняка, но я бы посоветовал вам это устроить ".

"Я не думаю, что он согласился бы на это", - сказал я.

Он пристально посмотрел на меня, его голубые глаза были жесткими. "Я предупреждаю тебя. Вот и все ". А потом он пожал плечами. "Не мое дело, ты понимаешь". Его голос был добрым, почти отеческим, и он похлопал меня по плечу своей большой волосатой лапой. "Но я думаю, что будет лучше, если он пойдет с тобой. Хорошо?"

"Они не могут заставить его", - сказала Соня тихим, напряженным голосом.

"Они могут делать все, что им чертовски нравится. Ты знаешь это, Соня." И Завелас добавил: "Я думаю, может быть, Котиадис придет сюда утром". И с этими словами он оставил нас и вернулся в дом.

Соня проводила меня до набережной, и мы не разговаривали. С нами что-то случилось, и мы знали это, так что мы оба были поглощены попытками разобраться в себе. "Я увижу его утром", - сказал я, садясь в лодку. "Мы остановимся в канале на обратном пути".

"Если Паппадимас здесь, я выйду туда", - сказала она. "В любом случае, я буду на набережной, чтобы помахать тебе рукой". И она быстро добавила: "Я думаю, Завелас прав. Я думаю, он должен пойти с тобой ".

Эта мысль тоже была у меня в голове - но не из-за властей. "Я поговорю с ним".

Она кивнула с очень серьезным видом. "Он интересуется Пантеллерией. Это могло бы помочь."

"Он также одержим своей чертовой пещерой". Я не очень надеялся, что он согласится. "Спокойной ночи". И я оттолкнулся от причала, не прикасаясь к ней, чувствуя, что она за миллион миль отсюда, старик снова между нами.

"Спокойной ночи, Пол".

Она повернулась, не оглядываясь, и я начал грести к лодке.

На следующее утро мы встали в шесть тридцать, потому что на судне размером с "Коромандель" всегда нужно многое сделать для подготовки к длительному морскому переходу, и у нас хватило духу восстановиться. К восьми Берт уехал в шлюпке на встречу с таможенным чиновником, оставив меня готовить паруса к подъему, пока Флорри убирала посуду для завтрака и укладывала все внизу. Это был идеальный день для начала путешествия, ясный и безоблачный, с возвращением северо-западного ветра - очень слабого, но поскольку это было преобладающее направление ветра вдоль побережья, мы могли ожидать, что в течение дня он усилится. К половине девятого все было готово, оставалось только принести главный якорь, и мы ждали Берта.

Было почти девять, когда он отчалил от причала, и когда он подвел лодку к борту, я по его лицу понял, что что-то не так. "Тебя долго не было", - сказал Флорри, бросая мне картину.

Он кивнул, сидя в лодке и глядя на меня снизу вверх. "Мне пришлось ждать, пока они созванивались с Левкасом для получения инструкций". Он подтянулся, ухватившись за фальшборт, и втащил себя на борт. "С ними сложно", - сказал он. "Это тот чертов человек Котиадис. Он в полицейском управлении в Левкасе. Мы можем отплыть, но при одном условии - мы возьмем с собой доктора Ван дер Воорта ". Он пристально смотрел на меня. "Тебе лучше это исправить, иначе Бог знает, что случится". Он был зол. Злой, потому что он был напуган. "Я очень хочу выбросить эти пакеты за борт, прямо здесь, в гавани, и, клянусь Христом, я сделаю это, если вы не вытащите нас отсюда".

"Я не могу с таким же успехом пойти с ним в шанхай", - сказал я. "Что произойдет, если он скажет "Нет"?"

"Тогда они конфискуют лодку, возможно, арестуют нас троих. Это то, на что намекал твой полицейский друг." Тогда он набросился на свою жену. "Ты думал, что эта эскапада у турецкого побережья была просто забавой. Это было легко. Я согласен с тобой в этом. Проще простого. Но у них записаны все наши передвижения, каждый порт, в котором мы были, и даты. И у них есть довольно хорошая идея, чем мы занимались в Самосском проливе той ночью ".

"Откуда ты знаешь?" - спросила она, защищаясь.

"Завелась. У меня было около четверти часа, пока он намекал на всевозможные вещи - даже на возможность того, что у нас на борту может быть спрятан агент. Может быть, это просто предлог. Я не знаю. В любом случае, это не имеет значения. Они знают достаточно, чтобы оправдать любое действие, которое они захотят предпринять, и они хотят, чтобы их застрелили в Ван дер Воорте ".

"Но почему?" Я спросил. "Он не причиняет вреда, спокойно работает в стороне ..."

"Это международная ситуация. Котиадис все еще убежден, что он своего рода агент ". И он добавил: "Мне все равно, как вы это сделаете, но пригласите его на борт, и давайте убираться отсюда. Я не позволю конфисковать мою лодку ни для тебя, ни для кого другого - это все, что у нас с Флорри есть. Если ты не затащишь его на борт, тогда я сойду на берег и сделаю это сам ". Он был близок к слезам, он был так расстроен, слова лились из него потоком.

"Хорошо", - сказал я. "Если это то, чего ты хочешь, мы сейчас принесем якорь, обойдем вокруг и заберем его". Мои руки дрожали от этой мысли, но ничего другого не оставалось. Я мог видеть это с греческой точки зрения: Ближний Восток в огне, а они сами на краю вулкана. У них было право избавиться от любого, кому они не доверяли. "У тебя есть разрешение на въезд в Италию, не так ли? Или они все еще хотят, чтобы мы отправились в Пилос за разрешением?"

"Я не знаю", - сказал он. "Таможенный чиновник плывет с нами на лодке Завеласа. Он ведет транзитный журнал, пока они не увидят доктора Ван дер Воорта на борту, а Котиадис прибывает из Левкаса на катере прибрежного патрулирования. Я думаю, нас собираются сопроводить за пределы территориальных вод ".

Я оттащил шлюпку за корму и привязал пейнтера к кнехту на корме. Затем мы подняли якорь и покатались, двигатель просто замолк. Мы не разговаривали. Больше нечего было сказать. Завелас спустился к причалу и сел в свою лодку. Таможенный чиновник присоединился к нему, и они отчалили, оставляя за собой кильватерный след в бухте, шум подвесного мотора нарушал тишину порта. Соня стояла рядом с тумбой, маленькая, неподвижная фигурка. Она не помахала рукой, и мы тронулись в путь, трое из нас, подавленные и молчаливые.

Полчаса спустя мы были в канале Меганиси, вода в котором была стеклянной-спокойная, совсем без ветерка, под укрытием высот Левкаса. Глубина у южной оконечности была 65 морских саженей, слишком большая, чтобы встать на якорь, и Берт подвел судно вплотную к скалам со стороны Левкаса, удерживая его там, пока я подтягивал шлюпку к борту и прыгал в нее. Флорри передала мне весла, и когда я отчалил, она позвала меня: "Пол. Там внутри есть лодка. Я вижу только подвесной мотор ".

Я налег на весла, позволив лодке дрейфовать, и обернулся посмотреть. Высоко надо мной я мог видеть выступ, большую выемчатую впадину в почти вертикальном склоне холма, бледную в солнечном свете. Я не мог видеть лодку, только очертания камней, которые отмечали желоб, где мы с Соней приземлились. У меня возникло внезапное предчувствие, ощущение, что я прибыл слишком поздно, и я налег на весла, изо всех сил подтягиваясь к берегу. Оставалось всего двадцать ярдов, и через мгновение я вспорол брюхо, и там был Василиос в грязной майке, дремлющий в своей лодке. "Где профессор Холройд?" Я окликнул его.

Он повернулся и непонимающе уставился на меня, двигаясь на корму, чтобы поймать нос лодки. "Профессор Холройд-пу ин?" Он указал над нами на выступ, теперь скрытый скалами, и я проскользнул мимо него, лодки сильно раскачивались, когда я прыгнул к берегу. Христос Всемогущий! Чертов дурак! Я предупреждал его. Тропа зигзагообразно поднималась через скалы, и я вскарабкался по ней, двигаясь быстро, молясь Богу, чтобы я не опоздал. Низкий гул двигателя "Короманделя" барабанил по утесу, а на севере я мог слышать резкий звук подвесного мотора "Завеласа", спускающегося по каналу. Было жарко, и кровь стучала у меня в голове, пока я карабкался наверх.

И затем голос сказал: "Ты опоздал".

Тут я остановился, поднял глаза и увидел Холройда, стоящего на камне надо мной, в красных плавках и белой рубашке.

"Что ты имеешь в виду?" Слова вырвались у меня с придыханием, и я стоял там, тяжело дыша, задаваясь вопросом, какого черта он вытворял. "Что случилось? Что ты наделал?"

"Готово?" Он казался озадаченным. "Ничего", - сказал он. "Я ничего не мог поделать. Он ушел ".

Я на мгновение не понял. Но он не пострадал. Он не участвовал в драке. Это было все, что имело значение, и чувство облегчения затопило меня. Я преодолел последние несколько футов и присоединился к нему там, где он стоял на склоне под платформой. "Ты останешься здесь", - сказал я. "Я хочу поговорить с ним наедине".

"Что ж, продолжай. Может быть, ты знаешь, где он." И он посторонился, чтобы дать мне пройти.

Я начал подниматься по склону, но затем остановился. Что-то в его голосе, в его выборе слов … Я уставился на него, но не мог разглядеть выражения его глаз. На нем были темные очки, голова непокрыта, и с того места, где я сейчас стоял, он выглядел немного нелепо: рубашка скрывала его плавки, так что казалось, будто на нем мини-юбка. "Он будет в пещере", - сказал я.

Но он покачал головой. "Я пытался там".

"За обломками? Он пролетает примерно в десяти ярдах."

"Я был прав до конца", - сказал он.

"И его нет в его палатке?"

"Нет. И я искал повсюду".

"Тогда, вероятно, он в Ватахори".

"Василиос говорит, что нет. Он видел Паппадимаса этим утром ". Он наклонил голову вперед. "Если вы спросите меня, он бросил свои раскопки и убрался восвояси". И он сердито добавил: "Но на этот раз я на это не куплюсь".

"Я в это не верю", - сказал я. "Он просто избегает тебя. Вот и все ". Это казалось самым разумным, что он мог сделать.

"Может быть", - сказал он, но я видел, что он не был убежден, "Ты пойди и посмотри сам. Я спущусь к лодке и буду ждать тебя там ".

После этого я оставил его и поднялся по склону на платформу под выступом. Я никогда раньше не был там при дневном свете и на мгновение замер, пораженный открывшимся видом. Остров Аркуди находился почти прямо на юге, массивная груда, выгоревшая на солнце, с плоской равниной моря вокруг, его поверхность рябила от бриза. А за Аркуди Итака и Кифония слились в одну огромную горную массу, наполовину скрытую в дымке зноя. К западу, за длинным скорпионьим хвостом Меганиси, еще больше островов и материковых гор , вздымающихся туманными высотами. Я мог слышать голос старика, говорящего, как во сне, об охотничьих угодьях древнего человека, и снова я почувствовал странную атмосферу этого места. Даже при дневном свете, в полном блеске солнца, в нем была жутковатость, ощущение зла. Или это было просто мое воображение?

Я пожал плечами и повернулся к палатке. Он все еще был там, и когда я заглянул внутрь, первое, что я увидел, была каменная лампа. Он бы не ушел без этого, конечно? Там был и его фотоаппарат, и его записные книжки, а спальный мешок был аккуратно расстелен, как будто в нем не спали этой ночью. Тогда я позвал его по имени, но ответа не последовало, кроме звука моего голоса, эхом отразившегося от скалы наверху. И когда я взобрался на вершину обломков, я смог разглядеть с близкого расстояния, что его не было в пещере. Это было в темной тени, конечно, но я мог видеть прямо до камнепада, и там не было никакого прохода.

Затем я вернулся на платформу и поискал какой-нибудь способ, которым он мог бы подняться на высоту выше или добраться до конца мыса. Но утес был почти отвесным, огромная выемчатая впадина в нем полностью закрывала платформу. Покинуть это место было невозможно, кроме как по тропинке, по которой я поднялся. И здесь, на южном конце канала, это был долгий заплыв до Меганиси. Чтобы сбежать, у него должна была быть лодка.

Завелас и таможенник прибыли к тому времени, когда я снова спустился в кишечник, и Холройд разговаривал с ними. "Бог знает", - услышал я его слова, и Завелас кивнул: "Мы увидим Паппадимаса, но сначала мы должны дождаться Котиадиса". Он увидел меня, и его брови приподнялись. "Ты не находишь его, да? Тогда ты должен вернуться на свою лодку и сказать своему шкиперу, чтобы он оставался здесь. Я думаю, Котиадис теперь долго не задержится ".

"Мы не можем бросить здесь якорь", - сказал я. "Это слишком глубоко".

Он совещался с таможенным чиновником. "Хорошо", - сказал он.

"Тогда ты должен вернуться в Вати и ждать там. Вы не можете уехать без вашего транзитного журнала. Ты понимаешь?"

Я слышал пыхтение дизеля "Короманделя" совсем близко, и как только я вывел шлюпку из нутра, мне оставалось грести всего несколько ярдов. Увидев, что я выезжаю один, Берт понял, что что-то не так, и его лицо за стеклом лобового стекла выглядело угрюмым и сердитым, когда он выехал задним ходом на середину канала и заглушил двигатель. "Ну, что случилось? Где он?" И когда я сказал ему, он накричал на меня: "Тогда найди его, ради Христа. Чертов старый дурак!" И он повернулся к Флорри. "Какого черта ты убедил меня вернуться этим путем? Если бы мы поехали прямо в Пантеллерию ..."

"Пол должен был прийти".

"Почему? Почему он должен был пройти этим путем?" И он добавил, его слова срывались с языка: "Пол хочет этого. Пол хочет этого. И этот сумасшедший старикан испортил всю поездку ".

"Ты ведешь себя как ребенок", - натянуто сказала она.

"Значит, я как ребенок, не так ли? Что ж, я скажу тебе вот что - если мы потеряем лодку, мне конец. Я оставлю тебя и вернусь в Персидский залив. Заработай немного настоящих денег, пока я не стал слишком старым ".

"Ты уже слишком стар", - сказала она. "Ты всегда будешь слишком старым". И она повернулась и пошла вниз, оставив его с потрясенным выражением на лице.

"Господи!" - выдохнул он. "Я должен был уйти от этой сучки много лет назад. Все, что я делал, чтобы она была счастлива. ." Его лицо сморщилось, печальное, усталое лицо на грани слез. "К черту ее! Ты тоже - к черту вас обоих!" И он пошел в рулевую рубку, стоял там, уставившись на карту, что угодно, лишь бы прогнать одиночество, которое было в нем.

Он был неудачником и знал это, и мне было жаль его. "Сейчас я снова собираюсь на берег", - сказал я.

Он кивнул, ничего не говоря, не глядя на меня, с закрытым выражением лица. Боже! Я подумал. Одиночество, должно быть, ужасная вещь, одиночество из-за неудачного брака. И я внес в это свой вклад. Не задумываясь, я толкнул их за грань нейтралитета в открытую враждебность. Я чувствовал себя виноватым. Но я ничего не мог с этим поделать. Если бы это был не я, это был бы кто-то другой. Вероятно, был. Вероятно, она набрасывалась на других мужчин,

Затем я вернулся в шлюпку и поплыл к берегу Левкаса, оставив Короманделя дрейфовать, а он стоял там один в рулевой рубке, больше его это не волновало. Теперь в животе был только Василиос. Остальные поднялись в пещеру. Он помог мне сойти на берег, и когда я добрался до платформы, то обнаружил их столпившимися вокруг палатки, записные книжки старика лежали на земле, а Холройд стоял с каменной лампой в руке. "Ты знаешь, что это такое?" он спросил меня, и в его голосе чувствовалось скрытое волнение.

"Да", - сказал я.

"Где он это взял?" Он пристально смотрел на меня, бережно держа предмет двумя руками, как будто это был какой-то хрупкий кусочек стекла. "Я полагаю, он принес это с собой - как те фрагменты черепа".

"Я так не думаю".

"Нет?" В его голосе звучало сомнение. "Я видел подобные каменные светильники в музее в Ле-Эйзи и в Гроте ла-Мут". Он повертел его в руках, разглядывая с необычайной пристальностью, как знаток, рассматривающий какой-то драгоценный антиквариат. "Вы уверены, что он не принес это с собой?"

"Почему тебя это так интересует?" Я спросил.

Он смотрел на нее еще мгновение, а затем положил на землю, осторожно и с явной неохотой. "Вы знаете, для чего это использовалось?" он спросил.

"Чтобы осветить их пещеры-убежища, я полагаю".

Он кивнул. "Но в Везере - в де ла Муте и в некоторых других пещерах - их наскальные художники использовали эти лампы для освещения своих работ. Так они рисовали в темных нишах своих пещерных храмов". Он повернулся и уставился на затененную впадину навеса. "Мы поднимемся туда, не так ли, и посмотрим еще раз?"

"Там ничего нет", - сказал я. "Просто пещера, заваленная камнепадом".

Он смотрел на меня, пытаясь прочесть мотив за моим

слова. "Уинтерс сказал мне, что доктор Ван дер Воорт работал день и ночь, чтобы расчистить его. Почему?"

Я пожал плечами, не желая еще больше возбуждать его интерес. В канале послышался шум подвесного мотора, маленькая лодка направлялась к кишке. Я мог видеть Соню на луках, так что это, должно быть, Паппадимас. "Я буду наверху, в пещере", - сказал Холройд и начал подниматься по склону, его белая рубашка развевалась вокруг ног.

"Для меня это не имеет смысла, - сказал Завелас, - оставлять свою камеру и свои записи". Он наклонился и поднял один из блокнотов. "Знаешь, что это за язык?" - спросил он, протягивая его мне. Я открыл его, чтобы увидеть знакомый паучий почерк, но никакого смысла в словах. "Это точно не по-английски".

"Нет", - сказал я, чувствуя его беспокойство. Как бывший полицейский, он был заинтригован тайной исчезновения моего отца, но помимо этого его беспокоили его политические обязанности и записные книжки. Они тоже беспокоили меня, потому что я знал, что они написаны не на африкаанс.

Он взглянул на свои часы, а затем на канал. Белый нос волны показался за северной оконечностью Меганиси. "Котиадис?" Я спросил.

Он кивнул. "Я думаю, что да". В его голосе звучало облегчение, он стремился передать проблему вышестоящему руководству.

Реакция Сони на новость, которую она услышала от Василиоса, была реакцией абсолютного неверия в то, что исчезновение моего отца было преднамеренным. "Кое-что случилось - несчастный случай. Он бы никогда не покинул это место, пока не преодолел тот камнепад. Ты знаешь это, Пол. Прошлой ночью ты сказал, что он был одержим необходимостью преодолеть это. Как ты мог подумать, что он откажется от этого?" Она задыхалась от поспешного подъема, ее голос срывался на частые вздохи. "Вы обыскали скалы?" И она добавила: "Я послала Паппадимаса поискать канал, на всякий случай".

Я сделал все возможное, чтобы успокоить ее. Он уже однажды исчезал. Почему бы не снова? Когда Холройд был поблизости, я думал, что все возможно. Что касается случайного падения, он был уверен в себе, как козел. Но она мне не поверила. "Вы говорите, профессор

Холройд уже был здесь, когда вы прибыли. Вы думали, что могло произойти, когда он встретил доктора Ван дер Воорта? Предположим... " Она уставилась на меня, смысл ее слов был очевиден.

"Тогда мы бы нашли его тело, плавающее в воде".

"Нет, если он был без сознания. И профессор Холройд, возможно, был здесь раньше - ночью." Это было то, во что она хотела верить - во что угодно, даже в убийство, лишь бы не столкнуться с альтернативой, которую уступил разум старика.

"Удивление Холройда, когда он обнаружил, что его больше нет, было искренним", - сказал я.

Но она бы этого не приняла. "Произошло нечто ужасное. Я чувствую это. Я чувствую это здесь ". И она ударила ладонью по своей упругой маленькой груди. И затем совершенно неожиданно она набросилась на меня, как будто я был виноват. "Ты не хочешь мне верить, не так ли? Ты оставляешь мне деньги для него, и ты думаешь, что на этом все. Ты же не хочешь быть вовлеченным ни в какие неприятности ". То, как она это сказала, напомнило мне о том, как Флорри набросилась на своего мужа, и это внезапно сделало меня злым.

"Ты скажешь мне, что я снова от него убегаю, и, клянусь Христом, я устрою тебе такое, чего ты не забудешь".

"Ты сказал это, я не делала", - вспыхнула она.

Завелас положил свою большую руку мне на плечо. "Я думаю, что сейчас мы поднимемся в пещеру".

Холройд был внизу, в дальнем конце, рядом с камнепадом, протирая стену своим носовым платком. У него в руке был фонарик, и он двигал им взад-вперед, как это делал мой отец. "Ты видишь?" он закричал, поворачиваясь к нам, когда мы столпились у входа в пещеру. Он не потрудился скрыть свое волнение. "Смотри!" И он начал обводить это для нас пальцем. Это был носорог, которого старик нарисовал для меня - круп, хвост, две задние ноги. "Какое-то животное", - сказал он. "Ты видишь это?"

"Да, я вижу это", - сказала Соня, и ее голос, казалось, отражал его собственное волнение.

"Эта лампа", - продолжал Холройд, обращаясь ко мне. "Теперь мы знаем, для чего это использовалось и что он нашел это здесь".

Но все, о чем я мог думать, был носорог. Какое-то животное. Холройд не знал, что это было - не мог знать, потому что передние лапы, вся голова были скрыты камнепадом. Или это был еще один набросок? Нашел ли старик еще животных, выгравированных глубже в пещере? "Дай мне фонарик", - сказал я и выхватил его у него, вглядываясь вдоль стены. Но там был слон, на несколько футов ближе ко входу и покрытый толстым слоем пыли. Я услышал, как голос Сони позади меня воскликнул: "Пожалуйста, помогите! Конечно, это животное. Я вижу купол его головы." Она схватила меня за руку. "Это то, что я сказал тебе — он никогда бы не покинул это место по собственной воле".

Я смахнул ее руку и направил фонарик на конец пещеры, на само падение. Камни были бледного цвета, с острыми краями, но это ничего не доказывало. Новый водопад ничем не отличался бы от открывшегося старого водопада. Но у него здесь был лом и геологический молоток. Луч фонарика не обнаружил никаких признаков каких-либо инструментов, и когда я направил его над нашими головами, он показал крышу, сильно потрескавшуюся и с дефектами. "Эпикин-динас-вздох!" Воскликнул Завелас. "Опасен".

"Должно быть, это был тот подземный толчок", - сказал я и направил луч фонарика обратно на линии, отмечающие круп носорога. "Два дня назад он показал мне весь план. Он только что очистил это - голову, рог, все животное. Теперь посмотри на это, и он работал здесь весь вчерашний день ". Я повернулся к Холройду. "Лучше собери Картрайта и Ганса и начинай копать. Ты можешь позвать сюда кого-нибудь из своих людей?" Я спросила Завелась.

Он кивнул, быстро поняв, что я имею в виду, но не двигаясь. "Теперь не спеши", - мягко сказал он и, сложив два указательных пальца правой руки вместе, коснулся своего лба справа налево в общепринятой манере. Я увидел лицо Сони, очень белое в луче фонарика. Она ничего не сказала. Она знала так же хорошо, как и я, что Завелас был прав - старик, возможно, не выжил бы под тяжестью того падения.

"Мне жаль", - сказал Холройд, и, надо отдать ему должное, я думаю, что он имел в виду именно это. Вероятно, это было то, чего боялись антропологи, профессиональный риск. "Я перенесу лагерь сюда, и мы сразу же начнем работу". Его взгляд переместился на носорога, и я понял, что стимулом для раскопок было не возвращение тела моего отца. Его взгляд переместился на крышу, прищурившись на трещины, как будто оценивая опасность, сравнивая ее с научным потенциалом. "Мы вернемся сюда со всем нашим снаряжением примерно через час". И он быстро вышел навстречу яркому солнечному свету за обломками.

Завелас похлопал меня по руке. "Нам всем когда-нибудь придется расстаться, парень. И таким образом все происходит быстро ". Сочувствие в его голосе было неподдельным. Но потом он сказал: "Теперь я пойду и расскажу Котиадису". И я знал, что он испытал облегчение, смерть старика решила проблему, которая его беспокоила.

Я последовал за ним из пещеры, рука Сони в моей, ее пальцы крепко сжаты. Я не смотрел на нее. Я знал, что если бы я это сделал, она бы разрыдалась. "Он прав", - прошептала она, когда мы спустились с обломков под палящее солнце. "Должно быть, это произошло очень быстро". В ее голосе послышалась дрожь, когда она добавила: "Ему бы не понравилось задерживаться. Лучше уйти, пока он все еще двигался к тому, во что верил ".

Я чувствовал ее ногти на своей ладони. "Ты и я", - сказал я. "Нас должны были подменить при рождении. Ты бы его понял".

"Он бы все равно хотел сына", - ее голос звучал бесконечно грустно.

Мы были на полпути через платформу, и я увидел Котиадиса внизу, у палатки. Он вышел нам навстречу, все в том же светло-сером костюме, с бесстрастным лицом за темными очками. Он проигнорировал приветствие Завеласа, прошел прямо мимо него и сунул мне один из блокнотов. "Ты видел это раньше?"

Я кивнул, удивленный жестокостью в его голосе.

"Написано по-русски. Ты согласен? Зачем он пишет по-русски, а?" Его голос буквально дрожал, настолько сильным было его чувство при этом открытии.

Для него не имело значения, что автор этих записок был мертв. Во всяком случае, он не поверил в это, будучи убежден, что мой отец исчез "для удобства", как он выразился. Что касается предположения, что заметки были написаны по-русски из соображений научной безопасности, он просто проигнорировал его, засыпая меня вопросами непрерывным потоком - о старике, о том, где он был и куда мы планировали отправиться. Полагаю, на него оказывали давление его начальство и напряженность на Ближнем Востоке, но я был не в настроении делать скидку. Для меня он был тупым, кровожадным ублюдком, типичным бюрократом, и я так ему и сказал.

"Вы арестованы", - крикнул он мне. "Все вы". Он указал на канал. "Ты сейчас же отправляешься на лодке в Вати. Затем я отвезу вас в полицейское управление в Левкасе ".

Тогда гнев взорвался во мне, перерос в насилие, мои руки потянулись, чтобы схватить его за воротник и вбить в него немного здравого смысла. Соня окликнула меня, и я заколебался, и в этот момент мои руки были схвачены и прижаты к бокам в крепких медвежьих объятиях, Завелас говорил через мое плечо, быстро и настойчиво по-гречески. Не в силах пошевелиться, я позволяю потоку слов излиться на меня. Теперь они оба кричали, ярость их ссоры барабанила по камням, так что это звучало так, как будто они яростно ссорились. Затем внезапно все закончилось, и Котиадис улыбнулся, протягивая мне руку. "Простите", - сказал он. "Я не понял. Пожалуйста, примите мои соболезнования". После этого Завелас отпустил меня, и Котиадис добавил: "Теперь мы должны вернуть тело доктора Ван дер Воорта". То, как он это сказал, внимательный, настороженный взгляд в его глазах, я знал, что будущее зависело от этого - от нахождения тела моего отца.

Рука Сони коснулась моей, жест понимания, сочувствия, но я стряхнул ее. Я не хотел сочувствия. Я просто хотел повернуть время вспять, снова прожить годы в Амстердаме. Искупление за мою собственную бессердечность. Я чувствовал себя невыразимо подавленным. Не столько из-за смерти старика, сколько из-за потраченных впустую лет.

Именно в таком настроении я отвел Котиадиса в пещеру и начал расчищать завалы нового обвала, Соня работала рядом со мной, мы оба по своим индивидуальным причинам пытались забыться в тяжелой физической работе по перемещению камня. Холройд вернулся, приведя с собой Картрайта, Ганса и Василиоса. У них были инструменты и лампа высокого давления, но не было тачки, так что все равно приходилось вывозить к куче щебня вручную. Это была тяжелая, непосильная работа, мелкая каменная пыль висела облаками, забивая наши ноздри.

К половине второго на стене снова четко обозначились очертания носорога, и мы продвинулись к тому месту, где пещера была почти такой же глубокой, как тогда, когда я застал своего отца врасплох, работая в ней поздно ночью. Затем мы сделали перерыв на обед, Соня вернулась с Флорри и огромной кучей бутербродов, которые они нарезали на борту. Очевидно, Берт обнаружил выступ скалы, и лодка была пришвартована носом к берегу с якорем за кормой. "Он планирует погружение сегодня днем". Флорри выглядела усталой и напряженной.

"Ну, скажи ему, чтобы был осторожен", - сказал я, все еще ощущая атмосферу этого места и не желая еще одной трагедии.

Она слабо улыбнулась мне. "Тебе не нужно беспокоиться о Берте, когда дело доходит до дайвинга. Это то, в чем он действительно хорош.

Я знал это. Я наблюдал, как он нырял в гавани на Патмосе. А потом, позже, по его указанию, я сам спустился на мелководье недалеко от Лероса. Я бы не сделал этого, если бы не был полностью уверен в нем. Но начать нырять сейчас. . "Было бы больше пользы, если бы он сошел на берег и протянул нам руку помощи".

"Он и не думает помогать тебе", - сказала она. "Это просто для того, чтобы отвлечь его от мыслей".

Вскоре после обеденного перерыва Ганс снял крышку с конца лома. Тогда мы чувствовали, что были рядом, но время шло, пока мы более тщательно изучали этот факт, и мы ничего не нашли. Это был весь битый камень, и крыша была ненадежной, потолок треснул так, что вы могли отрывать большие куски известняка руками. Завелас привел троих мужчин из Спильи, и к вечеру мы были на расстоянии около восьми ярдов. В течение последнего часа Котиадис стоял и наблюдал за нами. Было нетрудно догадаться, о чем он думал.

Мы упаковали его на закате и, кроме ломика, нашли только часы старика и жестянку, наполненную карбидом. Их разделяло не более фута. По-видимому, после того, как он снова наполнил свою ацетиленовую лампу и зажег ее, он отложил жестянку с карбидом, а затем, возможно, потому, что знал, что ему предстоит тяжелая, дребезжащая работа с ломом, он снял часы с запястья и положил их рядом с жестянкой. Часы, конечно, были списаны, циферблат и механизмы полностью разбиты. У него был корпус из нержавеющей стали, а кожаный ремешок был почти черным от пота. Соня сказала, что он купил его в России, но пометки на корпусе свидетельствовали о том, что он швейцарского производства.

Единственным человеком, который был удовлетворен в тот вечер, был Холройд. То, что выглядело как голова оленя, наложенная на круп какого-то более крупного животного, было открыто, а на противоположной стене только начинали проступать неясные очертания очень сложного рисунка. Он с нетерпением ждал утра, когда Завелас пообещал привести еще людей, а также по крайней мере одну тачку. С тачкой работа продвигалась бы намного быстрее, и он был уверен, что они прорвутся в неповрежденную галерею после падения.

Берт тоже не был несчастен. Он начал нырять вскоре после трех часов дня и неуклонно продвигался вдоль подводной поверхности берега Левкаса ниже пещеры. Он описал это как "очень разрушенное, с глубокими трещинами между тем, что выглядело чем-то вроде летающих контрфорсов, поддерживающих средневековый собор". Он исследовал каждую из этих расщелин, некоторые из них глубиной более 50 метров и большинство из них очень узкие. Только в одном случае ему не удалось дойти до конца. Это была скорее пещера, чем трещина, изогнутые стороны предполагают, что она была размыта водой в течение очень долгого периода. Примерно 30 метров в нем были частично перекрыты упавшей плитой. Был разрыв, но он был небольшим. Он все время погружался примерно на 2 метра со своим аквалангом, соскребая камни.

"К тому времени мне не хватало воздуха", - сказал он. "Кроме того, у меня был только маленький ручной фонарик, поэтому я отступил. Я попробую это еще раз завтра ". Он не был уверен, был ли это конец пещеры или она открывалась дальше. "Видите ли, было не так много света. Если бы я мог закрепиться над ним и снять прожектор. . это немного сложно, потому что, если она не откроется, тебе придется отступать до конца ".

Там, в Вати, он все еще говорил об этом. Ссора с женой, сказанные резкие слова, казалось, стерлись из его памяти. И, со своей стороны, Флорри, казалось, считала само собой разумеющимся, что ничего не изменилось. Соня была с нами на борту, и когда я рассказал ей, что произошло между ними ранее, все, что она сказала, было: "Чего ты ожидал? Только дура вышла бы замуж, закрыв глаза на мужчину такого типа, с которым она связала себя на всю жизнь, а Флорри не дура." Она смотрела на меня очень прямо, как бы говоря: "и я тоже".

Она поужинала с нами, а затем я отвез ее на веслах на берег. Она сидела на корме, ее лицо казалось бледным овалом в свете звезд, и она не произнесла ни слова, пока мы не приблизились к причалу. "Берт, кажется, очень взволнован той дырой, которую он нашел".

"Это вызов", - сказал я. "Объект для того, чтобы делать то, что ему нравится делать".

"Да, но он, похоже, думал, что если он сможет пройти, то обнаружит, что пещера продолжается".

"С изображениями животных, нарисованными яркими красками, я полагаю". Это было то, на что надеялся старик, и пещера теперь принадлежала Холройду.

Она уловила нотку горечи в моем голосе, потому что мягко сказала: "Конечно, доказать его правоту - разве это не было бы чем-то стоящим?"

"Не по моей части", - сказал я, думая о Холройде, отправляющемся в путь ни свет ни заря, намереваясь прорваться к пещере за ее пределами. "Я вынесу его тело, а потом уйду". И я добавила, неосознанно подумав: "В этом месте что-то есть, вуду, что-то такое - мне это не нравится".

Смычки соприкоснулись, и она мгновение сидела молча, уставившись на меня. Затем она спрыгнула на причал и, коротко пожелав спокойной ночи, исчезла, как тень в ночи. Я налег на весла, задаваясь вопросом, какого черта она от меня ожидала. Старик был мертв, и хотя его смерть могла значить для нее больше, чем для меня, она, конечно, не могла быть настолько инфантильной, чтобы думать, что я смогу продолжить то, на чем он остановился.

Когда я вернулся на яхту, Берт был на палубе, чтобы забрать маляра. "Не могли бы вы помочь мне у верстака?" он сказал. "Я устанавливаю прожектор на батарейках. Это будет лучше, чем тянуть длинный кабель, но мне нужна помощь с гидроизоляцией."

Я полагаю, вы могли бы назвать это деятельностью по перемещению. Дайте такому человеку, как Берт, техническую проблему, и он полностью погрузится в нее, забыв обо всем остальном. Нам потребовалось чуть больше двух часов, чтобы установить и протестировать это место, и все это время он говорил о том, как он пройдет через расщелину, если обнаружит пещеру, выходящую за нее.

После этого мы настроились на радио Афин и послушали английскую передачу новостей. Флорри ушла спать, и мы остались одни в рулевой рубке с выпивкой в руках и диктором, рассказывающим о дуэлях с оружием по ту сторону Суэцкого канала, авиаударах и шумной демонстрации боевиков в Каире. Совет безопасности Воспламененных Наций собирался утром. Флорри получала брошюры от организации под названием "Британские израильтяне", - сказал Берт, выключая радио. "Это было, когда мы были в Грейт-Ярмуте. Тоже чертовски странные вещи; пророчества, основанные на пирамидах и Библии, что-то в этом роде. Сам на это не пошел, но одно я помню - они были убеждены, что на Ближнем Востоке начнется Армагеддон ". Он поднял свой бокал, его избитое лицо расплылось в улыбке. "В такие моменты, как сейчас, я рад, что я всего лишь простой парень с собственной лодкой и вещами, которые занимают мои мысли. Дайте мне пещеру для исследования или немного инженерных разработок, и мне наплевать, одержима ли человеческая раса самоуничтожением или нет. В мире так много всего, почему, черт возьми, мы не довольствуемся тем, что у нас есть? Мы отправляемся на Луну. Далее космические платформы. И все же мы не можем разобраться с таким маленьким вопросом, как евреи и арабы, живущие вместе. И прямо здесь, под нашим килем, целый подводный мир, практически неисследованный, полный чудес и такой чертовски красивый. Тебя тошнит от этого, не так ли?"

Это была самая длинная речь, которую я слышал от него в

два месяца, которые я был с ним. "Ну и к черту человеческую расу!" Он ухмыльнулся и допил свой напиток. Потом мы пошли спать. Завтра они выкопают тело моего отца, а потом мне придется похоронить его снова, и мы отплывем в Пан-теллерию. Я лежал на своей койке без сна, думая о будущем и о Соне. Новое измерение. Раньше мне никогда не приходилось думать ни о ком, кроме себя.

На следующее утро мы встали в семь и после чая и сигареты начали лебедку с якорной цепью. Лодка отчалила от причала, и к тому времени, как мы снялись с якоря, Завелас был рядом с Котиадисом. "Ты не возражаешь, если я пойду с тобой?" Он поднялся на борт, вежливо улыбаясь. Патрульный катер вернулся в Левкас, и он не хотел рисковать.

День был пасмурный, жаркий и очень влажный, море было стеклянным. Мы с Бертом по очереди спускались вниз позавтракать. Котиадис пил кофе, больше ничего, и он почти не разговаривал, его глаза настороженно наблюдали за нами. В восемь сорок пять мы были в проливе Меганиси, и, поглощая яичницу с беконом, я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы мы продолжили прямо через него, направляясь в открытое море. Он поднялся со мной на палубу, когда двигатель замедлил ход, и мы подплыли к берегу под коричневой раной навеса. Лодка лежала в кишечнике, в ней никого не было, и никаких признаков жизни на камнях наверху. "Они работают в пещере", - сказал Котиадис. "Сегодня мы узнаем правду".

Я сердито повернулся к нему. "Ты не будешь удовлетворен, пока не увидишь его тело, не так ли?"

Он посмотрел на меня, его глаза были прикрыты от яркого света облаков. "Нет. Свидетельство моих собственных глаз - это важно в моем бизнесе".

Берт маневрировал близко, располагая Коромандель над шельфом к югу от кишки. Я сбросил кедж за корму, а затем, после того, как я вытащил носовую часть на берег в шлюпке и прикрепил ее к скале, за которую она была закреплена петлей накануне, мы с Котиадисом подтянули ее поближе, пока Берт расплачивался за корму. Когда все было быстро, "Коромандель" лежал, как и прежде, носом к берегу, с протянутыми линями спереди и сзади. Пришвартованный таким образом, он находился бортом к направлению канала, и это повлияло на то, что произошло позже.

"Не задерживайся", - сказал Берт, когда я садился в лодку с Котиадисом. "Условия идеальные, и это может не продлиться долго". Его разум был настроен на погружение, которое он запланировал. Это было непросто, и Флорри очень разумно настоял, чтобы он подождал, пока я вернусь на борт.

"Я сейчас вернусь", - сказал я ему. "Они, скорее всего, еще ничего не обнаружили".

Но тут я был неправ. Они втроем работали с первыми лучами солнца, и когда мы добрались до пещеры, Холройд встретил нас, раздетый по пояс, его бледный, почти безволосый торс блестел от пота. "Я думаю, мы почти на месте". Он сказал это ровным тоном, но в его глазах был блеск возбуждения, когда он складывал каменные обломки, которые нес, в кучу, рассматривая их почти автоматически, прежде чем вернуться в темноту пещеры.

Котиадиса не интересовали доисторические пещеры, и он явно ошибочно истолковал блеск в глазах профессора. "Вы нашли тело доктора Ван дер Воорта?"

Холройд повернулся и уставился на него. Затем он рассмеялся, необычным, почти жутким звуком. "Тела нет", - сказал он. И я понял, что этот человек был в сильном нервном напряжении, смех был своего рода разрядкой. "Заходи. Я тебе покажу".

Картрайт и Уинтерс прекратили работу, когда мы достигли осени. С рассвета они продвинулись еще на два ярда или больше. "Посмотри на это". Холройд поднял лампу высокого давления, которая была установлена, чтобы осветить место падения, и поднял ее. "Видишь, как поднимается крыша в этом месте? Вчера не заметил этого - был слишком увлечен расчисткой завалов ".

"Я действительно указывал на это", - неуверенно сказал Картрайт.

"Но не делая очевидного вывода". Холройд повернулся к Котиадису. "Вы хотите знать, что случилось с Ван дер Воортом. Ответ здесь. Вы можете видеть линию старого обвала, и там, где крыша поднимается, весь этот участок - это новый обвал ".

Котиадис закурил сигарету, пламя зажигалки осветило его лицо, жесткое и непонимающее. "Я не понимаю. Где доктор Ван дер Воорт?"

Холройд поднес лампу поближе к камнепаду. "Там", - сказал он. И он добавил: "Покажи им. Алек."

Картрайт протянул руку с ломом в руке, вставляя его острие в темную щель, которую они проделали возле крыши. Лом вошел внутрь, не встретив никакого сопротивления. "Еще час, - сказал Холройд, - и мы пройдем через камнепад, в галерею за ним".

"И вы думаете, доктор Ван дер Воорт там?" - Спросил Котиадис.

"Где еще он мог быть?"

Но Котиадиса это не убедило. "Почему он не зовет?"

Холройд пожал плечами. "Есть несколько возможностей. Это морская пещера. Это может иметь большое значение. Могут быть и другие галереи, даже галереи на разных уровнях. Или мы можем обнаружить, что дальше произошло еще одно падение. Как я это вижу. Ван дер Воорт преодолел старое падение некоторое время назад в течение двадцати четырех часов между тем, как этот молодой человек увидел его, и моим прибытием сюда вчера утром. Ты помнишь, было то землетрясение земли. Это могло бы объяснить новое падение, и если бы он был там в то время, исследуя галереи, тогда он был бы в ловушке ".

"Если он в ловушке, то он должен хотеть выбраться", - сказал Котиадис, его сигарета светилась в полутьме. "Звук в туннеле очень громкий". Он подошел к тому месту, где стоял Картрайт, поднялся на цыпочки, приблизив лицо к ломику. "Доктор Ван дер Воорт!" - крикнул он. И затем снова, внимательно прислушиваясь после каждого звонка. "Видишь ли. Он не отвечает."

"Как я уже сказал, может произойти еще одно падение. Возможно, он ранен или страдает от нехватки воздуха. Он может быть без сознания, даже мертв ". То, как Холройд сказал это, я подумал, что он надеялся на последнее.

Эти ублюдки говорят, спорят об этом. "Мы теряем время", - сказал я и, схватив лом, начал разбирать остатки падения. Сейчас нет необходимости выносить обломки. Я просто отрывал камни и отбрасывал их за спину, работая с отчаянной, бешеной скоростью. Если он был ранен или лежал в коме, наполовину задушенный, чем скорее мы доберемся до него, тем лучше. Другие откликнулись на мою настойчивость, даже Котиадис. Полетели камни и щебень, пыль повисла удушливым облаком.

Я начал с того места, где Картрайт воткнул лом, надеясь на быстрый прорыв. Но крыша здесь была настолько сильно разрушена, что, как только я расчистил поддерживающий ее щебень, произошли новые обвалы. Это означало вытаскивать весь сыпучий материал, пока я не доберусь до более твердой породы, а на это требовалось время. На самом деле, прошло около получаса, прежде чем я создал безопасную брешь, в которую я мог просунуть голову и плечи. Держа факел, который я принес с собой, на расстоянии вытянутой руки, я мог разглядеть сквозь пыль открытую галерею за ней, и на самом пределе луча факела пещера, казалось, сужалась. Но было ли это концом всего этого или очередным падением, я не мог быть уверен. Я некоторое время оставался зажатым в щели, звал его, но ответа не было, и в конце концов я отполз назад, а мое место занял Ханс.

Пыль теперь была очень густой, потому что Завелас прибыл с Соней и еще тремя мужчинами, которые уже работали, вывозя щебень на тачке. "Что ты мог видеть?" - Спросил Холройд. "Галерея свободна?"

"Примерно на двадцать ярдов". Я чувствовал себя измотанным, мой

голень прилипает ко мне, тяжелая от каменной пыли. "После этого я не уверен. Может быть, еще одно падение. "

"И никаких признаков доктора Ван дер Воорта?" Голос Котиадиса был едва слышен за шумом перемещаемых обломков, его фигура казалась смутным очертанием в затянутой пылью пещере.

Я покачал головой. "Ни одного". Я чувствовал себя побежденным, опустошенным.

Чья-то рука коснулась моей, голова Сони вырисовывалась на фоне яркого света от входа. "Выйди на минутку. Ты насквозь промокла." Она почувствовала мое настроение. "Свежий воздух пойдет тебе на пользу".

Но свежего воздуха не было, только жара и тяжелая, унылая атмосфера, душный мир, низко нависшие облака, покрывало влажности. "Как ты думаешь, что с ним случилось?"

"Откуда, черт возьми, я знаю?" Он был либо мертв, либо ушел глубже в пещеру. "Возможно, он заперт за другим камнепадом". Это было лучшее, на что можно было надеяться. "Почему старый дурак не подождал, пока я вернусь? Он, должно быть, знал, что это опасно ".

"Он бы об этом не подумал. Как мой брат и Алек - профессор Холройд тоже - они не думают об опасности, когда чувствуют, что находятся на пороге важного открытия ".

"Нет, я полагаю, что нет". Я думал, что Холройду было все равно, жив старик или мертв. Все, что его интересовало, это пещера. И Котиадис - все, чего он хотел, это тело, чтобы убедить свое начальство в том, что опасный агент его одержимого коммунистами воображения был пойман. "Я сейчас возвращаюсь", - сказал я. Я хотел быть там, когда они прорвутся в галерею за дверью.

Но прошло еще полчаса, прежде чем они открыли щель, достаточно большую и безопасную, чтобы в нее мог пролезть человек. Картрайт был тогда у забоя, так что он прошел первым, крикнув нам, что он может видеть конец пещеры. "Боюсь, здесь никого нет". Его голос донесся до нас как звучный шепот, пробивающийся сквозь скалу.

Холройд проложил себе путь через греков и просунул голову и плечи в брешь. "Взгляните на

стены, Алек." Его голос был приглушенным, его широкие ягодицы почти заполняли промежуток, и отдаленный шепот ответил, что там были следы гравюр, еще одного носорога, еще одного северного оленя.

К тому времени я был на обломках обвала, прямо за Холройдом, дергая его за фалды рубашки. "К черту твои кровавые царапины", - крикнул я. "Либо проходите, либо дайте мне пройти".

Я чувствовал, что он колеблется. Щель была едва достаточно широкой для его громоздкого тела. Но затем его ноги задвигались, и он начал проползать. Я последовал за ним, обломки осыпались и впились мне в грудь. Пыль затуманила луч моего фонарика, когда мы скользили по щебню на дальней стороне. А потом мы оказались на утрамбованном земляном полу пещеры и могли стоять прямо. Впереди нас крыша наклонялась вниз, пока не упиралась в пол примерно в тридцати шагах от нас. Никаких признаков Карта-Райта. А затем Холройд пошевелился, и луч моего фонарика осветил боковой туннель, черную, зияющую дыру. "Ты здесь, Алек?" Голос Холройда прогремел в пределах пещеры. Шепот ответил нам из недр земли: "Здесь, внизу. Там что-то вроде желоба. Дырка от удара, я думаю. Но будь осторожен. Он спускается довольно круто."

Затем я вошел, Холройд последовал за мной, мы оба согнулись почти вдвое. Угол спуска составлял около двадцати градусов, пол из коричневой грязи, плотно утрамбованный, стены и крыша гладкие, выдолбленные водой. И затем внезапно я увидел конец, крыша опускалась, пол уходил в черную тень. Я прополз мимо Картрайта на четвереньках, и там, где туннель обрывался, я лег ничком, прощупывая дно своим фонариком. Это определенно выглядело как вентиляционное отверстие, каменные стены, сглаженные давлением воздуха и воды и почти круглые по форме, как труба, уходящая под очень крутым углом. Я не мог видеть ее конца, потому что она изгибалась влево.

Холройд подполз ко мне, тяжело дыша в неподвижном воздухе туннеля. "Нам понадобится веревка, чтобы спуститься туда".

"Да", - сказал я, зная, что у моего отца не было веревки. Спуститься по трубе было бы нетрудно, остановив спуск спиной к одной стене, упершись ногами в другую. Но снова подняться наверх было бы невозможно. Я пытался восстановить в уме то, что произошло.

Я услышал звон спичек в коробке, и Холройд зажег одну, внезапная, ослепляющая вспышка, а затем пламя загорелось ровно, без малейшего движения. "Нет воздушного потока".

"Вероятно, она заканчивается ниже уровня моря". Если Берт был прав насчет той пещеры, то это, вероятно, было отдушиной для давления воздуха, вызванного штормовыми волнами в канале.

"Должно быть, он был в отчаянии, раз хотел спуститься туда".

И голос Картрайта позади нас сказал: "У него не было выбора".

Это было правдой, если бы он хотел сбежать. Но я знал, что то, что побудило его исследовать эту дыру, было его одержимостью поцарапанными рисунками древнего человека, его надеждой найти наскальные рисунки. Он спустился бы по ней, пока свет его ацетиленовой лампы был еще ярким. Сейчас он был бы во тьме.

"Van der Voort!" Холройд медленно подался вперед, сложив руки рупором у рта. "Доктор Ван дер Воорт!" Акцент северных провинциалов гремел в шахте. Мы внимательно прислушивались к самому слабому звуку. Но ответа не последовало, ни малейшего намека на ответ. "Это звучит глубоко".

"Мы все еще по меньшей мере в ста пятидесяти футах над уровнем моря", - сказал я.

"Да. Именно об этом я и думал. И если там внизу вода, то, боюсь, надежды мало ". Он отодвинулся назад и разворачивался. Повернувшись к Картрайту, он сказал: "Я полагаю, что наш легкий нейлон идет с "Лендровером"?"

"У нас на борту достаточно веревок", - сказал я ему.

"Тогда, чем скорее мы получим это, тем скорее узнаем, что там внизу". Он уже двигался обратно по туннелю.

Дневной свет и вид моря и неба были долгожданным облегчением после вызывающих клаустрофобию ограничений той пещеры. Соня пошла со мной обратно к лодке, ее последние надежды были связаны с погружением Берта. Он ждал нас, нетерпеливо расхаживая взад и вперед по палубе: "Вы нашли его?" И когда я покачал головой, он сказал: "Тогда чем, черт возьми, ты занимался все это время? Я предупреждал вас, что условия могут измениться".

"Ну, у них есть", - огрызнулся я; ни глотка воздуха, а лодка плывет к своему отражению так неподвижно, как будто она пришвартована в доке. "Нам нужно около пятидесяти саженей веревки, вот и все. Я отнесу это им, а потом сразу вернусь ". И я объяснил, для чего это было.

"Так ты думаешь, он все еще жив?"

"Я знаю, что это так", - голос Сони был полон решимости.

"Есть шанс", - сказал я, и мы посмотрели в оба конца. Он был под спасательными жилетами в рундуке на палубе, 60 морских саженей, намотанный на легкий деревянный барабан, и я поплыл с ним, пока Соня оставалась, чтобы помочь Берту начать погружение. Ганс спустился в кишечник, чтобы забрать веревку. Я передал ему это и отвел шлюпку задним ходом, и как только он увидел, что я возвращаюсь, Берт перелез через борт по трапу. Он выглядел большим и неуклюжим в своих ластах и цилиндре на спине, его живот выпирал там, где ремень с грузами заставлял плоть обвисать. Он не надел свой гидрокостюм, опасаясь зацепить его за камни. Я видел, как он надвинул маску на глаза, закрепил мундштук на месте, а затем Флорри передала ему это место, и, помахав в мою сторону, он перевернулся назад, чтобы исчезнуть под маслянистой поверхностью моря. Не успел я пройти и полпути до Короманделя, как мимо меня прошла вереница его пузырей, направляясь к берегу.

Соня взяла маляра, и когда я перекинул ногу через низкий фальшборт, Флорри вышла из рулевой рубки. "Берт просил передать тебе, что двигатель готов к работе, если он тебе понадобится".

Я посмотрел на нее. "Почему я должен?"

"Я не знаю". Ее лицо выглядело обеспокоенным, в уголках глаз обозначились морщинки напряжения. "Он был в состоянии из-за этого погружения все утро. Я думаю, это было ожидание - когда ты так долго не возвращался. Это заставляло его нервничать ".

Я посмотрел на небо и на юг, на открытое море, проверка погоды была настолько автоматической, настолько рутинной, что я едва осознавал это. Я думал о вентиляционном отверстии, о каменной трубе, уходящей в недра земли, по которой один из них соскальзывает вниз, веревка туго обмотана вокруг его талии, и о Берте, глубоко под водой, который следует за лучом своего прожектора в темноту пещеры. Один из них должен быть в состоянии дать ответ. Максимум час, и мы должны знать наверняка.

Я пошел в рулевую рубку и взял очки. С нашего причала была едва видна платформа под навесом. Если бы они нашли его, они попытались бы вызвать меня оттуда. В тот момент никого не было видно. Пот заливал мне глаза. Жара была сильнее, чем когда-либо. Я вытер лицо, завидуя Берту в прохладных глубинах. "Не хотите ли кофе?" - Спросила Флорри.

Я покачал головой.

"Это со льдом. У меня это в холодильнике с самого завтрака."

Кофе со льдом! Я кивнул. "Пожалуйста".

"Я принесу". Соня быстро ушла от нас.

Флорри поймала мой взгляд. "Ей нужно чем-то себя занять". И она тихо добавила: "Я тоже. Но тут ничего не поделаешь, не так ли? Просто подожди".

"Он чертовски хороший ныряльщик", - сказал я.

Она кивнула.

"Тогда о чем ты беспокоишься?"

Она преувеличенно пожала плечами. "Я полагаю, это из-за жары. Если бы мы были на Мальте, я бы сказал, что это была погода сирокко ".

Горячий ветер из Сахары всасывает влагу, когда он пересекает море. Я кивнул и поднял бокалы. Я заметил движение на платформе. Это был Котиадис, расхаживающий взад-вперед, курящий сигарету. Появился Завелас, и они немного поговорили, стоя лицом ко мне. Затем Котиадис кивнул, и они вышли на каменную тропу, быстро спускаясь к кишке. Несколько минут спустя лодка Завеласа вылетела в пролив, шум ее подвесного мотора, похожий на "шершень", быстро затихал в густом воздухе, когда она направлялась на север.

Соня принесла кофе. Оно было ледяным, черным и сладким, и мы пили его, ожидая в душной жаре открытой палубы. Флорри взглянула на часы, когда поставила свой бокал. "Его давно нет".

"Как долго?" Она всегда следила за тем, когда он ложился. "Двенадцать с четвертью минут".

"Перестань суетиться, ты, старая курица", - сказал я. Было удивительно, какой собственницей она была. Она могла назвать его неудачником, плюнуть ему в лицо, даже наставить ему рога, но она не могла без него обойтись — не могла выносить его из виду.

"Я не старая курица". Она улыбалась, в ее глазах была теплота, нежность. "Возможно, молодой". Она хихикнула. И затем, внезапно снова посерьезнев: "Берт - осторожный тип. Ты не мог этого не заметить." Теперь в ее глазах появился озорной блеск. "Не такой, как ты. Он любит все взвешивать, обдумывать каждую проблему. О большинстве вещей, которые он обдумывает так долго, что кому-то другому приходится решать за него. Но не тогда, когда он ныряет. Он не думает под водой; он просто реагирует. Он чертовски безрассуден." В ее голосе была нотка гордости, и я взглянул на Соню, задаваясь вопросом, вела бы она себя с такой необычайной непоследовательностью, если бы мы были женаты.

"У него есть чуть больше часа на погружение в этом резервуаре, и это без учета времени, которое он может провести над водой, исследуя пещеру".

Она кивнула. "Я все это знаю. Но я все еще беспокоюсь ".

Время тянулось медленно, мы втроем сидели на носовой палубе, солнца не было, воздух был густым, и его плотность действовала нам на нервы. Никто не окликнул нас из района навеса. На платформе никого не было, и новостей не было. Берт начал погружение в 11:17. Не прошло и получаса, как Флорри с беспокойством посмотрела на часы. К полудню она высказала свое беспокойство. Я тоже начал волноваться, жалея, что не настоял на том, чтобы самому спуститься в вентиляционную яму, что угодно, а не сидеть здесь и ничего не делать.

"У него осталось воздуха всего на три минуты". Голос Флорри был напряжен.

Я еще раз напомнил ей, что внутри пещеры ему, вероятно, не понадобится акваланг. Но я знал, что это ее не удовлетворило. Теперь она стояла, прислонившись к рулевой рубке, запасные водолазные часы неуклюже сидели на ее тонком запястье, когда она смотрела на стрелку, отсчитывающую секунды, время от времени бросая быстрый взгляд на скалы. "Пол. Я думаю, ты должен пойти и посмотреть, что случилось ".

"Он хотел, чтобы я был здесь, на борту".

"Я знаю это, но он был долгое время. Слишком долго." Ее голос был настойчив, в темных глазах внезапно появилась мольба. "Ты дважды был с ним внизу. Ты знаешь, как это сделать ".

"Я думаю, да". К тому времени часть ее беспокойства передалась и мне. "Я все равно включу передачу", - неохотно сказал я.

Когда я был внизу, в мастерской, я почувствовал легкое движение, Коромандель ожила, мягко покачиваясь на своих швартовах. А потом, когда я поднимался с запасным снаряжением для дайвинга, меня окликнул голос Сони. "Там кто-то на скалах, нас окликает". Я бросил цилиндр на пол рулевой рубки и схватил очки. Это был Василиос. Он показывал в сторону открытого моря. А потом он прыгал вниз по камням.

Я развернулся, быстро двигаясь к левому борту. В липкой дымке проступила темная линия, а за ней, по направлению к Итаке, белело море с разбитой водой. Моя реакция была немедленной, инстинктивной. Я потянулся к выключателю двигателя, включил его, а затем нажал на кнопку стартера. Большой дизель с глухим стуком вернулся к жизни,

"Нет. Нет, Пол." Флорри кричала на меня. "Ты не можешь оставить его". Но затем черная линия достигла нас, и налетел ветер, дикий вой в снастях. Корабль накренился. Волна подхватила нас, и она поднялась на носу, как лошадь, вставшая на дыбы, и ударила по основанию с таким толчком, что меня чуть не сбило с ног. Я выскочил из рулевой рубки, борясь с наклонной палубой и силой ветра, чтобы сбросить носовой крен. Флорри была там раньше меня. "Следи за своими руками!" Освобожденный, варп взял инициативу в свои руки, дымясь, когда повороты хлестали по кнехту, древесина обугливалась.

Теперь белая вода на отмели и вдоль всех прибрежных скал, а лодка раскачивается форштевнем по ветру. Но все еще слишком близко. Слишком близко. Шум моря и скал, великолепная какофония звуков, похожая на рев порогов, прояснила это. "Я отпущу корму", - крикнул я Флорри. "Ты берешь штурвал. Направляйтесь к центру канала ". Я увидел, как ее глаза расширились, рот приоткрылся, а затем, слава Богу, она направилась в рулевую рубку. Соня уже склонилась над перекосом якоря, когда я добрался до кормы. "Его заклинило", - крикнула она.

Я оттолкнул ее руки, не нежно. Нейлоновая леска была натянута так туго, что казалась не толще куска толстой бечевки. "Придется разрезать это", - крикнул я ей на ухо и побежал за ножом для подводного плавания, который был среди снаряжения, которое я притащил в рулевую рубку. Просто острый край задел натянутый нейлон, и он сел на мель и со звоном вылетел за корму, как порванная скрипичная струна. И Коромандель, освобожденный, с ревом поплыл вверх по каналу вместе с ветром. Флорри попыталась привести ее в чувство, но волны, отбивавшиеся от берега Меганиси, снесли ей голову, и ветер удержал ее. Я пытался сам, но это было бесполезно. И в любом случае это не имело значения. Даже если бы нам удалось обогнуть судно, мы никогда бы не смогли остаться там, сдерживая шторм, потому что весь канал быстро превращался в водоворот, когда волны, набегая на сужающиеся скальные стены, отбрасывались назад, чтобы в хаосе встретиться посередине. Я прибавил мощности и помчался к северной оконечности острова, где на нас обрушились сквозняки, весь корабль дрожал; но здесь, по крайней мере, море было спокойным, близко под подветренной стороной утесов.

К тому времени, когда мы бросили якорь в Порт-Вати, Флорри была в состоянии шока, моменты истерики чередовались с длительными периодами, когда она просто сидела, тихо причитая про себя, ее глаза смотрели в пространство. Она была убеждена, что Берт мертв, и, увидев, как "милрейс" пересекает ла-Манш, я не очень высоко оценил его шансы на выживание, особенно учитывая, что ветер не ослабевал в течение добрых четырех часов. К ночи все стихло окончательно, все стихло, и небо прояснилось.

Но задолго до этого я снялся с якоря и завел корабль под скалы к западу от Спильи, в пределах видимости канала, ожидая, пока море успокоится. Вскоре после 17:00 я высунул наши луки из-за угла. Волнение на море все еще было сильным, но с поднятием ветра оно быстро стихало. Когда мы поравнялись с Тиглией, с отмели за островом отчалила лодка - Василиос отчаянно махал нам.

Флорри схватила очки. "Он указывает назад, на бухту. Это Берт. Я уверен, что это Берт ". Она смеялась, почти плакала, когда я повернул руль влево. Я поймал взгляд Сони, нам обоим было интересно, как бы она восприняла, если бы мы нашли его мертвым там, на пляже. Бортом к волнам, лодка бешено закачалась, а затем мы оказались с подветренной стороны Тиглии, и Василиос был рядом, возбужденно крича, поток греческого терялся в грохоте двигателя.

"Ливас", - сказала Соня. "Он продолжает повторять слово "ливас". Я не понимаю, что он имеет в виду ".

Василиос карабкался на борт. Флорри, скорчившаяся у фальшборта, громоздкая в своих алых клеенках, взяла художника. Он что-то сказал ей, а затем побежал на нос, босиком по мокрой от брызг палубе. "Это Берт", - позвала она, ее лицо побелело. "Он проведет вас внутрь и справится с якорем". И она исчезла на корме, чтобы пришвартовать маляра.

Он подвел нас вплотную к острову и отдал якорь на участке спокойной воды, эхолот показывал едва ли три фута под нашим килем, бледный песок и скалы острова возвышались над нашей мачтой. Баллон с аквалангом Берта лежал на пологом песке бухты; его ласты тоже - одинокая, трагическая груда снаряжения,

Василиос подошел к корме, когда Флорри подвел его лодку к борту. Он заговорил с ней, быстро, настойчиво, и ее лицо прояснилось. "С ним все в порядке". Она внезапно села на ограждение, наполовину смеясь, наполовину плача, облегчение захлестнуло ее. "Он говорит, что ранен. Я думаю, у него сломана рука. Но он жив ". И она добавила: "Его поймали в пещере ливы. Он проплыл весь канал под водой со сломанной рукой. Разве это не замечательно!" Она была сгустком эмоций, гордости и возбуждения, сияющих в ее глазах.

Василиос устроил его так удобно, как только мог, с подветренной стороны нескольких скал в задней части бухты. Когда мы добрались до него, возбуждение исчезло из глаз Флорри, сменившись любовью и огромной нежностью. Она была ему как мать, когда мы несли его к лодке и переправляли в Коромандель.

Он испытывал сильную боль, кость его левого предплечья была сломана между запястьем и локтем и проступала белой полосой сквозь сырую, покрытую синяками плоть. Он потерял много крови, и его лицо было бледным под темным загаром. Но он был в сознании, и пока я доставал ампулу с морфием из аптечки, он стиснул зубы и попытался рассказать мне, что с ним случилось там, в затопленной бухте.

Он появился у входа в расщелину в 11.21. Глубина 38 футов. В свете прожектора было видно, что расщелина продолжается, нет заграждения, и, казалось, она расширяется примерно на пять или шесть ярдов. Он подробно описал мне вход, чтобы я мог найти его снова, сказал он. Щель под упавшей плитой была едва ли 2 фута высотой, и после того, как он поцарапал свой цилиндр и чуть не порвал воздушную трубку о корягу, он повернулся на бок. Примерно через два ярда он был вынужден развернуться в обычное положение, а чуть дальше скала над ним очистилась, и он смог использовать ласты. Еще несколько ярдов, и пятно показало, что стены отступают с обеих сторон. Казалось, он вошел в большую пещеру. Глубиномер показывал 36 футов. Следуя азимуту 240 °, что примерно соответствовало направлению, в котором находился вход, он проплыл через пещеру и был поднят сплошной стеной скалы на дальней стороне. Расстояние по его расчетам составляло около 20-25 ярдов. Не обнаружив никаких признаков продолжения туннеля, он затем обошел стены, сохраняя глубину от 35 до 40 футов.

"Я подумал, что посмотрю, какой высоты это было тогда", - сказал он, протягивая правую руку, чтобы я мог закатать его рукав, чтобы сделать инъекцию. "Я пробил крышу примерно на высоте пятнадцати-двадцати футов, и именно тогда я обнаружил продолжающуюся галерею, зияющую дыру, уходящую довольно круто вверх". У него перехватило дыхание, когда я не слишком умело воткнул иглу в его плоть. "Затем я оказался в расширительной камере другого типа, вода была затемнена осадком, а мой датчик показывал практически ноль. На самом деле, моя голова вынырнула из воды почти сразу. Это была довольно большая пещера, по форме напоминающая ромб, с продолжающимися галереями на каждом конце и отверстием в крыше, довольно маленьким отверстием, с которого свисала веревка ".

"Это был нижний конец вентиляционного отверстия?"

Он кивнул. "Похоже на веревку, которую мы им одолжили - нейлоновая, понимаете, и того же размера, конец ее волочится по воде".

"Ты им звонил?"

"Да, но я не получил никакого ответа. И в пещере никого не было видно, что меня не удивило - спуститься по веревке можно было достаточно легко, но подняться обратно было бы чертовски невозможно ".

"Слишком высоко?"

"Нет, дело было не в этом. Около десяти или двенадцати футов, вот и все. Но отверстие для выброса было наклонным, так что веревка прилегала вплотную к гладкому выступу скалы. Ты бы никогда не обхватил его пальцами, не тогда, когда весь вес твоего тела тянется за веревкой ".

"Они могли завязать это через определенные промежутки времени; или просто обвязать это вокруг своего тела и вытащить наверх".

"Ну, они не сделали ни того, ни другого". Он сказал это раздраженно, его голос немного ослаб. "Но там, внизу, кто-то был".

"Кто это был? Ты видел его?"

"Нет, я никого не видел".

"Тогда откуда ты знаешь, что там кто-то был?"

"Я просто почувствовал это. Так ты чувствуешь, когда рядом акула. Своего рода присутствие".

Морфий начал действовать гораздо быстрее, чем я ожидал, его глаза опустились, голос затих. "И затем, вы видите, в центре внимания. Я доплыл до западной оконечности. В этом конце пол пещеры поднимался из воды темным изгибом, похожим на спину кита. Очень скользкий. Но мне удалось выбраться и взобраться на выступ, ведущий в галерею. Это было низко. Поднимающийся по кривой. Я поставил спот на место и снял цилиндр со спины. Я расстегивал свой ремень. Я не хотел, чтобы гири или ласты мешали мне, когда я карабкался в

та галерея. И затем центр внимания переместился. Я ухватился за нее, и балка дико качнулась, когда мои ласты выскользнули из-под меня. Вот тогда я упал. Я упал примерно на шесть футов - в темноту". Теперь он был сонным, его голос затихал. "Никакого внимания. Это ушло. Я клянусь, что он был выключен ". Его слова были невнятными, голова начала кружиться.

"Кто-то забрал это - ты это имеешь в виду?"

Он неопределенно кивнул. "Ты мне не веришь..."

"Ты ударился головой. Все погрузилось во тьму". Это было единственное возможное объяснение.

"Конечно. Нокаутирован. А потом всплеск." Его голова опустилась. "Напугал меня. Вот что меня напугало. И тело."

"Какое тело?"

"В воде. . что-то … это тронуло меня ".

"Мой отец? Это был мой отец?"

"Не знаю. Темно, ты видишь, и волна, и эта окровавленная рука." Его голос затих. "Нет света. Я долго надевал цилиндр, потом нащупывал свой путь, вспоминал. ." Его глаза закрылись.

Рука Флорри коснулась его лба, разглаживая морщины. "Сейчас у него больше не болит?" Я кивнул, вернулся в рулевую рубку и завел двигатель. Мы подняли якорь, а затем я вывел судно из мелководья и повернул носом на север.

"Куда ты направляешься?" Спросила Соня. "Левкас? В Левкасе наверняка есть врач ".

"Нет, Вати", - сказал я. "Я хочу поговорить с Котиадисом". Берт мог себе это представить. Он был напуган и наполовину оглушен болью. Но кто-то должен был быть проинформирован. "Он скажет нам, где найти врача".

Василиос присоединился к нам в рулевой рубке. Та же грязная футболка, те же потертые шорты цвета хаки. Я был за рулем, думая о старике. Тело, сказал Берт. Но он мог это вообразить. И в центре внимания? Неужели он и это вообразил? Это могло сорваться. Но какой-то инстинкт подсказывал мне, что это не ускользнуло, что присутствие, которое он почувствовал, было реальным. Я перевожу управление двигателем на максимальные обороты. Это был мрачный вечер, лучи солнечного света косо падали на воду, подбрюшья облаков были черными и хмурыми, и мой разум был омрачен страхом трагедии.

В Вати Котиадис пообещал лично встретиться с Холройдом, как только условия позволят ему спуститься по каналу. Тем временем он посоветовал нам по пути в Левкас заехать в Скропио в надежде найти там врача. Это была удача, потому что среди гостей на этом острове миллионеров мы нашли выдающегося афинского хирурга. Он не только вправил Берту сломанную руку, но и настоял, чтобы они с Флорри оставались на вилле, пока он не оправится от шока и легкого сотрясения мозга.

"Тебе лучше взять Коромандель", - сказала Флорри. "Я уверен, Берт согласился бы". Я бы все равно взял это. Я думаю, она знала это. Это было после того, как она вернулась за одеждой, в которой они нуждались, лакированным катером у борта и машиной, ожидающей ее на причале. Последовал длинный список инструкций о еде на борту и необходимости выключить газ на камбузной плите, а затем она оказалась на катере, и быстрым взмахом руки ее унесло в сторону темного, как сосны, силуэта острова.

На часах рулевой рубки было 21.34, и десять минут спустя мы подняли якорь и на автомобиле выходили из маленькой естественной гавани, аромат смолы сосен преследовал нас, пока мы не оказались в открытой воде Порт-Дрепано.

Это был первый раз, когда корабль был в нашем распоряжении. Такая возможность для двух влюбленных людей, и все, что мы делали, это держали друг друга за руку и вглядывались в ночь, высматривая огни Элиа на северо-восточном углу Меганиси, которые позволили бы нам расчистить отмели между Скропио и Порт-Вати. И в Вати ... если бы новости были хорошими, тогда мы могли бы расслабиться здесь, на борту, на корабле для самих себя, ни для кого другого. И внезапно я подумал о Флорри.

Но Соне не нравился Флорри. Она не была похожа ни на одну девушку, которая была у меня раньше. И даже когда я представлял, как это будет, я знал, что когда это произойдет, это будет каким-то образом совершенно по-другому.

"Если нет новостей. ." ее пальцы сжались на моих. "Ты попытаешься погрузиться под воду - так, как нырял Берт?"

Наши мысли были заняты совершенно разными вещами. "Вот веревка", - сказал я. "Они уже должны были его вытащить".

Но какое-то интуитивное чувство, казалось, предупреждало ее, что все будет не так просто. Она хотела знать, сколько у меня было практики, насколько я эксперт. Я не сказал ей, что совершил всего два погружения по указанию Берта. Самая глубокая глубина, на которую я опускался, была двадцать футов, и это в кристально чистой воде Эгейского моря. "Берту не повезло, вот и все", - сказал я. Нет смысла двоим из нас бояться.

Была почти полночь, когда мы, наконец, добрались до Порт-Вати, деревни в темноте, нигде не было видно ни огонька. Как только был спущен якорь, мы отправились на берег в шлюпке. Завелас видел, как мы входили, и он встретил нас на набережной. Его лицо было серьезным. Часть крыши главной пещеры обрушилась. Василиос только что принес новости. "Он говорит, что на расчистку обвала может потребоваться два дня, может быть, больше, и им понадобится древесина для поддержки крыши". Он рухнул в том месте, где мы преодолели предыдущее падение.

"Кто-нибудь пострадал?" Я спросил.

"Василиос не сказал, так что я думаю, что нет". Он взглянул на Соню. "С твоим братом все в порядке. Он был на открытом месте с англос, сооружая веревочную лестницу."

"Какой англос?" Я спросил. "Картрайт?"

"Не-Картрайт".

"А как насчет Холройда?"

"Профессор Холерод пропал. Тоже грек из Спилья-Томазиса."

"Ты хочешь сказать, что они в ловушке по другую сторону водопада?"

"Я думаю, да. Но не волнуйся. Котиадис там, и утром мы привезем древесину для поддержки крыши. Также час назад отсюда в Левкас отправляется каик с инструкциями для патрульного катера прибыть сюда с большим количеством древесины ". Волосатая рука схватила меня за руку. "Не волнуйся. Два дня, и мы их вытащим. Хорошо? Это не слишком много. Просто пришло время решить, есть бог или нет, а?" И он похлопал меня по плечу-

дер, нежно улыбающийся. "Завтра мы грузим древесину и начинаем копать. Может быть, мы окажемся внутри за один день. А вот и твой друг, прибывший на каике сегодня вечером - старик, который был с тобой, когда ты приехал в первый раз."

"Доктор Гилмор?"

"Да, это он. Он ушел спать к паппам в свой дом ".

"С ним все в порядке?" Спросила Соня.

"Конечно, с ним все в порядке. Я думаю, он крепче, чем кажется. Два дня в лодке - это долгий срок для мужчины его возраста." И он добавил: "Ты пойди и повидайся с ним утром. Я рассказываю ему, что происходит, но думаю, он слишком устал, чтобы понять. Он продолжал качать головой и говорить, что профессор и доктор Ван дер Воорт не должны быть вместе. Казалось, его беспокоило, что профессор Холерод был заперт в пещере вместе с Доктором."

Меня это тоже беспокоило, и лицо Сони было белой маской в темноте. Но, по крайней мере, она не слышала бессвязного упоминания Бертом тела.

Мы договорились, что бревна для укрепления крыши будут доставлены в Коромандель первым делом утром, а затем Завелас отправился к себе домой. Соня поехала с ним, предоставив мне возвращаться в Коромандель одному. Это было совсем не то, что я планировал.

Я привязал шлюпку к кнехту на корме, а затем облегчился при свете звезд. Ночь была мягкой и очень тихой, вода ярко фосфоресцировала. Это был первый раз, когда корабль был в моем распоряжении, и когда я спустился вниз, салон показался мне странно пустым. Полная тишина окутала меня. Я налил себе бренди и немного посидел, думая о пещере с неустойчивой крышей, о Холройде и греке, брошенных в темноте новым падением.

Слабое жужжание нарушило тишину. Откинув голову назад, я слышал, как он вибрирует в корпусе, постепенно становясь громче. Подвесной мотор.

Я поднялся на палубу. Звук исходил от входа в залив. И вскоре я смог разглядеть смутные, темные очертания лодки. Это прошло довольно близко, Василиос вернул Котиадиса назад. Но, хотя я окликнул их, они держались набережной, мой голос утонул в отвратительном шуме двигателя, похожем на звук ленточной пилы. Затем я спустился в мастерскую и осмотрел снаряжение Берта для дайвинга, отметив, что два баллона все еще были полны, мысленно проверяя процедуру.

Был почти час дня, когда я лег спать. Это был долгий, изнуряющий день, и я устал, возможно, слишком устал, потому что, несмотря на бренди, мой разум продолжал прокручивать все детали, особенно подробности погружения Берта.

Вскоре после половины седьмого меня разбудил удар лодки о борт и звуки греческих голосов. К тому времени, как я надел шорты и добрался до рулевой рубки, первый брус был свален на палубу. Это был великолепный день, солнце уже пригревало, а на воде поблескивала легкая дымка. Древесина была грубой, греки не слишком нежными, и к тому времени, когда я проследил за ее укладкой, Завелас был рядом с доктором Гилмором.

Он совсем не выглядел уставшим. Яркий, как пуговица, подумал я, помогая ему подняться на борт, пока Соня удерживала лодку ровно. "Надеюсь, я не заставил тебя ждать". Он пожал мне руку, официальный и щеголеватый в своем сером костюме и панаме. "Прекрасное утро". Он стоял, улыбаясь и оглядываясь вокруг. "Так приятно снова быть на воде. В Лондоне было очень жарко - волна жары. Но у меня был день на Уимблдоне - очень хороший теннис, превосходная мужская четверка ". Соня передала мне его чемодан и ручную ручку. "Книжные подарки", - сказал он. "Вот почему он такой тяжелый. Мне удалось раздобыть превосходный трактат по подводной археологии для мистера Барретта. Как ты думаешь, ему это понравится?"

"Я уверен, что он это сделает", - пробормотал я.

"Хорошо, хорошо. И есть книга Холройда. Я думал, это тебя заинтересует. Также машинописный текст статьи, которую он прочитал. Самый показательный." И затем, почти не переводя дыхания: "И мне жаль слышать о мистере Барретте. Бедняга. Я с таким нетерпением ждал встречи с ним снова. Ему сильно больно?"

"С ним все будет в порядке", - сказал я.

Соня перекинула ногу через фальшборт. "Доктор Гилмор. Я думаю, нам лучше уйти сейчас ".

"Да, да, конечно, моя дорогая". Он улыбнулся мне тем же быстрым, птичьим взглядом. "Я слишком много говорю, а ты, естественно, торопишься. Но так приятно видеть тебя снова ".

Она отвела его вниз, и я завел двигатель, пока двое греков, которые укладывали древесину, разбирались с якорем. Завелас снял их, и когда я направился к входу, Соня высунула голову из коридора салона. "Пол. Ты хоть завтракал?"

"Это подождет", - сказал я ей. Я не был так уж голоден.

"Нет, этого не будет. Нет, если тебе придется совершить это погружение ". Она была напряжена, взволнована, и это было видно по ее глазам. "Кофе с яйцами? Я знаю, что на борту есть яйца. Я сам купил их для Флорри - только что уложенные и размером с шарики для пинг-понга."

Вскоре снизу начал подниматься запах кофе. А затем в рулевую рубку поднялся Гилмор, выглядевший немного неуместно в светлых брюках из прозрачной ткани и синей рубашке, украшенной малиновыми морскими коньками. "Я надеюсь, что мой довольно странный наряд не собьет вас с курса".

"Очень подходит", - сказал я.

Он улыбнулся, немного смущенно. "Один из моих студентов - теперь очень уважаемый профессор - настоял на том, чтобы заняться моим гардеробом. Это было действительно довольно весело - я думаю, ему понравилось ". Он на мгновение замолчал, глядя на громаду Левкаса прямо перед собой, его глаза прищурились от яркого света. "Теперь я хочу поговорить с тобой о твоем отце и этом человеке, Холройде. После того, как мы доберемся до пещеры, может не быть времени, поэтому я лучше расскажу тебе вкратце сейчас." Он взгромоздился на откидное сиденье сбоку от рулевой рубки.

Он быстро обрисовал ситуацию так, как он обнаружил ее по возвращении в Кембридж. Холройд полностью сотрудничал, отправив свои образцы на анализ, назначенный комитетом, с единственной оговоркой, что он присутствовал на всем протяжении и что кости и артефакты никогда не упускались из виду. Это комитет счел разумным, поскольку его обвиняли не только в хищении чужой работы, но и в подделке основы его статьи.

Гилмор прибыл в Кембридж 1 июня, всего за два дня до решающего заседания комитета. К тому времени все тесты были завершены, и результаты были известны. Все без исключения они оказались удовлетворительными. Он дал мне краткое изложение результатов, охватывающих хронометрическое и относительное датирование, со ссылкой на геологическую структуру, в которой они были найдены, и, наконец, метод углерода-14. "Этот последний дал дату для всех трех фрагментов черепа примерно двадцать семь тысяч лет назад, и зубы и кости были того же периода. Они даже прошли тест на содержание фтора, так что когда я прибыл, коллеги-члены комитета встретили меня с определенной прохладой, в некоторых случаях с откровенной враждебностью. Все они, конечно, были значительно моложе меня, и Холройд использовал этот факт в своих интересах, подразумевая, что мои идеи были допотопными, а сомнения, которые я высказал по поводу его открытия и теории, объяснялись старческим возрастом ".

Появилась Соня с подносом, привлеченная в рулевую рубку запахом кофе. "Ты мог бы подождать. Я тоже хочу это услышать ". Она наливала кофе, пока он повторял то, что только что сказал мне. "Ну, если профессор Холройд считает тебя маразматиком, он будет в шоке, когда увидит тебя в этой рубашке".

"Это был не просто Холройд. Это была большая часть комитета ". Он улыбался, сложив руки на груди, и был так доволен, что, казалось, обнимал самого себя. "Даже Стефан думал, что я зашел слишком далеко. И Грауэрс ясно дал понять, что сомневается в том, что у меня есть какие-либо доказательства, подтверждающие мою атаку на такого выдающегося представителя академического мира ".

Тогда мы отъехали от Спильи, и Соня села за руль, в то время как я сидел на откидном сиденье по правому борту, ел свой завтрак и зачарованно слушал рассказ Гилмора о сцене, когда Следственный комитет собрался в лекционном зале Тринити-колледжа. Включая Холройда и его самого, присутствовали восемь мужчин и одна женщина. Ожидалось, что разбирательство не займет много времени, простая формальность, чтобы очистить имя Холройда. Образцы были разложены на столе перед ним.

"Я должен сказать вам, - сказал Гилмор, - что его заявление о том, что фрагменты черепа были найдены им самим и двумя другими членами экспедиции, и что их открытие никоим образом не было связано с Питером Ван дер Воортом, было принято, и по причинам, которые станут самоочевидными, я не оспаривал это.

"Слушания открыл профессор Грауэрс, кратко изложив причины формирования следственного комитета. Затем он призвал меня повторить обвинения. "Или вы, возможно, пожелаете отозвать их ввиду проведенных тщательных проверок?" Я сказал, что не желаю ничего отзывать, за исключением первого обвинения в присвоении заслуг за работу другого человека. Затем я снова задал вопрос Холройду, спросив его напрямик - было ли обнаружение фрагментов черепа каким-либо образом связано с доктором Ван дер Воортом? "Ответ на это - нет", - сказал он, адресуя свой ответ не мне, а комитету - Грауэрсу, в частности. Я полагаю, что любой такой политически проницательный человек, как Холройд, учится быть непревзойденным лжецом. Он сказал это категорично, а затем, все еще стоя лицом к Комитету и говоря своим грубоватым, честным северным тоном, он сказал: "Ван дер Воорт работал в этом районе в прошлом году. Я никогда не пытался скрывать это от вас, джентльмены. В силу обстоятельств, о которых вы уже знаете, у меня не было возможности обсудить это с ним. Как я уже говорил ранее, информация, которая привела меня на сайт, была взята из греческого источника. Возможно, он посещал сайт. На самом деле, теперь я верю, что он это сделал. Но он не смог полностью осознать, что это такое. Вместо этого - и это я узнал впоследствии - он сосредоточился совсем в другом месте, не на острове Меганиси, а в бухте, известной как Дессимо на Левкасе".

Гилмор улыбнулся. "Видишь ли, это полуправда. Так намного убедительнее. И они поверили ему. Но чтобы внести абсолютную ясность, я спросил его, берет ли он в таком случае на себя полную ответственность за подлинность образцов. Тогда он смотрел на меня, и мне показалось, что я увидел растущую вспышку сомнения

в его глазах. Но к тому времени он слишком глубоко посвятил себя делу. "Конечно". И это было все. Тогда он был у меня, при условии, что я правильно угадал намерения Питера."

Он сделал паузу, его глаза осматривали рулевую рубку. "У тебя нет сигареты, не так ли?"

Я нашел для него сигарету и прикурил. "Глупо с моей стороны, но я теперь никогда их не ношу. Предполагается, что они вредны для меня ". Он с благодарностью затянулся сигаретой, держа ее, как обычно, между большим и указательным пальцами, как будто никогда в жизни не курил. "Итак, на чем я остановился?"

"Намерения доктора Ван дер Воорта", - сказала Соня. "Я не совсем понимаю. Он не мог ничего замышлять ".

"О, но он сделал это, моя дорогая. Это была его месть. Он спланировал это, каждый шаг ". Он мягко улыбался сам себе, как будто наслаждался какой-то личной шуткой, и его глаза были далеко, там, в том лекционном зале в Тринити. "Вы помните, я рассказывал вам обоим о пилтдаунском черепе, о том, как он годами дурачил всех. И я также рассказал вам, как Питера поймали на подделке улик. Пилтдаун всегда имел для него фатальное очарование. Теперь, если только мое понимание человеческой природы - его в частности - не было совершенно неточным, он сделал это снова. Но на этот раз он подстроил все так, что человек, который использовал его работу раньше и делал это снова, понесет ответственность. По крайней мере, на это предположение я опирался, когда повторил свои обвинения и прямо в лицо обвинил Холройда в подбросе фрагментов черепа в тех раскопках, чтобы подтвердить теорию, которую он позаимствовал у другого человека ".

"Но я не вижу..." Соня повернулась к нему, очарованная, ее глаза сияли. "Как ты мог быть уверен? Как ты мог это доказать?"

Она была слишком взволнована, чтобы сосредоточиться, и я забрал у нее руль, потому что мы были близко под утесами, поворачивая в канал Меганиси. Позади себя я услышал, как Гилмор сказал: "Это было то, что они хотели знать, все они враждебны. И я не был уверен, что смогу это доказать. Я играл на интуиции, не более того. Я был в стране всего два дня, а эксперты работали над этими образцами почти неделю. Поскольку весь комитет был против меня, даже Стефан Фейтмайер, я не собирался разыгрывать свою карту, пока не увижу их. Видите ли, все зависело от того, что они не использовали счетчик Гейгера. Я не думал, что у них было. Слишком просто для них. И в любом случае, слишком очевидно. Человек с положением Холройда, если бы он приправлял раскопки поддельными образцами, не проговорился бы о том, что раскрыло пилтдаунскую мистификацию. Тем не менее, они провели тест на содержание фтора. Но в основном дело Холройда основывалось на четырнадцатом углеродном анализе, который дал аналогичную датировку для всех его образцов. Комитет был готов принять это как неоспоримое доказательство ".

"Но это было, несомненно", - сказала Соня. "Если бы все они были одного и того же числа..."

"Они все еще могут быть с разных сайтов".

"Вы имеете в виду, что доктор Ван дер Воорт намеренно собрал вместе фрагменты из разных мест? Я не могу в это поверить. Чтобы быть уверенным, что они выдержат испытания, все они должны были быть датированы углеродом ".

"Именно". Гилмор счастливо улыбался.

"Но у него не было возможностей для тестирования - ни здесь, ни в Амстердаме". Она уставилась на него. "Вы хотите сказать, что они были из России?"

"Конечно. Все они. Примерно на ту же дату - двадцать семь лет до н.э., все с примерно одинаковым содержанием фтора. И место, в котором он их похоронил, тоже было правильным. Но что-то должно было быть, иначе не было смысла ему это делать. Должен был быть какой-то простой способ дискредитировать Холройда, и я полагался на свое предчувствие, что он использует Пилтдаун в качестве модели ".

Он сделал паузу, все еще улыбаясь, почти обнимая себя от удовольствия. "Они сидели там, все они смотрели на меня, и я думал, каким старым дураком я был, рискуя собственной репутацией ради человека, которого я видел всего один раз с тех пор, как он был студентом. В академическом мире нет пощады, и напасть на такого влиятельного человека, как Холройд, было равносильно самоубийству. Я встал и направился к двери, не сказав

на пару слов. Они, наверное, подумали, что я ухожу, побежденный ". Он слегка усмехнулся и выбросил окурок своей сигареты через дверь рулевой рубки в море. "По крайней мере, так это выглядело, когда я вернулся в комнату с молодым техником и оборудованием, которое я позаимствовал у геологии. Они все разговаривали, а потом внезапно остановились и уставились на меня, и в комнате воцарилась какая-то ошеломленная тишина ".

Я убавил обороты, и теперь он встал так, чтобы видеть дальше по каналу. "Этот остров, должно быть, Тиглия. Это было место раскопок. Теперь я вспомнил." Он рассеянно потянулся за пачкой сигарет, которую я оставил лежать на полке над приборной панелью. "Если бы я сошел на берег в тот день, я мог бы быть тем, кто обнаружил эти фрагменты черепа".

"Но ты бы не стал утверждать, что это твое собственное открытие", - сказал я.

"Нет. И я полагаю, в этом разница".

"Но что случилось?" - Спросила Соня. "Вы не рассказали нам, что произошло".

Он улыбнулся. "Ты хочешь, чтобы тебе все объяснили. Что ж, именно этого я и ожидал. Нам не нужно было заходить дальше фрагментов черепа. Череп кроманьонца дал один результат, два черепа неандертальского типа - совершенно другой результат. Не было никакого спора. Этого не могло быть, когда счетчик Гейгера щелкал, доказывая вне всякого сомнения, что два типа черепа не могли быть найдены в одних и тех же раскопках. Конечно, Холройд начал пытаться выпендриваться. Но они все сидели там, уставившись на него, сначала ошеломленно, затем обвиняюще, и слова просто застряли у него в горле. Наконец он поднялся на ноги и вышел, оставив черепа лежать на столе. В каком-то смысле это было более отвратительно, чем что-либо другое - его внезапное полное отсутствие интереса к ним ".

"Было ли какое-нибудь публичное объявление?" Я спросил.

"Нет, нет, мой дорогой друг, конечно, нет. Пресса никогда не была в этом замешана, и официально все это будет замято. Но, без сомнения, это просочится наружу. Уже много разговоров. Хотя

Холройд еще не ушел ни из одного из комитетов и других органов, в которых он работает, это будет его концом. Если не. . Он сделал паузу, чтобы прикурить сигарету, которую взял.

"Если только что?" Я спросил, потому что он смотрел через лобовое стекло, его мысли, очевидно, были заняты чем-то другим.

"Он очень умный оратор, очень убедительный. Скорее политическое, чем академическое животное, и не стоит недооценивать его по этому поводу. Если бы он сейчас придумал что-нибудь эффектное... " Он быстро взглянул на меня, бросив быстрый взгляд. "Прошлой ночью - тот бывший полицейский - он сказал, что на стене этой пещеры был нарисован носорог и что Холройд был очень взволнован этим".

"Там тоже есть северный олень", - сказала Соня. "И что-то похожее на слона - просто царапины, очень слабые".

"И эти гравюры были обнаружены Питером Ван дер Воортом, а не Холройдом?"

"Да", - сказал я. И я рассказал ему, как я нашел своего отца, работающего на камнепаде той ночью, о его отчаянном желании прорваться в пещеру за ним.

Он кивнул. "Это то, что я подозревал, что он был на чем-то действительно важном. Вот почему я поспешил сюда, как только узнал, что Холройд уехал в Грецию. Я испугался. ." Он колебался, глядя на меня, странно взволнованный. "Однако, это случайность. Мне сказали, что это землетрясение ". Он покачал головой. "То, чего никто не мог предвидеть. Тем не менее, если Питер мертв, тогда Холройд может обоснованно заявить. ." Он слегка пожал плечами. "Что ж, нам просто остается надеяться на лучшее".

Тогда мы проезжали Тиглию, скальный желоб открылся, и там лежала лодка, едва виден шрам от выступа. Я указал ему на это, и он, прикрыв глаза от яркого света, уставился на это, его интерес усилился: "Идеальное место, очень типичное - при условии, конечно. . Он подошел к двери рулевой рубки, оглядываясь на квартал порта на площадке на Меганиси под скальной вершиной. "Их двое, и оба естественных наблюдательных пункта. Скажи мне, твой отец говорил что-нибудь об уровне моря здесь - каким он был бы двадцать

тысячу лет назад?" И когда я объяснил, что все к югу от нас, вплоть до африканского побережья, по его мнению, представляло собой одну обширную равнину, а Меганиси был западным склоном вулкана, он энергично закивал головой.

"Ты думаешь, это возможно?" Я спросил.

Он улыбнулся. "Все возможно. Но доказательства-это другое дело. Мы так мало знаем". Он смотрел на берег Меганиси. "Вулкан, говоришь". Его глаза блестели, как у птицы на солнце.

"Он думал, что это могло быть извержение - более сильное извержение, чем Санторин".

Он кивнул, глядя вперед, на далекие очертания Итаки. "Фантастика! И фрагменты черепа, те кости, которые он отправил на датировку - по крайней мере, тридцать тысяч лет назад." И затем, говоря тихо, как будто сам с собой: "Еще в те далекие времена этот человек знал, как измельчать самые твердые вещества для изготовления режущих инструментов - кремень, например, и кретин. А в вулканических регионах - хрупкое, черное, похожее на стекло вещество, которое мы называем обсидианом. Это старейшая и самая базовая из всех отраслей промышленности, и недавно были приведены очень веские доводы в пользу этих примитивных промышленных центров - этих городов сообщества, как вы могли бы их назвать, основаны на наличии пригодного для переработки сырья - предшественника земледелия. Это отодвинуло всю концепцию городских центров намного дальше в прошлое ". У него, по-видимому, была собственная теория о том, что пещерные художники были продуктом этих первых городских сообществ, средством поощрения охотников, от которых они зависели в обмене своей продукцией, и что именно превосходная организация, разработанная кроманьонцами, уничтожила неандертальцев.

"Возможно, немного притянуто за уши", - пробормотал он. "Но кое-что я хотел бы обсудить с Питером, особенно если он обнаружил работы пещерных художников так близко к местности, которая могла быть богата обсидианом". Он покачал головой, улыбаясь про себя. "Все научные исследования предыстории - это своего рода головоломка с лобзиком. Сопоставление фактов с теориями до тех пор, пока сумма всех фактов не создаст, без сомнения, полную и неопровержимую картину ".

Маленькая лодка выныривала из кишечника, направляясь к нам. Это был Василиос, а на носу был Ханс, его светлые волосы были сразу узнаваемы. Он поднялся на борт, в то время как Василиос убирал носовую часть.

Мы разгрузили древесину, сбросив ее в воду, где Василиос закрепил ее веревкой для буксировки на берег. И пока он помогал мне выкинуть это за борт, Ханс рассказал мне, что произошло в пещере накануне. Обвязав вокруг талии позаимствованную веревку, он спускался по вентиляционному отверстию, пока не достиг точки, где оно соединялось с пещерой, в которой Берт всплыл. Он подтвердил, что эта пещера имела форму ромба и что галереи вели в нее с обоих концов; также, что на нее, по-видимому, повлияли приливные колебания или приливная волна, поскольку стены и склоны обнаженной скалы были влажными на вид и черными от слизи. После неоднократных звонков, не получив никакого ответа, он отвязал веревку, обвязанную вокруг его талии, и снова поднялся по вентиляционному отверстию, чтобы доложить Холройду.

Я спросил его, оставил ли он конец веревки свисать в воду, и он сказал, что оставил. Тогда Картрайт хотел спуститься вниз, но Холройд постановил, что в этом нет смысла, пока у них не будет какого-то средства, с помощью которого они могли бы быть уверены, что выберутся из пещеры после того, как спустятся в нее. Наконец, было решено соорудить что-то вроде веревочной лестницы, и они с Картрайтом забрались обратно через щель, образовавшуюся при камнепаде, чтобы сделать это. Холройд остался внутри пещеры, чтобы осмотреть стены на предмет гравюр и сделать грубые рисунки.

"Предположительно, у него был с собой фонарик?"

"Да. И грек остался там, чтобы подержать это для него ".

"А как насчет веревки? Верхний конец был к чему-нибудь прикреплен?"

"Лом. Мы закрепили его поперек верхнего конца вентиляционного отверстия ".

Затем я спросил его, может ли он вспомнить точное время обрушения крыши.

"Да". - сказал он. "Как только мне рассказали, что произошло,

Я посмотрел на свои часы. Я подумал, что время может быть важным. Падение произошло незадолго до половины двенадцатого."

"И сколько времени прошло с тех пор, как вы покинули Холройд?"

"О, примерно четверть часа, двадцать минут - что-то в этом роде".

Это означало, что если желание Холройда осмотреть пещеру было настолько велико, что он был готов спуститься по веревке самостоятельно, он мог быть в нижних галереях примерно в то время, когда Берт начал прокладывать себе путь к подводному входу.

Василиос ждал, и Ганс спустился в лодку, Соня крикнула ему, чтобы он был осторожен. Он ухмыльнулся, одними губами отвечая на визг работающего подвесного мотора. Плот из бревен медленно отошел от борта. Теперь меня ничто не могло удержать, и я внезапно задрожал, стоя там, у фальшборта, глядя на красоту этого залитого солнцем пейзажа, горы, спускающиеся к узкому каналу, ярко-изумрудные отмели Тиглии на фоне глубокой синевы моря и белые облака, висящие, как клубы дыма, над высотами материка. Рыба всплыла на поверхность, блеск серебра исчез в мгновение ока, и выше по Спилья одинокий коттедж высунул белое лицо из-за коричневого выступа скалы. А надо мной высоко восседает бог солнца. Вся эта красота, и мой разум на глубине шести морских саженей в темных недрах заполненной морем пещеры.

"Означает ли это, что у Холройда есть доступ к галерее, в которой работает Питер?" Я обернулся и увидел, что Гилмор стоит прямо за моей спиной, пристально глядя на меня с выражением птицы. "Это то, что он имел в виду?"

Я убираю руки за спину, заставляя свой разум сосредоточиться. "У него есть доступ туда, где, я думаю, находится мой отец. Но это не значит, что он воспользовался этим. В любом случае, мой отец, возможно, мертв."

Гилмор кивнул. "И этого, конечно, мы не узнаем, пока они не разберутся с обрушением крыши и не вытащат Холройда. Если, конечно..." Он колебался, задумчиво наблюдая за мной, и я знал, что он думает о подводном входе. "Как ты думаешь, сколько времени им потребуется, чтобы пережить падение?"

"Завелас сказал, может быть, завтра".

Соня смотрела на меня широко раскрытыми глазами, возмущенная недоверием. "Ты же не собираешься ждать до тех пор, конечно. Он там уже три дня ".

"Нет, конечно, нет. Только. ." Но я остановился на этом. Я не мог рассказать ей о теле, а Берт мог это вообразить. "Помоги мне со снаряжением", - сказал я, но она уже повернула в рулевую рубку, чтобы забрать его.

Гилмор последовал за ней, но через мгновение он выскочил снова, улыбаясь, с книгой в руке. "Подарок для тебя". Он протянул его мне. Homo Sapiens - Азия или Африка? автор: профессор У. Р. Холройд. Я уставился на это, думая, что старик выбрал чертовски удачный момент, чтобы подарить мне книгу Холройда по антропологии. "Книга может подождать", - сказал он, когда я взял ее у него. "Но я хотел бы, чтобы вы прочитали то, что я написал на форзаце. Соня рассказала мне об этом погружении, что вы надеетесь попасть в пещеру по подводному проходу. Если ты добьешься успеха, боюсь, ты можешь оказаться вовлеченным в трагедию ".

Я уставился на него, задаваясь вопросом, что он имел в виду. Но он больше ничего не сказал, и я открыл книгу. На чистой странице в начале он написал: Для Пола Ван дер Воорта: Эта книга, которую Луас опубликовал восемнадцать месяцев назад, по-видимому, в значительной степени основана на трудах вашего отца - теория, выдвинутая в его неопубликованной работе, уравновешивается аргументами, которые он использовал в "Азиатском происхождении Homo Sapiens", второй из двух его книг, опубликованных в России и других коммунистических странах. Он подписал это - Эдриан Гилмор.

"Я боюсь, что он может знать об этой книге".

"Да", - сказал я, лениво просматривая его. "Да, я думаю, что он знает". Листок бумаги выпал, порхая по палубе. Я наклонился и поднял это, короткую вырезку из газеты, озаглавленную "Поиск убийцы сотрудника посольства переключился на Континент". Напротив нее карандашом было помечено Д.Т. 28 марта. "Боже мой", - сказал он, когда я прочитал это. "Мне жаль. Я совсем забыл об этом".

Я посмотрел на него. "Ты знал, что это относится ко мне?"

"Ван дер Воорт - не очень распространенная фамилия - во всяком случае, не в Англии".

"Но это, по-видимому, из "Дейли Телеграф" от двадцать восьмого марта. Это не было чем-то, на что ты наткнулся случайно ".

"Нет. Нет, боюсь, мне было любопытно - я попросил своего молодого друга проверить для меня подшивки газет."

"Я понимаю". Я положил вырезку обратно между страниц и закрыл книгу. Итак, Интерпол был проинформирован. Это означало, что Котиадис знал, знал, вероятно, с тех пор, как мы уехали на Самос, и уж точно с момента нашего возвращения в Меганиси. Тоже завелся, подумала я, вспомнив, как он наблюдал за мной в тот первый вечер. "Ну, если я сделаю из этого погружения фарт ..." Я рассмеялся, пытаясь развеять напряжение. "Решило бы множество проблем, не так ли?" Но меня беспокоил не Котиадис и не какая-либо информация о моем прошлом, которая была передана в Интерпол. Это было погружение, которого я боялся - погружения и того, что я мог там обнаружить. Дрожа, я потянулся за курткой от гидрокостюма, который протягивала мне Соня, и с трудом натянул ее. К тому времени, как я застегнул молнию, она бросила цилиндр на палубу рядом со мной. Он был тяжелым, 72 кубических фута воздуха, сжатого до 2250 p.s.i., и индикатор ствола показывал, что он полон. Этого должно было хватить мне на час, если бы я контролировал частоту дыхания - если бы я не запаниковал у входа в пещеру и не начал втягивать воздух, как локомотив. Я протянул руку к клапану подачи заявок и она протянула его мне, наблюдая, как я прикручиваю его и проверяю, работает ли он должным образом. Затем она помогла водрузить баллон мне на спину, перекинув ремни через мои плечи, пока я устанавливал баллон и закреплял его на месте. Часы, измеритель глубины, нож для подводного плавания, фонарик и маска; наконец, тяжелый пояс со свинцовым утяжелителем. Тогда я был полностью готов, маска была сдвинута на лоб, во рту жевательная резинка. Я открыл клапан и услышал шипение воздуха, когда сделал неглубокий, неуверенный вдох. Все было в порядке. Все было хорошо. За исключением моего сердца, которое нервно колотилось, когда я думал о той пещере.

Я медленно поплелся назад к лестнице. Все снаряжение, казалось, весило тонну, когда я маневрировал за бортом, моля Бога, чтобы Берт был там, если не для того, чтобы нырнуть со мной, то хотя бы для того, чтобы оказать мне моральную поддержку. Я снова проверил подачу воздуха, проверил индикатор штока. Бак полон. Воздух поступает легко. Я начал спускаться по лестнице. "Удачи!" На лице Сони была яркая искусственная улыбка. Я ничего не сказал, думая обо всех женщинах прошлого, которые провожали мужчин в опасность с такой же яркой улыбкой. Я натянул маску на лицо, на глаза и нос, мои зубы заскрежетали о соски из жевательной резинки, когда я начал дышать через мундштук. У меня не было уверенности, только чувство страха. И я все еще боялся, когда упал в воду.

Я вошел задом наперед, обеими руками прижимая маску к лицу, как учил меня Берт, мачты и их две грани v; вращались на фоне неба, чтобы внезапно исчезнуть, когда море сомкнулось у меня над головой. Затем я перевернулся на живот в пене пузырьков, повиснув там в воде, теперь слепой и невесомый ^ и медленно погружаясь, когда я выдыхал, биение моего сердца казалось неестественно громким. Пена из пузырьков рассеялась, и в поле зрения появилось дно, отчетливое в стеклянном стекле маски и выглядящее ближе, чем 18 морских саженей, на которых мы бросили якорь. Это были камни и песок, с колышущимися сорняками, и я был один. Никто другой во всем этом мокром мире. Очертания лодки, вырисовывающиеся в тени, лениво колыхались вместе с водорослями, а изгиб кеджа представлял собой бледную линию, спускающуюся к якорю, который лежал на боку, как какая-то забытая игрушка.

Я все еще дрожал, мое сердце громко стучало в моих мокрых ушах. Не из-за акваланга, незнакомой зависимости от сжатого воздуха - я уже дышал мягко и регулярно. Это были смутные контурные очертания подводного берега на самом краю видимости, осознание того, что я должен был проникнуть внутрь скалы, протискиваясь через узкое отверстие в затопленные галереи, которые уже чуть не стоили жизни опытному дайверу. Страх перед этим был со мной всю ночь, нарастал в течение всего утра.

Я лежал лицом вниз, запрокинув голову, глядя вперед сквозь залитые солнцем блики, которые висели, как пыль в воде, на темную стену, обрамляющую полку, пытаясь остановить дрожание. кеву М.В. нервы к действию. Моя левая рука вытянулась, непроизвольное движение ластом, чтобы удержаться на ровном киле, я выглядел белым и очень близко, часы для подводного плавания смотрели на меня. циферблат огромен на запястье mv.

Именно вид этих часов заставил меня вздрогнуть. Подвижный циферблат должен был быть установлен. Это было первым делом - проверка времени. Я крутил скошенный край до тех пор, пока нулевая отметка не оказалась на минутной стрелке. Время было 09.47. Теоретически в баллоне на моей спине было воздуха минимум на 60 минут. но только если бы я был осторожен и контролировал свое дыхание так, как это сделал бы опытный дайвер. Это было то, что я делал сейчас, периодическое шипение клапана подачи, когда я делал короткие, неглубокие вдохи, сопровождаемые журчанием пузырьков за моей головой, когда я выдыхал. Но смог бы я так контролировать свое дыхание внутри той пещеры? Я подумал, что мне лучше работать исходя из минимальной продолжительности - 30 минут. Это означало, что я должен был выйти из пещеры к 10.17. И кое-что еще, о чем я должен был помнить, не задерживать дыхание, если я поднимался в спешке. Таким образом, вы могли бы разорвать свои легкие, поскольку давление уменьшилось, а сжатый воздух в легких расширился.

Я все еще смотрел на циферблат своих часов, увеличенный водой, и вид секундной стрелки, медленно ползущей по циферблату, заставил меня осознать, что время идет, и каждая минута, проведенная без дела, была потраченной впустую под водой. Моя реакция на это была немедленной, своего рода рефлекс. Я нанес удар ножом, ныряя вниз и направляясь к берегу, руки свисают вдоль тела, ноги поджимаются так, что ласты выполняют свою работу, а пузыри уходят за мной, когда я выдыхаю, чтобы достичь глубины.

Косяк мелкой сошки сменил цвет с грязно-серого на серебристый, когда они шарахнулись от меня, чтобы перестроиться, как солдаты на параде, за пределами моей досягаемости, все повернулись ко мне, неподвижные, настороженные. В море травы вырос большой камень, к нему прижалась морская звезда, и чья-то брошенная сандалия, одинокая и чужеродная в этом мире воды. И все во мне смолкло, так что шипение воздуха, когда я открыл клапан подачи воздуха, чтобы вдохнуть, было неестественно громким. И каждый раз, когда я выдыхал, поток пузырьков над моей головой звучал как бульканье подвесного мотора.

Тишина и одиночество действовали мне на нервы, и я обернулся к тому камню, чтобы посмотреть в ответ. Я мог просто видеть корпус Коро-манделя, темную форму кита, выступающую из потолка моего влажного мира. Измеритель глубины на моем правом запястье показывал 32 фута. Все вокруг омертвело, когда давление на мои барабанные перепонки усилилось. Большим и указательным пальцами, прижатыми к углублениям маски, зажимая нос, я прочистил уши. Мгновенно шум моего дыхания, хлопки и потрескивания, шипение клапана подачи заявки стали неестественно громкими.

Успокоенный неясными очертаниями лодки, я повернулся и поплелся на ластах к подводным утесам, невесомо скользя вдоль огромных, покрытых трещинами скал. Как летающие контрфорсы, сказал Берт. Но это были темные, зияющие рты трещин, которые удерживали мой взгляд. Я думал об осьминогах и морских окунях, больших, как акулы, мое воображение заполнило черные полости всеми чудовищами глубин.

Это было одиночество, конечно. В двух моих предыдущих погружениях я следовал за Бертом. Он не только был там, чтобы наставлять меня, вселять в меня уверенность, но и держался впереди меня, так что он всегда был в поле моего зрения, такой же человек, как я, который был и сиделкой, и компаньоном. Теперь у меня никого не было, и мне пришлось проникнуть в самую глубокую из этих зияющих трещин, преодолеть нависающую каменную плиту, а затем найти путь наверх через затопленные пещеры и взрывные отверстия.

Я посмотрел на свои часы. Прошло уже четыре с половиной минуты. Я должен был войти по пеленгу, но я забыл водолазный компас. Я впустую потратил время, тащась на север, и мне пришлось повернуть назад, когда я не смог найти трещину, которую так подробно описал Берт. Я добрался до него в 09.58 и повис там, неподвижный, в черной кишке между двумя выступами скалы. Это было похоже на вход в древнюю гробницу или на штольню затонувшей шахты.

В моей голове промелькнуло то, что рассказал мне Берт - ощущение чего-то скрывающегося, его исчезающий прожектор, прикосновение тела к поверхности воды в той пещере. Воображение? И тогда я подумал о старике, запертом в одиночестве в тех скалах более чем на три дня. Этого было достаточно само по себе, чтобы свести человека с ума - даже здравомыслящего человека, не знающего предыстории этого места, мира, который знали эти пещеры до того, как взрыв земной коры привел к затоплению моря.

Размышления о старике возымели один положительный эффект: они перекрыли мой страх перед таящимися морскими существами более глубоким, более личным страхом. Я отцепил фонарик от пояса, повесил его за ремешок на запястье, а затем, быстрым движением ласт, нырнул головой вперед в черноту кишечника. Каменные стены сомкнулись, водяное окно в крыше над моей головой тускло, зеленовато мерцало, но этого было достаточно, чтобы приглушить свет моего факела.

Глубиномер показывал 38 футов.

И затем водяное небо исчезло. Я был в кромешной тьме, вокруг были камни, а упавшая плита преграждала мне путь. Разрыв представлял собой длинную рану высотой едва в два фута, уродливую пасть, в которой прятались морские анемоны, и движение безымянных существ в щелях и разломах. Я слышал, как колотится мое сердце, и шипение клапана подачи, отрыжка моих пузырьков, были громкими в пределах, резонирующими, как движения какого-то чудовищного желудка.

Я повернулся на бок и, извиваясь, пробрался внутрь, факел торчал впереди, мои плечи царапали камень. Цилиндр на моей спине стукнулся с неземным лязгом. Пузырьки выдоха затуманили мое зрение. Странные звуки звенели у меня в ушах, этот желудок сопровождал меня, более шумный и чудовищный в пределах.

И затем моя рука высвободилась, и с последним рывком я оказался внутри, обратно в вертикальную узость расщелины, так что мне пришлось перевернуться на живот, чтобы заглушить лязг металла, скребущего камень. Факел осветил стены более бледного цвета. Судя по виду, известняк, что означало, что я уже был внутри вулканического наложения. Кроме того, они были гладкими, как стекло, с известковым покрытием, значение которого я тогда не оценил.

Теперь мне было скорее любопытно, чем страшно, я выпрямился в почти стоячее положение, кончики моих ласт едва касались пола. Вытянув руки вверх, я мог бы дотронуться до крыши. Он был гладким и изогнут в виде арки. Либо это было сделано человеком, либо это было изношено таким образом водой - морем или какой-то подземной рекой.

Примерно в дюжине ярдов дальше стены резко отступили в обе стороны. Я вошел в первую пещеру. Здесь мне не пришлось тратить время на поиски выхода. Я просто вдохнул и таким образом поднялся на крышу, и через мгновение обнаружил вентиляционное отверстие, о котором говорил Берт.

Я перевел луч фонарика на свои часы и был поражен, обнаружив, что было только 10.04. Мне потребовалось всего шесть минут, чтобы договориться о входе. Казалось, прошла целая вечность. Датчик глубины показывал 23 фута.

Тогда я внезапно преисполнился уверенности. Вентиляционное отверстие было больше похоже на поднимающуюся галерею, но даже в этом случае прошло бы всего мгновение или два, прежде чем я вынырнул бы в верхней пещере, где Берт видел свисающую веревку. И именно в этот момент я чуть не утонул. Полагаю, я сбил маску, продираясь сквозь трещину. В любом случае, в нем была вода, и внезапно она оказалась у меня над носом, и я запаниковал. Я забыл, что дышу через рот, что нос не имеет значения. В отчаянии я затаил дыхание, неподвижный, один, только луч фонарика пронзал непроницаемую тьму. А потом я попытался втянуть воздух через ноздри, но вместо этого получил морскую воду и сорвал маску, выныривая ластами на поверхность. Но там не было поверхности, только скала. Каменная тюрьма, похожая на огромную надгробную плиту, удерживающую меня в водяной могиле. Мысль о том, что это могила, привела меня в чувство, заставила вспомнить упражнение по снятию маски, которому научил меня Берт, сидя на залитом солнцем песке на глубине шести футов в воде. Откиньте голову назад, прижмите верхнюю часть маски ко лбу, наклоняя ее, и подуйте через нос. Я сделал это, моя голова сильно ударилась о каменный потолок, опустошая легкие одним отчаянным всхлипом. Пузырьки хлынули мимо моего лица, моя голова больше не ударялась о камень, когда я начал тонуть; с абсолютной концентрацией я заставил себя дышать ртом. Шипение воздуха, когда я открыл клапан подачи, снова ощущение жизни в легких - и чудесным образом моя маска была чистой. Я внезапно почувствовал себя опустошенным, совершенно измученным, и в то же время удивительно радостным, как будто преодолел какое-то огромное препятствие.

Чувствуя себя увереннее, чем когда-либо во время погружения, я переместил вход в продувочное отверстие и перевернулся, чтобы войти в него головой вперед. Он был круглой формы и около четырех футов в поперечнике у входа. Внутри все оказалось очень нерегулярно. Были места, где она сужалась до размеров трубы, другие, где она расширялась в расширительные камеры, и угол наклона, а также его направление значительно варьировались. Также стены, хотя и гладкие, не были застеклены, как входная пещера внизу.

Все это наблюдалось более или менее автоматически, мой разум был сосредоточен на том, что я найду, когда выйду на поверхность в верхней пещере. Таким образом, когда луч моего фонарика показал мне ноги мужчины, я не сразу отреагировал.

Я только что остановился в одной из расширительных камер, чтобы взглянуть на свой глубиномер. Теперь там было 10 футов, и я помню, как подумал, что я был уже на полпути к отверстию для выдувания. Стены снова сомкнулись, когда я вошел в особенно узкую секцию, и именно тогда луч фонарика показал, как он уплывает от меня.

По крайней мере, такова была моя первая мысль, когда я увидел в тусклом свете моего фонарика подошвы его ног, белые ноги, исчезающие в красных плавках. И на мгновение я принял это, отметив, что, когда я проверил, он, казалось, уплывал вверх по туннелю, его ноги уходили в миазмы насыщенной осадком воды, через которую луч фонарика не мог проникнуть. И поскольку я мог плавать и дышать в том туннеле, это не потрясло меня так, как должно было шокировать, когда я обнаружил там другого мужчину.

Я полагаю, правда в том, что мои нервы были настолько сосредоточены на том, что я делал, что мои реакции на все постороннее были необычайно замедленными. Я пошел за ним, туннель поднимался все круче, и за поворотом, где он был шире, я увидел, что он лежит ко мне бревенчатым бортом, белая рубашка прилипла к белому телу, раздутому оптическим увеличением воды.

Без ласт. Никаких цилиндров. Ни пояса, ни маски, а ноги и руки согнуты, как будто в движении, но совершенно неподвижны.

Это был Холройд.

Вот тогда я и отреагировал, когда мое сердце перевернулось, а желудок внезапно превратился в пустоту, желая опорожниться. Теперь я знал, через что я плыл, что висело, как миазмы, в неподвижной воде.

Он был мертв, конечно. Он не мог быть жив, лежа так неподвижно в воде без маски, его глаза, неестественно расширенные, смотрели прямо на меня. Он был похож на очень ученую лягушку, альбиноса, с выпученными глазами, готовую квакнуть лягушку. Действительно, в этот момент пузырь воздуха, или, скорее, газа, отделился от него и поплыл вверх по последнему склону туннеля, чтобы лопнуть с шумом, подобным отдаленному выстрелу на поверхности.

И когда я увидел, как лопнул этот пузырь, и понял, что нахожусь на пороге верхней пещеры, мой взгляд вернулся к тому, что меня озадачило. Правая рука Холройда сжимала металлический предмет, который тускло поблескивал в луче моего фонарика. Я подплыл ближе и протянул руку. Пальцы были скрюченными, негнущимися, как крюки, в состоянии окоченения, и все же, когда я схватил предмет, он вырвался из его руки. Мгновенно труп проплыл последние несколько футов туннеля, чтобы выйти на поверхность, мягко, бесшумно, в пещере.

Я остался, держа в руке тяжелый прожектор, который, как утверждал Берт, был отобран у него каким-то невидимым присутствием.

В тот момент я не делал никаких выводов из того факта, что окоченевшие пальцы на самом деле не сжимали рукоятку фонарика. Мой разум просто записал это, слишком потрясенный обнаружением его тела, чтобы думать о чем-то еще, когда я последовал за ним вверх и сам вырвался на поверхность в пещере.

Есть что-то инстинктивно отвратительное в том, чтобы находиться в замкнутом пространстве воды с трупом утопленника. Я провел лучом своего фонарика по пещере, увидел, что она была такой, как описал Берт - ромбовидной формы, с входами в галереи, зияющими с обоих концов, веревка, свисающая из зияющей дыры в крыше, выступы потемневшей скалы - и затем я оттолкнулся в сторону и стал вытаскивать себя из воды. Скала была почерневшей от слизи и очень скользкой, что указывает на какое-то приливное движение уровня воды внутри пещеры.

Только выйдя из воды, я стянул маску с лица, вынул загубник и лежал, тяжело дыша. Атмосфера была теплой, воздух, который я втягивал в легкие, тяжелым и влажным. Растянувшись на покатой каменной плите, я протянул руку и зацепился кончиком пальца за выступ надо мной. Пояс и баллоны были тяжелыми после невесомости, которую я испытал во время погружения. Время было 10.09. Я пробыл под водой 22 минуты - 22 минуты времени погружения истекли. Я должен был это помнить.

Каким-то образом я выбрался на уступ и пополз вперед на животе, пока, наконец, не оказался над отметкой прилива, в безопасности на сухом камне. Здесь я освободил себя от веса ремня и освободился от ремней, которые удерживали цилиндр у меня на спине. Я направлялся ко входу в то, что, как я полагал, было западной галереей, и, сняв ласты, я преодолел последние несколько футов до ее входа. Только тогда я положил свое снаряжение на ровный пол галереи, где не было никаких шансов, что что-нибудь соскользнет с наклонных выступов скалы в воду.

Стою там, моя голова почти касается крыши галереи,

Я попробовал место Берта, нажав на резинку, которую мы так тщательно приклеили к переключателю. Лампочка тускло светилась, а затем погасла, батарея разрядилась. Когда Берт начал свое погружение, в этой новой батарее оставалось несколько часов света. Я положил пятно к остальным своим вещам и направил луч моего водолазного фонарика на отверстие в потолке пещеры, где одиноко свисала веревка, бледная пуповина, конец которой падал в черную лужу воды. Поверхность бассейна теперь была неподвижной, плоской, как стеклянный пол, за исключением тела Холройда, плавающего там неподвижно, белая рубашка облегала его, как истончившийся саван. А за телом темные скалы, поднимающиеся к зияющей арке продолжения галереи на дальней стороне.

Ни звука - вся пещера погрузилась в абсолютную тишину; гробовая неподвижность. Только мое собственное дыхание в компании, глухой стук моего сердца. Я вспоминал, что сказал Берт. Было ли здесь "присутствие"? Он сказал, что почувствовал это так, как вы чувствуете притаившуюся акулу. Но это, возможно, была сверхчувствительность человека, одинокого в подводной пещере.

Перегоревшая лампочка прожектора напоминала о том, что у моего фонаря ограниченный срок службы, и я выключил его, чтобы сэкономить батарею. Мгновенно меня окутала тьма, такая черная, что мне показалось, будто мои глаза внезапно стали незрячими. Как, черт возьми, Берту удалось нащупать выход без факела и под водой? Я дрожал, но не от холода, куртка от гидрокостюма плотно прилегала к моему телу. Я думал о Холройде. Был ли он жив, здесь, в этой пещере, когда Берт выбрался туда, где я сейчас стоял? Он почувствовал присутствие Холройда?

Я резко сел, все еще дрожа, и попытался обдумать это. Холройд спустился по этой веревке, и конец веревки болтался в воде. Но он не мог утонуть там, не со всех сторон окруженный скальными выступами. И в центре внимания. Была ли это его рука, которая протянулась из темноты, чтобы схватить этот источник света? Но потом я вспомнила, как его пальцы так небрежно обхватили рукоятку, и внезапный холод проник в мой желудок.

Конечно, если бы он поскользнулся, как поскользнулся Берт, его хватка

его легко могло расшатать при падении. Но если он взял факел, тогда он должен был быть жив, когда Берт вошел в пещеру. Живой, он, несомненно, заговорил бы с ним, дал знать о своем присутствии. И Берт говорил о теле - холодном прикосновении тела, когда он погружался в воду по направлению к туннелю с выдувным отверстием.

Внезапно испугавшись темных мыслей в своей голове, я снова включил свой фонарик, и мгновенно его луч залил бассейн светом. Я быстро вскочил на ноги и шагнул вперед, намереваясь добраться до тела Холройда. Я должен был изучить это. Это была моя единственная мысль. Я должен был сам выяснить причину смерти. Ничто другое не смогло бы изгнать ужасную мысль, которая была тогда на задворках моего сознания. Но двигаясь вперед, вот так быстро, ступая по слизи, а не по твердому камню, я только что спас себя от такого падения, которое сбило Берта с ног и сломало ему руку.

Задыхаясь от страха, я пришел в себя, развернулся и шагнул обратно в зияющий сводчатый проход галереи позади меня. И тогда я увидел это. Луч моего фонарика упал на стену галереи, и выгравированная фигура мамонта уставилась мне в лицо. Голова с высоким куполом, большой изгиб бивней - казалось, он приближался ко мне по бледной каменной стене. А за ним был другой, выгравированный более глубоко, линии рисунка были четкими и черными, и он тоже обладал необычайным чувством движения.

Я стоял там, прикованный к месту, паника нарастала от ощущения вспомнившегося зла. Затем я начал медленно продвигаться в галерею, забыв о Холройде, мое воображение разыгралось. Мои мысли приняли пугающий оборот. И по мере того, как я продвигался вперед, я видел мамонта за мамонтом, луч фонарика отбрасывал тень на глубокие порезы, так что очертания зверей выделялись очень четко, с жесткими процарапанными линиями, переходящими в их тела. И были другие рисунки, царапины, которые были геометрическими, как хижина, носорог, наложенный на покатый круп мамонта, что наводило на мысль о рыбе или, возможно, ящерице. И затем, внезапно, появился цвет.

Это было на крыше, там, где она поднималась вверх - большая красная полоса. Я не воспринимал это как форму, пока не оказался прямо под этим. И вдруг я увидел это, быка с большими рогами, распростертого вдоль пролета крыши галереи, зверя в полном полете и падающего, передние ноги напряжены, голова запрокинута, глаза вытаращены, дикие от страха. Реализм этого был фантастическим, картина огромной - настолько огромной, что я удивлялся, как художник, используя выпуклости скалы в качестве живота и крестца, смог сохранить перспективу целого.

Я отвел луч своего фонарика от этой чудовищной картины, изображающей предсмертную агонию, исследуя продолжение галереи, и там, где крыша поднималась, галерея открывалась в пещеру, и все это было красным. Это было ошеломляющее впечатление - пещера цвета засохшей крови. Но по мере того, как я медленно продвигался к нему, колорит разделился на отдельные картины - быки и бизоны, несколько северных оленей, рысь, три горных козла рядом друг с другом и стайка крошечных лошадок, скачущих галопом по утесу.

Факел дрожал в моей руке, балка крепилась к быку, вертикально на стене. Снова голова была откинута назад, передние лапы расставлены, все животное охристо-красного цвета, пойманное и удерживаемое в момент его падения до смерти. Я был потрясен. Стоя в центре этой пещеры, которая была примерно пятьдесят на тридцать футов, я осветил фонариком стены и потолок, и один за другим умирающие красные звери оживали, когда луч касался их. Вся пещера была склепом, портретной галереей преследуемых животных, и все это было так похоже на жизнь, так оживленно, так полно ужасающей неотвратимости смерти.

Короткая галерея вела в другую, большую пещеру. Я вошел в это как в тумане. Крыша была ниже, гладкий илистый пол изгибался в странных ямах, и художники-колдуны заполнили каждый дюйм своего каменного полотна. Быки, олени и бизоны, выкрашенные охрой цвета несвежей крови, а в дальнем конце сидит мой отец, прислонившись спиной к стене, и его глаза, похожие на голубые камни, смотрят в луч моего фонаря. Я думал, что он мертв. Но затем его рот открылся, и из него вырвался вопросительный вздох, свистящий в тишине: "Кто ты?"

"Пол", - сказала я, мой голос был едва узнаваем, настолько я была захвачена своим ужасным окружением.

"Пол?" он, казалось, не понимал, его вид был диким, голос ошеломленным.

Я переместил фонарик в своей руке, направляя его луч на свое лицо.

Тогда он узнал меня. "Так это ты!" Его слова прозвучали как вздох облегчения, и я увидел, как его конечности зашевелились в неловкой попытке подняться на ноги. Его лицо было серым от щетины, глаза глубоко запавшими и пристальными. "Дай мне этот фонарик". Его голос был хриплым, это был резкий шепот, полный отчаяния и срочности.

Я не двигался. Были вопросы, на которые нужно было ответить, а я стоял как вкопанный, во рту пересохло, язык онемел. В этом месте была атмосфера - что-то старое, очень старое, что затронуло струну, глубокий подсознательный инстинкт. И, как будто прочитав мои мысли, он сказал: "Ты находишься в присутствии Богини Земли. Древнейший бог человека. А это, - Его тонкая рука шевельнулась, - Это ее висок. Направь луч своего фонарика вправо - вон туда. Эти бизоны - их загоняют с обрыва. Превосходно!" - выдохнул он. "И с тех пор я был здесь в темноте, неспособный видеть. ." Он осекся. "Сколько это длится? Как долго я здесь нахожусь?"

"Почти три дня", - сказал я.

"И только несколько часов - света - чтобы увидеть, что я нашел. Все эти годы в поисках. ." Он дрожал, его голос был на грани слез. И затем он двинулся, чистая сила воли подталкивала его вверх, пока он не встал прямо, каменная стена поддерживала его, а конечности дрожали под ним. Его голова - аскетичная, похожая на череп от возраста и истощения - выделялась на фоне красных боков атакующего быка. "Факел", - прошептал он, в его голосе снова появилась настойчивость, он протянул руку, умоляя о свете.

Тогда я передал это ему, и он выхватил это у меня из рук в своем стремлении увидеть, с чем он жил в темноте - свое фантастическое открытие. Он медленно повел лучом, освещая пещеру мясника с ее огромными животными, попадающими в ловушки, загнанными со скал или застигнутыми в момент смерти оружием охотников, порезавшими их бока. "Смотри!" - выдохнул он, и луч остановился на красном изображении бизона, нарисованном на крыше. "Посмотрите, как пещерный художник использовал выпуклость этого камня, чтобы подчеркнуть вес головы, массивную мощь плеч.Факел дрожал в его руке, хриплый голос почти прерывался от изумления. "Я не видел ничего подобного с тех пор, как был в Фонт-де-Гом. Я был тогда совсем юнцом, и я покинул Дордонь до того, как они обнаружили Ласко. Я, конечно, видел фотографии, но это не то же самое ".

К тому времени я уже взял себя в руки, думал о Берте и теле Холройда в бассейне там, за дальней пещерой. "Что произошло после того, как камнепад поймал тебя в ловушку?" Я взял его за руку. Оно было тонким и твердым, сплошная кость под моей рукой, когда я нажимал на него, требуя ответа. Но он все еще был сосредоточен на луче фонарика, потерянный в своем собственном мире, когда он упивался взглядом на картинах. Только когда я спросил его, как он их нашел, я получил какую-то разумную реакцию.

"Случайно", - сказал он, его глаза следили за лучом, освещавшим кровавую схватку животных, наложенных друг на друга. "Я бы взял только спички. И таких немного - другого света нет. Но именно так я увидел это впервые - этот храм Человеку-Убийце ". Он произнес эти слова так, как будто они несли в себе личное послание. "Смотри! Посмотрите, как был использован уголь, чтобы выразить ужас в глазах этого северного оленя - изумительно!"

Я скользнула ладонью вниз по его руке и взяла факел. "Я должен экономить батарею", - сказал я. Но он, казалось, не понял. Он был за гранью практичности, полностью восхищенный чудесностью своей находки, и он так крепко сжал факел, что мне пришлось вырвать его у него. Это было не сложно. В нем не осталось сил.

"Отдай это мне". Он вдруг стал как ребенок, умоляющий. "Ты не понимаешь, что это значит - все эти часы сидеть здесь, ожидая, молясь о свете, чтобы увидеть их".

"Садись". Моя рука лежала у него на плече, подбадривая его. А потом я выключил фонарик, и в темноте он закричал, как будто я причинил ему физическую боль. Затем внезапно он в изнеможении опустился на пол пещеры.

"Сейчас", - сказала я, садясь рядом с ним, прислонившись спиной к стене. "Расскажи мне, что произошло. Вы проходили через старый камнепад, исследуя верхнюю пещеру, когда из-за землетрясения обрушилась крыша. Что произошло потом?"

Темнота была полной, и в темноте я мог слышать его дыхание, хриплый звук, очень затрудненный.

"У тебя была с собой ацетиленовая лампа?"

"Конечно".

"И ты нашел вентиляционное отверстие?"

"Да. Я был там, осматривал стены, когда это случилось - земля задрожала и раздался грохот падающего камня ". В темноте, не отвлекаясь на наскальные рисунки, он начал говорить. И как только он начал, это было похоже на прорыв плотины, вся история его открытия полилась из него.

Он вернулся в пещеру-убежище, чтобы осмотреть место обвала, и, поняв, что выхода нет, что он в ловушке с малыми шансами на спасение, он исследовал единственную альтернативу, спускаясь по вентиляционному отверстию, пока, наконец, не достиг его конца. Затем, прислонившись спиной к стене, он заглянул вниз, опасно наклонившись над щелью и держа лампу на полном вытяжении руки. Он видел блеск воды, неясные очертания скальных выступов и затененный вход в галерею за ними. "Сначала я испугался." Его голос доносился до меня из темноты, каркающий шепот, усталый и слабый. "Это казалось отчаянным шагом - позволить себе упасть в воду, лампа погасла - никакого света, ничего, кроме темноты".

Он пытался вскарабкаться обратно по склону выдувной скважины, но он был слишком крутым, и его мышцы устали. И затем постепенно ацетиленовое пламя его лампы ослабло. Наконец-то он проделал обратный путь до конца выдувного отверстия. Там ему удалось сунуть коробок спичек, который он носил с собой, в пустой бумажник в заднем кармане, и когда пламя его лампы погасло совсем, он позволил себе упасть. "У меня не было выбора. Я был на исходе своих сил". Он остановился, тяжело дыша, заново переживая в темноте свой опыт. "Это было легче, чем я ожидал. Вода была прохладной, освежающей. И когда я выбрался наружу и оправился от шока, я ощупью пробрался в галерею и двинулся вдоль нее, широко раскинув руки, касаясь стен, и когда стены исчезли, я понял, что вошел в какую-то пещеру. Это было, когда я зажег свою первую спичку ".

Тогда он был взволнован, его слова выговаривались быстрее: "Можешь себе представить, Пол, что я чувствовал? Внезапное осознание. Все эти картины. И некому поделиться моим открытием, нет возможности рассказать миру о том, что я нашел ". Затем он засмеялся тем самым жестким издевательским смехом, который я помнил и ненавидел. Но на этот раз он смеялся над собой, над иронией происходящего. "Всю свою жизнь искал. И вот внезапно я случайно наткнулся на то, что искал. Я зажигал спичку за спичкой. Я сходил с ума от волнения". Он сделал паузу. Затем медленно добавил: "В конце концов, совпадений больше не было. Я был в темнота, полная темнота, стою как дурак в величайшей художественной галерее мира, и я не мог этого видеть." Он вздохнул, ужасный, надрывающий вздох. "Ну, вот как это было. Вот так я наткнулся на работу Левкас Мэн." Он медленно повторил эти слова - Левкас Мэн. "Это имя, которое я ему дал. Сидя здесь в темноте, у меня было время подумать - об этой пещере и о том, что это значит. Теперь у меня нет сомнений. Моя теория была верна. Сухопутный мост действительно существовал. А теперь я должен начать с другого конца - с Пантеллерии. Если что-то подобное существует на Пантеллерии. . Дай мне еще раз этот фонарик." Его рука вцепилась в мою руку. "Я так долго был в неведении. Как долго я здесь, ты сказал? Три дня?"

"Примерно так".

"Семьдесят два часа".

"Но не все во тьме", - сказал я. "Ты был в центре внимания, не так ли?"

"Да. На несколько часов. Это было великолепно - очень ярко. Но потом это исчезло ".

"Берт мог бы тебя обмануть. Он был опытным дайвером. Он мог бы вытащить тебя ". Я был зол, очень зол на его глупость. "Зачем ты это сделал? Если бы ты только поговорил с ним... "

"Итак, это был Барретт. Я не знал ". Его голос прозвучал неожиданно устало. "Если бы он заговорил со мной, объяснил, кто он такой. Я тысячу; хт-"

"Как он мог?" Я вмешиваюсь. "Ты, черт возьми, чуть не убил его. У него сотрясение мозга и сломанная рука ".

"Мне жаль. Это был его фонарик. Я должен был видеть ".

"Ему повезло, что он выбрался живым".

Его рука снова была на моей руке. "Ты не понимаешь. Ты не можешь себе представить. Быть одному - в темноте - неспособным увидеть эти картины. Всю мою жизнь..."

"К черту твою жизнь и твои научные изыскания! Сейчас мы говорим о людях. Живые люди. Мужчина по имени Барретт." И я резко добавил: "Есть еще Холройд. Теперь он мертв. Но он был жив, когда спускался по веревке."

Затем наступила тишина, жуткая неподвижность, даже звука дыхания не было. Это было так, как будто шок от моих слов лишил его дара речи.

"Что с ним случилось?"

Тишина.

"Он был мертв, когда вы поднесли прожектор к его пальцам. Он был мертв некоторое время."

"Тогда батарея была почти разряжена", - пробормотал он, как будто это представляло собой какое-то объяснение.

"Ты поэтому занял место Берта - из страха, что он увидит, что ты натворил?"

Он вздохнул. "Ты не знаешь, каково это - находиться в полной темноте, а затем наблюдать, как его фигура светлячка спускается из дыры в крыше пещеры".

"Тогда вы знали, кто это был?"

"Конечно. " Его голос звучал отстраненно, бесконечно печально. И затем, как будто смерть Холройда не имела реального значения, он сказал: "Когда я начинал свой дневник, я пытался установить баланс между добром и злом

это было внутри меня, чтобы выяснить, была ли какая-то надежда для нашего вида - каким существом на самом деле был Человек. Что ж, теперь я знаю ". Последовала пауза, а затем он сказал: "Ты помнишь ту ночь, когда ты пришел ко мне, наверху, у входа в пещеру-убежище, я сказал, что это место - зло?"

"Это было снаружи", - сказал я. "Под звездами, и ты держал в руке ту каменную лампу".

"Да. Я мог чувствовать это в камне той лампы. И все то время, что я был один здесь, в темноте, это чувство и знание зла выжгло себя во мне. Мужчина - убийца, и он несет в себе семя собственного разрушения. Включите фонарик еще раз, всего на мгновение, чтобы вы могли видеть, о чем я говорю ".

Я сделал это, и его похожая на череп голова выскочила из темноты на меня, ее нависшие брови, глубокие морщины и грива белых волос, торчащих из купола его лба. Он откинулся назад, прислонив голову к стене, прижавшись к красному брюху этого быка. Его глаза смотрели мимо меня, когда я обвел лучом фонарика пещеру. "Теперь, только мы двое - видим это впервые. Здесь были медведи - эти ямы в полу - их ложбинки для зимовки. Но никаких людей. Мы вернулись по меньшей мере на двадцать тысяч лет назад, и за все это время человек не изменился."

"Ты убил его? Ты это хочешь сказать?"

Он уставился на меня, нахмурившись. "Ты что, не понял ни слова из того, что я говорил? Я говорю о своем дневнике - о моей попытке определить природу человека ".

"И я говорю о Холройде", - сказал я, пытаясь подколоть его. "Я должен знать, что произошло".

"Почему? Какой это может представлять для вас интерес?" И он медленно добавил, глядя на бизона, копошащегося на крыше: "Ему не следовало приходить сюда. Ты не должен был позволять ему." И он устало добавил: "Он мог бы подняться обратно по той веревке".

"Он был в ловушке, пытаясь спасти тебя".

Но мои слова не были услышаны. "Инстинктивная защита территории", - пробормотал он. "Это в каждом из нас, и это очень глубоко". Он сухо кашлянул. "Я полагаю, ты не захватил с собой воды?"

"Нет. И никакой еды."

"Еда не имеет значения. Но я сухой - очень сухой. Это затрудняет разговор." Он наклонился вперед, его глаза впились в мои. "Вся моя жизнь была борьбой. Всегда ищущий правду. Ничто другое никогда не имело для меня значения - с тех пор, как была убита твоя мать. Был момент, когда я подумал, что смогу прожить жизнь по-другому, благодаря тебе. Но я потерпел неудачу в этом, и впоследствии я возобновил свои беспокойные поиски ". Он внезапно протянул руку, схватив меня за руку, его пальцы были твердыми и сухими, голос настойчивым. "Когда мы выберемся отсюда - мы пойдем дальше вместе, а? Пообещай мне, мальчик." Его жевательная резинка была слабой, рука дрожала. "Ты направляешься в Пантеллерию, не так ли? Мы начнем оттуда - с Пантеллерии. Затем мы завершим цепочку доказательств - неопровержимых доказательств. Тогда им придется меня узнать. Им придется принять мою теорию ".

Это было завораживающе, почти пугающе, его явный эгоизм. Казалось, что он жил в своем собственном мире, оторванный от других людей. "Все время, пока мы разговаривали, - сказал я, - над нами были люди, которые работали над тем камнепадом, пытаясь достучаться до тебя".

Его глаза расширились, внезапно вспыхнув. "Тогда останови их".

"Они пытаются связаться с тобой".

"Я не хочу, чтобы они были здесь. Это, - Его рука двинулась, указывая на пещеру, - Это то, что касается только нас. Только мы двое. Больше никто. Скажи им, что я мертв, что угодно, но держи их подальше отсюда. У меня не будет никого другого ..."

"Они также ищут Холройда", - сказал я.

"Тогда скажи им, что ты видел его и что им больше не нужно беспокоиться".

Я покачал головой. "Есть еще греческий. С ним был грек."

Он внезапно замер, его тело обвисло. "Кто там наверху - Картрайт ти?"

"Картрайт и Ханс Уинтерс, около полудюжины мужчин из Вати. Завелась тоже и Котиадис." После этого он ничего не сказал, и я поднялся на ноги. "Если они не справятся с этим падением к вечеру, мне придется попытаться вытащить тебя под водой".

"Нет". Он сказал это решительно, полное неприятие такой возможности, что заставило меня обернуться и посмотреть на него. Его глаза были закрыты, и в нем чувствовалась неподвижность, смирение. Тогда у меня было чувство, что он принял неизбежность смерти и что его закрытые глаза были сознательным отказом от зрения, подготовкой к темноте, которая снова сомкнется над ним, когда я уйду. Это чувство было настолько сильным, что на мгновение я почувствовал себя совершенно оцепеневшим. Это было странно, мы двое были так далеки все эти годы и все же это чувство близости, общения без слов.

"Ты не можешь оставаться здесь", - услышал я свой шепот.

Он ничего не говорил мгновение, его тело содрогалось. "Я не боюсь смерти". Это было заявление. Его глаза открылись, и он огляделся вокруг с необычайной интенсивностью, как будто пытаясь прочно запечатлеть раскрашенные стены своей тюрьмы на сетчатке своего мозга. И затем внезапно он поднял руки к лицу, закрыв глаза, и его тело затряслось со странным всхлипывающим звуком.

"Я пойду сейчас", - сказал я неловко.

"Да, уходи - быстро. И помните, когда вы отплывете из Левкаса, в живых не останется никого, кроме вас самих, кто видел работы этих пещерных художников. Это будет твоим секретом - и моим. Ты понимаешь?"

Я в ужасе уставился на него.

"Ты понимаешь, Пол?"

"Да. Да, я так думаю."

Он протянул руку и снова схватил меня за руку. "Если я прав - а я прав - след Человека Левкаса ведет через прибрежные сицилийские острова Леванцо и Марет-Тимо к Пантеллерии и побережью Африки - вероятно, в Тунис, а может быть, и на Джербу". Хватка на моей руке конвульсивно усилилась. "Пол! Пообещай мне. Пообещай мне, что ты продолжишь. Что ты пойдешь по следу, докажи, что я прав ".

"У меня нет квалификации. И в любом случае... "

"Тебе не нужна квалификация. Все, что вам нужно, - это убежденность и движущая сила, которую она вам придает. Эксперты всегда будут следовать за преданным, решительным человеком. Посмотрите на Шлимана - дилетанта. Он верил в Гомера. И в результате он открыл для себя Трою, Микены, Кносс. Ты мог бы быть таким же. Опираясь на свою репутацию и рукописи, которые я оставил Соне. Пообещай мне". Он пристально смотрел мне в лицо, хватка его пальцев внезапно стала железной.

Я не знал, что сказать. Что у меня нет денег? Что его мир был слишком удаленным? Что, в любом случае, Картрайт прорвался через тот камнепад, чтобы обнаружить тело Холройда и раскрашенную пещеру, которую он так отчаянно хотел сохранить для себя в абсолютном секрете? "Я ухожу сейчас", - сказал я наконец.

Хватка на моей руке медленно ослабла, пока его рука не упала безвольно, и он не сел там, прислонившись спиной к стене, его тело согнулось. Казалось, он внезапно съежился, падение его духа истощило его физически. Тогда я ушел от него с болью в сердце, ненавидя это место и зло, которое там таилось, радуясь, что картины остались позади. Я не оглядывался, когда входил в галерею мамонтов. Я не хотел видеть его одиночество, скрюченное уныние его тела, сидящего на корточках под красным брюхом этого быка.

Я вышел в пещеру за ней с бассейном с водой черного моря. И там все еще плавало тело Холройда, напоминание о том, что здесь было сделано нечто такое, чего нельзя было отменить. Атмосфера зла дышала мне в затылок, исходящая от нарисованных пещер. В одиночку мне было трудно взвалить тяжелый цилиндр на спину. Я сделал это в сидячем положении, и когда я с трудом поднялся на ноги, факел осветил половину сегмента камня. Я сразу узнал это - еще одна из тех ламп каменного века. Я должен был осознать значение этого, лежа там, разбитый, на каменном полу, но мои мысли были заняты другими вещами, и это не связывалось. Все, что я знал, когда я обвязывал свинцовый пояс вокруг талии и натягивал маску на лицо, это то, что его присутствие усиливало мое ощущение зла. Я тогда так спешил, что чуть не забыл проверить состояние моего воздуха. Нервно мои пальцы нащупали индикатор стержня, с облегчением обнаружив, что цилиндр все еще почти наполовину заполнен.

Я вошел в воду, думая только об одном: убраться к черту из этого места как можно быстрее. Но потом, когда я оказался в воде, мои страхи оставили меня. Практичная сторона меня, казалось, взяла верх. Почти не задумываясь, я подплыл к веревке, вытащил нож дайвера из ножен, прикрепленных к моей икре, и обрезал его конец там, где он торчал из воды. Я привязал бечеву, а затем, сделав петлю, накинул ее на руку Холройда. Тогда я увидел рану у него на голове, белую кость, зазубренную вокруг серой мякоти. Его череп был расколот, как скорлупа яйца. Какое-то время я ходил по воде, глядя на эту рану, наполовину скрытую темными волосами, колышущимися в воде, как водоросли, и понимая теперь, о чем говорил старик, о его полном отказе от спасения. Также понимаю сломанный сегмент той каменной лампы.

Мне вдруг стало очень холодно, холодно в животах, и я быстро повернулся и нырнул в отдушину, волоча труп за собой, как собака на поводке. То, что я начал делать инстинктивно, своего рода операцию по уборке, теперь стало делом срочности, потому что я не мог оставить это там, в бассейне, чтобы посмотреть в лицо первому спасателю. Но только когда я вышел через крышу в нижнюю пещеру, шипение клапана подачи заявок в моих ушах и шум моих булькающих выдохов, исчезающих в дыре позади меня, я остановился, чтобы обдумать, что я собираюсь с этим делать.

Если бы я выложил это в канал, это было бы обнаружено почти сразу, и тогда начались бы вопросы. Альтернативой было спрятать его в расщелине, но это означало утяжелить его камнем, а единственным средством, которым я мог прикрепить к нему камень, была веревка. Я висел там, в пещере, тело парило надо мной, призрачное на конце своей нейлоновой пуповины. Привяжите к нему камень, и если бы его обнаружили, тогда было бы очевидно, что его смерть не была естественной. Пузырьки моего дыхания предупредили меня, что я не могу оставаться там бесконечно. Я взглянул на часы у себя на запястье. Было 1 1.12 - почти полтора часа с тех пор, как я покинул лодку. И я забыл проверить время, когда я вошел в воду в пещере наверху.

Затем я нырнул туда, где дневной свет казался бледным мерцанием под упавшей плитой. Мой фонарик высветил щель над плитой. Я потянул за веревку, ухватился за окоченевшее холодное тело и протолкнул его внутрь, энергично отталкиваясь ластами. Я оставил его там, прихватив с собой конец веревки, и, извиваясь, выбрался через плиту в открытую воду канала Меганиси.

Я до сих пор помню растущую яркость солнечного света, когда я поднимался под наклоном вверх, проходя мимо скалы с сандалией на ней, по равнине из морской травы, пока не смог разглядеть подводные очертания Короманделя, темную тень кита, выступающую из-под поверхности моря, которая была похожа на обратную сторону зеркала, испещренную мириадами пылинок, переливающихся на солнце. И когда я прорвался сквозь это и увидел лодку с ее мачтами на фоне голубого неба, это было похоже на пробуждение от кошмара.

Я добрался до лестницы, неуклюже выбираясь наружу, уже не будучи невесомым, цилиндр и ремень тащили меня. А затем лицо Сони, когда я поднял маску, щурясь на солнце, и Гилмор позади нее, красные морские коньки, яркие, как кровь. "С тобой все в порядке, Пол? Что случилось? Тебя так долго не было." Ее голос был далеким, приглушенным, у меня заложило уши.

"Я в порядке", - пробормотал я, падая на горячую палубу, где я лежал в луже воды, мои легкие хватали ртом воздух. Я чувствовал себя совершенно опустошенным, невероятно уставшим. Ее руки были на моих плечах, теребя бретельки. Она склонилась надо мной, и когда она освободила меня от веса цилиндра, она пошарила под моим телом, чтобы найти быстроразъемную застежку ремня и сняла свинцовый груз с моей талии.

Тогда я сел, чувствуя себя ошеломленным - солнечный свет, небо, запах земли и возвышающиеся коричневые горы; но это было похоже на открытку, что-то нереальное. Реальность была в моем сознании, воспоминание о той пещере с моим отцом

разговор и тело Холройда, плавающее во все еще темном бассейне.

"Что случилось? Ты нашел его?" Соня, все еще склоняющаяся надо мной, ее лицо осунувшееся, глаза большие. "С тобой все в порядке?"

"Да, со мной все в порядке". Мой голос звучал бестелесно, отдаленно.

"Что произошло потом?"

"Ничего".

"Тебя не было больше полутора часов. Что ты нашел?"

"Ничего, говорю тебе". Я поднялся на ноги, стоя там, дрожа от солнечного света.

"Но. ." Она пристально смотрела на меня, изучая мое лицо, выискивая правду, которую я не осмеливался ей сказать. "Ты нашел его? Ты, должно быть, нашел его ".

Я начал протискиваться мимо нее, но она схватила меня за руку. "Пожалуйста..." Она цеплялась за меня, и я отшвырнул ее.

"Оставь меня в покое", - сказал я.

"Скажи мне, Пол. Пожалуйста, скажи мне, что ты нашел ". И затем она добавила на примирительной ноте: "Ты дрожишь. Я принесу тебе полотенце ".

"Я принесу это сам".

Я был у двери рулевой рубки, ее руки вцепились в меня. "Ради бога, что случилось?"

Я посмотрел на нее сверху вниз, увидел ее бледное лицо, испуганное и сбитое с толку, и задумался, сказать ли ей. Но это было не то, чем я мог поделиться с кем-либо еще, даже с ней. И доктор Гилмор там, слушает, настороженный и любопытный. "Теперь дело за другими". Тогда я отошел от нее и спустился вниз, где снял куртку от гидрокостюма и вытерся полотенцем, стоя голым в салуне, мой разум снова и снова прокручивал все, что я видел, то, что он сказал. И когда я обсох, я обернул полотенце вокруг себя и подошел к буфету с напитками. Я думал, коньяк придаст мне сил, поможет мне взглянуть на вещи в перспективе. Я налил себе крепкую и выпил ее неразбавленной, чувствуя, как огонь в ней проникает в мои внутренности. Но требовалось нечто большее, чтобы заглушить память о том, что произошло. Я налил себе еще,

на этот раз пью его медленно и пытаюсь подумать. И затем вошел доктор Гилмор.

Он сел лицом ко мне, все еще настороженный и любопытный, но ничего не говоря. Он просто сидел и наблюдал за мной, ожидая, пока я буду готов. И постепенно я понял, что мне придется сказать ему.

Он изменил свое положение, слегка наклонился вперед. "Холройд мертв, не так ли?" И когда я не ответил, он добавил: "Вот почему ты пьешь - вот почему ты был так резок с Соней".

Я кивнул. "Да, он мертв", - сказал я.

"А Питер?"

"Он очень слаб - истощен. Он говорит, что не боится смерти. Он хочет, чтобы его оставили там ".

После этого он вытянул из меня все по крупицам - пещеру, тело, всю историю о тех пятнадцати минутах или около того, которые я провел с ним. И когда это было сделано, и я рассказал ему все, он сидел там, молчаливый и с грустным видом, не комментируя, не осуждая, просто спокойно обдумывая это, пока я пил еще коньяк. А потом шаги на трапе и Соня, стоящая там.

"Ну?" она переводила взгляд с одного из нас на другого, изучая наши лица. "Все это время я ждал там, наверху, не зная. . Ее голос затих, когда она уставилась на Гилмора.

"Билл Холройд мертв".

"Но доктор Ван дер Воорт?" Ей было плевать на Холройда. Его смерть ничего не значила для нее. Широко раскрыв глаза, она перевела взгляд с Гилмора на меня. "Ты нашел его?"

"Да".

"Тогда почему ты мне не сказал? Чтобы оставить меня в сомнении. ." На этом она остановилась, внезапно осознав атмосферу, печаль в глазах Гилмора, отсутствие какого-либо чувства облегчения от того, что я нашла его. "Он мертв - ты это имеешь в виду?"

Я ничего не сказал. Что я мог сказать? Я допил свой напиток, уставившись на пустой стакан, ее глаза остановились на мне, чувствуя холод в животе, видя его неподвижным, прислоненным к стене, к красному брюху того быка.

"Скажи мне", - попросила она. "Ради Бога, скажи мне. Я не ребенок ".

Ее взгляд переместился на Гилмора, и наступило долгое молчание. И тогда, наконец, старик сказал: "Я думаю, моя дорогая, ты должна признать тот факт, что они оба мертвы".

Тогда я испытал чувство облегчения. Решение, которого я нащупывал, подтвердилось и ушло из моих рук. Но она была слишком решительным человеком, чтобы принять это, не зная деталей. "Но как... что произошло?" Она снова смотрела на меня, с побелевшим лицом. "Почему ты мне не сказал? Что-то случилось, пока ты был там, внизу ".

"Ничего не случилось", - сказал я. -

"Тогда что ты скрываешь от меня? Почему ты сразу не сошел на берег?"

"На берегу?" Теперь я был сбит с толку; напряжение и эффект коньяка. Я думал, она догадалась, что Гилмор лжет. "Почему я должен сходить на берег?"

"Чтобы рассказать им, конечно. Сказать Гансу, что ему больше не нужно рисковать своей жизнью... "

"Ты скажи ему", - сказал я и потянулся за бутылкой.

Ее глаза расширились, на щеках выступили два красных пятна от гнева. "Ты пьян".

Я кивнул. "Это верно. Ты ожидаешь, что я останусь трезвым после такого погружения?" Горлышко бутылки дребезжало о край стакана.

Она нахмурилась. "Тебя напугало не погружение".

"Нет?" Я больше не мог этого выносить, этого настойчивого прощупывания. "Я слишком устал, чтобы спорить", - сказал я. "Я иду на свою койку".

И я прошел мимо нее, ступая осторожно, со стаканом в руке. Пусть Гилмор разбирается с этим, скажет ей, что ему понравилось. Я добрался до своей каюты и немного посидел на койке, медленно попивая, размышляя, что они будут делать, когда преодолеют этот камнепад. Но мой разум был успокаивающе притуплен, и когда я допил свой напиток, я голым заполз на свою койку. Мне было уже все равно. Мне было все равно, что они делали. Мне было все равно, что они подумают. Меня даже не волновало, что поднялся ветер и корабль понесло по течению. Я закрыл глаза и погрузился в забытье. Кто-нибудь другой мог бы разобраться со всем этим чертовым беспорядком.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Наследие насилия

Перед моим взором распластались красные звери, их глаза были вытаращены, и огромная рука лежала на моем плече, удерживая меня, когда разбитое лицо с криком откинулось назад, и я открыл глаза, чтобы увидеть лицо Котиадиса, темное и заросшее щетиной, нависшее надо мной. "Пожалуйста, встаньте и пройдите в салон". У меня пересохло во рту, глаза расфокусировались. "Что это?" Пробормотал я. "Чего ты хочешь?" Мой разум все еще был наполовину погружен в мир грез, из которого он меня пробудил.

"В салон, пожалуйста - немедленно". Его голос был резким и настойчивым. Я слышал голоса, стук лодки о борт.

"Хорошо". Я потер глаза, чувствуя себя мертвецом. На мне не было одежды, и в салоне было жарко, мое тело покрылось потом. По балкам палубы у меня над головой поплыли прожилки света, мерцающее отражение солнца на воде проникало через единственный иллюминатор. "Что случилось? Они прошли через камнепад?"

"Нет. Больше нет".

"Ну, тогда что это, черт возьми, такое?"

"Все иностранные яхты должны немедленно покинуть Грецию".

Я спустил ноги с койки и сел. "Почему? Что случилось?"

"Это приказ правительства".

"Да, но почему?"

"Я объясню, когда ты оденешься. Сейчас вы должны отправиться в Левкас ". Он бросил меня тогда.

Время было 15.18. Я наполнил умывальник водой, ополоснул ею лицо и тело, а затем, почувствовав себя немного лучше, натянул шорты и прошел в салон. Котиадис стоял и разговаривал с Завеласом и двумя офицерами, Соня и Гилмор молча сидели на дальней стороне. Место казалось переполненным, воздух был едким от запаха греческого табака, и атмосфера была напряженной. Когда я вошел, воцарилась внезапная тишина. "Что происходит?" Я спросил Гилмора.

"Патрульный катер из Левкаса", - сказал он. "Они прибыли около десяти минут назад". Он, казалось, съежился, и его голос звучал устало. "Они говорят, что будет война".

"Я этого не говорил", - взорвался Котиадис. "Мы готовимся. Вот и все. И это для твоей собственной безопасности ". Он повернулся ко мне. "Вы немедленно доставите эту лодку в Левкас для осмотра".

Я настороженно посмотрел на него, гадая, что все это значит. "А если я откажусь?"

"Тогда вы арестованы, и Капетан Константиниди отправит людей на борт, чтобы доставить ее туда". Он указал на одного из офицеров. "Это Капетан Константиниди". Начальник полиции был маленьким, свирепым человечком с улыбкой, полной золотых зубов. "Но в данный момент у него много других дел, которыми нужно заняться, так что лучше тебе не отказываться".

"А как насчет мисс Винтерс и доктора Гилмор?"

"Они хотят, чтобы мы отправились с патрульным катером", - сказала Соня, ее лицо побледнело, глаза обведены темными кругами. "Они прекратили поиски, и мы должны немедленно покинуть Грецию".

"Я еще раз говорю вам, что это для вашей собственной безопасности", - повторил Котиадис. "В Леросе уже есть несколько российских кораблей. Наш

Правительство ведет переговоры, но. . - Он по-галльски пожал плечами. "Все иностранные граждане должны покинуть Грецию".

"Мы слышали это по радио", - тихо сказал доктор Гилмор. "Русские запрашивают использование баз на Додеканесе. Турки, конечно, тоже замешаны, и ситуация совсем не здоровая ".

Я стоял там, чувствуя себя оцепеневшим и неспособным осознать все последствия. Человек-убийца! Я мог слышать голос старика - вид-изгой, несущий в себе семена собственного разрушения. И Берт, милый, простой, незамысловатый Берт, говорит об Армагеддоне, начинающемся на Ближнем Востоке. "Они знают, что Холройд мертв", - сказал Гилмор. "Они предполагают, что твой отец тоже". Его глаза, пристально смотревшие на меня, казалось, передавали личное сообщение.

Я ничего не сказал, боясь взять на себя обязательства. Котиадис и начальник полиции наблюдали за мной. И Соня, сидящая там, бледная и неподвижная. "Откуда они знают..." Я колебался. "О Холройде?"

Он повернулся к Завеласу, и бывший полицейский придвинул свое большое тело ближе ко мне, объясняя, как они преодолели падение примерно в то время, когда я вынырнул из своего погружения. Это было маленькое отверстие, и Томазис говорил с ними с другой стороны. Это было, когда они узнали, что Холройд мертв. "После падения, когда профессор Холерод не вернулся, Томасис спустился в маленький туннель, чтобы найти его. Его фонарик не очень хорош, но он может видеть воду внизу и плавающее в ней тело профессора."Завелас не мог сказать, как это произошло. "Я думаю, его руки соскользнули с веревки, когда он падал, или, может быть, он не нашел способа выбраться из воды". Он пожал плечами. "В любом случае, он утонул там, внизу".

"А... мой отец?" Слова доносились медленно, чуть громче шепота.

Он покачал головой. "Томасис больше ни с кем не встречается. Он говорит, что звал много раз, но ответа не было, так что, я думаю, он тоже мертв. Мне жаль." Он взглянул на Котиадиса. "Странный человек, но нам в Меганиси он понравился".

Я стоял там, едва дыша, мои руки дрожали, пока Завелас объяснял, как они расширили брешь и вытащили грека, а затем произошел еще один обвал.

"А что насчет Картрайта?" Я спросил. "Где он сейчас?"

"Вернулся в лагерь у Тиглии, пакует свое снаряжение".

Я повернулся к Гилмору. Но он смотрел в пол, греческая сигарета, которую он курил, поднимала незамеченную спираль дыма из пепельницы рядом с ним. Он не собирался мне помогать. И Соня уставилась на меня дикими глазами.

Начальник полиции сказал что-то по-гречески, многозначительно посмотрев на свои часы. Котиадис кивнул. "Ну, что ты решаешь? Константиниди говорит, что у него есть много важных дел, требующих его внимания в Левкасе и на островах. Ты берешь лодку до Левкаса или нет?"

"Пол, ты не можешь. ." Слова, казалось, были выжаты из нее, остановленные прикосновением руки Гилмора к ее руке.

Она знала. Это было все, о чем я мог думать в тот момент. Она вытянула это из него, и теперь они сидели там вдвоем, оба зная, что старик все еще жив, оба смотрели на меня, ожидая. И самое ужасное было в том, что я знал, что собираюсь сделать. У меня просто не хватило смелости выразить это словами.

Соня поднялась на ноги, медленно, как во сне, подходя ко мне, ее глаза увлажнились. "Сделай что-нибудь", - прошипела она. "Ради Христа, сделай что-нибудь. Ты не можешь просто оставить его там ".

"Почему бы и нет?" Я сказал резко. "Это то, чего он хотел - быть оставленным там, в этом чертовом склепе, похожем на пещеру".

"Но ты его сын".

"Ты думаешь, что знаешь его лучше, чем я? Тебя не было там, внизу, с ним. Ты не понимаешь..." Я засмеялся так, как смеялся он, издевательским звуком. Ты не понимаешь. Сколько раз она говорила мне это? "В этом нет смысла", - пробормотал я. И Завелас позади меня сказал: "Это слишком опасно, эта пещера. И я думаю, что мы можем ожидать мобилизации в любое время ".

"Ганс и Алек", - сказала она, не сводя глаз с моего лица. "Они бы попытались. Тебе нужно только сказать им: " Большая рука Завеласа

протянул руку и похлопал ее по руке. "Как говорит этот парень, нет смысла - просто вытаскивать его тело из одной ямы в земле, чтобы похоронить его в другой".

"Кто сказал что-нибудь о теле? Доктор Ван дер Воорт жив."

Его рука опустилась, голубые глаза вытаращились. "Как ты можешь так говорить? Ты не знаешь."

"Но он любит", - яростно сказала она. И когда Завелас в замешательстве покачал головой, она закричала высоким истеричным голосом: "Спроси его. Спроси его, жив ли его отец." Гил-мор поднялся. Его рука была на ее руке. Она стряхнула это. "Он был в той пещере этим утром, нырял с аквалангом. Спроси его."

Завелас повернулся ко мне. В комнате воцарилась тишина. Они все наблюдали. "Это правда? Доктор жив?"

"Нет", - сказал я. Я слышал ее шипящее дыхание, видел пламя ужаса в ее глазах и знал, что Гилмор рассказала ей не все. Мои руки сжались, а голос был жестким и злым, когда я сказал Котиадису, что хотел бы поговорить со своими друзьями наедине. "Тогда они могут идти, а я отведу лодку в Левкас для тебя".

Он кивнул, что-то сказал Константиниди, и затем двое полицейских ушли. "Он отправляет людей на ваш корабль, чтобы очистить носовой канат и поднять якорь. У вас есть, возможно, две или три минуты, затем, пожалуйста, запустите двигатель ".

Затем он покинул нас, и Завелас последовал за ним. Но у подножия трапа он остановился, его большая туша заполнила промежуток. "Эта страна не похожа на Америку или Англию, вы знаете. Мы - маленький народ со многими трудностями, со многими врагами. Я думаю, ты это знаешь. Но помните, мы также очень упрямы. Если необходимо, мы будем сражаться. Холерод мертв, и даже если бы Доктор был жив, у вас нет ни малейшей надежды спасти его сейчас. Мне жаль." Он мгновение смотрел на нас, а затем поднялся по трапу.

Мы остались одни, и я повернулся к Гилмору. "Ты должен был сказать ей".

Он кивнул, его голова медленно двигалась без какой-либо его обычной настороженности, глаза были печальными. "Но, мой дорогой друг. . Он потянулся за сигаретой, коротко затянулся и затем затушил ее. "Да, я полагаю, что так. Но это не так просто. Мисс Винтерс-Соня очень любит его и. . Он с несчастным видом покачал головой.

"Ладно", - сказал я сердито. "Если ты не скажешь ей, мне придется".

Она все это время смотрела на меня, ее дыхание участилось, ее маленькие груди колыхались под тонким нейлоном рубашки. По палубе застучали шаги, сверху до нас донеслись приказы на греческом. Без обиняков я рассказал ей факты, как я нашел Холройда, утонувшего в той пещере, с раскроенной головой, вероятно, от лампы каменного века, и старика, сидящего там в одиночестве, знающего, что это конец, что для него нет выхода. Но она мне не поверила. Она не хотела мне верить. "Это был несчастный случай". Она выдохнула. "Он упал - с веревки..."

"В бассейн с водой", - сказал я. "Вода не ранит человека в голову".

"Он мог поскользнуться. Берт поскользнулся и сломал руку. Или, возможно, кусок камня с крыши ... " Она начала плакать. Она знала, что обойти это было невозможно, что то, что я сказал ей, было правдой. Внезапно она перестала с этим бороться. "Значит, ты просто оставишь его там".

"Он был очень слаб", - тихо сказал я.

"Умереть - в одиночестве - в темноте". Она дико рыдала. "Как ты можешь быть таким жестоким - твой собственный отец? И его открытие, та пещера... "

"Это было то, чего он хотел". Еще приказы и звук шагов на корме. "Я должен пойти и завести двигатель сейчас. Они собираются поднять якорь ".

Она ничего не сказала. В любом случае, сказать было нечего. "Тебе лучше собрать свои вещи".

Она тупо кивнула. Гилмор последовал за ней. "Мне так жаль", - безрезультатно пробормотал он. "Мне ужасно жаль".

Я поднялся в рулевую рубку и нажал кнопку стартера. Глубокая пульсация дизеля наполнила корабль звуком, палубные доски барабанили у моих ног. Патрульный катер стоял наготове, чтобы отчалить. Котиадис вернулся на борт, когда подняли якорь. "Константиниди первым едет в Спилью, поэтому я иду с тобой".

Позади меня раздался голос: "Пол. Что с тобой теперь происходит?"

Я обернулся. У нее были сухие глаза, она выглядела еще более беспризорной, чем когда-либо, с одним из чемоданов Гилмора в руке и кучей своих собственных вещей через другую руку.

"Если будет война, тогда со мной все будет в порядке. Во время войны им нужны такие люди, как я, не так ли?"

Она не прокомментировала. Вместо этого она сказала: "Я не понимаю, почему мы должны плыть на патрульном катере".

Появился Гилмор, неся другой свой чемодан. "Я пытался отговорить их от этого, но, полагаю, у них есть на то свои причины".

Якорь был на палубе, две лодки дрейфовали. Котиадис посмотрел на нее. "Вы готовы, мисс Винтерс?"

Она кивнула, а затем повернулась ко мне. "Неужели ничего нет?"

Я покачал головой. "В любом случае, он был очень близок к концу. Так будет лучше".

Я не знаю, поверила она мне или нет. Я даже не уверен, что она поняла. Она мгновение смотрела на меня, стоя очень неподвижно, закусив губу, ее глаза блестели от слез. Но то ли из-за него, то ли из-за того, что могло быть между нами, я никогда не узнаю, потому что она взяла себя в руки и прошла мимо меня, в оцепенении направляясь к перилам. Котиадис взял чемодан и помог ей перебраться на патрульный катер. Гилмор последовал за ним. "Я полагаю, мы увидимся с тобой в Левкасе".

Я кивнул. Но я думал, что это очень сомнительно. Греческие моряки отчалили, и патрульный катер набрал ход, направляясь на север вверх по каналу, за кормой вспенилась белая вода. Соня ни разу не оглянулась назад. Я перевел рычаг переключения передач вперед, повернул штурвал и вывел "Коромандель" на линию кильватера патрульного катера. Я увидел отражение зажигалки в стекле лобового стекла. Котиадис теперь был в рулевой рубке, стоял позади меня, в горячем воздухе стоял едкий запах его сигарет. Никто из нас не произнес ни слова, и у южной оконечности Тиглии я оставил руль и

джио Левкас Мэн

вышел на палубу правого борта. Ганс и Картрайт были заняты демонтажем столовой палатки, Василиос загружал свою лодку. Оранжевые спальные палатки уже были разбиты. Они не подняли глаз, когда мы проплывали мимо южного входа в бухту, вода там была ровной, блестяще-зеленой, скалы над ней пульсировали от жары.

Я установил обороты двигателя довольно низкими, так что мы делали не более четырех узлов. На часах рулевой рубки было 16.10. Чуть больше четырех часов, прежде чем стемнело. Я протиснулся мимо Котиадиса к столу с картами и измерил расстояние до порта Левкас. До входа в канал было ровно 11 миль-81/^. Вернувшись к штурвалу, я выровнял судно по курсу 35 °, который должен был привести нас чуть восточнее острова Скропио, и включил автопилот. "Могу я тебе что-нибудь принести?" Я спросил. "Хочешь выпить, немного кофе?"

"Спасибо-кофе". Его глаза с тяжелыми веками были прищурены от яркого солнца, сигарета свисала с его губ. На нем все еще была его куртка, и я подумал, означало ли это, что он был вооружен.

Внизу, на камбузе, я зажег газовую конфорку и включил кофеварку. В холодильнике была консервированная ветчина, и я нарезал себе несколько бутербродов. К тому времени, как я с ними покончил, кофе был готов, и я отнес его в рулевую рубку. Лесистые склоны Скропио возвышались, как темная шляпа, парящая над молочной гладью воды. Нигде ни малейшей ряби, и лодка движется с глухим стуком, как будто мы на рельсах. "Черный или белый?" Я спросил его.

"Черный".

Он наблюдал за мной, пока я наливал его, и я задавался вопросом, знал ли он, что я опасен.

"Сахар?"

"Спасибо тебе".

Я протянул ему чашку, и он взял ее левой рукой, не сводя с меня глаз, его правая рука была свободна.

Я опустил откидное сиденье и сел на него. Кофе был обжигающе горячим, и по моему телу струился пот. "Ну, и что теперь происходит?" Я сказал. "Когда мы доберемся до Левкаса".

"Тебя отправят в Англию".

"Я из Голландии, а не из Англии".

"У тебя английский паспорт".

"Я арестован?"

Он ничего не сказал.

"Если вы на войне, то вам не нужно обращать внимания на Интерпол".

"Мы не на войне. И английский важен для нас ".

"Человек, которого я убил, был коммунистом. Ты ненавидишь коммунистов. Разве это не имеет никакого значения?"

Он пожал плечами. "У меня есть инструкции".

"А лодка?"

"Это будет обыск. Вероятно, конфискован".

"Почему?"

Его глаза резко открылись. "Ты спрашиваешь меня, почему? Десятого июня ты в Пифагоре. Ты уходишь той же ночью. По нашей информации, вы находились в Самосском проливе и у вас назначена встреча с турецким рыболовецким судном. Верно?"

Я допил свой кофе, мы двое смотрели друг на друга. "Да, совершенно верно", - сказал я.

"Тогда объясни, пожалуйста".

"Занимался контрабандой".

Я налил ему еще кофе, а затем, когда мы миновали остров Скропио и подъехали на автомобиле вплотную к берегу, я рассказал ему всю историю, и к тому времени, как я закончил, Скропио был за нашей кормой, и мы проезжали мимо другого лесистого острова, Спарти, наш нос слегка отклонился к северу, а солнце начало опускаться к темному краю гор Левкас. Видимость улучшилась, и за открытым рейдом Порт-Дрепано я мог разглядеть буи, обозначающие углубленный канал в канал. Осталось пройти четыре мили. Один час при нашей нынешней скорости. "Однажды ты упомянул мне Байрона. ." И в течение следующей четверти часа я использовал все аргументы, которые мог придумать, чтобы убедить его, что я мог бы быть чем-то полезен его стране, если бы был на свободе. В конце концов, в случае войны им понадобились бы корабельные офицеры. Но это было бесполезно. У него были свои инструкции. "Если бы не несчастный случай с доктором Ван дер

Воорт, тебя бы депортировали, когда ты вернулся в Меганиси ".

Тогда мы были недалеко от мыса Мара, недалеко от берега Левкаса, и я с облегчением увидел патрульный катер, приближающийся к корме. Он прошел в двух или трех кабельтовых от нас, развивая скорость около 12 узлов. Это было бы в Левкасе в течение получаса. Я посмотрел на часы. Сейчас было 17.21, и солнце уже скрылось за возвышающейся громадой гор. Через сорок минут мы должны быть в углубленном канале, где вокруг нас мелководье, а до темноты осталось всего два часа. "Время выпить", - сказал я. "Виски или коньяк? Боюсь, у нас нет узо."

"Коньяк, спасибо. Но из бутылки, а?" И он тонко улыбнулся мне. Он не хотел рисковать, и когда я вернулся в рулевую рубку, я позволил ему налить самому. Затем я спросил его, имеет ли он представление о том, что мы контрабандой вывозили из Турции.

"Ты сказал мне - древности из старых гробниц".

"Хотели бы вы на них посмотреть?"

"Когда мы доберемся до Левкаса".

"Здесь двадцать три упаковки. Когда мы доберемся до Левкаса, ты позвонишь Леонодипулосу для меня?" Если бы они были музейными экспонатами, я подумал, возможно, я мог бы заключить сделку. Но он только рассмеялся. "Они турецкие. Леонодипулоса интересуют только греческие древности."

Тогда ничего не оставалось, и я сидел там, попивая коньяк, наблюдая, как кошачьи лапы вечернего зефира скользят под нашими луками. Небо приобрело насыщенный цвет. Буи в канале становились все больше под массивной громадой форта Айос-Джорджиос. И все это время Котиадис стоял там, прислонившись к задней стене рулевой рубки, со стаканом в руке, но почти не пил. За кормой море было пустым, никаких признаков какого-либо другого судна, вплоть до темных очертаний Скропио и очертаний Меганиси.

Мы вошли в углубленный канал в 18.06, медленно продвигаясь между первыми двумя буйками, вода внезапно стала грязно-коричневой с обеих сторон. По правому борту был маленький остров Волио, форт над ним на холме, но все впереди нас было

плоский голландский пейзаж. Теперь я был за рулем большого торгового судна, направлявшегося на юг. Мы встретили ее сразу после того, как миновали вторую пару буев, пролив был узким, и волны, разбивающиеся о его нос, разбивались о отмели с обеих сторон глубиной всего шесть футов. Вход в собственно канал был отмечен последней парой буйков, а по левому борту, на самом краю солончаков, стояла хижина с красной крышей, где в тени круто поднимающихся холмов за ними пасся скот.

Я вернулся к столу с картами, взял карту 1609, сложил ее в виде крупномасштабного плана канала и прислонил к штурвалу. Чуть более чем в четверти мили от входа зеленый мигающий буй отмечал фарватер, где канал делал небольшой изгиб к западу и был пересечен изогнутой линией более старого канала. И прямо перед ним был неосвещенный буй, отмечающий отмели глубиной всего в один фут по правому борту. Я выбрал это место, и когда мы проскользнули между последней парой буев, я снял бинокль с крючка и осмотрел всю линию канала впереди. Я мог совершенно отчетливо видеть фарватерный буй с насыпью Палео Халия справа от него, а за ним была огромная полоса мелководья, простиравшаяся до самого лимани Левкас, и ни признака мачты, ни каика, чтобы снять нас с мели до наступления темноты.

На последнем участке перед буем по левому борту была полоса камней, а низкий островок твердой земли по правому борту был увенчан разрушающимися остатками небольшого редута. Я оглянулся на Котиадиса. Он поставил свой стакан и только что достал пачку сигарет. Я задаю курс на северо-запад на автопилоте, курс, который приведет нас по диагонали через канал к отмелям по левому борту. Его зажигалка щелкнула, когда мы подошли к концу плоского маленького острова. Канал был восемнадцати ярдов в ширину, неосвещенный буй меньше чем в ста ярдах впереди, соленые воды отступали, открывались отмели. Момент настал, и я включил автопилот. "Быстрее!" Я кричал. "Хватай это!" - и я выскочил из двери рулевой рубки, пробегая на корму по палубе. Котиадис последовал за мной. "Что это?" спросил он, когда присоединился ко мне.

"Предохранитель от кливеров", - сказал я, перегибаясь через корму. "Должно быть, он расшатался".

Он ничего не знал о лодках и на мгновение застыл там, наблюдая за кильватерной струей в поисках несуществующего оборудования. И тут он внезапно вспомнил, что мы были в канале и за рулем никого не было. Он развернулся, и в этот момент мы приземлились прямо напротив неосвещенного буя. Не было внезапного толчка, просто мы медленно остановились, и белый след от нас превратился в бесполезное вспенивание мутной воды.

Он уставился на меня. "Кретин!" Но это было все, что он сказал. Без сомнения, у него были свои подозрения, но он не высказал их вслух, и после безуспешной попытки сойти под управлением двигателя он был полностью занят, помогая мне перекинуть шлюпку через борт и вытащить кеджу за корму. Все это требовало времени, и поскольку нейлоновая основа крепилась непосредственно к якорю, без промежуточной длины цепи, утяжеляющей приклад, он не зарывался при натяжении, а вспахивал илистое дно. Облака нависли над холмами материка и на короткое время окрасились розовым, в то время как чистое небо над головой приобрело цвет холодного утиного яйца, а темнеющая масса высот Левкаса сменила цвет с фиолетового на черный.

К тому времени, когда мы предприняли три попытки освободиться лебедкой, было достаточно темно, чтобы разглядеть огни порта в двух милях от нас, с красными и зелеными огнями буев канала на юге и подмигивающим зеленым буем фарватера, его вспышки были так близко, что казалось, можно протянуть руку и дотронуться до него. "Это никуда не годится", - сказал я. "Нам придется подождать, пока утром нас отбуксирует каик". Он последовал за мной в салон, и я налил ему еще коньяку. И поскольку мы провели там ночь, я повторил свое предположение, что он, возможно, захочет взглянуть на то, что мы контрабандой вывезли из Турции. Мне самому было любопытно, и я надеялся, что при его интересе к греческим древностям они окажутся достаточно захватывающими, чтобы соблазнить его.

Первый пакет, который я достал из трюма, был одним из самых маленьких и, как оказалось, содержал короткое ожерелье из тонкого золота, приданное форме крошечных ракушек. Я видел, как заблестели его глаза, когда он брал это в руки, но когда я сказал, что он может взять это, если он даст

когда я получил возможность выбраться из греческих вод, он отказался от нее, как будто она была слишком горячей, чтобы держать ее в руках. "И что мне сказать Константиниди?" Он улыбнулся и покачал головой. "Завтра, когда мы будем в Левкасе, Таможня возьмет это на себя".

"От имени правительства", - сказал я. "Ты этого не получишь".

"Нет. Но у меня есть моя работа." Он все еще смотрел на нее. "Орео", - тихо пробормотал он. "Очень красивый".

"Тогда возьми это". - сказал я. "Пока у тебя есть шанс".

Но он снова покачал головой. "Для меня это не имеет значения. А если будет война - что в ней хорошего тогда?"

Я наблюдал за его лицом, сидя за столом напротив него, мои нервы были напряжены. "Хорошо". Я поднялся на ноги. "Тогда я выброшу это за борт. И все остальные посылки." И я поднял его и повернулся к трапу.

"Нет". Он тоже поднялся. "Это все собственность греческого правительства".

"Яйца!" Я сказал. "Это принадлежит человеку по имени Борг, который в любом случае мошенник". Я бросил ожерелье на стол перед ним, а затем пошел на нос, туда, где я оторвал часть подошвы салона, и достал еще две упаковки, положив их на стол перед ним. "Ты открой это, пока я достану остальное". Я слышал, как он снимает полиэтиленовое покрытие, когда я снова пошел на нос. Когда я вернулся в салон, он осторожно доставал из кокона ваты чашку для питья из того же кованого золота. Его глаза блестели, сигарета во рту горела, не обращая внимания, и когда он снял остатки ваты и увидел, что чашка в форме кубка блестит, он взял ее обеими руками. Это было, когда я ударил его - сначала в живот, а затем коротким ударом в челюсть. Он осел, его глаза расширились от удивления, его длинное лицо стало еще длиннее, а из рассеченной губы хлынула кровь.

Он навалился на стол, и я толкнул его обратно на спинку дивана. Он расслабленно растянулся там, и у него не было оружия. Я достал из аптечки ампулу с морфием и сделал ему укол в руку так же, как сделал Берту, а затем вышел на палубу за веревкой. Он все еще был без сознания, когда я вернулся. Я обвязал гвоздикой его запястья и лодыжки, обвязал веревкой талию, а затем сунул маленькое золотое ожерелье ему в карман. По крайней мере, это было бы хоть что-то.

После этого было много дел, и я работал быстро, сматывая длинный нейлоновый якорный канат в шлюпку и гребя с ним к неосвещенному бую. Теперь была ночь, небо усыпано звездами, вода черная. Я привязал конец лески к проушине на вершине буя и подтянулся обратно к лодке. Сначала я попробовал поднять ее лебедкой без двигателя; я боялся, что трос намотается на опору. Но она не пришла. Даже с включенным на полные обороты двигателем за кормой, она не сдвинулась с места, и я стоял там, обливаясь потом, а палуба колотилась под подошвами моих ног леска, привязанная к бую, была натянута так туго, что походила на нитку. На мгновение я подумал, что мне придется облегчить судно, перекачав пресную воду через борт, но затем, внезапно, мигающий свет фарватерного буя переместился в сторону носа, и я перевел рычаг переключения передач в нейтральное положение, побежал на корму и потянул за слабину, когда судно дрейфовало носом к бую. Затем я обрезал леску на кнехте, закрепил швартов и оставил ее кататься там, на корме, пока я разбирался с Котиадисом.

Он оказался тяжелее, чем я думал, и у меня возникли проблемы с опусканием его в шлюпку. Казалось, что плыть до низкого острова с редутом было долго, а грязь и осклизлые камни берега затрудняли его высадку на берег. Я освободил его от веревки и оставил там, устало гребя к бую. А потом я обнаружил, что узел затянулся так туго, что я не мог его развязать. Казалось, я боролся с этим часами, холодный пот высыхал на моем теле, а колени дрожали от изнеможения. Но, наконец, мне удалось освободить его, и тогда до кормы лодки оставалось всего несколько ярдов.

Я взобрался обратно на борт, закрепил шлюпку и на мгновение замер в рулевой рубке, наконец-то оставшись один и дрожа. Самым быстрым способом покинуть территориальные воды Греции было пройти по каналу мимо порта Левкас и выйти через северный вход. К западу оттуда все было в открытом море. Но канал не был освещен, и хотя я однажды спускался по нему при дневном свете, я не осмелился рисковать, и всегда был шанс, что в случае чрезвычайной ситуации они будут проверять все лодки. Неохотно я повернул "Коромандель" на юг и направился к двойной линии красных и зеленых огней, которые отмечали углубленный канал.

Было 21.38, когда я проехал между последними светофорами. К тому времени я уже дрожал, переключился на автопилот и спустился вниз, чтобы надеть рубашку, брюки и свитер. До этого момента я был слишком озабочен тем, как избавиться от Котиадиса, чтобы думать о том, что я должен делать, когда лодка будет в моем распоряжении. Я вернулся в рулевую рубку и достал карту 203. Идти на юг вокруг острова Левкас означало возвращаться через пролив Меганиси. До места, где мы бросили якорь и я совершил это погружение, было 12 миль, еще 10 миль до мыса Дукато, юго-западной оконечности Левкаса. Скажем, три часа, если бы я мог поддерживать максимальную скорость 8 узлов в неосвещенных водах. А потом я измерял расстояние до мыса Атерра, самой северо-западной точки Кефалонии. От пролива Меганиси он находился в 23 милях курсом 225 °. Я мог бы быть там к 02.30, имея в запасе почти два часа темноты, и тогда я был бы намного дальше на своем пути в Африку.

Я проверил курс и спустился вниз, чтобы перекусить. К тому времени, как я закончил, мыс Кефали остался за кормой, и я мог видеть только 8-секундную двойную вспышку света на корабле Mega-nisi "Элиа-Пойнт файн" по левому борту. Затем я сварил кофе, налил его во флягу и отнес в рулевую рубку. И после этого у меня не было времени ни на что, кроме навигации, потому что луны не было, только звездный свет, и я зависел от точных курсов, чтобы миновать острова и мели к северу от пролива Меганиси. Вскоре после 22.00 навигационных огней прошли мимо меня, направляясь на север, и я подумал, будет ли Котиадис достаточно в сознании к тому времени, когда каик войдет в канал, чтобы привлечь его внимание. К тому времени я уже мог разглядеть темные очертания Спарти в бинокль, а четверть часа спустя я проезжал мимо Скропио, думая о Барреттах, гадая, что бы они чувствовали, если бы знали, что их любимая лодка с грохотом проносится мимо них, уходя из их жизни.

Но я ничего не мог с этим поделать. Я ничего не мог поделать с этим

это случилось. Все это было частью схемы, которая началась еще в доме в Амстердаме. Я мог только благословить их за то, что у них была лодка с топливными баками, которые обеспечивали запас хода более 3000 миль, и эти баки были на три четверти полны. А потом я был в канале Меганиси, едва видна была большая часть Тиглии, и звук двигателя отражался от скал по обе стороны. Тогда я думал о старике, о том, как две наши жизни встретились в последний раз в ужасном нутре той пещеры - красный бык и тело Холройда, всплывающее через это вентиляционное отверстие. Мои руки дрожали, ладони были мокрыми от пота, и я молился. Молился, чтобы он умер тихо, чтобы сейчас он был в мире.

Я не мог видеть кишку, куда меня посадил Паппадимас, или выступ. Крутые склоны, поднимающиеся к горе Порро, были одной темной массой. Но я увидел конец мыса, открытое море за ним, и с чувством облегчения развернулся на 225 ° и переключился на автоматический режим. Я думал, ему в некотором смысле повезло. Повезло, что он нашел то, что искал, и умер там в уверенности, что он был прав, его теория подтвердилась, по крайней мере, к его собственному удовлетворению.

Я тогда пил кофе, курил сигарету, мои руки все еще дрожали. Он был мертв, а я все еще был жив - его жестокость, его беспокойство все еще жили во мне. На рассвете я должен быть один, и между мной и ливийским побережьем не будет ничего, кроме 300 миль открытого моря. Тогда я мог бы повернуть на запад, в Северную Африку или Испанию. Или я мог бы повернуть на восток. Я думал, что поверну на восток - возможно, в Бейрут. Если бы он был прав - если бы мы собирались уничтожить самих себя - лучше быть в центре этого, чем умирать на периферии под дистанционным управлением.

Я включил радио, но все, что я мог услышать, была музыка и голоса мужчин, говорящих на языках, которых я не понимал. Ночь стала очень темной, звезд больше не было, и мой мир сократился до тускло освещенной области рулевой рубки. Вскоре после полуночи я засек свет Гвискара на северной оконечности Кефалонии. Через два часа я должен покинуть греческие воды - свободно и самостоятельно. Я почувствовал, как кровь забурлила в моих венах, и я оставил лодку, чтобы она управлялась сама, пока я нахожу себе выпить.

Внизу, в салоне, мой взгляд привлек золотой блеск кубка, который ласкал Котиадис. Я вспомнил картонную коробку, которую выбросила Флорри. Я взял это из ее каюты, синюю коробку с названием бутика - Asteris - и внизу: Сувенир с Родоса. В нем была кружка, которую она купила для лодки, и я упаковал в нее кубок, завернув бесценный кусочек чеканного золота в вату. Где-нибудь, когда-нибудь, я бы отправил это им - сувенир о путешествии. А потом я сидел там, курил сигарету и улыбался сам себе, забавляясь мысли о том, что Берт рассказывает кому-то другому, каким добрым, щедрым человеком был Борг.

Позже, намного позже, забрезжил рассвет, заливая небо розовым. Тогда я был на палубе, усталый, с затуманенными от недосыпа глазами, наблюдая, как последние остатки Греции исчезают за кормой, горы Кефалонии, покрытые темными облаками, возвышаются низко на горизонте. Море было ровным и спокойным, ни малейшего дуновения ветра не касалось поверхности, и нигде в поле зрения не было ни одного корабля. Я наблюдал, как облака окаймлялись золотом, и солнце поднималось над ними, огромный пылающий шар, а затем я повернул штурвал на юг.

Хэммонд Иннес

Золотая замачка

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Высушите

Каменный скелет старого корпуса двигателя Wheal Garth надвигался на меня из темноты, его труба указывала костлявым пальцем в ночь. Это было там на мгновение, мелькнуло в свете фар, а затем исчезло, и не было ничего, кроме дороги, вересковой пустоши и косого дождя. Это заброшенное здание шахты осталось запечатленным на промокшей сетчатке моего разума, символом — мой мир в руинах, и все из-за той глупой, кровавой встречи. Я ехал слишком быстро, чувствуя себя злобным после всех одиноких выпивок, которые я совершил с тех пор, как ушел от них тем утром. Тревеник не должен был этого говорить. Он не должен был называть меня жуликоватым вороватым ублюдком. Что он когда-либо внес в компанию, запрыгнув в мой музыкальный фургон только потому, что его отец оставил ему состояние? Я пососала костяшки пальцев, где была содрана кожа. Жаль, что мой характер снова взял надо мной верх. Кучка землевладельцев, все они, которые не узнали бы материнскую жилу, если бы увидели ее. А перед этим, лицом ко мне с мастером шахты, как будто я не знал, что мы столкнулись с гранитом более шести месяцев назад.

‘Австралия! Ты не заставишь меня поехать в Австралию.’

Я мог слышать ее голос, далекий и враждебный, сквозь шум двигателя, плеск колес, когда они вспахивали воду. Но что еще — какая была альтернатива?

‘Тебе следовало подумать об этом раньше’.

Я мог видеть ее лицо, белое в струях проливного дождя, ее красивое, с мягкими губами, детское лицо. Моя жена, моя дорогая жена-стерва, сидит там за столом для завтрака в своем халате и обвиняет меня в обмане. ‘Все твои громкие речи — я никогда не понимал ...’ Но она знала. Она знала все это время.

Моя нога была сильно нажата на акселератор, мимо проносились вересковые пустоши, дождь и "свист-свист" дворников на ветровом стекле, мой разум вспоминал каждое слово. Может быть, я слишком много говорил. Но Розе понравилось именно так. Большой дом, большая машина, одежда, вечеринки, поездки в Лондон с постоянным ощущением того, что мы плывем на гребне волны; но когда дело дошло до крайности, когда олово кончилось и нам не на что было жить, кроме надежды, все было по-другому. Она даже не написала своему двоюродному брату, который владел шахтой и 200 000 акрами в Западной Австралии. О нет, Гаррети были не в ее вкусе — недостаточно умны. И ей было наплевать на Голден Соак или любую другую перспективную добычу в Австралии, если уж на то пошло.

Мимо промчался Стоячий камень, друидическая веха на пути домой, а я думал о нашем медовом месяце, о том, как мы занимались с ней любовью в сухой штольне Балаведры, где мой дед работал шахтером, а затем пошли дальше в одиночку, чтобы обнаружить эту проклятую жилу матового олова, которая смотрела на меня в свете факелов из-за недавнего обвала породы. У нас было два года, когда весь мир был у наших ног, до того дикого дождливого дня, когда с моря дул штормовой ветер, когда мастер шахты сообщил мне новость на своем широком корнуолльском. После этого все пошло не так, как надо. Мы работали с цельным гранитом, без следов олова или любого другого минерала. А потом Тревеник почуял неладное и созвал заседание правления.

Мне нужен был новый старт, новая страна, и Австралия была очевидным выбором для человека с моей квалификацией. И когда я сказал ей, что написал Кадеку почти две недели назад, она набросилась на меня— ‘Если ты не можешь удержать меня, не прибегая к мошенничеству, есть другие мужчины, которые могут’. Она, конечно, была напугана, но от этого это не звучало приятнее.

Я послал ее к черту, вышел к машине и поехал прямо на встречу в душный маленький офис, который мы арендовали в Сен-Жюсте. Если бы я тогда не ушел, я бы пристегнул ее ремнем.

Я был уже далеко от вересковых пустошей, на длинном спуске к Драйму, первый поворот приближался быстро. Я притормозил, вспомнив, как ушел с собрания, пообещав вернуть им деньги к концу месяца. Я слишком сильно затормозил, я знал это, все еще видя их лица, троих старших, враждебных, и Тревеника, сидящего на полу с ошеломленным видом. Занос начался, когда я вспомнил слова капитана Бентхолла, мои руки автоматически исправились, раздался визг шин по мокрому асфальту— ‘Мы даем вам время до конца месяца, Фоллс. А теперь убирайся", — его голос звучал так, как будто он отдавал приказы рядовому военно-морского флота, а затем фары завертелись, и машина, врезавшись боком в старое ограждение, мягко покатилась по вересковому берегу.

Я был недалеко от дома, но все еще достаточно далеко под дождем, чтобы промокнуть и замерзнуть, реакция наступила. Я был потрясен, не более того, только теперь катастрофа заставила меня по-новому мыслить.

Они сказали потом, что я выглядел как смерть, один там, в баре, — что они ни капельки не удивились. Все это было в газетах, комментарии домовладельца, интервью с Розой. Но они не поняли. Я пил не потому, что это был конец пути, я пил потому, что не знал, что, черт возьми, делать со своей женой. И хотя я все продумал, каждый шаг, чтобы все выглядело спонтанно и вполне естественно, я все еще не знал, как мне с ней справиться.

Но дом, когда я добрался до него, был погружен в темноту. Ковыляя по дорожке под дождем, он выглядел почти так же, как в тот первый раз, когда мы увидели его, в темноте, когда мы шли рука об руку между лаврами и возбужденно смеялись, потому что она нашла дом, соответствующий богатству, которое я обнаружил под землей. Он приютился глубоко в лощине, окруженный темнотой кедров и синевой Абиес нобилис, его красивый георгианский фасад был испорчен викторианской кирпичной пристройкой крайнего уродства. Но именно это удержало его на рынке, и он выглядел намного лучше, когда мы снесли ржавую железную веранду и прогнивший зимний сад в конце, покрасили кирпичи в теплый розовый цвет и выкорчевали лавровые кусты. Здесь все еще царил слегка обветшалый вид, но это был дом - единственный дом, который я знал с тех пор, как мои родители погибли в авиакатастрофе, когда я учился в Королевской горной школе в Лондоне.

Я нащупал ключ в замке, уже протрезвев, но мои руки все еще дрожали от шока. Я позвал ее, когда включал свет: "Розалинда!’ Ответа нет. Дом тихий и настороженный, даже враждебный. ‘Роза. Где ты?’ Знали ли старые стены, что я планировал сделать? ‘Розалинда?’ По-прежнему никакого ответа, вокруг меня тишина, сообщающая пустоту. Я включила больше света и поднялась по лестнице в нашу комнату, устало и с чувством одиночества. Я знал, что она ушла.

Комната была пуста, но с особой пустотой, своего рода осквернением, как будто здесь побывал грабитель, туалетный столик пуст, ящики все еще открыты, где она рылась в одежде и бижутерии, личных вещах, которые составили сумму за два года нашего брака. И пропал чемодан, на котором она ездила в Лондон.

Я спустился по лестнице, медленно и как в тумане, обыскивая сначала гостиную, кабинет, затем столовую. Я оказался в холле, уставившись на дубовый сундук, который был ее последним успехом на местной распродаже. Никакой ноты, ничего такого обычного. Не то чтобы я ожидал этого — она была не таким человеком. Я прошел в кабинет, к большому буфету, который мы использовали как бар, и налил себе виски, не заботясь о воде. Я отнес его к столу, медленно выпил, откинувшись в красном кожаном кресле, которое она подарила мне на нашу первую годовщину, когда все было розовым, оловянный кайф, шахта - бомба, наше будущее обеспечено. Ключи были в ящике, где я копил наличные на тот день, когда нам нужно было выбираться. Прошло много времени, прежде чем я набрался смелости открыть его.

Но все было в порядке. Деньги все еще были там — четыреста тридцать шесть фунтов. Я тщательно пересчитала их, мои руки дрожали. Теперь не может быть и речи о вспомогательном проходе. Это должен быть Неаполь или Пирей, и, хотя это эмигрантский корабль, мне придется оплатить свой проезд. Деньги были моим спасательным кругом, и если бы она взяла их … Но она этого не сделала, хотя забрала свой паспорт. И никакой записки с извинениями. И все же она аккуратно разложила дневную почту на столе, и там стояла ваза с поздними розами, которых не было там прошлой ночью.

Автоматически я потянулась за ножом для разрезания бумаги, ручка из мохового агата была гладкой на ощупь. Рождественский подарок от одного из наших более богатых друзей. Но я знал, что он больше не будет моим другом. У меня не было друзей. Никаких настоящих друзей. Только знакомые, мужчины, которым понравился мой стиль, которые предоставили мне аудиторию. Я взял письма: два счета, приглашение на ужин, список предлагаемых иностранных автомобилей, но никакой авиапочты — ничего из Австралии. Я откинулся на спинку стула, чувствуя озноб.

Он был в отъезде? Он переехал из Перта? Мое письмо было не только о Golden Soak. Я тоже ловил рыбу в поисках работы. Какого черта он не ответил? По крайней мере, он мог бы рассказать мне, каковы были перспективы. Но тогда зачем ему это? Я встречался с ним всего один раз, и это было почти четыре года назад. Мы провели долгий вечер вместе, выпивая на террасе отеля с видом на Коста-дель-Соль, теплый ночной воздух, звуки танцевальной музыки и луна, прокладывающая серебряную дорожку по спокойному морю. Тогда я работал на Trevis, Parkes & Pierce, фирму консультантов по горному делу в Сити, и именно Кадек первым вбил мне в голову идею создать собственную компанию. Это было примерно в то время, когда компания Western Mining Kambalda prospect впервые почувствовала приближение австралийского никелевого бума, и он был занят тем, что продавал акции неизвестной австралийской компании богатым английским эмигрантам, не облагая налогом деньги, которые можно было сжечь.

Я взглянул на свои часы. Было уже больше восьми. Скоро мне придется принять решение. Я налил себе еще виски, добавив на этот раз содовой, и снова откинулся на спинку стула, думая о единственном человеке, которого я знал в Австралии. Я вернулся из Балаведры в пятницу вечером и застал ее в гостиной с Розой, они сидели молча и очень напряженно. Я угостил ее большим бокалом сухого мартини, после чего она расслабилась и весь ужин рассказывала мне о Северо-Западе — Пилбара, как она его называла, — о солнечном свете и красной скале, о ее дикой красоте. И о Джарре Джарре. Особенно о Джарре Джарре. Как это было тридцать одна миля от одного конца до другого, и они держали три тысячи голов крупного рогатого скота и владели старым заброшенным золотым рудником.

Золотая пропитка. Это было просто название, и все же каким-то образом оно осталось у меня в голове — идея, перспектива, то, к чему можно стремиться, если дела не улучшатся.

Я вспомнил веснушки, вздернутый нос и странную манеру ее разговора, как у кого-то из старомодного журнала. И ее глаза, ее слегка выпуклые серо-голубые глаза, ее бурлящая жизненная сила. Ей был всего двадцать один год, абсолютная противоположность моей любимой жене, и утром, когда я вез ее на станцию, она пригласила меня навестить их в Джарра-Джарре, со смехом предположив, что у меня может быть шанс снова открыть их шахту, как я открыл Балаведру.

Я допил свой напиток. Думая о Джанет Гаррети, я был почти рад, что Кадек не ответил на мое письмо. Умно. Это было слово, которое лучше всего описывало его. И интересуется только деньгами. Меня тошнило от таких людей — тошнило и от добычи полезных ископаемых тоже. Загон для скота в глубинке - это как раз то, что мне было нужно. Шанс разобраться в себе. Я бы написал ей на яхте.

Затем я поднялся на ноги, внезапно приняв решение. Виски согрело меня, расслабило мои нервы. Я поднялся наверх и переоделся в сухую одежду, свитер и старую пару фланелевых брюк, а затем заглянул на кухню, чтобы посмотреть, не оставила ли мне Роза чего-нибудь поесть. В задней части дома дул ветер, дождь хлестал в окно кладовки и просачивался под заднюю дверь, как это всегда бывало во время шторма с моря. Это была бы поездка по мокрой дороге. Но это не имело значения. Это было физически. Это было душевное избиение, которое разрушило меня, ощущение, что недобрая судьба лишила меня всего, над чем я работал последние два года, и в таком настроении идея, которая пришла мне в голову, когда я ковылял домой под дождем после аварии, казалась менее дикой, логичным развитием событий, бегством в анонимность.

Холодная курица, помидоры, сыр, бутылка пива. Я ставлю все это на кухонный стол. Мужчина в одиночестве, в состоянии шока, вряд ли стал бы утруждать себя тем, чтобы отнести это в столовую. Даже обугленные угли содержат улики для тех, кто знает, на что обратить внимание. Все должно было соответствовать тому, что я хотел, чтобы они думали. Сидя там, в одиночестве, у меня было время еще раз прокрутить все это в голове. Я ел медленно, не обращая внимания на время, продумывая шаг за шагом, логично и тщательно.

Когда я закончил, было почти девять, и единственным сомнением, которое тогда осталось у меня, был мотоцикл. Я использовал его, чтобы добраться до шахты и обратно, прежде чем Компания смогла предоставить мне машину. С тех пор он находился под старым брезентом в насосной рядом с гаражом. Я проверил его совсем недавно, зная, что служебный автомобиль, а возможно, и наш собственный, придется убрать. Меня беспокоило, что кто-то может помнить о его существовании, но это был шанс, которым я должен был воспользоваться.

Гараж находился в старой конюшне, отдельно от дома. Я закатил велосипед внутрь и долил в бак из канистры бензина, который хранился там для газонокосилки. Это началось с первого удара, и я оставил его разогреваться, пока складывал брезент и убирал его за несколько шезлонгов.

Вернувшись на кухню, я нарезала себе несколько бутербродов, завернула их в жиронепроницаемую бумагу и положила в чемодан. В это вошла одежда, которая мне понадобится, и все ценное, что, как я думала, не будет замечено — маленькая бриллиантовая брошь, которая принадлежала моей матери, кольцо с печаткой моего отца и старый охотник за золотом, который был оставлен мне дядей. Я также сняла запонки со своей вечерней рубашки. И после этого я занялся электрикой.

Я начал с изгиба прикроватной лампы, обрабатывая ее пилочкой для ногтей, пока медный блеск проводов не остался незащищенным. Затем подойдите к блоку предохранителей на лестничной площадке, чтобы заменить провод на 2 ампера на кусок обычного провода. Наконец, вернемся в посудомоечную машину, где сетевой предохранитель был дополнен одним из тех чувствительных выключателей. Небольшой кусочек песка успешно замял его. Я знала, что у нас есть свечи, и я прикрепила одну к пластиковой крышке банки из-под джема, вырезала в ней два углубления у основания и отнесла в спальню. Там я поставил его на пол рядом с кроватью, накинул на него оголенные провода flex, вставив их в пазы с обеих сторон, и закрепил сверху тяжелым пружинным зажимом.

Теперь оставалось только подготовить сцену. Я принес из кабинета полупустую бутылку скотча, сифон с содовой и стакан на латунном подносе и поставил его рядом с кроватью. Я также положил полную бутылку в карман и вылил ее содержимое на ковер и на постельное белье. Я расстелила пропитанное виски гагачье одеяло на полу так, чтобы его уголок перекрывал изгиб чуть подальше от свечи. Затем я снял свои наручные часы и положил их под подушку. Наконец, я включила прикроватный светильник и стояла, оглядывая комнату, проверяя, все ли в порядке, как и должно быть. Моя пижама, конечно. Всегда была вероятность, что пуговица уцелеет, а стакан окажется на боку, на полу, как будто он выпал из моих ослабевших рук.

Тогда я чувствовала себя взвинченной, мои нервы были натянуты — воспоминания о доме и нашей совместной жизни, и эта большая двуспальная кровать издевалась надо мной. В комнате пахло виски, и дом, продуваемый ветром, затих, ожидая конца. Я вздрогнула, снова почувствовав озноб, подавленная мыслью о двух столетиях оккупации, обо всех тех, кто жил там. Я быстро наклонился, держа в руке коробок спичек, и зажег свечу.

Я остановился на мгновение, чтобы увидеть, как он горит, золотым пламенем. Такая маленькая и невинная вещица, едва ли больше детского ночника. Я встряхнулся, зная, что мгновения драгоценны. Мне это дало максимум час, не больше. Час, чтобы уехать из Корнуолла в новую жизнь. Я повернулась и поспешила вниз по лестнице, оставив дверь спальни открытой позади меня. У меня были готовы шлем и непромокаемые куртки, чемодан привязан к задней части велосипеда. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы одеться в дорогу, и я как раз выходил через заднюю дверь, когда что-то, какой-то инстинкт, заставил меня остановиться.

Я постоял всего мгновение, придерживая дверь открытой рукой, отчаянно копаясь в своей памяти. И тут внезапно до меня дошло. Боже! Мой паспорт. Я чуть не забыл свой паспорт. Это было в тонком черном дорогом портфеле, который мои коллеги-директора подарили мне в честь первого года работы Компании. С ним было мое свидетельство о рождении, все документы, которые, как я думала, мне могут понадобиться.

Я поспешила в кабинет, потрясенная, обнаружив, что мои ключи все еще в правом ящике стола. Они должны были быть в кармане костюма, который я оставил брошенным на стуле в спальне. Но, возможно, это было естественно, что они должны быть на столе. Я нашла то, что хотела, мои пальцы дрожали, когда я открывала центральный ящик. Портфель все еще был там. Я проверил содержимое, а затем вышел под дождь, обогнул дом и направился к гаражу.

Последнее, что я видела Драйма, была темная тень, увитая плющом, скорчившаяся за лучом света, льющегося из незанавешенного окна кабинета. Затем я оказался на повороте подъездной аллеи, спиной к ней, выезжал через ворота, поднимался боковыми дорогами на вересковые пустоши, два года моей жизни вычеркнуты, эпизод. Теперь у меня не было ничего, кроме того, что было со мной, и я пел, пока ехал, выкрикивая старую маршевую песню навстречу ветру и дождю, чувствуя себя свободным — восхитительно, великолепно свободным.

Это было не то настроение, которое длилось долго. За Кэмборном, направляясь в Труро, я промок и замерз. Час должен был вот-вот истечь, и я подумал о свече и этих оборванных проводах и о том, сработает ли это. Приподнятое настроение улетучилось; впереди предстояла холодная тяжелая работа на протяжении всей ночи.

Я заправился в Эксетере и снова возле Уимборна. Дождь прекратился около часа назад, и я съел свои сэндвичи там, замерзший, мокрый и уставший, ожидая открытия гаража. Позже я остановился в Нью-Форесте, чтобы подумать, что мне делать с велосипедом. У меня не было на это дорожных прав, и я не осмелился взять его в Саутгемптон. Все еще думая об этом, я прилег на вересковый берег и заснул, слишком уставший, чтобы беспокоиться. Солнце взошло, и было почти тепло.

В конце концов я загнал велосипед в густые заросли и бросил его там. Я снял номерные знаки, а эти закопал примерно в полумиле отсюда. Затем я вернулся на дорогу и поймал попутку на грузовике, который обнаружил припаркованным на стоянке.

К тому времени, когда я, наконец, добрался до Саутгемптона, уже почти стемнело. Я нашел дорогу к докам и, забронировав каюту на ночном пароме до Гавра, зашел в отель Skyways, где побрился, а затем выпил три порции виски прямо в баре. Я был очень близок к изнеможению, мой разум снова и снова прокручивал события последних двадцати четырех часов. В таком состоянии вы не мыслите логически. Все, что я знал, это то, что я был напуган. Испуганный окончательностью того, что я сделал. Боюсь того, к чему это может привести, будущего - практически всего. У меня не было родственников. Теперь у меня нет друзей. Я был одинок, чертовски одинок, жалел себя, был в полной депрессии. А потом пришел мальчик с вечерними газетами, и вот оно — в Standard.ДИРЕКТОР ШАХТЫ ПОГИБАЕТ В ОГНЕ. И интервью с Розой: Я понятия не имела, что у Алека были трудности. Он всегда был веселым, всегда был полон жизни. Откуда мне было знать, что Компания обанкротилась? Если бы я знала, если бы он доверился мне, конечно, я бы не поехала вот так навестить свою семью. В конце концов, он был моим мужем. Как будто она не знала! Она чертовски хорошо знала, что мы жили в долг. Миссис Розалинд Фоллс — там была ее фотография на фоне сгоревших остатков дома, еще одна фотография шахты. Но никакой моей фотографии, которая была всем, что меня волновало в тот момент.

Я закурил сигарету, моя рука дрожала, глаза шарили по бару поверх пламени. Но только один человек купил газету, и он читал спортивную страницу. Это была просто очередная новость, так почему его или кого-либо еще это должно волновать, черт возьми? Я допил свой напиток и пошел в столовую, снова тихо прокручивая историю за едой. Было заявление Тревеника, отрицающего, что между директорами были какие-либо разногласия. Была добыта высококачественная руда — вот и все. Еще одно от владельца паба в Сеннен-Коув: "Я бы не сказал, что он был пьян, но он сильно пил. Он казался чем-то расстроенным.’

Но мои глаза продолжали возвращаться к картине, выпотрошенной раковине с исчезнувшими сланцами и балкам комнаты, почерневшим от огня. Потребовалось много времени, чтобы осознать окончательность этого, тот факт, что я был мертв, сгорел дотла в руинах нашего дома. Живой и поедающий жареного утенка было трудно осознать, что официально меня больше не существует. Меня слегка затошнило от чудовищности того, что я сделал.

На паромном терминале сотрудник иммиграционной службы едва взглянул на мой паспорт. Облегчение от того, что ты на борту, без вопросов … Я не стал дожидаться отплытия лодки, а направился прямо в свою каюту, чувствуя себя совершенно опустошенным. Я услышал запуск двигателей, шум винтов, когда мы начали двигаться. Причальные огни качались на палубных балках над моей головой, затем наступила темнота, и я понял, что Англия ускользнула, моя собственная страна, вся моя жизнь ушла, а Австралия — в 14 000-мильном путешествии. Но это было не из будущего, в которое я погружался, лежа без сна на своей койке. Я думал о Розе, о ее похотливой, страстной жизненной силе, о маленьких упругих грудях и золотистой коже. Теперь все исчезло, мир, который мы делили, превратился в тлеющие угли.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Джарра Джарра

ОДИН

Я проснулся от протяжного воя, совсем близко. Было темно и очень тихо, и я подумал, что грузовик остановился. Я двигался с трудом, ощущая твердую поверхность подо мной, податливую грубость, на которую была положена моя голова. Затем я вспомнил, что грузовик уехал. Я вытащил "охотника за золотом" из кармана и щелкнул зажигалкой. Было три сорок, луны не было, но звезды сверкали на ночном небе. Звук, который разбудил меня, теперь исчез, но где-то далеко я слышал его эхо, ответный зов.

Я устал, измученный долгим тряским путешествием на север по ужасающей жаре. Я смутно помнил, где я был, как я видел большую часть горы Уэйлбек, черную на фоне луны, когда я стоял, наблюдая, как задние фары грузовика исчезают в облаке пыли на грунтовой дороге. Вой раздался снова, протяжный, пульсирующий в темноте. Что-то проползло по моей руке, легкое прикосновение маленьких шевелящихся ножек. Я стряхнул ее. Наверное, муравей. И издалека донесся слабый ответный вой. Странность звука, его одиночество, и я один, лежащий на каменистом гравийном ложе.

Я вспомнил, как Эмилио спорил со мной, пытаясь убедить меня пойти с ним в Nullagine. Конгломерат — не очень вкусный, но там можно перекусить и выпить пива. Это лучше, чем живой куст, да?’ Но в телеграмме, которую я отправил ей, было сказано, что я буду ждать у поворота на старый аэродром, и в конце концов он согласился сделать крюк. Он знал, где это, потому что иногда делал доставку в мотель на горе Ньюман.

Я смотрел на звезды, гадая, что принесет этот день и придет ли она, что я собирался ей сказать, если она придет. Теперь динго молчали, ночь была жаркой и тихой, ни дуновения ветра. Я мог видеть Южный Крест, и, лежа там в одиночестве, я был ошеломлен странностью всего этого, даже ночное небо было совершенно другим, никаких признаков Медведя.

Я снова закрыла глаза, но сон теперь ускользал от меня, мои страхи брали верх и гонялись друг за другом в моем ошеломленном жарой мозгу. Я не волновался во время путешествия; это было как сон, своего рода пауза, я был в подвешенном состоянии, и все чувство реальности было приостановлено. Но теперь все было по-другому. Теперь реальность смотрела мне в лицо, и спасения не было. Что, черт возьми, я сказал девушке? Что меня не существовало? Что я был почти без гроша? Она бы захотела узнать о Розе, о Дриме — она бы захотела знать, какого черта я делал в Австралии. Приходи весной, сказала она, а не летом. И вот я был летом, и удача, которой она завидовала, полностью иссякла.

Я вспоминал сейчас, уставший и пытающийся убедить себя, что все будет в порядке. В то время это казалось правильным, выходом из положения. В этом даже была какая-то неизбежность. И на расстоянии 14 000 миль от меня Джарра Джарра показалась мне своего рода оазисом, местом, где я мог снова обрести себя, трамплином, с которого я мог безопасно окунуться в новую жизнь. Но теперь, когда до него было всего 60 миль, перспективы этого были совсем другими. Не только Джанет была бы полна вопросов. Там был и ее отец тоже. Что бы подумал Эд Гаррети о незнакомце, появившемся ни с того ни с сего, почти без гроша в кармане и ищущем работу? Она говорила о засухе и о том, что к ним приближается железорудная компания, но при всех этих площадях и 3000 головах крупного рогатого скота они все еще были достаточно богаты, чтобы напугать меня.

Я полез в задний карман за тонкой пачкой банкнот, пересчитывая их при свете звезд. Но я знал счет — сто двадцать семь долларов. Это все, что у меня было, все, что осталось после того, как я добрался до Неаполя, оплатил свой проезд и все непредвиденные расходы. И, естественно, они ожидали, что я приеду на машине. Письмо, которое я нашел, ожидая меня, когда сошел с парохода во Фримантле, прояснило это, и она дала мне подробные инструкции — где свернуть с Великого Северного шоссе, как найти начало обратной дороги, ведущей к станции. Но вместо машины я телеграфировал ей, чтобы она встретила меня. Как я собирался это объяснить? И нет работы, не к чему возвращаться?

Динго зазвучали снова, но очень далеко. Я задремал, моя голова упала вперед, а когда я снова проснулся, это был другой звук, мягкий рев и грохот поезда с рудой, идущего на север. Звезды уже бледнели, листья эвкалипта, под которым я лежал, были видны на фоне разгорающегося неба. Что-то двигалось за участком кустарника справа от меня, высокая серая тень. Я наблюдал, внезапно полностью проснувшись, мои нервы были напряжены. Он наклонился, скрываясь от моего взгляда, а затем тремя быстрыми прыжками оказался в нескольких ярдах от меня, выпрямившись и балансируя хвостом, его короткие передние лапы безвольно свисали, голова была поднята, настороженная и прислушивающаяся, мордочка подергивалась, как у кролика.

В полумраке кенгуру выглядел большим, как человек. Инстинктивно я вскочил на ноги. Его голова повернулась в мгновение ока. Я мельком увидел нежные глаза, а затем он ускакал галопом. И повсюду вокруг меня серые тени двигались на скорости, вытянув головы вперед, чтобы уравновесить мощные удары задних ног, когда они большими прыжками покрывали землю. В один момент они были там, весь кустарник вокруг меня разросся в пышные формы, затем они исчезли. Нет звука. Это было похоже на сон.

Я снова сел и закурил сигарету, прислонившись спиной к жвачке, наблюдая, как небо бледнеет до цвета яичной скорлупы, быстро приближаясь к рассвету. И по мере того, как становилось светлее, очертания деревьев и кустарника проступали из тени, приобретая четкие очертания. Все десны. Ничего из того, что я знал или узнавал, земля красная, как засохшая кровь, все жестокое и суровое, запеченное в духовке вчерашней жары. Я попытался вспомнить звук ее голоса, знакомый по—английски, но странно другой - не резкий, не металлический, как у мужчин на лодке, но все равно другой: "Приезжайте весной", - сказала она, направляясь тем утром на станцию. ‘Тогда это чудесно, когда распускаются полевые цветы’. И она продолжила рассказывать о стране, говоря о ней как о чем-то прекрасном, о чем-то, что следует любить так же, как и бояться.

На лодке были австралийцы. Но, как и человек из Бейтманс-Бей, с которым я делил каюту, большинство из них направлялись в Сидней. Они не знали Запада. Только Уэйд, который сел на корабль в Кейптауне, когда-либо бывал на "Пилбаре". Он работал со строительной бригадой на железной дороге по добыче железной руды, и то, как он описал это здесь, могло означать, что он и девушка говорили о двух разных странах. Я мог слышать звук его скрипучего голоса, видеть бахрому рыжеватых волос над вытянутым лицом, груду пивных банок в основании домика. Он ненавидел это.

Это было ночью перед тем, как мы пришвартовались, итальянец имми грантс стоял вдоль поручней, глядя на неподвижное от жары море, на лунную дорожку, похожую на пролитое молоко. Я стоял там с ними некоторое время, все мы смотрели в будущее, которое лежало, скрытое в горячей лунной дымке. И когда, наконец, я спустился вниз, то обнаружил, что каюта битком набита пьяницами, наполовину залитыми пивом, а Уэйд взгромоздился на мою койку, свесив длинные ноги, на лице блестел пот, рука дрожала, когда он затягивался сигаретой. ‘Ты здесь, брат. Возвращаемся на старую добрую австралийскую землю. Большая страна. Его кудахчущий смех, этот скрипучий голос— ‘Итак, ты направляешься в Никогда—Никогда, в Пилбару - Железный котел, Господи! Ты будешь поджариваться. Вы пожалеете, что никогда не видели эту проклятую страну.’ Его пьяные слова, сливающиеся с ее чистым вибрирующим голосом. ‘Приходи весной. Он прекрасен с распустившимися полевыми цветами.’ И Кадек, давным-давно на той террасе в Испании, говорил о Золотой миле, завидуя моему образованию: ‘Если бы у меня было ваше образование, я бы уже был миллионером."Дремля, я гонялся за струей расплавленного золота через мили пустынных зарослей в плоской красной пустоши, единственным звуком был грохот грузовика и кудахтающий смех Уэйда, его ненависть к Никогда-Никогда.

Я резко проснулся, упавшая сигарета прожгла дыру в моих старых брюках цвета хаки. Я затушил его и поднялся на ноги, направляясь к дорожке. Отправилась бы она в путь в темноте ради более прохладной поездки? Не было слышно ни звука, только тишина и свет, который все время усиливался.

Чувствуя себя окоченевшим и нуждающимся в физических упражнениях, я спустился к перекрестку с грунтовой дорогой. Небо на востоке уже разгоралось, на горизонте чернели очертания горы Уэйлбек. Он действительно был похож на кита, и над ним висела дымка, как будто он только что выпустил воздух. Но это была не влага; это была пыль железной руды, и пока я стоял там, она начала краснеть в лучах восходящего солнца. Что-то шевельнулось слева от меня, и я повернул голову. Но она уже исчезла, тень, невещественная.

Взошло солнце, и я удалился в тень, преследуемый страхом, что что-то могло быть обнаружено за долгие недели моего путешествия сюда. Полиция может принять свидетельство их глаз, но страховые эксперты почти наверняка проведут более глубокое расследование, прежде чем согласятся на выплату, и они не найдут ни тела, ни следов человеческих останков. На протяжении всего путешествия мне удавалось отодвигать эту мысль на задний план. Но теперь, когда я навязывался людям, которые знали, кто я такой, я больше не мог игнорировать это.

Все, что я сделал той ночью, было ясно в моем сознании, неизгладимо зафиксировано там осознанием риска, на который я шел. Несмотря на все, что мне пришлось выпить, я мог вспомнить каждую деталь, и, повторяя это шаг за шагом, вспоминая пустоту дома, мое собственное оцепенение, ужасающее чувство завершенности, когда я зажег ту свечу, я был уверен, что не оступился. Все было так тщательно спланировано — все, кроме внезапного решения принять участие в разрушении дома. Снова и снова мой разум возвращался к этому и к отсутствию человеческих останков. Даже тот факт, что мне разрешили въехать в Австралию без каких-либо вопросов, не смог развеять мучительный страх, что со временем они меня догонят. Вместе с солнцем ползали мухи, гладкая кора жевательной резинки, к которой я крепко прижимался плечами.

Около восьми часов по грунтовой дороге проехали два автомобиля, но с того места, где я сидел, я видел только облако пыли. После этого ничто не шевелилось, поскольку жара нарастала, а небо из голубого стало ослепительно белым. Я пытался представить Джарру Джарру, смутно припоминая юное лицо девушки, то, что она мне рассказывала. Но все это было размыто временем, и ничто из того, что она сказала, не подготовило меня к дикой красной пустыне этой страны, к ощущению геологического возраста, которое я испытал во время долгой поездки в духовке на север от Перта. Если бы я не написал ей, я мог бы потеряться в необъятности этого, изменить свое имя. Там тоже был Кадек. Как они сказали, он был в отъезде, в Калгурли, когда я посетил его офис в Перте, и я оставил для него записку, указав Джарру Джарру в качестве своего адреса. Если бы Роза заговорила, и они начали бы наводить справки в Австралии. ... Я закрыла глаза от слепящего света, моля Бога, чтобы они не подумали об этом.

Я снова задремал, моя рука автоматически отмахивалась от мух, когда я услышал журчание двигателя грузовика, жужжание насекомых в кустах позади меня. Я мгновенно оказался на ногах, напряженно прислушиваясь к звуку, который неуклонно приближался. Затем я мельком увидел его сквозь заросли камеди - пожилой "Лендровер", мчавшийся на большой скорости. К тому времени, как машина скрылась за последним поворотом, я был на трассе и ждал. При виде меня машина замедлила ход, из окна водителя мне помахала обнаженная рука, а затем остановилась, и Джанет Гаррети выбралась наружу.

‘Извините, мы должны были быть здесь два часа назад, но у нас нет запасных, и у нас был прокол’.

Она улыбалась, направляясь ко мне, коренастая, практичная девушка в выцветшей голубой рубашке и брюках цвета хаки. Рубашка прилипла к ней, темные пятна пота под мышками и в вырезе брюк, ее лицо, покрытое пылью, испещрено струйками пота. Но в ее приветственной улыбке была та юная, буйная свежесть, которую я помнил. ‘Ты долго ждал?’ Она пожала мне руку, жесткое, пыльное рукопожатие, которому все же удалось передать чувство волнения. ‘Я не мог в это поверить, когда мы получили ваше сообщение. Что ты делаешь в Австралии? Она рассмеялась, сверкнув белыми зубами, сквозь пыль проступили веснушки. ‘Я полагаю, ты здесь в поисках нового Посейдона’. Смех искрился в ее глазах, белки блестели в ярком солнечном свете. ‘У меня полно вопросов, но мы можем поговорить по дороге’.

Позади нее шевельнулась тень, и она обернулась: "О, Том, иди познакомься с мистером Фолсом’.

Он был аборигеном. Я, конечно, видел их фотографии, но не ожидал увидеть что-то настолько черное, настолько примитивно выглядящее — лицо с широким носом, низким лбом и массивными костяными выступами над глазами. ‘Том - такая же часть Джарры Джарры, как и мы’. Он подошел и пожал мне руку, мягкое, вялое прикосновение ладоней, его толстые губы растянулись в желтозубой усмешке. Глаза были темно-карими, белки желтыми на фоне морщинистой черной кожи. Он был невысоким и широкоплечим, и единственной частью его тела, которая не была черной, были его волосы; его курчавые волосы, которые сидели наподобие тюбетейки над низким лбом, были седыми, почти белыми. Толстые губы двигались под широким носом, произнося мягкие слова, гортанные на незнакомом языке.

‘Он приветствует тебя", - сказала она. Ее быстрые глаза нашли дерево, на котором я сидел в ожидании. ‘Это все твое снаряжение?’ Она кивнула аборигену, и он пошел за моим чемоданом. ‘Боже! Это чудесно — видеть тебя здесь. Когда пришло это сообщение — новость о том, что ты в Перте и приедешь к нам — ты понятия не имеешь — это то, о чем я мечтал, что однажды ты приедешь сюда.’ Это вырвалось потоком слов, а затем она добавила: ‘Ты единственный шахтер, которого я когда-либо встречала, которому я бы доверила ярд."Она смеялась, переполненная возбуждением, как будто мой приезд был каким-то великим событием в ее жизни. ‘Как ты выбрался? Ты летал?’

‘Нет, я прибыл на корабле’.

‘Да, конечно. Ты написал мне из Кейптауна. Я подумал, что, возможно, вы осматривали золотые прииски Южной Африки. Но я полагаю, это из-за никелевого бума. Ты приехал на Ботани-Бей, это был тот самый?’

Тогда я вспомнил, что она добралась до Англии, работая стюардессой на пассажирском судне из Фримантла. ‘Нет, это была итальянская лодка", - сказал я.

И ты добрался сюда автостопом из Перта. Вы, безусловно, верите в то, что нужно действовать трудным путем. Это настоящий австралийский.’ Она повернулась обратно к "Лендроверу". ‘Давай. Сейчас достаточно жарко, но если мы будем стоять здесь и разговаривать, ты поджаришься прежде, чем я отвезу тебя домой. Ты можешь рассказать мне все об этом, пока мы едем.’

Мое снаряжение уже было на заднем сиденье с Томом. Я сел в такси рядом с ней, и она поехала по грунтовой дороге, развернулась на перекрестке и поехала обратно по трассе, все время что-то говоря, пока ее выворачивало между деснами, ее нога сильно упала. Трасса на самом деле была вовсе не колеей, это был просто путь через кустарник, который проходил по следам протектора первого автомобиля, проехавшего этим путем. Он то появлялся, то исчезал из кустарника, бесконечно петляя по плоской равнине с проблесками горы Ньюман. Я на самом деле не слушал, что она говорила. Она казалась странно нервной, говорила ради разговора — о том, что засуха была хуже, чем обычно, о засухе и падеже скота. Это было так, как будто она пыталась подготовить меня к чему-то. ‘Вот уже почти месяц мы собираем их, загоняя группами через ущелье Робинсона вниз, в Уотерснейк’. Она превратилась в полосу пыли. Приехать за тобой - это настоящий прорыв. Том и двое других мальчиков неделями почти не вылезали из седла.’

‘ А ты? - спросил я.

‘Я? У меня все болит.’ Она ухмыльнулась, ерзая попкой на сиденье. ‘Катаясь на Клео каждый день — я, должно быть, проехал на этом чертовом верблюде тысячу миль за последний месяц. По ощущениям так и есть. И папа каждый день ездит на "Лендровере". Мы почти полностью готовы, мы оба.’

Сейчас страна была еще более разрушена. Мы поднимались незаметно. Гора Ньюман близко и холмы пониже слева от нас, впереди открывается пропасть. ‘Серия для офтальмологии", - сказала она. ‘Здесь сплошная железная страна. Сухая, как пустыня.’ И затем, внезапно - Прости, я не спросил о Розалинд. Как она?’

‘Все в порядке’.

‘Ты не привел ее с собой?’

‘Нет’.

Она не придерживалась этой линии. Она не совсем поладила с Розой. ‘Итак, это деловая поездка’.

‘Ознакомительный взгляд на Австралию, скажем так?’

‘И это включает в себя Джарру Джарру’. Она рассмеялась с ноткой горечи в голосе. ‘Единственное, что мы должны вам показать, это старую заброшенную шахту. Боюсь, для тебя там не слишком. ’ И затем она посмотрела на меня быстрым, испытующим взглядом. Что на самом деле привело тебя сюда? Или мне не следует спрашивать?’

Это был тот самый момент. Я должен был сказать ей сейчас, если я вообще собирался ей говорить. И я бы так и сделал, если бы она все еще смотрела на меня своими проницательными, довольно выпуклыми глазами. Но ее взгляд вернулся к дорожке, которая змеилась по рукаву из более крупных десен. ‘Роза", - сказал я. ‘Мы расстались’.

‘Мне очень жаль’. Она не произнесла этого вслух, и в ее голосе не было удивления. ‘Так ты приехал сюда, чтобы забыть ее?’

Это имело смысл, и таким образом мне не пришлось больше ничего ей говорить. Во всяком случае, пока нет. ‘Полагаю, да", - сказал я.

‘А как насчет Балаведры?" - спросила она.

‘О, я думаю, это обойдется без меня’. Я взглянул на нее, во рту у меня пересохло, интересно, догадалась ли она, что я сказал ей только половину правды. Моя проклятая гордость, конечно, но что еще я мог сказать? Что, черт возьми, еще? Если бы я сказал ей, что шахта обанкротилась, что я в долгах и именно поэтому Роза ушла от меня, тогда мне пришлось бы рассказать ей остальное. И я не мог этого сделать. Не сейчас, до того, как я даже увидел Джарру Джарру или познакомился с ее отцом.

Но все, что она сказала, было: ‘Я помню то утро — ты показал мне, где это было, машинное отделение, возвышающееся над утесами и Атлантикой за ними. Ты выбрал чертовски глупое время, чтобы поменять Корнуолл на Пилбару. Ну что ж...’ Она рассмеялась. Прокатиться автостопом по Грейт-Нортерн в начале лета - это, несомненно, один из способов избавиться от этого. На чем это ты приехал — на одной из машин компании "Айрон руд"?’

‘Нет, грузовик—рефрижератор - двоюродный брат одного из итальянцев, которых я встретил на лодке, починил его для меня’.

После этого она почти ничего не сказала. Идти становилось все труднее, и ей пришлось сосредоточиться. Здесь, между хребтом Офтальмия и холмом Памелия, мы оказались на узкой полоске плоской местности, дорога была извилистой. Позже все выровнялось, и наша скорость снова увеличилась. Воздух был горячим, как в духовке, кустарник поредел, и вдалеке я мог видеть холм, коричневый, как сахарная голова, возвышающийся над плоской равниной.

‘Гора Робинзона’. По ее лицу струился пот, ползали мухи, а под глазами залегли темные тени. ‘Щель чуть левее; именно там мы из кожи вон лезли весь последний месяц’.

Я спросил ее, не хочет ли она, чтобы я произнес заклинание, но она покачала головой. ‘Я не устал. Не совсем. И примерно через двадцать миль мы начинаем натыкаться на пересыхающие ручьи. Тогда тебе нужно знать трек. Этому бедному старому Лэнди больше шести лет. Ты должен ухаживать за этим.’

Полчаса спустя мы повернули за поворот и упали в овраг. Тогда я понял, к чему она клонит. Мы оказались в районе небольших холмов, трасса петляла по ним, а поверхность была неровной. Сейчас никаких признаков горы Робинсон, хотя мы были в нескольких милях от нее. Снова овраги и белые стволы призрачных камедей среди валунов.

Мы неуклонно ехали на запад, но теперь трасса повернула на север. Мы подошли к старой линии забора, ворота провисли на петлях, проволока проржавела и сломалась, столбы покосились. ‘Добро пожаловать в Джарра-Джарру’. Она сказала это с кривой улыбкой, сидя с напряженным лицом и очень тихо, ожидая, пока Том закроет за нами ворота. И вскоре после этого мы прошли мимо кучи костей, выбеленных солнцем, мухи облаком висели над остатками шкуры.

Она посмотрела на тушу, затем на меня. ‘Вы увидите множество таких вокруг станции. Пожалуй, единственные существа, которые процветают на данный момент, это пожиратели падали — у нас здесь сейчас достаточно острохвостых, чтобы создать орлиный заповедник.’ Она сказала это сердито и с горечью, глядя перед собой, ее лицо омрачилось. ‘Все годы, что я росла здесь, - сказала она, ‘ это была одна долгая борьба’. Ее голос был едва слышен за шумом двигателя, дребезжанием старого автомобиля. ‘А теперь это. Если в ближайшее время не пойдет дождь... ’ Она слегка пожала плечами.

‘У тебя что, совсем воды на месте не осталось?’ Спросила я, потрясенная подтекстом, начиная жалеть, что пришла.

"О да, с водой у нас все в порядке — если бы мы могли позволить себе бурить достаточно глубоко’.

‘Но я имею в виду, в доме. Конечно, ты мог бы привести скот ...

‘Не будь чертовски глупой’. Ее глаза гневно сверкнули, и на долгую минуту после этого она замкнулась в себе, ее челюсть сжалась, а вздернутый нос задрался, как будто в упрек моей глупости. Затем импульсивно она протянула руку, улыбаясь, и коснулась моей руки. ‘Мне жаль. Я прожил здесь всю свою жизнь, понимаете. Я склонен забывать, что есть какой-то другой мир.’ Она в спешке преодолела холм впереди, сильно опустив ногу. ‘Домашний источник питания все еще работает. Конечно, это так. Мой дед знал эту страну лучше, чем я когда-либо узнаю ее — перегоняет свой скот в золотые лагеря в Нуллагайне, открывает новые территории, занимается разведкой, добычей полезных ископаемых, рыбной ловлей. До краха его арендная плата составляла почти полтора миллиона акров. Как-нибудь я покажу тебе его дневник. Это невероятная история — перегон скота из Квинсленда в Орд, затем вниз по краю Грейт-Сэнди, чтобы поселиться в Пилбаре. Это было в 1899 году. Ему был двадцать один год, и он на восемь лет опередил Каннинга в открытии этого участка великого биржевого пути. На всем Северо-Западе он был известен как Большой Билл Гаррети." Она посмотрела на меня, теперь трек стал легче, и в ее глазах загорелось что-то вроде поклонения герою. "В прошлом году, после того как я упал со своего верблюда и сломал ногу, пытаясь участвовать в гонках на мотоцикле по пересеченной местности, я научился печатать, скопировав все это — четыреста двадцать семь страниц. Я знал этот дневник почти наизусть. Там есть замечательное описание, очень скупое, очень фактическое, о том, какой была эта страна, когда он впервые увидел ее. И место, которое он выбрал для своей усадьбы ... Конечно, там всегда есть вода.’ Она слегка пожала плечами. "Но скоту нужна пища так же, как и вода , а в оврагах Буреломных холмов им нечем питаться’.

Она переключилась на полный привод, поскольку трасса следовала по высохшему руслу ручья. Слева от нас к небу поднималось черное облако дыма. ‘Один из мальчиков подает сигнал. Может быть, он нашел другую связку.-‘ И она объяснила: ‘Когда мы хотим позвать друг друга в кустах, вот как мы это делаем — поджигаем спинифекс. Содержащийся в нем скипидар выделяет маслянистый черный дым.’

‘Разве это не опасно?’ Спросила я, думая о лесных пожарах и хрупкой сухости растительности.

Она рассмеялась. ‘В этой стране? Здесь нет ничего, что могло бы поддерживать огонь. В старые времена, да. Они выжигали целые участки. Весной оно приобрело молодую зелень. Но это также сожгло семена в земле. В конце концов они уничтожили всю траву. Вот что здесь произошло: овцы вырывают молодую траву с корнем, и нет семян, чтобы заменить ее. - И она добавила с ноткой горечи в голосе: ‘ Если бы мы знали, что у нас ее отнимут, мы бы никогда не сосредоточили все наши усилия на Водяной Змее. Но двадцать тысяч акров были приемлемым размером, почти все, что мы могли позволить себе содержать огороженным от соседских овец. Мы посеяли новые травы, улучшили колодцы для воды, даже пригнали бульдозер и заставили их построить водохранилище.’ Снова это легкое беспомощное пожатие плечами. ‘Но это прогресс, я полагаю, и они предлагали работу, дороги, железнодорожную ветку для связи с Томом Прайсом, всю инфраструктуру, к которой так стремятся политики в Перте’.

Мы были уже близко, потому что она продолжила: ‘Встреча с папой, ты должен помнить, что это значило для него — будь снисходителен. Ему пришлось восстанавливать Джарру Джарру практически с нуля, все было против него, деньги были должны, земля мертва, и ничего, что работало, все механизмы, буровые установки, транспортные средства, генераторы, режущее оборудование, все заржавело от забвения. Дедушка... ’ Она колебалась. ‘Он был алкоголиком. Он тоже был безумен — совсем безумен в конце.’ Она рассмеялась, хрупким, горьким звуком. ‘Я думаю, может быть, я похож на него. Я сам иногда немного схожу с ума . Она бросила на меня быстрый, косой взгляд. ‘Бедному папочке пришлось со многим столкнуться, понимаете’.

Стая попугаев в красно-зеленом сиянии сорвалась с дерева рядом с дорожкой. ‘А как насчет золотой замачивания?’ Спросил я, вспоминая яркий энтузиазм в ее голосе, когда она говорила о моем выходе и открытии шахты снова.

‘Я не знаю", - сказала она. ‘Было время, когда все папины надежды были сосредоточены на этом. Но тогда...’ Она слегка пожала плечами. ‘Иногда я думаю, что единственное, что правильно в этом руднике, - это его название. На это ушли все деньги, которые Джарра Джарра заработала, когда шерсть была на подъеме.’ И она добавила: "Папа поехал на юте в усадьбу Линн Парк, чтобы забрать наши продукты и почту сегодня. Возможно, он еще не вернулся. Но когда ты встретишь его...’ Она взглянула на меня, в ее глазах было что-то умоляющее. ‘Просто сделай скидку, вот и все’.

И после этого она ничего не сказала, пока мы не преодолели подъем и не увидели впереди холмы. ‘Ветрозащитные полосы", - сказала она, и через десять минут мы были на плоской площадке у их ног, и там была усадьба, кучка зданий с жестяными крышами, прижатых к холмам, призрачные десны, белые в оврагах по обе стороны и скелетообразная металлическая форма ветряного насоса, безжизненная в палящей жаре. Мы проехали через брешь в линии ограждения, колеса стучали по решетке для скота, сделанной из проржавевших секций старых труб. "Я бы хотела, чтобы вы увидели это весной", - сказала она, ее глаза были прищурены от яркого света, а голос звучал задумчиво. ‘Не все сгорело вот так. Это была одна из первых вещей, которые сделал папа, засеяв домашний загон специальными травами. Своего рода пилотная операция, чтобы увидеть, на что может быть похожа станция. Я проходил здесь после дождя, трава была по колено, а весь паддок утопал в цветах.’ И она добавила, и тоска переросла в грусть: ‘Ты даже не представляешь — это место может быть таким красивым’.

У меня на мгновение возникла картина, как она идет босиком по сочной зеленой траве, собирая полевые цветы, но затем она исчезла, убитая уродливой реальностью того, что увидели мои глаза. Трасса была пыльной, трава пожухлой, холмы блестели под палящим солнцем. И все здания обветшали, деревянная обшивка обветшала, а краска облупилась. Это было почти поселение, но когда мы въехали в него, я увидел, что большинство зданий были пустыми и неиспользуемыми. Лошади стояли среди призрачных десен слева, нос к хвосту, отмахиваясь от мух, и две собаки, одна эльзасская сука, другая, похожая на помесь динго, с лаем подбежали к нам. Туча серых и розовых птиц с криками поднялась с ветвей трех огромных деревьев. Мы остановились в их тени, листья вяло свисали, а у самого дальнего ствола лежал верблюд с пеной на резиновых губах.

Она подвела меня и представила. ‘Ее зовут Клео. Ей идет, ты так не думаешь?’ Она смеялась, ее рука была во рту животного, между его огромными пожелтевшими зубами. ‘Она любит, когда ей щекочут небо’. Длинная шея вытянулась, странная голова рептилии приподнялась в экстазе. ‘Красавица, не правда ли?’

‘Где ты ее взял?’ Я спросил.

‘Почему здесь — на станции’. Она наклонилась, смахивая мух с его глаз. ‘У нас по меньшей мере пятьсот или шестьсот человек, бродящих по этому месту. Дикий — как брамби. Но она не дикая. Она у меня с тех пор, как она была ребенком. Мы выросли вместе, не так ли, Клео?’ Надменная голова повернулась, бледно-янтарные глаза смотрели вдаль, как будто осматривали какой-то смутно припоминаемый пустынный горизонт. Раздалось глубокое урчание, звук перерос в отрыжку, которая выдула пузырь пены с его губ. "Она не пошевелилась с тех пор, как мы ушли этим утром. Хотел бы я вот так часами оставаться неподвижным.’ Она выпрямилась, ее пропитанная потом рубашка облегала набухшую линию груди, и вытерла руку о брюки. ‘Заходи туда, где прохладнее, и я принесу тебе выпить. Чего бы ты хотел?’

‘Чай, - сказал я, - если есть какой-нибудь?’

‘Да, чай, конечно. В любом случае, это то, что мы в основном пьем.’

Она провела меня между двумя зданиями, мимо старого бензонасоса с ручным управлением и деревянного сарая, в котором находились пожилой Morris Oxford tourer и останки model-T. А сбоку от самого дома было что-то вроде внутреннего дворика из кварцевых плит, наполовину занесенных красной пылью. В центре были солнечные часы, бронзовая табличка, установленная на большом каменном блоке, белизна кварца, пронизанная красноватой охрой, так что они выглядели как мрамор. По краям патио виднелись жалкие остатки цветочного бордюра. Шезлонг сиротливо стоял, холст, свисающий с потертой деревянной рамы, побелел и сгнил.

Дом представлял собой одноэтажное здание с верандой, выходящей на юг через то, что когда-то было лужайкой. Он был построен частично из красноватого камня, частично из дерева и находился отдельно от кухни и бытовых помещений. Она отодвинула расшитую бисером занавеску, и мы оказались в промежутке между двумя зданиями. Он был отгорожен стеной, похожей на палатку, с рваной мешковиной, натянутой поверх двойного слоя проволочной сетки, набитой волокнистой растительностью. Она была грубо обставлена плетеными стульями и выскобленным деревянным столом. ‘Заходи. Мы практически живем здесь летом,’

‘Гениально", - сказал я, и она кивнула.

‘Да, это так, не так ли. Это дизайн, основанный на сейфе Coolgardie, в котором старожилы золотой лихорадки хранили свою еду. Владельцы станции в глубинке приспособили ее для своих целей и назвали "Сарай из веток" - я полагаю, потому, что в первые дни это была довольно грубая работа, скорее похожая на шалаши, которые аборигены строят для укрытия. Здесь, в Пилбаре, мы называем это "прохладный дом".’ Она улыбнулась мне. ‘Я думаю, здесь немного жарче, вот почему Cool звучит приятно. Мне жаль, что разбрызгиватели не работают, и сегодня нет ветра. Фух!’ Она скорчила гримасу. ‘Думаю, ты захочешь помыться. Я знаю, что я бы так и сделал.’

Том внес мой чемодан, и она сказала мне, куда идти, по тускло освещенному коридору— ‘Вторая дверь налево, твоя комната в конце’. Это была одноместная комната с закрытыми ставнями на свежих окнах и атмосферой спартанской мужественности. Ванная была почти такой же большой. Она была обшита узорчатыми цинковыми листами, выкрашенными в зеленый цвет, ванна была покрыта ржавчиной, эмаль облупилась, а на деревянном сиденье унитаза не было лака, склеенные секции начали расходиться. Ванная была музейным экспонатом, продуктом Golden Soak в период его расцвета, подумала я, умываясь струйкой воды, бежавшей коричневой и тепловатой. Освеженный, я побрился, надел чистую рубашку и вернулся в прохладный дом. Там было пусто, за исключением овчарки, которая уставилась на меня, подняв шерсть дыбом, но не пошевелилась, когда я уселся в одно из плетеных кресел.

Я мог видеть яркий свет снаружи сквозь мешковину, проволочную сетку и меховые стены, сама комната была тусклой и относительно прохладной, слабый поток воздуха проникал через щель между зданиями. Вошла девушка-аборигенка с подносом чая, бесшумно ступая босиком, ее хлопчатобумажное платье висело, как сорочка. Ее большие карие глаза метнулись ко мне, застенчивые, как у дикого зверька, а затем она ушла.

Я налил себе немного чая и выпил его обжигающе горячим, чувствуя себя расслабленным и непринужденным, наслаждаясь атмосферой этого места, ощущением непрерывности. Справа от меня у стены стоял книжный шкаф. Я закурил сигарету и сидел, уставившись на названия. Старые издания Киплинга, Голсуорси, Шоу, "Африканской королевы" Форрестера, "Города, подобного Алисе" Шута, Генри Генделя Ричардсона, "Моего брата Джека" Джорджа Джонстона, потрепанный Шекспир, Эдгар По, антология стихотворений Кольриджа, Моррис Уэст. Это было окно в личности трех поколений Гаррети. А на нижней полке был ряд из. книги по горному делу.

Овчарка встала со своего сторожевого поста у входа, навострив уши. Затем она ушла, и я услышал звук двигателя снаружи, в ярком свете. Я налила себе еще чашку чая. Принципы добычи полезных ископаемых Гувера.Это была старая книга. Предположительно, это принадлежало первому Гаррети, купленному, когда он начал эксплуатировать шахту. Экономика шахт Траскотта появилась совсем недавно. Лай овчарки внезапно прекратился, и в комнате снова воцарилась тишина буша. Энциклопедия Чемберса и Оксфордский словарь занимали нижнюю полку. Я вытащил потрепанного, сильно зачитанного Шекспира, взглянул на форзац - Для Билла: Это лучший компаньон, который у меня когда-либо был. Возьми это с собой — и мое благословение тоже. Оно было подписано: Твой любящий отец, а внизу, тем же аккуратным выцветшим почерком, было написано: Эмеральд Даунс, 9 марта 1897 года.

Я откинулся на спинку стула, держа на коленях раскрытую книгу, курил и думал о человеке, который поселился здесь семьдесят лет назад, который обнаружил шахту и построил этот дом. И все время этот Шекспир с ним, подарок его отца. Я был удивлен, обнаружив, что Большой Билл Гаррети, должно быть, был образованным человеком. И он передал свою любовь к хорошим книгам своему сыну, а тот, по-видимому, своим детям. Интересно, были ли у Джанет братья? Я не мог вспомнить, чтобы она упоминала о брате.

Я все еще думал об этом, когда с беспокойством осознал чье-то присутствие в комнате. Я медленно повернулась и посмотрела через плечо. В прямоугольнике входа стояла фигура, темная на фоне яркого света из внутреннего дворика. Он ничего не сказал, просто стоял там, неподвижно, уставившись на меня. Его неподвижность была очень странной. Я положил книгу на стол и поднялся на ноги. - Мистер Гаррети? - спросил я.

На мгновение я подумала, что он не слышал. Но затем его голова двинулась, слегка наклонившись. ‘Ты Алек Фоллс, не так ли?’ У него была медленная, очень обдуманная манера говорить. ‘Я подумал на мгновение...’ Он провел рукой по своим серо-стальным волосам, а затем медленно подошел ко мне. Он был крупным мужчиной с кустистыми бровями, сами глаза поразительного голубого цвета, слегка выпуклые. ‘То, как ты сидел - и эта книга.... Шекспир моего отца, не так ли? Генри очень любил эту книгу.’ Он пожал мне руку и жестом пригласил вернуться на мое место. "Это чай, который у вас там есть?" Отлично.’

Он налил себе чашку, добавил три ложки сахара и энергично размешал. ‘Я бы, конечно, остался, чтобы поприветствовать вас, но вчера из Перта пришли месячные запасы. У нас есть договоренность с некоторыми людьми на Шоссе. Ах! Так-то лучше.’ И затем, словно не желая продолжать разговор, он добавил: ‘Жарко сегодня. Очень горячая. Без ветра, понимаешь.’ Как и у его дочери, у него была странно старомодная манера говорить.

Он сел, и впервые я ясно увидел его лицо. Оно было темным, как старая кожа, кожа, высушенная и сморщенная солнцем, но выглядело бескровным, почти больным, с глубокими следами ухода и тонкими, сжатыми губами. Это было суровое, бескомпромиссное лицо, но в то же время каким-то образом тронутое грустью, как будто жесткость из глубинки была насмешкой, скрывающей внутреннюю чувствительность. Возможно, это было из-за того, что глаза сейчас были прикрыты, веки опустились в темные глазницы, но у меня возникло странное впечатление уязвимости.

‘Джен сказала мне, что ты специалист по горному делу. Жестянка, я думаю, она сказала. ’ Он осушил свою чашку. ‘Ну, здесь нет олова, молодой человек. К северу от Нуллагайна, да. Но не здесь. Хамерсли, вплоть до Офтальмии, это сплошная железная страна.’

‘Я ценю это’.

‘Есть немного меди, но ничего из этого не годится. Наш рудник у Кундеванны - единственное стоящее открытие, когда-либо сделанное в этой области, не считая железа.’ Его голос звучал устало. Времена изменились. Похоже, все, чего сейчас хотят, - это железной руды для Японии. Золото их больше не интересует.’ Он поставил свою чашку, уставившись на меня. Его голубые глаза обладали необычайно проницательным взглядом. ‘Что привело тебя сюда?’

‘Ваша дочь пригласила меня’.

‘Я знаю это’.

Казалось, он ждал какого-то более определенного заявления, и я сказал: "Я думаю, она надеялась, что я смогу найти какой-нибудь способ возобновить добычу’.

‘Шахта закончена’. Он сказал это резко и с необычным акцентом. ‘Это было заброшено много лет назад. Разве она тебе не сказала?’

‘Да’.

‘Так зачем ты пришел?’

Я не знал, как на это ответить, прямота вопроса приводила в замешательство.

‘Я полагаю, вы женатый мужчина’. Голубые глаза под кустистыми бровями были настороженными. ‘Где твоя жена?’

‘В Англии’.

‘Англия далеко отсюда’.

Я почувствовала враждебность в его голосе. ‘Мы расстались", - пробормотала я.

‘Я понимаю’.

Ему это не понравилось, и тогда я поняла, насколько он, должно быть, зависит от компании своей дочери, угроза одиночества ощутима в каждом посетителе мужского пола. Я задавался вопросом, что случилось с его женой, пока я сидел там, не находя слов, тишина нарастала. Наконец я нашел убежище в книге, которую просматривал. ‘Должно быть, у твоего отца было это с собой, когда он поселился здесь’.

Он кивнул. ‘Мне следовало бы переплести его заново.’ Он сказал это без убежденности. У этой книги была тяжелая жизнь — по всему северу Австралии и здесь. Это было в его рюкзаке. Он наклонился вперед, вглядываясь в надпись. ‘Изумрудные холмы. Это был дом моего дедушки в Квинсленде.’

‘Необычная книга, которую можно подарить ребенку, отправляющемуся в долгий путь’.

‘Нет, не совсем. Старина был шекспировским актером, понимаете.’ Теперь его глаза были дружелюбнее, лед немного тронулся, когда он объяснил, почему его дедушка приехал в Австралию. ‘В те дни это не считалось чем-то особенным - быть актером. Не в его семье. Они были людьми из армии. Я не думаю, что он был очень хорошим актером, хотя он утверждал, что играл в одной труппе с Ирвингом. Потом он связался с актрисой. Был судебный процесс, и семья в него стреляла — отправили его в качестве переводчика, и он поселился в Квинсленде."Теперь он улыбался мечтательным взглядом, и его глаза больше не смотрели на меня, а куда-то вдаль. ‘Мы все унаследовали эту странную актерскую жилку. Раньше я знал эти пьесы довольно хорошо наизусть. Генри был таким же. Он мог произносить целые речи.’ И он добавил, все еще тихо улыбаясь про себя: ‘Мы много читали. Все те же старые книги, но это помогает сохранить нам рассудок: какими бы изолированными мы ни были, здесь, на краю нигде.’

Хлопнула дверь, и вошла Джанет, принеся в комнату долгожданную свежесть. Она переоделась в сандалии и веселое платье-палатку, и на ней было немного макияжа. ‘О, хорошо, что вы двое встретились’. Она бросила пачку газет на стол и повернулась к отцу. Они забыли добавить рис, поэтому в этом месяце никаких карри. Кажется, они всегда что-то забывают.’

Он смотрел на нее снизу вверх, нежно улыбаясь. Но улыбка исчезла, когда он взглянул на макияж и платье. ‘Ты выглядишь так, словно направляешься в бассейн какого-нибудь мотеля’. В его голосе слышалось скрытое осуждение.

‘Хотел бы я быть таким’. А затем она сделала веселый пируэт, юбка-палатка закружилась. ‘В любом случае, я сегодня в отпуске’. В ее глазах плясали огоньки, и она выглядела очень юной.

‘ Ты уже пил чай? - спросил я. он спросил ее.

‘Да, у меня было немного, пока я проверял счет’. Она смотрела на него, и под макияжем и весельем я увидел ее усталость, белую кожу под глазами. ‘В коробке есть что-нибудь для нас?’

‘Как обычно’. Он достал несколько писем из заднего кармана. "И один для тебя", - добавил он, протягивая его мне. Адрес был напечатан на машинке, почтовый штемпель Калгурли.

Она взяла у него конверты и, бегло взглянув на них, положила их вместе с другими под кусок полированного камня на книжном шкафу.

‘Скоро нам придется что-то с ними делать", - неловко сказал он.

‘Я же говорил тебе, сегодня я в отпуске. Я даже не собираюсь думать о них сегодня.’ Она рассмеялась, сверкнув ровными белыми зубами. Но я мог видеть, что это было усилие. ‘И у нас гость. У нас здесь не было гостей — о, целую вечность.’ Она улыбнулась мне. Но затем она снова посмотрела на своего отца, и улыбка исчезла. ‘ Что-нибудь еще? - спросил я.

Я могла видеть, как он избегал ее взгляда.

‘Я полагаю, это Энди’.

Он ничего не сказал, и она повернулась ко мне. ‘Мы разорены. Великолепно и абсолютно разбитый.’ Она очень старалась обратить все в шутку. ‘Ты мог бы также знать, в какой компании ты находишься’.

‘Не говори глупостей, Джен. Это просто проблема с деньгами.’

Тогда, почему бы тебе не пойти и не повидаться с Джо Дэвисом? Для этого и существуют банки, не так ли?’

‘У меня никогда в жизни не было овердрафта или ипотеки, с тех пор как я выплатил все долги здесь’.

Ее взгляд упал на стопку конвертов. ‘У Энди такие же проблемы с засухой, как и у нас’. Но затем она увидела замкнутое, упрямое выражение его лица. ‘Что ж, ’ сказала она покорно, - насос полон, и у нас в любом случае запасов на месяц’.

‘Вы должны извинить нас", - сказал он мне. ‘У нас только одна банка, и это наш скот. Когда у нас будет небольшой дождь ...’

‘Когда!’ - воскликнула она. ‘Когда, когда, когда.... Только что пришел один из парней и сказал Тому, что они нашли дюжину голов в ущелье Ред Рок. Сегодня вечером он смоет флейту водой и попытается переложить их через щель.’ Она вцепилась в стол, костяшки ее пальцев внезапно побелели, лицо повернулось к яркому свету из патио. ‘Самоуверенный Боз, циклон, что угодно. Мне все равно, Но, Боже, дай нам немного дождя.’ Это шло из самого сердца, почти крик отчаяния.

Ее отец наклонился вперед и накрыл ее руку своей. Его рука была длинной и тонкой, с костлявыми пальцами, кожа отмечена коричневыми пятнами солнечного рака; у нее была маленькая, с короткими пальцами, ладонь, когда она подняла ее, отвечая на его прикосновение, была твердой и мозолистой.

‘Будет дождь", - сказал он.

- Но когда? - спросил я.

‘В угодное Богу время’.

‘Будь проклят Бог! Я хочу этого сейчас.’

Я мог видеть, как он подбирал слова, чтобы сделать ей выговор. Но вместо этого он тихо сказал. ‘Знаешь, так было всегда — рано или поздно’.

‘Но никогда еще не было так плохо, как сейчас’. Она увидела, что он собирается возразить ей, и добавила: ‘Ну, во всяком случае, не при моей жизни’. Она повернула ко мне свое веснушчатое лицо, ее глаза были немного дикими. Проблема в том, что когда оно приходит, оно такое сильное.’ И она добавила с тоской: ‘Я помню ту ночь в Драйме, мягкость дождя. Здесь такого никогда не бывает.’

‘Возможно, нет’. Он откинулся назад, хмуро глядя на жестяную крышу.

Набивай живот … как оно проходит? Лир, понимаешь.’ Он закрыл глаза. ‘Плюнь, огонь! Проливайся дождем! Ни дождь, ни ветер, ни гром, ни огонь не являются моими дочерьми. Я не облагаю вас, вас, стихии, недоброжелательностью.’

‘Но я люблю", - воскликнула она. ‘Наши стихии недобры’.

‘Это тяжелая страна’, - признал он.

‘Тогда почему бы не продать рудник?’ Она повернулась ко мне. ‘Золотой замачиватель наверняка чего-то стоит? Там есть здания шахт, оборудование, золото — вы знаете, это не было разработано. И этот минеральный бум — ‘

‘Они охотятся за никелем", - мягко сказал он.

‘Я знаю, что это никель’. Ее голос звучал раздраженно. ‘Я читаю газеты так же, как и ты. Я знаю о Poseidon и Western Mining. Но поскольку все эти компании выведены из-под контроля, они охотятся за всем, что могут получить, и если бы мы могли продать Golden Soak ...

‘Нет. ‘ Он сказал это категорично. ‘Мы уже обсуждали все это раньше, Джен’.

‘Что ж, пришло время обсудить это снова", - едко сказала она. Алек не зря проделал весь этот путь. По крайней мере, он может сказать нам, стоит ли это вообще чего-нибудь.’

‘Думаю, я лучше всех знаю, чего это стоит", - сказал он каменным тоном.

‘Это письмо может быть некоторым подспорьем", - сказал я ему. ‘Это от промоутера компании, которая специализируется на акциях Западной Австралии. Я попросил его навести кое-какие справки о вашем руднике.’ И я вскрываю конверт.

‘Ты не имел права так поступать’.

Я подняла глаза, держа в руке открытое письмо. Он наклонился вперед, пристально глядя на меня, длинное кожистое лицо было жестким, мускулы подергивались, гнев пылал в этих больших глазах — гнев и что-то еще, что я не могла определить.

‘Шахта закрыта", - сказал он, говоря очень медленно, очень выразительно. ‘Если это когда-нибудь откроется снова, это сделаю я. Это понятно?’

‘Но он всего лишь пытается помочь’, - воскликнула Джанет. ‘И если это вообще чего-то стоит ...’

‘Дочь, пожалуйста’. Резкость его голоса, резкость в нем — это было так, как будто он дал ей пощечину.

‘Ну ладно, тогда к черту все это", - весело сказала она и начала говорить о других вещах, пока ее отец сидел, погруженный в молчание, а я читал письмо Кадека, мои надежды рухнули в первом абзаце. Никакого предложения о работе, только смутные очертания предложения, которое оставило у меня чувство беспомощности. И затем я читал последний абзац, быстро просматривая его, впитывая информацию с внезапным чувством волнения, задаваясь вопросом, что это значит. Я перечитал это снова, на этот раз медленно, и пока я читал, я услышал голос Эда Гаретти, говорящий: "Только сегодня утром через Линн-Пик проезжала "Тойота" с двумя мужчинами в ней, спрашивающими о "Голден Соак". И он добавил: ‘Достаточно плохо иметь шахту, которая отмечена на каждой карте, но если мы выставим ее на продажу, у нас будет половина старателей штата, которые будут топтать землю, проезжая на своих грузовиках через наши заборы’. И Джанет, говорящая: ‘Ну, это не имело бы большого значения — наши заборы в любом случае в довольно плохом состоянии’.

Внезапно наступила тишина, и я поднял глаза, чтобы обнаружить, что она пристально смотрит на меня. ‘Ну, что говорит твой друг?’ - спросила она с откровенным любопытством.

‘Его не интересует Голден Соак’.

Я увидел, как свет померк в ее глазах, и повернулся к ее отцу. ‘Ты знаешь, где находится озеро Разочарования?’

Он ничего не говорил на мгновение, в комнате воцарилась тишина, его глаза смотрели на меня. ‘Продолжай", - сказал он. ‘Что еще он хочет знать?’ Мрачность его голоса была пугающей.

Я колебался. Но его реакция, мое собственное любопытство — я почувствовал побуждение спросить его. ‘Монстр Макилроя что-нибудь значит для тебя?’

Тишина сгустилась, его лицо застыло. Это было так, как будто я сбросил бомбу в комнату.

Макилрой был партнером вашего отца, не так ли? Существует ли его монстр, или все эти разговоры о меди - просто мечта старателя?’

Он покачал головой, нахмурившись, в его глазах появилось озадаченное выражение. ‘Я не знаю", - медленно произнес он.

‘Это правда, что он искал ее, когда исчез?’

Тогда тишина была абсолютной, настолько полной, что я мог слышать свистящее дыхание эльзасской овчарки во сне, когда она лежала, растянувшись у входа.

‘Но это было сто лет назад", - сказала Джанет.

‘Перед войной — привет, 1939’. Теперь его голос был контролируемым, очень тихим. Макилрой пропал во время экспедиции в потустороннее.’ Он немного наклонился вперед. - Как зовут вашего корреспондента? - спросил я.

‘Kadek.’

‘Почему он хочет знать о Макилрое?’

‘Это просто разговор в баре", - сказал я. ‘Слух, который он подхватил’. Я сложил письмо и убрал его в карман. ‘Я полагаю, что Калгурли прямо сейчас полон слухов’.

Он медленно кивнул. ‘В то время все это было в газетах. Много предположений — по большей части это чушь.’ И он добавил. ‘Все наши проблемы здесь происходят от этого человека Макилроя. Его экспедиция была отчаянной, безрассудной попыткой вернуть все деньги, которые он потерял.’

‘ Азартные игры?’ Я спросил.

‘Он играл на фондовой бирже — на наши деньги, а также на деньги многих других людей’. И он добавил холодно и с напором, который был почти яростным: ‘Пэт Макилрой был мошенником. Он уничтожил эту станцию и он уничтожил моего отца.’

‘Ты никогда мне этого не говорил", - сказала Джанет.

Он пожал плечами и поднялся на ноги. ‘Нет смысла. Как ты говоришь, все это случилось давным-давно.’ Он посмотрел на меня сверху вниз, все еще хмурясь, его глаза были мрачными: "Озеро Разочарования находится чуть ниже маршрута "Каннинг Сток", между Грейт Сэнди и Гибсоном. Они нашли там брошенный его грузовик, а к востоку от Разочарования просто ничего нет, только пустыня.’

Затем он ушел, оставив меня с вопросами, которые все еще оставались без ответа, и чувством, что за этим кроется нечто большее. Джанет тоже исчезла, и вскоре после этого мы пообедали. Это был холодный обед — холодная говядина, салат и сыр. Хлеб был подан-испечен. ‘Повезло, что ваш визит совпал с месячным запасом", - сказала Джанет. ‘Мы стараемся быть настолько самодостаточными, насколько можем, но такие вещи, как сыр и мука, заправка для салата — о, много чего ... ‘

‘И пиво’. Ее отец прервал вырезание. ‘Ян пьет много пива, а мы его не варим’.

‘Я не пью много’. Она открывала банку и передала ее мне вместе со стаканом. ‘Угощайтесь сами. В любом случае, - добавила она, потянувшись за другим пивом, - мне это нужно, чтобы поддерживать силы.

Он улыбнулся ей. ‘Ты понимаешь, что от этого толстеешь?’

‘Как это могло случиться, день за днем кататься на верблюде? Просто потому, что ты не… - На этом она остановилась. ‘Кроме того, это полезно для меня. Дает мне прекрасный здоровый пот.’

Мы быстро поужинали, никто из нас особо не разговаривал, а потом она повела меня по дому. Ее отец уехал на "Лендровере" посмотреть на скот, сказал он, за холмом Мертвеца.

Комнаты оказались больше, чем я ожидал, и там действительно была гостиная, не претенциозная, но, тем не менее, удивительно величественная комната с двумя портретами маслом над открытым камином и люстрой из граненого стекла, свисающей с центра потолка. На портретах были изображены мужчина и женщина. Мужчина был бородатым, с тяжелым, грозным лицом, голубыми глазами, большими и неотразимыми. На женщине было платье с высоким воротом, ее длинные волосы были уложены на маленькой аккуратной головке. Но именно вздернутый нос и веснушки привлекли мое внимание, и я повернулся к Джанет. ‘Твоя бабушка?’

Она кивнула, улыбаясь. У нас все еще есть несколько ее платьев, включая это. Я попробовала это однажды.’ Она хихикнула. ‘Мы похожи как две капли воды’.

Мебель, покрытая пыльными чехлами, оказалась из хорошего массива красного дерева, а стены от пола до потолка были обшиты панелями из того же цинка с рисунком. Он был окрашен в бледно-зеленый цвет, а цветочный узор был настолько нежным, что напоминал обои.

Все спальни выходили в один и тот же темный коридор и имели французские окна, выходящие на веранду. ‘Мы часто спим здесь", - сказала она. ‘Это чудесно, когда прохладнее. Папа не хочет заводить доггеров, поэтому у нас полно динго. Иногда, здесь, я буду лежать без сна, слушая их звонки. Я насчитал до дюжины звонков одновременно, по всему дому и довольно близко.’

‘Разве твоя овчарка не провожает их?’

‘Yla? Нет, конечно, нет — ей нравится, когда они рядом. Но нам приходится запирать ее, когда у нее течка. Однажды она сбежала, и вы можете видеть результат, этот кросс динго. Мясной фарш. Мы не очень беспокоимся о нем. Он проводит большую часть своего времени, бродя по буреломам, и когда он возвращается, он измотан, просто кожа да кости, и поделом ему. Он бабник.’ Она засмеялась, взглянув на меня, когда мы вернулись в полумрак коридора, где она открыла дверь напротив и провела меня в комнату, выходящую окнами на север, которая была частично кабинетом, частично офисом. "Берлога моего отца", - называла она это место. Книжные шкафы, забитые книгами и журналами, стойка с оружием и повсюду образцы горных пород, большинство из которых снабжены ссылками на карте, указывающими, где они были подобраны. Там был большой письменный стол красного дерева, голое дерево проглядывало сквозь потертую кожаную столешницу, и вращающееся кресло с черной обивкой, на которой местами виднелась набивка. Стол был завален бумагами, придавленными кусками камня, а на полу рядом с ним стояла большая стальная канистра с куполообразным верхом, выкрашенная в кремовый цвет. Это привлекло мое внимание, потому что я не ожидал найти такой современный инструмент в доме, который, казалось, не изменился за пятьдесят лет.

‘Это папин микроскоп’. Она сняла крышку купола, чтобы я мог видеть. ‘Это по-швейцарски’.

Я кивнул. ‘Дикий Хеербругг’. Я был озадачен, потому что это был стереоскопический снимок, который геологи используют для изучения образцов керна. ‘Он много знает о минералогии?’

‘Только то, что он прочитал’. И она добавила: "Ты знаешь, сколько это стоило? — более восьмисот долларов. Достаточно, чтобы поддерживать это место в рабочем состоянии в течение пары месяцев при том, как мы живем в данный момент. И это было всего лишь мимолетное увлечение, ’ добавила она, и жар придал резкости ее голосу. ‘Он был на шахте каждый день в течение почти месяца, собирая образцы, исследуя их; а затем внезапно он бросил все это’. Она заменила купол.

‘Когда это было?’ ‘

‘О, примерно год назад. Это было сразу после того, как железорудная компания взяла Уотерснейк в аренду. Разумеется, им пришлось выплатить компенсацию, и он увидел рекламу этого микроскопа в экземпляре "Сидней Морнинг Геральд", который кто-то оставил у Энди дома. Она достала носовой платок и прикоснулась ко лбу, вытирая капли пота. "У него была эта дикая идея, что если бы он потратил часть денег Watersnake на разведку вокруг Golden Soak, он бы сколотил наше состояние. Какое-то время он был как ребенок с новой игрушкой, полный восторга, который часами не спал, изучая результаты. Он тоже спустился в шахту, что напугало меня до смерти — вход был заколочен годами. Он был совершенно убежден, что народ Водяных Змей принесет ему удачу.’ Она посмотрела на меня, улыбаясь немного грустно. "Видишь ли, это священная земля — священная для пукара, народа водяных змей. Дедушка был посвящен в племя. В его дневнике много о них — об их обрядах, образе жизни, о том, как они выживали в почти пустынной местности.’ Она кивнула на несколько лопастей из темно-коричневого дерева, висевших на стене над старым музыкальным набором. ‘Это из "Водяной змеи". Это палочки для сообщений, подаренные ему Пукара.’ На одном из книжных шкафов было еще несколько, с замысловатым рисунком. Она сказала, что они были найдены в пещере в небольшом скальном ущелье под губернатором. Затем она подвел меня к крупномасштабной карте, прикрепленной к стене напротив окна, аэронавигационной карте, которая охватывала большую часть Пилбары. Границы Jarra Jarra были выделены красными чернилами. ‘Как у козла отпущения, не так ли?’ Она засмеялась, и я увидел, что она была права. Джарра Джарра сформировала тело, простирающееся на восток, а голова была представлена Водяной змеей, две части которой соединены узкой горловиной ущелья Робинсона. Образ козла был дополнен бородой, v-образным участком земли, простирающимся в юго-восточном направлении и охватывающим вершины Падтерунг и Кундеванна. Рядом с концом его был небольшой иероглиф из скрещенных кирки и молотка и название шахты Золотой замачиватель, напечатанное напротив него.

Людям, занимающимся железной рудой, понадобился Уотерснейк для нового городка, который они планируют построить рядом с лагерем Перри. Первое, что они сделали, конечно, это закрыли брешь, и примерно пять недель назад, когда папа обнаружил стадо крупного рогатого скота, прижавшееся к их новенькому забору, он приказал Тому перерезать проволоку. Это было, когда мы начали ездить. Она повернулась к двери. ‘Ну, теперь все готово, все, кроме странной кучки. Я просто надеюсь, что никто не узнает, пока у нас не пройдет немного дождя.’

‘Я бы хотел как-нибудь взглянуть на дневник твоего дедушки", - сказал я.

‘Конечно’.

Теперь она была в коридоре, дверь была открыта для меня, и я стоял там, оглядывая беспорядок в этой необычной берлоге, радио, лопасти из узорчатого дерева, образцы горных пород — я думал о долгих часах, которые он, должно быть, провел здесь, беспокоясь о будущем. И этот неуместный микроскоп, внезапный всплеск энтузиазма. ‘Что заставило его отказаться от Golden Soak в качестве решения ваших трудностей?’

Она покачала головой, ее глаза смотрели на меня, сияя в тускло освещенном проходе. ‘Я не знаю, я думаю, он просто пришел к выводу, что в этом не было никакого смысла’.

‘Внезапно?’

‘Да. Внезапно. Иногда так и бывает. У тебя бывает период дикого оптимизма, ты работаешь как сумасшедший, а потом, внезапно, ты выдыхаешься. Ты никогда не испытывал этого?

Я медленно кивнул, думая о Балавадре. Но тогда я оставил надежду, только когда ситуация вышла из-под моего контроля, и я нашел решение — своего рода. Я последовал за ней из комнаты, и она закрыла дверь. ‘Теперь я собираюсь отдохнуть", - сказала она. ‘Я советую тебе сделать то же самое’.

Я провел день на кровати в своей комнате, раздетый до трусов. Было удушающе жарко, но, по крайней мере, я мог потеть с комфортом, и мне нужно было время подумать, чтобы разобраться в своих впечатлениях и решить, что, черт возьми, я собираюсь делать. Здесь для меня ничего не было, и не было большой надежды, что Кадек окажет мне финансовую помощь, если я все-таки доберусь автостопом до Калгурли. Я достал письмо из кармана брюк и перечитал его еще раз:

Дорогой Алек:

Ты разминулся со мной в Перте на два дня. Я приехал сюда на Рождество. Отличное место, чтобы провести Рождество, но я участвую в сделке по добыче полезных ископаемых неподалеку отсюда, в Ора Банда, и я был нужен моему партнеру на месте. Я получил твои письма, и мне жаль слышать, что у тебя закончилась руда. Кажется, я изложил вам свою философию — если вам повезет, дайте другим попробовать соус, прежде чем соскребать со дна миски. Тебе следовало выпустить свой рудник на рынок, когда ты еще интересовался высококачественной рудой.

У меня лично для тебя ничего нет. Я нанимаю консультантов, когда они мне нужны. Немногие компании в Австралии достаточно велики, чтобы нанимать экспертов в штат, а те, которые есть, обычно находят их внутри организации. Я предлагаю вам устроиться консультантом по добыче полезных ископаемых в Перте. Здесь по-прежнему ощущается нехватка квалифицированных специалистов, особенно тех, кто может составлять геологические отчеты для небольших компаний, соответствующие ожиданиям их акционеров. Я, конечно, могу познакомить вас с некоторыми полезными людьми. Я пробуду здесь около недели, затем вернусь в Перт. Приходи ко мне, когда будешь там в следующий раз. Я только что запустил рассылку новостей о добыче полезных ископаемых, и услуги человека вашей квалификации и опыта придали бы дополнительный вес моим рекомендациям. Я уверен, вы понимаете, насколько взаимовыгодным это могло бы быть.

Я лег на спину, уставившись в потолок и думая о Кадеке. У меня не было иллюзий относительно того, каким человеком он был. Но, несмотря на своекорыстие, абсолютный эгоизм, он все равно произвел на меня глубокое впечатление. Отчасти это была его огромная жизненная сила. Но я думаю, что это было также из-за его происхождения. Он был среднеевропейского происхождения, частично славянин, с темными, довольно мрачными чертами лица, черными волосами, холодными, расчетливыми глазами и ртом, похожим на стальной капкан. ‘Никто, кроме дурака, не работает под землей’. В его голосе был намек на высокомерие, когда он это говорил. А затем продолжил рассказывать мне, как его отец приехал из Сербии между войнами и закончил шахтером в Калгурли, откашлявшись в жестяной лачуге неподалеку от Золотой Мили. И Кадек наблюдал, как он умирал, без чувства потери или печали, даже без раскаяния, только с чувством презрения к человеку, который дал ему жизнь, а затем не смог дать ему образование, соответствующее его уму.

Я снова взяла письмо, испытывая облегчение от того, что он не знал о моих реальных обстоятельствах ....

Наконец, вы спрашиваете о шахте Golden Soak. Работы там прекратились в 1937 году, и он был выставлен на продажу. Позже он был отозван, покупателей не было. Конечно, это золото, и если бы это было неэкономично тогда, сейчас это было бы вдвойне выгодно. Поскольку ты живешь у Гаррети, ты узнаешь все это сам к тому времени, как получишь мое письмо. Но пока вы там, возможно, захотите навести справки о слухах о месторождении меди где-то к востоку от озера Разочарования. Партнером Большого Билла Гаррети был игрок по имени Пэт Макилрой, и когда они потерпели неудачу в финансовом плане, Макилрой ушел вошло в интерьер, и о нем больше никогда не слышали. Как он узнал о месторождении и нашел ли он его вообще, я понятия не имею, но о нем до сих пор говорят как о Монстре Макилроя, и в Nullagine есть abo, утверждающий, что его отец был в экспедиции. Крис Калпин, который участвует со мной в сделке Ora Banda, узнал это в баре Palace от молодого человека, который только что провел опрос в районе Нуллагайн. або зовут Уолли, и вы найдете его в отеле Conglomerate. Это ромовая история, и еще забавнее, что она снова всплыла после всех этих лет. Посмотрим, что ты сможешь узнать. Если в этом есть хоть капля правды, я могу сказать вам вот что — прямо сейчас это было бы ничуть не хуже "Золотого рифа" Лассетера. Я имею в виду, что это воспламенило бы воображение игроков по всей Австралии. Удачи тебе!

Ferdie Kadek

Монстр Макилроя! Я наслаждался этим звуком, произнося его вслух, мои глаза были закрыты от яркого света из-за решетчатых ставней. Слово "Монстр" вызвало в воображении видения гигантского месторождения, горы руды. Я вспомнил гору Уэйлбек, огромную на рассвете, темную на фоне восхода солнца, и это была медь, а не железо. Макилрой, предположительно, был ирландцем. Игрок, сказал Кадек. Мошенник, как назвал его Эд Гаррети, и мертв уже более тридцати лет. И все же этот монстр все еще жил, предмет разговоров в баре в Нуллагайне. Неужели он все это выдумал?

Я думал тогда о стране между пустынями Грейт Сэнди и Гибсон, о милях пустоты, о ее ослепляющем красном зное. Боже! здесь, в этой затемненной комнате, было достаточно жарко. Никто в здравом уме, каким бы отчаянным он ни был, не пустился бы в это, гоняясь за блуждающим огоньком собственного изобретения.

Итак, Монстр был настоящим. По крайней мере, для него. Достаточно реальная, чтобы он рискнул своей жизнью, чтобы найти ее, и он погиб при попытке. В уголке моей ноздри заползла муха. Я стряхнул его, натянув простыню на голову, а затем задремал, представляя того ирландца, умирающего от жажды на берегу соленого озера и бормочущего себе под нос о медной горе где-то на востоке. Казалось невероятным, что это могло оставаться неисследованным все эти годы. Но все было возможно ... абсолютно все в этой необыкновенной стране.

ДВА

Я проснулся вскоре после шести от топота лошадей. Теперь стало прохладнее, легкий ветерок доносился до меня из-за ставен. И мое решение было принято. Каким-то образом я должен был заставить себя перейти на Nullagine. Решение было подсознательным, принятым, пока я спал.

Я встал, быстро умылся, и когда я был одет, я вышел через французские окна, чтобы найти Тома и двух других чернокожих, которые расседлали своих лошадей, верблюд наблюдал за ними, а галахи собрались на деревьях выше. Лошади были худыми и очень усталыми, их головы были опущены, тела покрыты потом и пылью. Их выпустили, и я последовал за ними, когда они удрученно двинулись, чтобы присоединиться к остальным среди призрачных десен.

С этой возвышенности я смотрел вниз на Джарру-Джарру, дом и хозяйственные постройки, золотившиеся в косых лучах вечернего солнца, и сидел там среди белых стволов камедных деревьев, а рядом лошади щипали жесткую, сухую растительность. Я понял, сколько усилий было потрачено на строительство этого поселения глубоко в буше. Теперь орлы продолжали ненасытную вахту; я мог видеть, как трое из них медленно кружат на напряженно расправленных крыльях, и куда бы я ни посмотрел, от холмов позади меня до длинной коричневой равнины с петляющей по ней дорогой, все было коричневым, засушливым, выжженным, безводно-коричневым.

Я долго сидел там, ничего не двигаясь, только орлы с клиновидными хвостами в небе и ни звука, кроме ржания лошадей позади меня. Чувство одиночества было огромным. Трудно было представить это в прежние времена, когда бараки были переполнены, а отдаленные границы собственности находились в неделе езды. Солнце село, небо вспыхнуло, пламя огня медленно темнело, приобретая цвет крови, и земля отражала ярость неба. Дрожь пробежала по мне. Я смотрел на восток, бесконечная панорама высохшей земли, окрашивающейся в пурпурный цвет, пурпурный и красный, разделенные жесткой линией там, где земля встречалась с небом. Я снова подумал о Макилрое. Игрок. Я тоже был игроком — мы оба были в отчаянии. Где-то там, за острой линией горизонта, его кости белели в пустоте пустыни. И за пределы его костей, еще глубже в пустоту. … Я думал о Монстре, видя мысленным взором изогнутую спину холма, мерцающую на грани видимости.

Я внезапно вскочил на ноги. Я, должно быть, сумасшедший, даже если думаю об этом. Я был чужаком в чужой стране, один, без денег, и некому было мне помочь. Монстр был просто сном.

Я быстро спустился по склону обратно к дому, зная, что это безумие, но все еще находясь под чарами его очарования. Гора Иса, крупнейший медный рудник в Австралии, на другом конце страны — кто-то, должно быть, его обнаружил. И если в непроходимых пустошах северного Квинсленда была гора меди, почему бы ей не быть в пустом квартале между Грейт-Сэнди и Гибсоном?

Джанет встретила меня, ее светлое платье мерцало в сумерках, когда я проходил между навесами в маленький внутренний дворик. ‘Я начал беспокоиться о тебе. Том сказал, что ты поднялся на бурелом.’

‘Я поднялся посмотреть на закат’.

‘Я полагаю, ты подумал, что это красиво’. Ее голос звучал ровно и устало. ‘Но ты привыкнешь к этому. Это похоже на то, что ночь за ночью здесь, в сухости. В конце концов ты почувствуешь то же, что и я — ты возненавидишь это.’ Она повернулась и вошла внутрь. "Не хочешь пива, пока мы ждем папу?" - спросил я. - "Золотой сок". Он слушает радио. Портвейн "Хедленд". Это вечернее расписание. Как только он закончит, мы поужинаем.’

Прохладный дом теперь казался уютным, свет горел, вдалеке гудел генератор. На столе была белая дамасская скатерть, серебряные подсвечники и бокалы для вина из граненого хрусталя. ‘Вы всегда так ужинаете?’ Я спросил.

Она рассмеялась. ‘Нет, конечно, нет. Обычно мы собираемся спать примерно в это время. Экономит время работы генератора, и в любом случае, в последний месяц мы все уезжали с первыми лучами солнца.’

‘Тебе не следовало менять свой распорядок ради меня’.

‘Почему бы и нет?’ Ее глаза были яркими, светились возбуждением. ‘Кроме того, сегодня канун Нового года. Я действительно верю, что ты забыл.’ Она слегка вздохнула. ‘Возможно, мы тоже забыли об этом. Нам не так уж много нужно праздновать, не так ли? Но ты дал нам оправдание. И мы это заслужили. О, боже мой, у нас есть.’

Сидеть там, пить ледяное пиво и видеть эту девушку, такую молодую и веселую - было тяжело осознавать, что они и станция, весь мир, созданный ее дедушкой, были на грани окончательной катастрофы. ‘Что именно сделал Макилрой?’ Я спросил.

Но она, похоже, не знала. ‘Я никогда не мог заставить папу поговорить об этом. Видишь ли, мир, в котором он вырос, так отличался от мира, который он унаследовал после войны. До катастрофы Джарра Джарра был центром общественной жизни Пилбары — здесь устраивались дни скачек и балы, образ жизни, который сейчас совершенно невероятен.’

- И ты ничего не знаешь о Чудовище Макилроя? - спросил я.

Она покачала головой. ‘Я даже никогда не слышал об этом, пока ты не упомянул об этом сегодня’. Она смотрела на меня, ее глаза расширились в резком свете голой электрической лампочки. ‘Почему? Ты не воспринимаешь это всерьез, не так ли?’

Я уклонился от этого, вместо этого спросив ее о Дневнике. Но, очевидно, в дневнике, который она напечатала, об этом не упоминалось. ‘Здесь также не упоминается Макилрой. Есть ссылка на закрытие рудника, но только потому, что он работал в убыток. Шахта была закрыта задолго до катастрофы, примерно за год, я думаю. И там нет упоминания о финансовых трудностях. Это прекратится до того, как ты поймешь.’

‘Значит, она не полная?’

‘О нет. Это продолжается до октября 1938 года. Затем это прекращается. Последняя запись о путешествии, которое он совершил из Порт-Хедленда на люгере для ловли жемчуга. Он очень интересовался добычей жемчуга и прибрежным рыболовством и владел несколькими лодками, работающими в Порт-Хедленде и Бруме. Последние слова: Услышали новости о Мюнхене по радио, когда мы въезжали в Пан Хедланд - и это все. На этом все просто заканчивается, внезапно.’ Она наклонилась, чтобы зажечь свечи, и я внезапно осознал ее женственность. ‘Я покажу тебе после ужина. Многое из этого на самом деле совсем не интересно, во всяком случае, не для тебя — о семье и людях вокруг, о жизни в целом. Но это действительно дает представление о том, каково было жить здесь, на одной из крупнейших станций в Австралии, и есть фрагменты, которые действительно довольно наглядны, особенно первые страницы. Например, как он открыл Golden Soak. Одно время я подумывал отправить это издателю. Но это означало бы Сидни, и хотя он был большой фигурой здесь, в Пилбаре, я сомневаюсь, что кто-нибудь когда-либо слышал о Большом Билле Гаррети на Востоке.’

Затем вошел ее отец с бутылкой вина, бережно держа ее. ‘Я не знаю, можно ли это еще пить", - сказал он. ‘Это уже давно здесь — одна из немногих бутылок, оставшихся после смерти старика. Это из долины Баросса в Южной Австралии.’ Это было красное вино, и я посмотрела на этикетку, когда он наливал его — Сент-Эмильон 1942. ‘Многим нашим винам дали французские названия — глупо, когда они совсем другие’.

Джанет сама приготовила блюдо - стейки с салатом и жареной картошкой. ‘Совсем как в старые времена", - сказал ее отец. Он улыбался, его лицо в свете свечей казалось моложе и менее измученным заботами. ‘Что ж, выпьем за тебя и за успех твоего визита в Австралию’. Он поднял свой стакан, и я увидела, что он был полон меньше чем наполовину.

Джанет кивнула и тоже подняла свой бокал. ‘ У меня такое чувство... ’ Она поколебалась, улыбаясь мне поверх вина, — у меня такое чувство, что теперь, когда ты здесь, все изменится. За удачу — всем нам. - И она быстро выпила.

Тень шевельнулась у входа во внутренний дворик позади нее, и в темноте снаружи я увидел Тома, стоящего, приземистого и черного. Эд Гаррети тоже увидел его, встал и вышел на улицу. Он постоял, разговаривая, мгновение, затем вернулся и снова сел, его лицо помрачнело, когда он принялся за свой стейк.

‘ Что это? - спросил я. Спросила Джанет. ‘Неужели они не могли вытащить эту кучу из оврага?’

‘Они все правильно переложили. Протащил их через щель.’

‘Тогда что это?’

‘Какое-то транспортное средство. Внизу, у старого сарая для стрижки. Они увидели огни, когда были на склоне Робинсона.’

‘Направляешься к шахте?’

Он кивнул. ‘Эта Тойота меня бы не удивила’. В уголках его рта снова появилась судорога. ‘Я спущусь туда после ужина и разгромлю их. Эти проклятые старатели думают, что страна принадлежит им.’ И он добавил, его лицо потемнело от гнева, голос дрожал. ‘Это проклятие этого минерального бума. Имея шахту, отмеченную на каждой карте, вы могли бы с таким же успехом повесить объявление на шоссе с надписью ‘Добро пожаловать, старатели’. Они не понимают, что это не аренда. Мы владеем Голден Соак и равнинной землей к востоку от нее, а также правами на полезные ископаемые. Это было единственное, чего мой отец добился от правительства.’

После этого мы ели в тишине, настроение изменилось, все удовольствие от еды исчезло. Это заставило меня осознать, насколько они были изолированы, насколько уязвимы для злоумышленников.

Позже, когда мы закончили и сидели за кофе, Эд Гаррети начал рассказывать о старых временах, когда он был мальчиком и на шахте работало более дюжины мужчин и около двадцати чернокожих со своими семьями жили вокруг усадьбы, а по станции бродило что-то до ста тысяч овец. Я думаю, он просто говорил, чтобы выкинуть из головы мысли о вторжениях, и он продолжил описывать, на что это было похоже, когда он принял командование, после того, как вернулся с Явы в конце войны. Именно тогда я узнал о его сыне. Я занимал его комнату, и он был убит во Вьетнаме. ‘Возможно, это и к лучшему", - пробормотал он. ‘Генри любил это место, и я бы не хотел, чтобы он видел его таким, как сейчас’.

‘Думаешь, мне это нравится?’ Джанет огрызнулась.

‘Нет. Нет, конечно, я не люблю. Но для девушки все по-другому.’

Я увидел, как на ее щеках вспыхнули два румянца, и быстро спросил: "Значит, он служил в австралийских вооруженных силах?’

‘Это верно. Пехота. Он был настоящим бойцом. В восемнадцать лет это место было недостаточно большим, чтобы вместить его. Он хотел увидеть мир, хотел действия. Затем мы ввязались во Вьетнам. Он был одной из первых жертв.’ Он осушил свой бокал, но не стал его наполнять, только наш. А затем он поднялся на ноги, не говоря ни слова, и вышел в коридор. Мгновение спустя он вышел с винтовкой в руке. ‘Вернусь вовремя, чтобы встретить Новый год вместе с тобой", - сказал он своей дочери. И затем мне: ‘Мы слушаем это по радио, понимаешь. Заставляет нас чувствовать, что мы все еще принадлежим внешнему миру.’ Он кивнул. ‘Вернется через пару часов’.

"Хочешь, я пойду с тобой?" - спросил я. Я спросил. Но он покачал головой. ‘Они уйдут, как только узнают, что права на добычу полезных ископаемых принадлежат нам. Вход в шахту в любом случае заколочен. Это небезопасно, понимаете.’ Затем он вышел, позвав Илу, и мгновение спустя мы услышали, как отъезжает "Лендровер".

‘Я рада, что ты не давил на него", - сказала Джанет, добавив с озорным блеском в глазах: "Я знаю, ты предпочел бы ехать на рудник, чем сидеть здесь со мной’.

‘Мне жаль, если мое разочарование проявилось’.

‘О, не волнуйся’. Она улыбалась, сверкнув белыми зубами. ‘Я привык к мужчинам, которые думают, что шахты важнее женщин’. А затем, внезапно, снова серьезен. ‘Папочка совершенно безнадежно одержим этой чертовой шахтой. Никого не подпускаю к нему.’ Она встала. ‘Я принесу тебе дневник. Тогда, по крайней мере, вы можете прочитать об этом — как все это началось.’ Она вернулась через несколько минут со старой коробкой, полной машинописных страниц. Она открыла его и положила на стол передо мной. ‘Из этого ты узнаешь больше, чем узнал бы от папочки. Иногда мне кажется, что он боится Голден Соак.’

‘Потому что это небезопасно?’

‘Нет, это сложнее, чем это — чувство любви-ненависти, которое он испытывает’. Она переворачивала страницы машинописного текста. ‘Я не могу объяснить. Я сам этого толком не понимаю. Но когда он был молодым человеком, подумайте, как это, должно быть, было волнующе для него. Спускаться туда, работать с шахтерами — это было по-другому, чем скакать верхом на заборах и обрабатывать овец в жару и пыли. И сами шахтеры, он всегда говорит, что они были другой породы. Он получил огромное удовольствие от того факта, что у нас была шахта на станции.’ Ее пальцы разгладили страницу. ‘Вот ты где. 22 декабря 1905 года, и засуха ничуть не хуже, чем у нас сейчас. Начните читать с этого.’

‘Но почему он должен ненавидеть шахту?’

‘Я думаю, вы поймете, когда прочтете некоторые из последующих отрывков’. Ее рука была на моем плече, ее дыхание на моей щеке, и я услышал ее вздох. ‘Он не хочет говорить об этом. Но я знаю, что он действительно ненавидит это. ’ Она выпрямилась. ‘Вы должны помнить, каким сточным был Golden Soak. Это никогда не приносило денег, по крайней мере, после первых нескольких лет. И все же, владея шахтой, как мы, в глубине души у нас всегда есть надежда, что однажды она станет прекрасной и принесет нам удачу, и мы разбогатеем и будем жить долго и счастливо.’ Она смеялась, с ноткой тоски. "Ты почитай это, пока я убираю вещи. Тогда вы поймете, что, должно быть, чувствовал мой дедушка, почему у всех нас такое глупое, совершенно нелогичное чувство, что мы сидим на удаче, что-то вроде ящика Пандоры, если бы только мы знали, как открыть крышку.’

‘Официальная цена на золото не менялась в течение тридцати лет", - мягко сказал я.

‘Я знаю это. Но это не имеет никакого значения. Мне все еще снятся сны, что однажды ....’ Она пожала плечами, быстро отвернулась и начала убирать со стола. ‘Может быть, через несколько дней, если ты сможешь уделить время, папа привыкнет к твоему присутствию здесь, и я смогу убедить его взять тебя с собой. На самом деле, я сам никогда не был внизу. Лестницы исчезли, а механизм лебедки сломан. Он всегда говорил, что это слишком опасно. Затем она вышла, и при свете единственной лампочки и мерцающих свечей я начал читать отчет Большого Билла Гаррети о перегоне скота из района Тьюри-Крик на золотые прииски в Нуллагайне:

22 декабря: Прошло еще два замачивания, и последнее отверстие высохло. Закопали дюжину туш и начали загонять живых животных на закате. Около 60 кочанов. Мори сказал мне два дня назад‘ что на золотых приисках сейчас не хватает мяса, и шахтеры платят высокие цены. Но эти бедные животные - кожа да кости, и я сомневаюсь, что мне удастся пережить больше десятка из них. Разбили лагерь на рассвете, где несколько деревьев давали небольшую тень для нас и скота. Прошел всего 9 миль в темноте и еще 12 до Пукары. Если этот источник сухой, то отсюда до Фортескью ничего нет, если только я не отведу их в овраги ниже Кундеванны и вверх по усадьбе. Но с Пукарой все должно быть в порядке — это один из священных источников блэкмена, в котором обитают призраки двух Водяных людей-змей из Времен Снов. Они разбрызгивают туда кровь из пениса. Я видел, как они это делают. Но не мои два джекару — они из окрестностей Кундеронга.

23 декабря: Оставил 7 мертвых, снова побивал камнями на закате. Небо - угасающая печь, солнце - чудовищный пылающий шар. Можно было бы почти молиться о циклоне. Но без облачка. Просто полированное небо, а скот настолько слаб, что тонет на своих путях. Слава Богу, мы едем на верблюдах, а не на лошадях. Объявили короткий привал, сильно подогнав животных и пройдя 8 миль. Хорошо ложится на ровную поверхность, но слишком много спинифекса, слишком мало пастбища. Мне придется завершить переход на овец. Я, пожалуй, единственная станция здесь, которая все еще занимается скотоводством. Но я ненавижу овец — они все съедают, обрывают кору деревьев в засуху. Еще двадцать лет, и я думаю, что "Сэнди" переместятся в эту страну .... Ура! Мы его приготовили, и в нем есть вода — немного солоноватая, но это вода. Доверьтесь черному человеку — священные замачиватели, похоже, никогда не иссякают. Думаю, именно поэтому они священны. Ты не делаешь глубокую рану в своем "Джоне Томасе" и не разбрызгиваешь кровь просто так! Но, похоже, нам придется пройти долгий путь в обход Кундеванны. 24 декабря: Под Кундеванной сейчас и незадолго до захода солнца прогулялся по ущелью между Кундеванной и Падтерунгом, чтобы посмотреть, не сделали ли чернокожие какие-нибудь из своих забавных рисунков здесь, например, на скалах за усадьбой. Нашел несколько, очень слабых, в небольшом овраге. Это красная страна, вроде бы вся красная к западу от Джейджей, но только тонкий слой железной породы. Там, где штормы разрушили его, я вижу кварц, или, может быть, это джасперит, как в Marble Bar — он окрашен в какой-то грязно-серый цвет и прямо под выступом, где они нарисовали довольно странную форму ру, там есть пятна, которые слегка блестят. А на дне оврага есть еще одна впадина, тщательно прикрытая слоем тонкого кварцевого материала. Земля под ним очень влажная, а грязь вокруг него отмечена знаком roos, требующим полива. Странная это страна — очень дикая, [отломил кусочек кварца и сунул его в карман, больше из любопытства, чем по какой-либо другой причине. Я думаю, что это пирит, или, может быть, разновидность слюды, но даже сейчас в свете костра, ожидая, пока закипит бульон, я вижу блестящие крупинки. Это было началом Golden Soak и всех моих неприятностей. (Примечание: Это последнее предложение, очевидно, было добавлено намного позже. Вместо несмываемого карандаша это написано чернилами с помощью авторучки, вероятно, в 1944 году. J.G.) ‘Это был год, когда умерла моя бабушка Элиза.’ Я даже не заметил, как она вернулась в комнату. ‘Тогда он был один. Папа был единственным и все еще находился в плену у японцев. Я полагаю, старику не оставалось ничего лучшего, как заново пережить свою жизнь через свой дневник.’ Она снова склонилась над моим плечом, ее голос был нежным. ‘Почерк очень неуверенный, так что я предполагаю, что он уже приложился к бутылке. Существует довольно много подобных комментариев, все они были добавлены примерно за два года до его смерти, включая четыре или пять страниц о методах добычи полезных ископаемых и проблемах, характерных для Golden Soak. Они могут тебя заинтересовать. ’ Она снова наполнила мою чашку кофе и начала переворачивать страницы. ‘Вероятно, вам будет трудно следовать последовательности приготовления. Я, конечно, так и сделал.’ Она нашла то, что искала. ‘Вот. Я оставлю вас, чтобы вы могли просмотреть его. Мне нужно пойти и присмотреться к цыплятам.’

Это было ближе к концу машинописного текста, полутехнического отчета, в котором постоянно упоминалась высокая стоимость обработки из-за присутствия сурьмы и несоответствий рифа. По-видимому, основной проблемой была неисправность. На странице 324 он указал дату закрытия — 21 ноября 1937 года. Но на следующей странице он упомянул о последнем ударе — обвале и затоплении шахты на нижнем уровне. Нет указаний на то, когда это произошло. Текст здесь был очень расплывчатым, в основном это была гневная обличительная речь против отсутствия какого-либо роста цен на золото и обвала австралийского рынка акций на золотодобыче. Оно внезапно заканчивалось такими словами: Конец всем моим надеждам — усилия половины жизни потрачены впустую. Лучше бы я никогда не открывал этот замачиватель. И затем, без паузы, он продолжил заниматься проблемами поддержания качества шерсти в стране, состояние которой ухудшалось год от года. Это тоже, похоже, было написано позже, но оно было гораздо менее расплывчатым, вероятно, потому, что он знал об этой земле больше, чем о добыче полезных ископаемых, на самом деле испытывал к ней странную привязанность; и в отличие от других скотоводов вокруг него, он понимал, каким должен быть эффект затоваривания:

Я помню, когда я впервые пришел в JJ. Временами это было так красиво, что захватывало дух — соляной кустарник, синий кустарник, целый мир местных кустарников и трав, достаточно крепких, чтобы существовать в суровой засушливой жаре этой отдаленной страны, а малли и призрачные камеди трепещут своими листьями на ветру, заслоняя землю от солнца. Но теперь — Боже мой! когда я смотрю на то, что я сделал, чтобы поддерживать работу этой чертовой шахты и этих проклятых шахтеров в бухле и женщинах. Земля - пустыня. Она растрепалась. Мори и Пит, они оба говорят, что я должен сжечь, как они делают, чтобы стимулировать новый рост весной. Они не видят, что это последняя капля в этой бедной, несчастной стране. Я пробовал это, видел, как появляется молодая поросль, а затем появляется больше ягнят, больше чавкающих голодных овечьих челюстей, и, прежде чем вы успеваете произнести "нож", зелень, которая должна была вырасти пышной и большой во влажном состоянии, саженцы, которые могли бы стать деревьями — все они исчезают. У него никогда не будет шанса проклюнуться. И ты снова горишь, и это сжигает семена в земле. Пит умственно отсталый, взрослый ребенок, ему все равно. Но Мори должен быть в состоянии это увидеть. Бетти любит, я знаю, но он упрямый ублюдок. Восемнадцать лет я пасу здесь овец, с каждым годом все больше и больше. Количество компенсирует неуклонное снижение качества, и теперь я смотрю на это место и не могу его узнать. Даже мулги умирают, не имея растительности, которая затеняла бы их корни в жару, а в этом засушливом году эти проклятые овцы обдирали кору, они так изголодались по пище. И Эд — что Эд подумает об этом, когда вернется домой? Слава Богу, он никогда не узнает, какой была эта страна, когда я впервые приехал в нее. Не осталось ничего, что могло бы показать ему в сравнении с тем, что я захватил и что он унаследует. Но мое сердце обливается кровью за него. Единственное, что он должен сделать, это избавиться от проклятых овец, вернуться к скоту — маленькому стаду, и дать земле отдых, шанс восстановиться, если это возможно. Я вернулся к началу, читая записи тут и там, на мгновение забыв обо всем, кроме мира, в котором жил Большой Билл Гаррети. В записях за 1905 и 1906 годы было много о Голден Соак — первая пробная шахта, создание лагеря шахтеров, а затем штольня, пробитая в склоне горы Кундеванна, оседание главного ствола на 200 футов, трудности с доставкой оборудования на стройплощадку, проблема поставок. Первая проходка из шахты в кварц была завершена 4 апреля 1907 года, а 6 апреля: В этот день мы подняли первое ведро руды с 200-футового уровня - пьянка продолжалась всю ночь, мужчины пели у лагерных костров, четырех овец зажарили целиком, а верблюды были напуганы до смерти. После этого было много разговоров о верблюдах — поезда с верблюдами отвозили руду в Нуллагайн, возвращались с дробильным оборудованием, все по частям, и салазками для более тяжелых деталей. Деньги потекли рекой, и все это было вложено обратно в разработку рудника. И затем, внезапно, записи стали короче, с большим интервалом — Перт, военный корабль, Галлиполи, наконец, траншеи и грязь Пашендейла, все рассказано с абсолютной простотой, только факты, ничего больше. Даже период в больнице, когда он потерял глаз после того, как пуля снайпера задела его голову, оценили всего три коротких записи — последняя датирована 9 июня 1918 года: Отправлен домой инвалидом. Прибыл во Фримантл, чувствуя себя вполне здоровым после путешествия, хотя корабль был переполнен. Не могу дождаться, когда вернусь к Джей Джей.

‘Ты позволил своему кофе остыть’.

Я поднял глаза, пораженный, и обнаружил, что Джанет стоит через стол от меня, а моя чашка кофе все еще полна.

‘Извини, я не заметил’. Я все еще был в прошлом, думая о его ране и о том, как он умер алкоголиком.

‘Мне разогреть его для тебя?’

‘Нет, все в порядке’.

‘У меня был небольшой спор с гоанной — вот почему я так долго. Разве ты не слышал, как я выстрелил?’

Я покачал головой. Я не мог вспомнить, слышал ли я выстрел.

‘Одна из тех больших ящериц — они всегда пытаются забраться в курятник’. Она обошла стол. ‘Теперь ты вернулся к началу’.

‘Ты не сказал мне, что он был ранен’.

‘Он упоминает об этом всего один раз. Он больше не ссылается на это — ни разу во всем журнале.’

‘ И ты говоришь, что в конце концов он сошел с ума. Это было причиной всего этого?’

‘Может быть. Я не знаю. Я никогда не знал его, понимаете. И папа никогда не обсуждал это со мной.’

‘Тогда откуда ты знаешь, что он сошел с ума?’

‘Это то, что я слышал, вот и все. Люди постарше, те, кто знал его, они не говорят об этом при мне, но я все равно это слышал.’ И она добавила: "Он, должно быть, был самым необыкновенным человеком. Дело было не только в том, что он был жестким физически. Это была его индивидуальность. Вы знаете, даже те, кто потерял свои деньги из—за него - они все еще говорят о нем с чем-то вроде поклонения герою, как будто он был человеком, выходящим за рамки обычного круга людей. Ты читал ту часть, где он описывал, что он сделал с землей, чтобы содержать этих проклятых шахтеров выпивкой и женщинами?’

‘Да", - сказал я. ‘Я это читал’.

‘Подумать только, что он знал. … Я был так потрясен, когда печатал это, что расплакался. Он знал, что натворил — с какими проблемами придется столкнуться папе.’

Я перевернул последнюю страницу, к тому резкому окончанию, в котором упоминается Мюнхен. ‘Странно, - сказал я, - что он вел этот дневник все эти годы, а затем закончил его здесь’. Я поднял на нее глаза. ‘Ты уверен, что здесь нет еще чего-нибудь?’

Она покачала головой. ‘Я обыскал дом — везде. Та же мысль пришла в голову и мне.’

‘Тогда почему он остановился на этом этапе? Он боялся новой войны — что твоему отцу придется повторить свой собственный опыт?’

‘Нет, я не думаю, что дело было в этом. Хотя, конечно, именно это и произошло.’ Она помолчала мгновение, нахмурив брови, пристально глядя на свечи. Затем она сказала: "Я сама думаю, что он сошел на берег с того судна за жемчугом, подошел к берегу и внезапно столкнулся с новостью, что компания разорилась. и задолжала деньги по всему Северо-Западу. Должно быть, это был ужасный шок. Думаю, если бы я вел дневник, я бы сам на этом остановился. Все остальное было катастрофой — овцы и проданные арендные договоры, рыбацкие лодки, здание банка и шахта - что-то вроде золотого слона, который никому не был нужен. Это был конец целой эпохи, всего, ради чего он работал ...’ Она снова покачала головой.

‘Нет, я не думаю, что после этого мне захотелось бы продолжать вести свой дневник’. Это казалось достаточно разумным. ‘Могу я взглянуть на оригинал?’ Я подумал, что почерк может дать какое-то указание. ‘Я возьму его, если хочешь. Хочешь посмотреть сейчас?’ ‘Нет, это не имеет значения’. Я просматривал страницы в обратном порядке, ища какое-нибудь упоминание о его партнере. Но я ничего не мог понять о Макилрое или его Монстре, и когда я прокомментировал это, она сказала: ‘Они были деловыми партнерами, не более того. И ему было около шестидесяти, его мысли возвращались к старым временам.’ Она переместилась ко входу во внутренний дворик . ‘Вся последняя часть его дневника посвящена здешней общественной жизни и местным старожилам. Я мало что знаю о Макилрое — только то, что он был намного моложе и что его привезли сюда, кажется, из Калгурли, чтобы он управлял банком." Ее рука отодвигала занавеску из бисера, и она полуобернулась ко мне, так что очертания ее тела были четко видны на фоне света, падающего с патио, а лицо со вздернутым носиком выделялось силуэтом. ‘Я подумал, что мы могли бы дойти до решетки паддока и встретить возвращающегося папу. Теперь жар спал.’ Она вернулась, улыбаясь, и задула свечи. ‘Выходи. Пойдет тебе на пользу. В это время вечера чудесно, и я бы не отказался подышать свежим воздухом.’

Я встал, и мы вместе вышли под звездный свет, воздух был горячим и сухим, но дневная жара спала, и дул легкий ветерок, здания казались черным комплексом материи и тени. Она ничего не говорила, и вокруг никого не было, когда мы начали спускаться по пыльной дорожке через паддок. Было очень тихо, старая луна опустилась так низко, что я мог видеть только наши тени, похожие на близнецов, вытянувшихся перед нами. Она взяла меня за руку, и от ее прикосновения между нами проскочила искра.

Я не осмеливался взглянуть на нее — не тогда, не до тех пор, пока не взял себя под контроль. И когда я это сделал, я увидел, как ее глаза пристально смотрят на меня, белки ярко выделяются на смуглом от загара лице, и сильное возбуждение в блеске зубов между приоткрытыми губами. Тогда искра была сильнее, электрическая в сухой атмосфере, и я быстро отвел взгляд на черный горб Буреломов, поднимающийся высоко справа от нас. ‘Сегодня никаких динго", - пробормотал я, и мне стало интересно, заметит ли она дрожь в моем голосе.

Она не ответила, только давление ее руки на мою руку передавало сообщение о ее потребности, и моя кровь пульсировала в ответ. Это была жара. Мужчина и женщина наедине в тихой жестокой красоте пустоты земли. Боже! Я подумал. Не будь чертовым дураком. Она всего лишь ребенок, и я вспоминал Розалинду, какой настойчивой она была, ее длинное стройное тело, мягкое подо мной. Я наклонился, делая вид, что вытаскиваю камешек из ботинка, и после этого мы пошли дальше, контакт между нами прервался.

‘Ты скучаешь по ней?" - спросила она с напряжением в голосе.

‘Нет", - сказал я. Но я думаю, она знала, что это ложь.

‘Я никогда не говорил тебе, зачем я приехал в Англию’. И она продолжила объяснять, что пришла в надежде получить ссуду — ‘ветер’, как она это называла, — у ветви семьи Манн-Гаррети. ‘Это была пустая трата времени, и папа был бы в ярости, если бы узнал’.

- Значит, вы видели отца Розалинды? - спросил я.

Она кивнула. ‘Он не хотел знать, что у него есть австралийские кузены с животноводческим комплексом в глубинке. Розалинд была такой же. Я помню ту ночь, когда ты вернулся с шахты — ты должен был знать, что между нами что-то не так. Мы были как две кошки, у которых шерсть встала дыбом. И ты был так добр ко мне. Я мог бы обнять тебя.’

‘Ты не просил у меня взаймы’.

‘Нет. Я чувствовала, что у тебя были свои проблемы". И она добавила: "Я рада, что вы расстались. В Розалинде было что-то такое...’

‘Она тебе не понравилась’.

‘Нет’. И она добавила почти шепотом: ‘Она была сукой. О, она была прекрасна — все то, чем я не являюсь и хотел бы быть, — но под этой прекрасной бархатной внешностью ... ’ Она посмотрела на меня. ‘Мне жаль’, - сказала она. ‘Мне не следовало так говорить. Но ты слишком милый, слишком реальный человек.’

Я ничего не сказал, зная, что я сделал, во лжи, в которой я жил. Тем скорее я уберусь отсюда. … Я молился Богу, чтобы она больше не взяла меня за руку — не прикоснулась ко мне здесь, в жаркой ночи, когда трасса и наши тени убегают в пустоту. Она каталась в течение месяца, подтянутая и полная энергии, и вокруг не было мужчин, кроме ее отца и чернокожих. Я распознал ее потребность, и она совпала с моей собственной. ‘Ты очень отличаешься от Розалинды", - сказал я, снова думая о золотистой коже, мягких темных волосах, спадающих на плечи.

‘Да, я понимаю это’. В ее голосе была нотка смирения, легкая грусть.

Это были жестокие слова, но они возымели желаемый эффект. После этого она заговорила о других вещах, и через некоторое время мы подошли к решетке для скота в конце загона. Мы ждали там почти полчаса, наблюдая за трассой, но огни не горели, и она становилась все более беспокойной. В конце концов она внезапно повернулась и пошла обратно. ‘Я собираюсь взять ют и съездить туда’.

Эта поездка при свете звезд была прекрасна. А с девушкой — даже с таким коренастым, курносым ребенком, как Джанет, — это могло бы быть идиллией. Но теперь искра исчезла. Она беспокоилась только о своем отце и вела машину с предельной концентрацией, жестяное транспортное средство подпрыгивало и скользило по рыхлой поверхности. Менее чем через полчаса мы оказались в тени горы Робинсон, к западу от нас находился губернатор, а впереди маячили двойные очертания Падтерунга и Кундеванны. Голден Соак находился у подножия этих двух, в неровной холмистой местности с каменистыми руслами пересохших водотоков, и там почти ничего не росло, кроме малли и спинифекса. Мы пришли к нему через подъем, обогнув большой выступ красной скалы, единственную высокую трубу, торчащую из нагромождения жестяных крыш, и овраг, который уходил обратно в промежуток между двумя горами.

Так я увидел это впервые, ночью, когда Джанет была рядом со мной, напряженная и встревоженная, мы обе пристально смотрели сквозь засиженное мухами ветровое стекло. Никаких признаков света, место пустынное, а рифленое железо свисает ржавыми листами. Она подъехала к главному зданию, и мы вышли, стоя там, не зная, что делать. ‘ Возможно, он вернулся другим путем, ’ предположил я.

Но она покачала головой. ‘Там только один трек’.

Я смотрел на мрачное обветшалое здание. Крыша частично провалилась, в жестяных стенах были щели, сквозь которые проглядывал железный каркас. Она оставила фары полностью включенными, и все еще можно было прочесть выцветшую надпись на доске над зияющим дверным проемом — ШАХТА ГОЛДЕН СОАК; ОФИС. Кусок незакрепленного рифленого железа постукивал-постукивал-постукивал на ветру. В остальном не было слышно ни звука. В руке у нее был фонарик, и она посветила внутрь через открытую дверь — длинный письменный стол, стул с высокой спинкой и сломанными ножками, вдоль стен тянулись полки с образцами горных пород, все было покрыто толстым слоем красной пыли. Пол тоже, пыль нетронута, никаких следов.

Она села обратно в машину, и мы поехали прямо вокруг здания и доехали до старого сарая для стрижки. Но "Лендровера" там не было. Затем она начала искать следы, нашла, где автомобиль повернул и направился на восток. ‘Это, должно быть, Тойота’. Она вглядывалась в следы протекторов.

‘Значит, они ушли’.

‘Похоже на то’. Она стояла в нерешительности, прислонившись спиной к двери подсобного помещения. ‘Мы не могли его не заметить’.

‘ А как насчет шахты? - спросил я. Я сказал. ‘Где головка вала?’

‘Там, наверху". Она кивнула в сторону затененных склонов Кундеванны. ‘На полпути вверх по оврагу. Там есть туннель, пробитый в горе.’

Затем мы поехали назад, мимо зданий шахты, выбирая ржавые остатки старых трамвайных путей, наполовину занесенных сугробами пыли, следуя по ним вверх по оврагу, пока не добрались до ряда неглубоких траншей или косточек. Именно здесь, где впервые был добыт кварц, мы обнаружили Лендровер, стоящий пустым.

Именно тогда я обнаружил, что у нее с собой пистолет. Она была напугана и достала это из багажника машины. Это был старомодный повторитель, поблескивающий серебром, и внезапный щелчок, когда она передергивала затвор, был тревожно громким в жаркой тишине оврага. Затем мы пошли пешком, огибая открытые шахты, все еще следуя по старым трамвайным линиям, и на полпути тишину нарушил звук чьего-то удара молотком по дереву.

Я не помню, как преодолел оставшуюся часть пути. Я помню только, что мы внезапно оказались у входа в шахту, арочного провала между двумя обнажениями, где трамвайные пути исчезали за дверью из грубых досок. Засов с большим висячим замком был взломан, и Эд Гаррети забивал вход в штольню куском обрубленного дерева. Овчарка двинулась к нам, скользящей тенью, помахивая хвостом.

Он резко обернулся, сжимая топор как оружие. "Кто это?" - спросил я. Ослепленный светом факела, он не мог видеть нас, и его голос был резким и высоким. Луч фонарика опустился, и Джанет заговорила. ‘О, это ты", - сказал он, его голос все еще был напряженным, но в нем слышалась нотка облегчения. И когда она спросила его, что случилось, он ответил: ‘Их двое. Они ворвались внутрь и — ‘ Он осекся. ‘Один из них как раз собирался спуститься в шахту’.

‘Кто они были, ты знаешь?’

Но он не ответил, стоя очень тихо, сжимая в руке топор. ‘У него была веревочная лестница’. Его голос дрожал от гнева. ‘Если бы парни не заметили "Тойоту", он смог бы исследовать нижние уровни так, чтобы никто не узнал’.

‘Я думал, нижние уровни были затоплены?’ Я сказал.

‘Кто тебе это сказал?’

‘Я только что читал дневник твоего отца’.

‘Я понимаю’. Он пристально смотрел на меня, и даже сейчас, когда я знаю причину, трудно описать выражение его лица. Это был замкнутый взгляд, пустой взгляд человека, находящегося в обороне, и в нем была странная напряженность. Он постоял так мгновение, уставившись, а затем резко повернулся, не говоря ни слова, и снова начал молотить обратной стороной топора, пока древесина не была прочно закреплена поперек входа в штольню. ‘Утром я все приготовлю как следует’. Он наклонился, поднял свою винтовку, затем повернулся к дочери. ‘Зачем ты пришел? Я же сказал тебе, что мне не нужна никакая помощь.’

‘Я волновался. Мы спустились к воротам паддока, чтобы встретить тебя. Мы ждали там около получаса, и когда ты не пришел...’

"В этом нет необходимости’. Он перекинул винтовку через плечо, а затем, быстро кивнув головой в ее сторону, повернулся и пошел вдоль трамвайных путей к автомобилям. Когда он подошел к "Лендроверу", он придержал для меня дверь. ‘Ты поедешь со мной, Джанет, ты следуешь за нами на юте’.

Мы уже вышли из тени оврага, бледный свет звезд падал на камни, а Джанет стояла там, как непослушный ребенок, с надутым ртом и этими довольно соблазнительными глазами, сверкающими от гнева. Но она ничего не сказала, просто резко повернулась, позвала собаку и села в машину. Хлопок двери прозвучал громко в тишине.

Эд Гаррети дал задний ход "Лендроверу", развернулся и поехал к зданиям шахты, поворачивая налево и взбираясь на скальный выступ и трассу, ведущую обратно в Джарра-Джарра. Он ничего не говорил, ведя машину яростно и молча. Я не мог решить, о шахте ли он беспокоился или о своей дочери. ‘Тебя долго не было", - сказал я.

‘У нас был небольшой спор, вот и все. А потом им пришлось сворачивать лагерь и грузиться.’

‘Ты знал их, не так ли?’

Он не ответил, между нами неловко повисло молчание. Внезапно он спросил: ‘Какие у тебя планы?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ты консультант по добыче полезных ископаемых. Золотистая замачивание завершено. Это не только сработало, это опасно.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Здесь для тебя ничего нет’.

‘В нынешнем климате Австралии всегда есть вероятность, что какая-нибудь горнодобывающая компания рискнет этим’.

‘Нет’. В его голосе, твердом и невыразительном, чувствовалась скрытая жестокость.

‘Я мог бы, по крайней мере, высказать тебе свое мнение’.

‘Нет", - сказал он снова, его голос дрожал. ‘Я не позволю никому рисковать своей жизнью в этой шахте’. И он добавил: ‘Джен не следовало тебя приглашать. Она очень хорошо знала, что я чувствую по этому поводу. ’ Он снова посмотрел на меня. ‘Я думаю, будет лучше, если ты уйдешь утром. У Джен есть работа, которую нужно сделать, и у меня тоже.’

Значит, он беспокоился о своей дочери. ‘Как пожелаешь", - сказал я.

Он кивнул, и я мог видеть, что он испытал облегчение. ‘Мне жаль, но с этой засухой и скотом … мы не в состоянии принимать посетителей.’

Затем он снова погрузился в молчание, его беспорядочное вождение и барьер напряженности между нами. Он больше ничего не говорил, пока почти не перевернул "Лендровер", избегая кенгуру, попавшего в луч фар. ‘Глупые педерасты", - пробормотал он, добавив: ‘Вот почему у нас на машинах есть охранники roo. В этой стране вы получаете поврежденный радиатор ...’

‘На что они находят, чтобы жить?’

‘ Русы? Им не нужно много, чтобы сохранить жизнь. Еще один месяц без дождей, когда по-настоящему ударит жара, и вы их вообще не увидите. Они будут лежать в ямах в скалах, сохраняя влагу в своем теле. А когда все закончится, они снова начнут размножаться.’ Теперь он был более расслаблен и вел машину медленнее. ‘У вас может быть молодой джоуи, бегающий рядом со своей матерью, все еще находящейся на грудном вскармливании, пока у нее в сумке находится детеныш, а в матке формируется еще один эмбрион. Более того, этот эмбрион может перейти в состояние приостановленного роста, так что самке необязательно спариваться, чтобы продолжить репродуктивный процесс.’

Это было необыкновенно, эта его способность отвлекать свой разум разговорами. Казалось, что разговором он мог изгнать любого дьявола, который терзал его разум там, у входа в шахту. ‘Крапивник ложится спать, и маленькая позолоченная муха распутничает у меня на глазах. Пусть совокупление процветает ...’ Он тонко улыбнулся. ‘Странная пьеса, Лир. И я могу сказать вам вот что: совокупление должно процветать на этой несчастной земле. Это если у животных будет хоть какой-то шанс на выживание.’

Я уставился на него, удивляясь его увлечению Лиром. Играл ли он себя в роли этой печальной, трагической фигуры? Его лицо, освещенное светом фар, казалось менее напряженным, и в его голосе прозвучала нотка почти мальчишеского энтузиазма, когда он добавил: ‘Это чертово чудо, кенгуру’. Он покачал головой, на самом деле улыбаясь тому, как. ‘Можно подумать, что Бог создал это существо только для тех условий, в которых мы сейчас находимся здесь, в Пилбаре’.

Я спросил его, откуда он так много знает о кенгуру, и он ответил: ‘Профессор зоологии из Сиднея. Сейчас он мертв, но он был специалистом по сумчатым и однопроходным, и большая часть его полевых работ была выполнена здесь, в Джарра-Джарре. Это было до войны, когда я был молод и полон диких экстравагантных планов.’

Одним из его планов было отгородить большой кусок земли и превратить его в своего рода природный заповедник. Он издал усталый, довольно циничный смешок. ‘Чего мой отец никогда не говорил мне, так это того, что Голден Соак обескровил станцию до смерти’.

‘Конечно, ты должен был знать?’

‘Может быть, я так и сделал", - неопределенно ответил он. ‘Но тогда я был юнцом, целыми днями катался верхом, фехтовал, разыгрывал зануд, пил и веселился. Старик занимался всей финансовой стороной, понимаете — даже не пустил меня в офис шахты. Я думал, что так будет продолжаться вечно и что однажды я смогу привести свои планы в действие.’ Снова этот усталый, циничный смех. ‘Конечно, все вышло не так. Весь мой мир внезапно развалился на части, а затем началась война’. Заново переживая это в своем воображении, его лицо омрачилось, а голос внезапно погрустнел. ‘Потом, когда я вернулся ... Ну, тогда я был взрослым, и Джарра-Джарра больше не место для мечтаний. Мы так много потеряли.’

Стук колес по решетке для скота был напоминанием нам обоим о том, что мы почти вернулись в усадьбу. ‘Джен может отвезти тебя в Маунт-Ньюман первым делом утром", - сказал он. ‘Если ты не против’.

Я ничего не сказал на мгновение. Я хотел добраться до Нуллагина, но нельзя было ожидать, что он об этом узнает. ‘Как далеко отсюда до шоссе?’ Я спросил.

‘ Сорок три мили. Это за Линн Пик. Но тебе гораздо лучше отправиться на гору Ньюман. Вы можете сесть на самолет оттуда. Или вы могли бы взять напрокат машину. Оттуда неплохая дорога до Перта или Калгурли, в зависимости от того, что вы хотите.’

‘Я поеду в Линн Пик", - сказал я. ‘Оттуда я могу доехать на попутке’.

Он остановился рядом с бензоколонкой и, заглушив двигатель, повернулся и посмотрел на меня. ‘Значит, ты собираешься на Нуллагайн?’

‘Возможно’.

‘Я понимаю’. Он сидел там мгновение, ничего не говоря. И затем он кивнул. ‘Как пожелаешь’. Он вышел и потянулся, мы вдвоем стояли в пыли у насоса, ожидая Джанет. И когда она приехала, он сказал ей, коротко и без каких-либо объяснений, отвезти меня утром в Линн Пик. Он снова повернулся ко мне. ‘Возможно, я увижу тебя до того, как ты уйдешь, а возможно, и нет’. Он смотрел на меня, или, скорее, он смотрел сквозь меня на что-то, что было у него на уме, и в его глазах было мрачное выражение. ‘Прости, что мы пропустили встречу Нового года вместе.И затем он резко повернулся, тень двинулась вокруг дома, его шаги гулко отдавались на голых досках веранды.

Было ли это тем, чего я действительно хотел — этого внезапного увольнения? И Джанет, стоящая там, говорит: ‘Так вот оно что. Ты уезжаешь, и ты даже едва прибыл.’ Я мог просто видеть ее глаза, блестящие белки и бледные звезды, сияющие за распущенным ореолом ее волос. В этот момент она выглядела почти красивой. Она резко повернулась и вошла в прохладный дом, села за стол и уставилась прямо перед собой. ‘Можно мне сигарету, пожалуйста?’

Я протянул ей мятую пачку из своего кармана. Она быстро схватила сигарету, и когда я прикурил для нее, я увидел, что она была на грани слез, сигарета дрожала у нее во рту. ‘Ты понятия не имеешь, что это значит для меня — видеть тебя здесь’. Она сделала паузу, отводя взгляд и моргая глазами. ‘Уже несколько месяцев кажется, что все это место лежит у меня на спине. Временами я желал, чтобы Генри был жив.’

А потом она посмотрела на меня, не обращая внимания на слезы: ‘Я полагаю, ты думал, что я крутой. Что ж, так и есть. Я должен был быть. Такой, какой должна была быть моя бабушка. Но под ней... ’ Она покачала головой, сквозь нее проступила печаль, вся ее уверенность в себе испарилась. ‘Дело в том, что я не могу справиться — больше не могу’. Она внезапно опустила голову и начала неудержимо рыдать.

Я коснулся ее плеча, но это было все. ‘Нам лучше уйти на рассвете", - сказал я.

Она кивнула. ‘Чертовски хороший способ начать Новый год’. Она улыбнулась мне сквозь слезы, а затем внезапно она снова стала своей обычной практичной личностью, быстро поднявшись на ноги, ее голос был твердо под контролем. ‘Нам придется взять Ленди. Папа сказал мне, что с нашей трассой все в порядке, но на шоссе все четыре мили до Линн-Пика сплошная пыль. Езда по бульдожьей пыли похожа на катание по воде; вам нужен привод на все колеса.’

Я больше не видел ее отца той ночью. Он заперся в своей берлоге, и именно она наполнила бак "Лендровера" и достала запасное колесо, чтобы я пристегнула его к капоту. Ночь была очень ясной, небо усыпано звездами, и где-то над нами на буреломах завыл динго. Тогда мы стояли вместе во внутреннем дворике, чтобы подышать свежим воздухом перед сном, и она сказала: ‘Мне понравилась эта поездка в Англию. Это были перемены, и я встретил много людей. Но это то, чему я принадлежу.’ И затем, так тихо, что это было похоже на вздох: ‘Мне ненавистна мысль, что нам, возможно, придется уехать’.

‘Куда бы ты пошел?’ Я спросил ее.

Она покачала головой. ‘Я не знаю. Я не смог бы жить в городе. Не после этого. Всю свою жизнь я испытывал это восхитительное чувство свободы. Не думаю, что где-то еще я чувствовал бы себя как дома. Это место - часть меня.’

Шепот ее слов все еще был со мной, когда я ложился спать, ее голос, казалось, был голосом всех бесчисленных женщин, которые вели одинокую, трудную, неуютную жизнь, первыми в австралийской глубинке. И, лежа в кровати ее брата, бугристой от неиспользования, я не мог не задаваться вопросом, каким он был раньше, справился бы ли он с этим лучше. Удалось бы ему сохранить это место, если бы он все еще был жив?

Мы встали в пять, заказали чай и вареные яйца, а с рассветом выехали через выгон для скота и поехали по дорожке, которая огибала ограждение загона, направляясь на северо-восток. Было почти прохладно, и на равнине за северной границей Буреломов мы увидели пасущихся верблюдов. Впереди еще больше холмов чернело на фоне только что взошедшего солнца. Вскоре мы ползли по пересохшим оврагам, питающим ручей Уиди-Волли, и у влажной земли высохшего источника Джанет схватила меня за руку— ‘Смотри!’ Она показывала пальцем. ‘Ты это видел? Динго." Но я этого не видела, и она сказала, затаив дыхание: ‘Просто немного корицы. Красота!’

Во время этой поездки она была как ребенок, в одну минуту чем-то взволнованный, а в следующую снова впадающий в уныние. В основном она вела машину молча, излучая атмосферу скованности — не враждебности, но и не дружелюбия. А потом, когда овраги снова закончились открытой местностью и идти стало легче, она внезапно повернулась ко мне: ‘Почему ты уходишь — вот так?’ Ее голос был напряженным, и когда я не ответил, она спросила: "Это потому, что ты думал, что я набрасывалась на тебя прошлой ночью?’

Я не знал, что сказать, и она неловко продолжила: ‘Ты боишься, что я сделаю это снова, не так ли?’

Я посмотрел на нее тогда, и она улыбалась мне. ‘Я могла бы сделать это’. И она добавила, все с той же озорной ухмылкой на лице, Если ты беспокоишься о моей девственности — тогда спасибо. Но я вполне способен позаботиться об этом сам.’

Затем она опустила ногу, и мне пришлось держаться за поручень перед собой, когда мы ехали по равнине, которая была почти пустынной, трасса бежала впереди нас, наполовину занесенная ветром пыли. Вот так быстро ведя машину, я чувствовал, что она тоже хотела избавиться от меня, чтобы покончить с неловкостью нашей близости.

Солнце теперь светило ей в лицо, пот выступил бисеринками, пока она боролась с тряской "Лендровера", удерживая его до конца.с него оседает пыль, видны веснушки, волосы растрепаны, взгляд прикован к трассе. Боже мой, подумал я, из нее получилась бы хорошая жена для какого-нибудь мужлана из скотоводов — приземленная, практичная и с такой безграничной жизненной силой, которая могла бы противостоять суровости этой захолустной страны. В тот момент она напомнила мне фотографию ее бабушки, ее женственность перекрывалась неукротимой силой характера. И, вспоминая черты лица на той картине маслом, я больше не был озадачен ее непоследовательностью, тем, как она могла казаться зрелой в одну минуту, наивной в следующую, странной смесью старомодного викторианства и приземленной откровенности.

Я все еще думал об этом и о том странном эффекте, который это произвело на меня, когда мы выехали на шоссе. Это была дорога из красного гравия, и по ней долгое время не проезжал грейдер, так что она была сильно неровной. Менее чем через милю мы въезжаем в бульдаст, "Лендровер" скользит по мелкому грунту, его пробуксовывает на колеях от грузовиков, как лодку в бурном море.

Так было большую часть из четырех миль до Линн-Пик, поворота к усадьбе, отмеченного знаком с надписью:

НЕ ХВАТАЕТ БЕНЗИНА? ХОЧЕШЬ ПИТЬ? ПРОГОЛОДАЛСЯ?

Андерсоны приветствуют вас в усадьбе Линн Пик, расположенной ВСЕГО в 400 метрах.

Было сразу после семи, и когда мы выезжали на трассу, она сказала: ‘Энди - это немного загадка. Говорят, он сбежал с корабля во Фримантле, но это всего лишь история — на самом деле никто не знает. Его жена из Порт-Хедленда. Она наполовину итальянка. Сейчас у них пара детей, и когда она не присматривает за ними, она раздает макароны водителям, которые заезжают сюда на перерыв. Забавная штука... ’ Она говорила быстро, как будто для того, чтобы скрыть наше расставание. Десять лет назад ни один уважающий себя австралиец не стал бы есть макароны. Стейк с жареной картошкой и полдюжины бифштексов — таков был основной рацион для разнорабочих и джекару, всех бездельников, которые пробирались через Северо-Запад. Теперь можно подумать, что они сами наполовину итальянцы, судя по тому, как они здесь подаются. Паста — они ее обожают!’ Она внезапно рассмеялась. ‘Может быть, они любят Марию’.

Тогда мы заезжали во двор, и она нажала на клаксон, затормозив рядом с домом. Это было бедное заведение, построенное почти полностью из жести, с верандой, защищенной от мух, и цыплятами, копошащимися в пыли рядом с бензоколонкой. Появился невысокий энергичный мужчина лет сорока с лысоватой головой, и она представила меня. Она не вышла. Она просто оставалась за рулем, разговаривая с ним, пока я доставал свой чемодан с заднего сиденья. ‘Я надеюсь, ты найдешь то, что ищешь’. Она сказала это весело, мимолетно улыбнувшись, и это было все. Она не остановилась, чтобы попрощаться; просто помахала рукой, на ее лице застыла эта яркая искусственная улыбка, когда она развернула "Лендровер" и с ревом умчалась в облаке пыли.

Я стоял и смотрел, как пыль оседает позади нее, сожалея, что она уходит. Я внезапно почувствовал себя одиноким, зная, что потерял единственного человека, которому было не все равно, что со мной случилось.

‘Так ты хочешь, чтобы тебя подвезли до Нуллагайна?’

Я обернулась и обнаружила, что Энди с любопытством смотрит на меня, его глаза прищурились от яркого солнца.

‘Каковы шансы?’ Я спросил его.

Ох, кто-нибудь да прорвется. Со временем. Еще рано.’ Он повернулся к дому. ‘Джанет сказала накормить тебя, так что заходи, и мы сможем позавтракать вместе’.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Золотая замачка

ОДИН

Мне повезло. Первым автомобилем, въехавшим в Линн-Пик в то утро, был "Холден", за рулем которого был одинокий старатель из Леоноры. Он ехал всю ночь, направляясь к шахте "Комет" в Мраморном баре, и был только рад подвезти меня при условии, что я сяду за руль и дам ему немного поспать. Он был худощавым, неразговорчивым мужчиной, одетым в брюки цвета хаки и белую рубашку, пожелтевшую от пыли, с покрасневшими глазами под козырьком кепки и худым лицом, серым от щетины. Он крепко уснул, прежде чем я проехал полдюжины миль.

Мы направлялись на север, солнце было у нас за спиной, а справа приближались холмы с плоскими вершинами из красных скал. Даже если бы он не спал, разговор был бы невозможен. Машина была старой, и шум от ее дребезжания, пулеметный стук колес по гравию, был непрекращающимся. Это изолировало меня, и как только я почувствовал, что еду по грязи на скорости, я начал обдумывать то, что Энди рассказала мне о двух мужчинах в Toyota. Оба они были из Nullagine. Фил Уэстроп был новичком, который пару месяцев водил бульдозер на оловянном руднике Графтон-Даунс. Другим был негр по имени Волли. И он объяснил мне это со своим сильным акцентом жителя Глазго, объяснив, что мужчина предположительно родился в Джарра-Джарре, в тамошних кварталах чернокожих, и назван в честь ручья Уиди Волли. ‘Он пьяница. Но он не был пьян, когда они заехали сюда за бензином вчера утром. Трясет, да, но, на мой взгляд, он был просто напуган.’

Был ли это тот чернокожий мужчина, которого Кадек назвал в своем письме Уолли? Я размышлял об этом, когда врезался в высохшее русло ручья, моя голова ударилась о крышу. И почему Westrop так заинтересовался Golden Soak? Остановка за бензином на Линн-Пик, когда он мог заправиться перед отъездом из Нуллагайна, была просто предлогом, чтобы выудить у Энди информацию о шахте. ‘Я мало что знаю о нем, просто встречался с ним несколько раз за выпивкой в Конгломерате. Бывший армейский сержант стал инвалидом после того, как подорвался на мине вьетконга. Грубый голос продолжал бессвязно бубнить, пока я расправлялся с тарелкой бекона и яиц, за которые он запросил с меня непомерные два с половиной доллара. Шесть лет в Австралии не смягчили акцент. ‘Некоторые говорят, что это была бомба, заложенная в борделе в Сайгоне, но они бы не сказали этого ему в лицо. Он крутой, этот парень.’

Я все еще думал о Westrop, когда наехал на свой первый участок bulldust и чуть не потерял управление, рулевое управление не слушалось, задние шины прокручивались, а машину сильно трясло. Впереди, за красным выступом холма, вырисовывалось облако пыли, похожее на взрыв, а прямо за ним облако пыли висело в небе более чем на милю, в его морде отражался блеск стекла. Это было первое за день движение, большой рефрижераторный контейнеровоз, с грохотом проезжавший мимо, забросал меня гравием. И затем я попал в красное облако , которое последовало за ним, непрозрачное, цвета сепии, с нулевой видимостью, с пылью, заливающей машину, заполняющей мой рот, забивающей ноздри.

‘Ради всего святого, открой окно!’ И к тому времени, как я это сделала, он снова крепко спал.

Пыль рассеялась, и мы оказались в местности, похожей на Аризону в миниатюре, сплошь маленькие красные холмы и сухая, как пустыня. Я снова быстро ехал по гравию и задавался вопросом, как Уэстроп узнал обо мне. По словам Энди, он знал не только мое имя, но и то, чем я занимался. И он задавал много вопросов: Почему был вызван консультант по добыче полезных ископаемых? Был ли Golden Soak выставлен на продажу и успел ли я его осмотреть? Кто-нибудь был там после катастрофы? "Чего он добивался, я понятия не имею, но чего-то он добивался, это точно, и я сказал Эду следить за этим, когда он приходил за покупками вчера. Он никогда не слышал о Westrop. Волли, которого он знал всю свою жизнь, конечно.’

И все же, когда Джанет спросила своего отца, кто были эти мужчины, он не ответил ей. Я вспоминал выражение его лица, когда он стоял у входа в штольню, сжимая в руках топор. Мимо прогрохотал другой грузовик, камни застучали по ветровому стеклу, и пыль просочилась внутрь, хотя я закрыла окно. Боже! было жарко. Я покинул страну Ред-Батт, и после того, как я пересек высохшее русло реки Шоу, я оказался в мире небольших холмов, похожих на курганы, дорога бесконечно опускалась и поднималась, грохот "Холдена" по неровной поверхности пронизывал все мое тело.

К черту Эда Гаррети, подумал я. Джарра Джарра теперь была позади меня, и меня это не касалось. Дорога, простиравшаяся впереди, привела к Nullagine и перспективе чего-то, что могло бы быть более полезным. Но, думая о Макилрое, мечтая о его Монстре в жару, мой разум неизбежно вернулся к Голден Соак и тому, что Энди рассказала мне о катастрофе, которая произошла там в 1939 году. Я расспрашивал его об исчезновении партнера Большого Билла Гаррети, но все, что он смог мне сказать, это то, что я уже знал, что закрытие открытие банка совпало с крахом спекулятивного бума на акциях горнодобывающей промышленности Западной Австралии, и предполагалось, что Макилрой спекулировал деньгами, размещенными клиентами банка. Конечно, все это были слухи, и люди, которые действительно знали об этом, были людьми, у которых были обожжены пальцы, и они не были теми, кто распространял сплетни. Но он был уверен в катастрофе. Большой Билл Гаррети нанял группу безработных шахтеров, чтобы провести проходку в сильно нарушенном районе с высококачественной рудой. "Нет, парень был в отчаянии, но, судя по тому, что они говорят мне, это было кровавое убийство.’Несколько человек были убиты, гораздо больше ранено. ‘Я не знаю, сколько’. И он не знал, была ли шахта затоплена тогда или позже. Но он был совершенно уверен, что катастрофа произошла после крушения. ‘Конечно, он был закрыт, но когда человеку так отчаянно нужны деньги— ‘ Он пожал плечами. Эд дурак, что не продал. Я так ему и сказал. На этой шахте написано проклятие.’

Я пытался вспомнить, что именно в Дневнике говорилось о обвале, но на моем лбу выступил соленый пот, яркий свет ослеплял, и мне было трудно сосредоточиться, нарастало изнеможение от жары, а поток воздуха через открытое окно был горячим, как из духовки. Повсюду вдоль этой дороги были муравейники, такие большие, что походили на примитивные глинобитные жилища. И холмы, пульсирующие от жары, мои глаза устали. Вскоре все, о чем я мог думать, была сухость во рту, моя потребность в холодном пиве. И вот, наконец, мы были на асфальте, спускаясь в Нуллагайн, и мой спутник проснулся.

Это было не слишком приятное место, кучка домов, поджаривающихся на склоне холма, и отель с верандой на углу, где дорога поворачивала направо. Я остановился у бензоколонки. ‘Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?’ Спросила я его, когда с трудом выбралась из машины. Но он покачал головой, потирая глаза и потягиваясь. ‘Нет, мне нужно ехать дальше’. Он пересел на водительское сиденье, наблюдая за мной, пока я не достал свой чемодан из багажника, а затем, кивнув и слегка подняв руку, поехал дальше.

Я зашел в бар, и там было уютно темно после яркого света снаружи. Я на мгновение заколебался, привыкая глазами к смене освещения. Там было всего трое мужчин, двое местных и абориген. Они повернули головы, чтобы посмотреть на меня, их движения были экономными, они не произносили ни слова. За барной стойкой, которая тянулась во всю длину зала, появился юноша. Он был светловолос и говорил с английским акцентом. Я заказал пиво и быстро выпил его, чувствуя себя обезвоженным, грязным, потным, совершенно опустошенным. ‘ Я могу где-нибудь помыться? - спросил я. Я спросил его.

‘ Прачечная через дорогу.’

Я обернулся и увидел небольшое здание, похожее на полуразрушенный общественный туалет, за ослепительным от солнца асфальтом. Я заказал еще пива и пил его медленно, отмахиваясь от мух и оценивая аборигена. Он был одет в голубую рубашку и синие джинсы, а черты его лица с широкими ноздрями были черными как смоль под широкополой шляпой. - Тебя, случайно, не зовут Волли? - спросил я. Я спросил его.

Он уставился на меня, белки его глаз были желтыми, зрачки темно-коричневыми, лицо ничего не выражало.

‘Приятель, дай ему пива, и он заговорит’, - сказал один из местных, невысокий мужчина с мордочкой хорька и узкими глазами. ‘Но его зовут не Волли. Это Макферсон. Это верно, не так ли?’

‘Арррх’. Большие губы растягиваются в неуверенной усмешке.

‘Ты знаешь, где Волли, Мак?’

Черный неопределенно покачал головой, не сводя с меня глаз, надеясь на это пиво.

‘Ты хочешь Волли, ’ сказал мне маленький человечек, - тебе лучше спросить Пророчество. Она там, играет в карты.’ Он кивнул на открытый люк в конце бара. ‘Теперь ей весь день нечего делать, кроме как играть в карты и напиваться’.

Через люк я мог видеть, что там было что-то вроде бара в салуне с шаткими столами и доской для дартса. Водители двух грузовиков, которые я видел припаркованными сбоку от отеля, сидели там, поглощая стейк с жареной картошкой, а за другим столиком сидела крупная, похожая на цыганку женщина с седеющими волосами и жестким, ожесточенным лицом, изборожденным морщинами. Она была одна, пила виски и раскладывала пасьянс, сигарета свисала с ее губ.

‘Если муха играет в кости, Пророчество знает об этом. Она знает, что здесь происходит все.’ Маленький человечек наклонился к люку. ‘Не так ли, Пророчество?’

‘Да заткни свое чертово лицо, Альфи’. Она медленно и обдуманно передвинула карту, не поднимая глаз. После этого наступила тишина, как будто такого количества энергии было достаточно на весь день.

Я допил свое пиво и пошел через дорогу в прачечную. В мужском отделении были умывальник, туалет и душ. Мухи ползали по голому бетону. Но там было довольно чисто, и хотя вода из бака на крыше была слишком горячей, чтобы стоять под ней, я чувствовал себя намного свежее, когда вернулся в отель. Женщина по имени Пророчество все еще сидела с разложенными картами и виски рядом с ней. ‘Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?’ Я спросил.

‘Пожалуйста, сами’. Глаза-бусинки на морщинистом от солнца лице с любопытством наблюдали за мной, когда я придвинул стул и сел лицом к ней. ‘Только что со Старой Родины, арнтюх?’ И когда я кивнул, она сказала: "Я так и думал. И ты ищешь Волли - ю, шахтера?’ ‘Да’.

Она открыла красную десятку, медленно положила ее на валета пик и передвинула четыре карты, возглавляемые девяткой треф. В тот раз ты принес мне удачу. Ты считаешь, что ты счастливый человек?’

‘Я этого не заметил", - сказал я.

Она пристально посмотрела на меня. ‘Голден Соак никогда не терпел неудачи - с тех пор, как я поселился в этой дыре’. Я уставился на нее, и она издала свой кудахтающий смешок. ‘Хочешь, я тебе погадаю?’ Кудахтанье закончилось кашлем курильщика. ‘Нет, ты бы не стал, да?’ Они не зря называют меня Пророчеством. Возможно, я слишком прав, а?’ Ее глаза наблюдали за мной, проницательные, как у птицы. ‘Ты не хочешь Волли. Волли - бездельник. Ты хочешь эту его сестру-джин. У нее второе зрение, когда дело касается золота."А потом она рассказала мне, как эта девушка-аборигенка нашла золото на участке, который она обозначила в направлении Бамбуковых источников. ‘Обеспечила меня на всю жизнь, она это сделала. В любой день лучше, чем лозоходец. Ты пойдешь и увидишь Маленького Ясноглазого. Ты не добьешься от Волли никакого толку.’

Разговаривать с Prophecy было все равно что искать золото в мутных водах ручья во время паводка. Ее настоящее имя было Фелисити Кларк. Она родилась в Лейтонстоуне, на северо-востоке Лондона, и приехала в Австралию со своим мужем в 1946 году. Он был тяжело ранен в битве за Фалезский проход, и врачи посоветовали ему переехать в более сухой климат. ‘Итак, мы выбрали батончик, и, Боже, он был достаточно сухим. Воздух был таким разреженным, что Нобби с трудом мог дышать на сухом воздухе, так как ему прострелили половину легкого.’ Он умер пять лет назад, оставив ей "Лендровер" и фургон, и больше ничего. "Парень не сколачивает состояние, работая на дорогах, и вся эта пыль — чудо, что он продержался так долго’.

Из Marble Bar они переехали в Nullagine, и когда он не водил свой грейдер, он проводил время, изучая старых клиентов. ‘Всегда считал, что однажды ему повезет. Мог бы сделать то же самое, если бы он был жив. Нобби много чего знал, и когда он ушел в отставку, я просто вроде как продолжал жить, живя в буше и предъявляя странные претензии.’ У нее была небольшая пенсия, и когда Волли попал в беду, украв инструменты у шахтерской бригады недалеко от Бонни-Крик, она взяла его сестру Марту, чтобы жить с ней в фургоне. Думаю, это было лучшее, что я когда-либо делал. Она знала об этой стране то, до чего я сам никогда бы не додумался — о растениях, животных и том, как жить в буше. Никогда не знал девушки с таким острым взглядом, и тогда, клянусь Иисусом, если она не заметит блеска в моем заявлении. Я бы сам никогда этого не увидел, даже за миллион лет. Но она заметила это. Вот тогда я и начал называть ее Маленькой Ясноглазой. Не взяла бы никаких денег, ни пенни, но у нее есть браслет, такого, бьюсь об заклад, нет ни у одного другого джина от Дарвина до Эсперанса.’

Ко всему этому примешивался поток сплетен о местных жителях и их делах. Она забыла о карточках. Она даже забыла о своем напитке. Я был кем-то новым, кому она могла рассказать свою историю заново. И я только что вернулся из Англии. Я думаю, это было важно для нее. Она не болела дома. Она была здесь слишком долго. Но там был скрытый поток ностальгии. И я сидел там и позволил ее словам нахлынуть на меня, вспоминая то, что, по моему мнению, было актуальным, пока я пил еще одно пиво и ел. Затем, когда я доел стейк с жареной картошкой, она сказала: "Хорошо, мы пойдем и посмотрим, дома ли Малышка Ясноглазка. Она живет с мужчиной из Графтон-Даунс, так что в будние дни она не знает, чем себя занять.’ И она добавила: ‘Марта может рассказать тебе пару вещей о Golden Soak. Но она и близко не подойдет к этому месту, только не она — даже ради Волли.’

‘Как ты узнал, что я интересуюсь Golden Soak?’ Я спросил ее.

Она поднялась на ноги и стояла, глядя на меня сверху вниз, большая, жесткая женщина, ее глаза были яркими, как бусинки. Эмилио доставлял сюда вещи пару дней назад. Не ты ли телеграфировал девушке Эда Гаррети, чтобы она встретилась с тобой?’ Она улыбалась, морщины на ее смуглом лице углубились. ‘Здесь, в Нуллагайне, особо не о чем говорить, к тому же ты шахтер — можно сказать, bush telegraph. Ну что, ты собираешься сидеть на заднице весь день?’ И она повернулась и вышла на солнечный свет, двигаясь с цыганским покачиванием юбки и легкой походкой, несмотря на свой вес.

Оглядываясь назад, я вспоминаю постскриптум Большого Билла Гаррети к открытию Golden Soak — начало всех моих проблем.Тот день стал началом моих неприятностей, и причиной этого было Пророчество цыганки. Обладала ли она даром ясновидения или нет, я не знаю, но она была похожа на ведьму, и в течение двадцати четырех часов, оседлав метлу ее любопытства, я настолько погрузился в прошлое Джарры Джарры, что с тех пор все остальное, казалось, не имело большого значения.

‘Тебя зовут Алек Фоллс, верно?’

Я кивнула, солнце припекало мою непокрытую голову, от сухого воздуха перехватывало дыхание.

‘Тогда мы сначала зайдем на почту’. Она повернула налево, к бензоколонке, за которой находился универсальный магазин. ‘Для тебя телеграмма. Не думаю, что она еще протухнет.’

Телеграмма была из Кадека и отправлена из Калгурли: НУЖЕН ВАШ СОВЕТ По СДЕЛКЕ С ДОБЫЧЕЙ ПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ. ПЛАТА И РАСХОДЫ, НО НЕОБХОДИМЫЕ, ВЫ ПРИБЫВАЕТЕ СЮДА В понедельник утром. СВЯЖИТЕСЬ С БАРОМ CHRIS CULPIN PALACE. Я постоял там мгновение, обдумывая это. ‘ Ну? - спросил я. Спрошено пророчество. "Ты направляешься прямо в Калгурли или хочешь сначала повидаться с сестрой Уолли?’

Сегодня был четверг. ‘Я поймаю попутку утром", - сказал я. ‘Но я хочу увидеть Волли’.

Она кивнула и перешла дорогу к тропинке, которая вела за прачечную. Мы нашли чернокожую женщину, растянувшуюся на кровати на веранде полуразрушенного дома из гофрированного железа на полпути к вершине холма. Она была маленькой и костлявой, иссиня-черной, с сильными руками и очень тонкими запястьями, а грудь матово обвисала под яркой хлопчатобумажной сорочкой, которая, казалось, была единственным, что на ней было надето. В состоянии покоя ее лицо было уродливым: широкий нос над широким ртом с большими губами, брови такие низкие, что она выглядела так, словно ее в детстве уронили на голову. Она встала со своего кресла на веранде, широко улыбаясь в знак приветствия, и от этой улыбки все ее лицо, казалось, осветилось, быстрота ее движений свидетельствовала о необычайной жизненной силе, все ее тело мгновенно ожило. И ее большие темные глаза сияют от удовольствия.

Она угостила нас пивом, холодным из холодильника, и Пророчество заговорило с ней на ее родном языке, который был глубоким из горла. Внезапно счастье исчезло с ее лица, и ее глаза стали настороженными, когда она украдкой бросала взгляды в мою сторону. Разговор между ними двумя продолжался долгое время. В конце Пророчество повернулось ко мне и сказало: ‘Ты знаешь, что она родилась там и работала на станции. Волли, конечно, ушла, но она осталась. ’ Она сделала паузу, как будто это имело какое-то особое значение. ‘Жена Эда к тому времени уже ушла, понимаете’.

‘Ушла?’

‘Тебе никто не сказал?’ Ее быстрые карие глаза заблестели. ‘Нет", конечно, нет. Эд не хотел бы, чтобы ему об этом напоминали. Он женился сразу после начала войны — говорят, ему пришлось, — а потом, когда он вернулся домой в отпуск, там был этот парень со станции Айвенго. Он взял кнут для него и выгнал его с места. Надо было вместо этого ограбить ее, если ты спросишь меня.’

‘Когда же тогда родилась Джанет?’

‘После войны. После того, как Эд вернулся. Понимаете, Большой Билл Гаррети был все еще жив, и, судя по всему, она его боялась. Но потом этот парень Харрисон появляется снова — поймал посылку в Нормандии примерно в то же время, когда Нобби получил свою, — и теперь они живут в Перте, и с тех пор Эд никогда не был таким, как прежде.’

Итак, Джанет едва знала свою мать, и после смерти Генри они с отцом были предоставлены сами себе. Я посмотрел на чернокожую женщину, заметив нервный блеск в ее глазах. Было нелегко угадать ее возраст, но я думал, что ей все еще не больше тридцати пяти. ‘Чем ее брат зарабатывает на жизнь?’ Я спросил.

‘Ничего’. Я же говорил тебе, Волли - бездельник.’

‘Чем же он тогда зарабатывает деньги?’

‘Это вопрос, вот что.’ Она посмотрела на чернокожую женщину. Ты, гоннер, расскажи мистеру Фоллсу, что Волли делает за деньги?’

Глаза закатились на черном лице. ‘Денег им сейчас не получить. Все готово.’

Пророчество посмотрела на меня поверх своего пива. Эд отправил его на пенсию. Но в Джарра-Джарре сейчас так плохо, что источник иссяк ’. Она улыбалась, наслаждаясь тем, как я справляюсь с этим. Все сложилось, и я подумал об ужасном одиночестве мужчины в глубинке, когда его жена ушла, о проблеме, с которой ему пришлось столкнуться, когда росла маленькая дочь. Мне никогда не приходило в голову, что цыганка взялась не за тот конец палки, и это было жаль, потому что, если бы я задавал правильные вопросы там, на той веранде, я мог бы докопаться до истины. Но, вероятно, нет. Шантаж - это не то, в чем признаешься незнакомцу, а женщина знала достаточно о законах белого человека, чтобы держать рот на замке. Вместо этого я ограничился этим, спросив ее о ее отце и правда ли, что он был с Макилроем в той экспедиции в глубь страны.

‘Я не помню’. И когда я прижал ее к себе, она рассмеялась. ‘Я маленькая девочка Лиддл, единственный ребенок’.

‘Тогда ей было бы не больше четырех или пяти", - гласило Пророчество.

‘Но она, должно быть, слышала, был ли ее отец с Макилроем’.

‘Я думал, тебя интересует Голден Замочи’. Она с любопытством смотрела на меня.

‘Ну, и это тоже", - сказал я. ‘Знает ли она что-нибудь о шахте — что-нибудь, чего я еще не знаю?’

‘Там работал ее отец’.

‘Как шахтер?’

Она кивнула.

‘Спроси ее о обвале. Она знает, когда это произошло?’

Она знала все детали, но не дату. ‘Уже много времени прошло. Я девочка-лиддл.’ Погибли пять человек — трое белых и двое чернокожих. Еще семеро были ранены. Это произошло ближе к вечеру, во время дождя после сильных дождей. Они находились в штреке в плохом конце шахты, мужчины все еще расчищали обвалившуюся породу после утренних взрывных работ, а бригада бурила забой, который был сильно поврежден и из него текла вода. Внезапно поток воды увеличился. С крыши начала падать порода, а затем весь забой обвалился, вода хлынула мощным потоком, и шахтеры побежали перед ней вниз по штреку к главной галерее и шахте. Ее отец был одним из первых, кто поднялся по служебной лестнице.

Все это пророчество вырвалось у нее на ее собственном языке. Шахту снова закрыли, и после этого она оставалась закрытой до сих пор. ‘ И что случилось с ее отцом? - спросил я.

‘Ему дали работу на станции’.

‘А другие шахтеры — им тоже дали работу?’

Но женщина либо не знала, либо не сказала.

‘Спроси ее, когда это ее отец присоединился к Макилрою’. Снова это нервное мерцание в ее глазах. Она покачала головой. ‘Он был с Макилроем, не так ли?’ Но она уклонилась от этого, предложив нам еще пива, быстро повернувшись к большому холодильнику, бледно стоящему в пещере спальни. ‘Когда он умер? Он мертв, не так ли?’

‘Да, он мертв", - гласило Пророчество. ‘Умер примерно через два года после того, как мы с Нобби приехали сюда. Но он никогда не говорил, не о Макилрое.’

Чернокожая женщина вернулась, и я повернулся к ней лицом. ‘Твой брат был на шахте прошлой ночью. Что он искал?’

Она покачала головой, все ее тело внезапно напряглось, как будто приготовилось к полету.

‘Он искал золото?’

Снова это покачивание головой. ‘Его не найти. Не останавливайся на достигнутом, найди "я золото’.

‘Вы уверены, что они искали именно золото?’

Боже! Я был так близок к этому тогда, ее глаза закатились, и ее глубокий хрипловатый голос сказал: ‘Я ничего не знаю’. Ты говоришь‘ что я Фил. Может, Фил расскажет ему? Не Волли.’

Пророчество провалилось. "Ты хочешь, чтобы я перевел для тебя?" Что она говорит, так это то, что Волли избил бы ее до полусмерти, если бы она дала тебе информацию бесплатно. Ты пойдешь и увидишь Волли. Положите на его ладонь несколько долларов и, может быть, вы узнаете, что вам нужно.’

Но я смотрел на черную женщину. ‘Кто такой Фил?’ Я спросил ее.

Она покачала головой, ее глаза были широко раскрыты и выглядели испуганными.

‘Это белый человек, не так ли — фамилия Уэстроп?’ Глаза сказали мне, что я был прав, и я обратился к Пророчеству. ‘Ты знаешь Фила Уэстропа?’

Она кивнула.

‘Где я могу его найти?’

‘Графтон-Даунс’.

‘Как далеко это?’

”Около двадцати миль.’ И она добавила: "Скорее всего, он будет в баре сегодня вечером. Парни из Графтон-Даунс пьют пиво почти каждый вечер. Почему?’

‘Он и Волли прошлой ночью были на шахте’. Я колебался, глядя на чернокожую женщину. Но она уже повернулась обратно к холодильнику. Я посмотрел на "Пророчество". ‘Ты знаешь все, что здесь происходит. Где был отец Волли, когда умер Макилрой?’ Был ли он с ним там, в пустыне?’

‘Я не знаю. Никто не знает.’ Она хмурилась. ‘Тебя не интересует Golden Soak, не так ли? Это монстр Макилроя, который привел тебя сюда.’ В ее голосе прозвучали жесткие нотки.

‘Да’.

"Ну, почему ты сразу этого не сказал?" Эд хороший парень. Настолько хорош, насколько это возможно, даже если он немного одиночка. И эта его девушка, Джанет, она так или иначе потерпела неудачу. Я думал, ты устраиваешь декко на его шахте с целью найти ему покупателя.’ Она подняла свое тело с парусинового кресла. ‘За это я собирался попытаться убедить Маленького Ясноглазого пойти вместе с тобой. Но Монстр— ‘ Она покачала головой. ‘Это куча дерьма. Если ты веришь в это.... Что ж, у меня есть другие дела.И она ступила в пыль, поблагодарив Светлоглазого за пиво, и направилась обратно к Конгломерату.

Чернокожая женщина вышла из спальни с банкой пива в руке. Мы были одни на веранде. - Где твой брат? - спросил я. Я спросил ее.

Она уставилась на меня, ее глаза расширились так, что на мгновение я подумал, что она не поняла. Затем ее толстые губы зашевелились. ‘Волли?’

‘Да. Где он?’

Она не ответила, но ее глаза двигались, уклончиво, неловко. Я протиснулся мимо нее в спальню. Он растянулся на большой двуспальной кровати, худой, как паук, мужчина в рваных шортах цвета хаки, его большие мозолистые ступни с растопыренными пальцами были обнажены. Он не двигался, только его глаза, широко раскрытые на тяжелом черном лице, смотрели на меня. ‘Я проделал долгий путь, чтобы увидеть тебя", - сказал я.

Он ничего не сказал.

‘Ты говоришь по-английски?’

‘Немного Лиддла’. Его голос был хриплым и медленным. Рядом с ним стояла банка пива, но он не был пьян. Его глаза были настороженными, белки выделялись в полумраке комнаты. Коричневые складки были очень заметны, лицо тяжелее и грубее, чем у его сестры, лишь слабое сходство в чертах.

‘Ты был на шахте Голден Соак прошлой ночью — почему?’

Он покачал головой, но это было скорее уклонение от прямоты моего взгляда, чем отрицание.

‘Какая у вас была причина проникнуть в шахту?’ Я говорила медленно и отчетливо, его сестра маячила на заднем плане.

‘Продолжай, Фил’.

‘Почему?’

Снова уклончивое покачивание головой, бесстрастное лицо, бегающие глаза и его большие руки, нервно теребящие свои шорты. ‘Ты говоришь "я Фил".

‘Хорошо, я так и сделаю. Но сейчас я обращаюсь к тебе. Ты сказал старателю из Калгурли, что твой отец был с Макилроем, когда тот умер.’

Он хмыкнул и спустил ноги с кровати, поднимаясь на ноги одним легким контролируемым движением. ‘Кто ты?’ И когда я сказал ему, что я консультант по горному делу из Англии, он повторил: "Ты говоришь "я Фил’.

И это все, что я смог из него вытянуть. Он признал, что его отец был с Макилроем в конце, но где они были, что они нашли или что Макилрой сказал ему перед смертью — на все эти вопросы он просто покачал головой. Дело было не в том, что он был глуп или что он не понимал. Он все правильно понял. В какой-то момент он повернулся к своей сестре, и они вдвоем занялись этим так быстро, что говорили на вдохе так же быстро, как и на выдохе, оба говорили вместе, издавая гортанный раскатистый звук. И когда, наконец, он повернулся ко мне и сказал: "Злые духи давно в этой шахте", я подумал, что он имел в виду шахтеров, которые оказались в ловушке там, в обвале.

Он был напуган, но действительно ли это были призраки погибших шахтеров, которых он боялся, или что-то еще, я не мог быть уверен. Я недостаточно знал об уме аборигенов, и когда он еще раз повторил— ‘Ты говоришь ‘я Фил", я подумал, что, скорее всего, он боялся Уэстропа. Тут я, конечно, был неправ. Уэстроп был жестким, но в глубине души он был достаточно порядочным человеком — просто обычным австралийцем, сильно пьющим, жестко водящим, занимающимся своими кровавыми делами.

В тот вечер он вошел в бар в майке и шортах, на ногах у него были сандалии-шлепанцы, слегка прихрамывая, но с развязностью, его худощавое тело было очень прямым и смутно напоминало мне что-то, возможно, какую-то картину. Он был очень эффектным мужчиной, красивым даже по-своему. Пророчества там не было. Это был английский парень за стойкой, который подмигнул мне, когда подъехал грузовик, полдюжины мужчин из Графтон-Даунс высыпали из него и двинулись к бару с решимостью людей, для которых пиво - единственное утешение в мире палящей жары и пыли.

Я выпивал с клерком из Шира и человеком, который теперь водил грейдер на Нуллагинском участке шоссе. Продавец, лысоватый мужчина в чистой голубой рубашке, родом из Виттенума, дал мне целый список контактов, мужчин постарше, которые могли знать Макилроя еще в 38-м. Большинство из них находились на отдаленных станциях и были совершенно недоступны для меня без моего собственного транспорта. ‘Почему бы тебе тогда не съездить в Порт-Хедленд и не повидаться с администратором?’ Но до Порт-Хедленда было почти 200 миль.

Я подождал, пока Уэстроп выпьет свою первую кружку пива, наблюдая за ним и пытаясь прикинуть в уме, как я собираюсь с этим справиться. Он выглядел таким крепким, как и предполагала Энди, худощавым и подтянутым, с суровым лицом и волосами песочного цвета, выгоревшими на солнце. Я увидел, как английский парень перегнулся через стойку, чтобы заговорить с ним, а затем он посмотрел прямо на меня, его глаза сузились, рот сжался в жесткую линию под крючковатым носом. Один из его приятелей подбросил монетку, и он сделал то же самое, невесело рассмеявшись, когда обнаружил, что оказался лишним человеком. Он подошел к люку, чтобы заказать раунд, его левая нога почти не двигалась, как будто коленный сустав был заблокирован. Рука служащего лежала на моей руке, рассказывая какую-то историю о владельце станции, который загнал в загон стадо свиней, принадлежащих человеку по фамилии Станстед. Это была длинная, запутанная история, и мне пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать, что он говорил. В комнате было много шума, там находилось около двадцати человек, некоторые из них женщины, их лица потели в резком свете голых электрических лампочек. ‘Что такое поджики?’ Я спросил.

‘Телята, которые не были заклеймены’. Его голос был высоким на фоне шума. Ты заставляешь их голодать без воды несколько дней, а когда даешь им попить, они так чертовски благодарны, что остаются на месте. Ну, этот парень Станстед, он не заморачивается со своей собственной связкой, просто заходит и шуршит в два раза больше — ‘

‘Ты что, Алек падает?’

Я оглянулся и обнаружил, что Уэстроп стоит у моего локтя.

‘Парень за стойкой говорит, что ты хочешь поговорить со мной’.

‘Да", - сказал я, и мы отошли, каждый из нас пытался оценить другого. ‘Ты был в Golden Soak прошлой ночью’.

‘Какое это имеет отношение к тебе?’

‘Я гостил у Гаррети в Джарра-Джарре’. Он ничего не сказал, стоя там со своим пивом в руке, щетина на его подбородке отражала свет и блестела от пота.

‘Эта шахта была закрыта в течение многих лет’.

‘Ладно, это было закрыто в течение многих лет. Так какое это имеет отношение к тебе?’

‘Я видел Волли сегодня днем’.

Его глаза сузились. ‘Что тебе сказал Волли?’

‘Ничего. Только то, что мне лучше поговорить с тобой.’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Твоя причина, по которой ты туда идешь’.

‘Тебя прислал Эд Гаррети?’

‘ Не совсем. Я, естественно, заинтересован — ‘

‘Так ты думаешь, я знаю что-то об этой шахте, чего не знает Гаррети?’ Он коротко рассмеялся, и с этим смехом я почувствовала в нем напряжение. ‘Ну, может быть, я и хочу, но я не скажу об этом чертовой Помми’. Он сделал глоток пива и вытер рот тыльной стороной ладони. Возвращайся к Джарре Джарре и скажи старому мудаку, что в следующий раз, когда я приду, я буду вооружен, и если он снова наставит на меня пистолет … Боже! Я не зря прослужил десять лет в армии. Ты скажи ему это.’

‘Он владелец шахты", - сказал я. ‘Вы вторглись на чужую территорию, и он имел полное право ...’

‘Ладно, это принадлежит ему. Но это ненадолго, и я могу подождать.’

- Что ты имеешь в виду? - спросил я.

‘Они разорились, не так ли? Это то, что мне здесь говорят, что пройдет совсем немного времени, прежде чем шахта, станция, весь участок будут выставлены на продажу. ’ Его глаза сузились. ‘Ты поэтому здесь — чтобы оценить шахту для них?’ Он наклонился вперед и схватил меня за руку. ‘Ты там, внизу?’

Я покачала головой, и он, казалось, оживился. ‘Меня не интересует золото", - сказал я.

‘Тогда что тебя интересует?’

‘Медь’.

Он посмотрел на меня так, как будто никогда не слышал об этом напитке. ‘В Голден Соак нет меди.’ Он сказал это тихо, с тонкой улыбкой и холодными глазами. ‘Какого черта тебе нужно?’

И когда я сказал ему, что именно местоположение монстра Макилроя привело меня к Нуллагайну, он расхохотался. ‘Ты, должно быть, шутишь’. Он повернулся к своим товарищам. ‘Вот, ребята. Вот парень, который говорит, что проделал весь этот путь из Старой Англии, чтобы найти монстра Макилроя.’ Они столпились вокруг меня, смеясь, шутя, задавая вопросы, слишком довольные своим напитком, чтобы играть как угодно, только не так, как он хотел. ‘Ты веришь в это, ты поверишь во что угодно’.

‘Это история Волли .... Да, выкладывает его погладить, как только он будет готов ...’ А затем пожилой мужчина без зубов и с лицом высохшей мумии: ‘Забавно, однако, найти его грузовик вот так, пустым, без тела, даже без скелета’.

‘Ну, а чего ты ожидал, там, между Грейт Сэнди и Гибсоном?’

‘Это верно — это было бы покрыто песком в мгновение ока’.

‘Это страна тарабарщины’.

‘Нет, это не так. Это похоже на песок на всем пути к "Алисе".’

‘Это тарабарщина, говорю тебе. Весь красный гравий.’

‘Откуда ты знаешь? Ты никогда там не был.’

‘Это то, что они говорят’.

‘Кто сказал — Волли, я полагаю?’

‘Нет, его отец’.

‘Тебя не было в этих краях, когда был жив отец Волли’.

‘Это то, что я слышал", - неубедительно добавил парень, и все они рассмеялись.

‘Забавная вещь", - снова сказал человечек с лицом мумии, - "но отец Волли никогда не говорил об этом - ни разу не упомянул Монстра, насколько я знаю’.

‘Зачем ему это, Ленни? Говорю тебе, это просто куча дерьма, придуманного этим черным ублюдком, чтобы купить себе пару кружек пива.’

Но маленький человечек покачал головой. ‘О нет, это было не так. В то время я был в Калгурли, и все это было в The Miner, о том, как Макилрой услышал об этой горе меди от какого-то або, который пришел в банк в Порт-Хедленде и попросил ссуду в обмен на местоположение. Макилрой был азартным игроком, все это знают. Итак, как звали того парня?’ Он почесал свою круглую голову. ‘Будь я проклят, если могу вспомнить это сейчас. Но он получил свой кредит и обанкротился на акциях де Берналеса … Теперь я вспомнил. Варрампи. Так звали або. Ну, а потом Пэт Макилрой ушел в тень — его последняя крупная авантюра - и это тоже не сорвалось. Я тоже помню кувшины в газетах — на одной из них он покидает Порт-Хедленд. Другой, когда он проезжал через Marble Bar, и он стоял в кузове своего грузовика и произносил речи. Ты бы подумал, что они побили его камнями за то, что он вот так потерял их деньги. Вместо этого они приветствовали его.’

‘Ты шутишь", - произнес чей-то голос, и Ленни рассмеялся и покачал головой. ‘Я не такой, ты знаешь. Теперь я вижу кувшины. Он был маленьким человеком, аккуратно одетым, и он стоял там, в кузове грузовика, и он не называл это горой меди — он называл это своим Монстром. Это то, из-за чего он попал в заголовки газет — Монстр Макилроя.’

‘Должно быть, у него был дар болтовни’.

‘Конечно, он сделал. Он был ирландцем.’

Кто-то купил еще по одной, и я обнаружил, что у меня в руке снова полный стакан.

‘Ты когда-нибудь встречался с Макилроем?’ Я спросил. ‘Мне сказали, что он приехал из Калгурли’.

Но Ленни покачал головой. ‘В то время я был просто ребенком. Мой отец знал его, потому что он работал в Great Boulder. Я помню, как он говорил, что всегда считал, что Макилроя ждет неприятный конец — либо это, либо он станет миллионером. Я думаю, клерк, сказал он, но человек босса с языком, который может превратить железный колчедан в золото. Если подумать, я действительно видел его однажды — это было на шахте, и мой отец показал мне, как он садился в шикарную английскую машину. По его словам, есть человек, который за день зарабатывает на бирже больше денег, чем я, надрываясь под землей за целый год. Но меня заинтересовала именно эта машина — MG sports, полностью белая, с длинным капотом и большими фарами. Чертовски глупо, такая машина в Кале, но, без сомнения, она выполнила свою задачу. Он был хвастуном и умным, как обезьяна.’

У меня была фотография, чтобы показать, каким человеком был Макилрой, но ничего о месторождении меди, которое привело его к смерти. Что Ленни мог мне сказать, так это то, что он прочитал в "Калгурли Майнер", и это было довольно расплывчато, потому что в то время ему было всего двенадцать лет. ‘Это або нашли грузовик. Они прогуливались — какое-то подтверждение — и к тому времени, как полиция пронюхала об этом, все следы были стерты. Ничего, что указывало бы на то, где он был или нашел ли он своего Монстра.’

Я спросил его, было ли что-нибудь в газетах о том, что Макилрой взял с собой в экспедицию аборигена, но он не знал. ‘Все, что я помню наверняка, это то, что у грузовика была сломана задняя ось, и это только потому, что тогда я начал интересоваться автомобилями. Я ничего не помню об аво.’

‘Тогда о чем говорит Уолли?’

‘Послушай, ’ сказал он, ‘ ты здесь новенький, не так ли, как Фил. Что ж, поставьте себя на место Уолли, половина Австралии ищет ископаемые, а эта старая история ничуть не хуже рифа Лассетера. Это стоит нескольких кружек пива каждый раз, когда незнакомец заходит в бар, и это все, что его волнует. У него мало денег, и он любит свою выпивку, понимаете. Больше ничего. Это то, что я продолжаю говорить Филу — но вот ты где... - Он пожал плечами и допил остатки своего пива.

Я огляделся в поисках Уэстропа, но его больше не было рядом со мной, а когда я пошел заказать еще по порции, то увидел его в главном баре с Уолли.

Выпивая там с ребятами из Графтона, я смог подтвердить то, что рассказала мне Энди, что Уэстроп проработал на оловянном руднике всего два месяца и приехал из Дарвина, сразу после выписки из больницы, в поисках работы. Он ничего не знал о горном деле, но был сапером и умел водить бульдозеры. ‘Видишь, это открытая добыча’.

Солдат, прямиком из Вьетнама, ничего не смыслящий в горном деле; казалось странным, что он так интересуется Волли. И в тот вечер мы посетили Golden Soak. ‘Ты уверен, что он не был старателем до того, как пошел в армию?’

Они посмеялись над этим. ‘Говорю тебе, он ни черта не смыслит в горном деле’.

‘Но у него есть книги. Он учится.’

‘Ты не узнаешь о майнинге из книг’.

‘Но ты можешь научиться распознавать гору меди, когда видишь ее’. Я сказал.

‘Монстр Макилроя!’

Они все смеялись, их лица блестели в свете ламп. Кто-то сунул мне в руку еще одну банку пива.

‘Когда он заинтересовался Макилроем?’ Я спросил.

Они не знали. Для них это была просто шутка. А потом Ленни тихо сказал: ‘Забавно, что ты спрашиваешь об этом. Он заинтересовался Макилроем с самого начала. Если подумать, он тоже знал о Волли.’

‘И он приехал сюда сразу же, как его выписали?’

‘Ага’. Карие глаза на мумифицированном лице внезапно наполнились любопытством. ‘Прямо из больницы’.

‘Откуда он родом, ты знаешь?’

‘Сидни, так он говорит. Привез туда свою семью.’

‘Значит, он женат?’

‘Жена и двое детей. Карие глаза смотрят на меня, и мы оба думаем об одном и том же. ‘Говорит, что приехал сюда работать, чтобы скопить достаточно денег, чтобы купить дом и небольшой бизнес’. Но я вижу, что Ленни верил в это не больше, чем я. ‘Он ром'ун, Фил такой’.

‘Ты веришь в эту историю Уолли?’ Я спросил его.

”Насчет того, что его отец был с Макилроем?’ Он покачал головой. ‘Я не знаю. Имеет смысл взять с собой аво, если вы собираетесь избежать разочарований. Там сплошная пустыня, или настолько близко, насколько это возможно.’

‘А как насчет Золотого замачивания?’ Я спросил. ‘Ты знал, что он и Волли прошлой ночью вломились в шахту?’

‘Вчера он был на больничном. Как бы он добрался до дома Гаррети?’

‘Он был за рулем "Тойоты"".

‘Единственный человек, у которого здесь есть Toyota, - это Prophecy.’ Он быстро оглядел комнату, затем покачал головой. ‘ Чертов дурак! ’ пробормотал он. ‘Этот рудник опасен’.

‘Что ему было нужно?’

Он одарил меня беззубой улыбкой. ‘Что скажет любой парень после того, как посмотрит на заброшенную шахту?’

‘У него достаточно денег, чтобы купить это?’

”Конечно, нет. Все, что у него есть, это его пенсия и то, что ему дали за ногу, когда его выписали. Даже такой никчемный рудник, как Golden Soak, в наши дни стоит дороже.’

‘Тогда что он там делал?’

Чья-то рука схватила меня за плечо, я обернулся и увидел там Уэстропа, его лицо было влажным от пота, а глаза сверкали. ‘Ты хочешь задать вопросы обо мне, задавай их мне в лицо. Понял?’ К тому времени он уже выпил много пива. Я тоже. У всех нас была.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Что это было, что ты искал прошлой ночью?’

‘Ты действительно хочешь знать?’ Его голос был громким и свирепым.

Я искал Макилроя.’ Он засмеялся, и остальные засмеялись вместе с ним. Но, столкнувшись с ним лицом к лицу, я знал, что он не шутил. Он был смертельно серьезен. ‘Ты возвращайся к своему приятелю Гаррети — скажи ему, что я сказал. Он будет смеяться.’ Его лицо было близко к моему, в его глазах отражалась эмоция, которую я не понимала, а его тело дрожало так, что я могла чувствовать это через руку, все еще сжимающую мое плечо. "Он будет смеяться до упаду’. Давление руки усилилось, и внезапно он начал трясти меня. ‘Ты возвращаешься туда и рассказываешь ему. Посмотрим, что он скажет."И он кричал на меня: "Эй, мамочки, ну и наглость у вас, ублюдков. Вам наплевать на эту страну, но как только мы начнем делать ее богатой, вы окажетесь здесь, как рой саранчи.’ Его кулак был сжат, пот блестел на его лице, а я стояла там, ожидая, чувствуя себя изолированной. И затем внезапно его настроение изменилось, и он отпустил меня. ‘Не лезь не в свое дело, я займусь своим’. Теперь он был расслаблен, улыбался и хлопал меня по плечу, а затем повернулся и заказал еще по одной.

Вскоре после этого они уехали, и я пошел с ними, радуясь возможности подняться на пик Линн. Они собирались туда перекусить. По крайней мере, так они сказали, и я был достаточно глуп, чтобы поверить им, стремясь сейчас оказаться на пути в Калгурли.

ДВА

Там, где они меня бросили, не было деревьев, только темные очертания низких холмов и звезды, сверкающие в неподвижном, сухом воздухе. Неподалеку был большой муравейник — магнитные муравьи, заостренной стороной обращенный на север. Я сел, прислонившись к нему спиной, все еще слыша их пьяный смех, когда они сбрасывали меня с обочины на край шоссе, а Уэстроп говорил: "Просто продолжай ехать на юг, и ты прибудешь в Калгурли, и чтобы я тебя больше не видел"."У кого—то — я думаю, у Ленни - хватило порядочности бросить мой чемодан на гравий рядом со мной, а затем "Шевроле" с ревом помчался по боковой дороге к Графтон-Даунс, красные задние огни и их смех затихали вдали, пока они не затерялись за темным выступом холма, и я остался один, и компанию мне составляла только тишина ночи.

Я закрыл глаза, немного протрезвев, но все еще чувствуя боль от того, что меня выставили таким дураком, проклиная всех австралийцев за их грубое чувство юмора. И, думая об этом там, в тишине, вспоминая жестокость в голосе Уэстропа, дрожь его руки на моем плече, я совсем не был уверен, что он имел в виду это как шутку. Это больше походило на предупреждение, как мне показалось.

Я все еще думал об этом, прислонившись спиной к обожженной поверхности муравейника, когда из-за холма показались огни автомобиля, двигавшегося со стороны Нуллагайна. Машина уже замедляла ход, фары освещали меня, когда я стоял в ожидании у дороги. Это была Toyota, и когда она остановилась, Пророчество высунула голову из окна. ‘Я зашел в бар как раз в тот момент, когда ты уезжал с теми джокерами. Подумал, что мне лучше приехать и забрать тебя. ’ Она ухмылялась, как будто она тоже поняла юмор этого.

Спасибо, ’ сказала я и взяла свой чемодан. Затем, когда я сел рядом с ней, она сказала: ‘У меня полный бак’. Она наблюдала за мной, ее глаза блестели черным в свете приборной панели. ‘Ты когда-нибудь был в Голден Соак?’

Я покачал головой.

‘Что ж, теперь у тебя есть шанс попробовать декко перед Филом Уэстропом. После всех вопросов, которые ты задаешь, он наверняка будет там на выходных, и Эду придется повозиться, если он снова попытается выгнать его с территории.’

Я не знал, была ли это мысль о том, что Эд Гаррети может пострадать, или просто Пророчество заразило меня ее собственным любопытством, но я сказал "хорошо", и мы поехали на юг. ‘Как, по-твоему, я собираюсь спуститься в шахту?’ Я спросил. Но у нее была веревка, факелы, шахтерская каска, все, что нам могло понадобиться в кузове. Она всегда носила их с собой, сказала она. А потом мы поговорили об Уэстропе и о том, чего он добивался. Но, казалось, она знала не больше, чем я. ‘Ищу Макилроя", - сказала она. ‘Это чертовски странные вещи с его стороны." Но она понятия не имела, почему он это сказал, а шум и жара в грузовике делали разговор очень утомительным. После всего выпитого пива моя голова начала клевать носом, и вскоре я уснул. Даже толчки, когда мы пересекали русла ручьев, не разбудили меня.

Было почти два, когда мы достигли поворота на Джарра-Джарру, и по предложению Prophecy я взял на себя управление автомобилем. Тогда мне пришлось сконцентрироваться, потому что местами трасса была труднопроходимой, а в горной местности приходилось остерегаться оврагов. Было еще темно, когда мы подъехали к ограде паддока, и я чувствовал себя ночным вором, возвращающимся в Джарру-Джарру без приглашения на взятом напрокат грузовике с женщиной, похожей на Пророчество, развалившейся в оцепенении от виски на сиденье рядом со мной. Я увидел очертания губернатора на фоне звезд, а затем пересек трассу Маунт-Ньюман и оказался на проселочной дороге, которая вела вниз к Голден Соак.

Первый бледный свет рассвета просачивался в небо позади нас, когда я обогнул красный выступ и увидел тонкую, как карандаш, трубу над ржавыми зданиями шахты. Тогда я ехал без огней, нащупывая свой путь, с проснувшимся пророчеством и сидел прямо. Я остановился у офиса шахты, заглушил двигатель и вышел. Ветра не было, все неподвижно и очень тихо. Рассвет становился ярче, тонкой линией на востоке, и я стоял там на пороге дня, прислушиваясь. Пророчество присоединилось ко мне, ведьма в бледном свете, ее глаза слиплись, а волосы на ветру высохли, как пушок. Ни звяканья биты, ни шепота двигателя, выдуваемого выхлопными газами, — ни звука, кроме беззвучного обещания грядущего тепла. ‘Ты кого-то ждешь?’ Спрошено пророчество.

‘Нет’. Овраг сомкнулся вокруг нас. Сейчас темно, никаких признаков рассвета, и место выглядит жутковато в свете фар, зияющий рот с коренными зубами, похожими на кварц слоновой кости, проглядывающими сквозь красные десны земли. Я добрался до старых горных выработок, и там, где они когда-то загружали самосвалы, я смог сдать назад и развернуться так, чтобы Toyota смотрела вниз по склону. Я выключил двигатель и немного посидел там, прислушиваясь.

‘Чего ты так сильно боишься?’

Ее лицо было темным пятном, ее голос звучал немного резче.

‘Возможно", - сказал я, думая об Эде Гаррети, его отце и погибших шахтерах. Плохое настроение давно стало моим.Холодная дрожь пробежала по мне, хотя здесь было жарко, как в духовке, из-за дневного зноя, удерживаемого камнями. Жесткие скрюченные пальцы коснулись моих обнаженных рук. ‘Ты идешь ко дну?’

‘В этом и заключалась идея’.

Я увидел, как темные очертания ее головы кивнули. ‘Просто будь осторожен, вот и все’. Пальцы гладили мою руку, ласкающее прикосновение. Эд никогда не опускался. Он сказал мне это однажды. Никто не спускался вниз с тех пор, как он был закрыт.’

Она убрала руку и полезла в багажник, передавая мне шахтерскую каску с лампой и батарейкой, прикрепленными к поясу. У нее тоже был геологический молоток и сумка для образцов горных пород. Мы также взяли с собой моток нейлоновой веревки и мощный ручной фонарик. Затем, когда мы начали подниматься, огибая черные зияющие дыры ранних выработок, она рассказала мне планировку шахты настолько близко, насколько смогла ее запомнить, слушая старожилов в баре. Здесь было четыре уровня с интервалом примерно в сто футов, самый низкий, на высоте четырехсот футов, был затоплен после обвала. Сам риф более или менее повторял линию разлома, которая образовала овраг. Он был шириной от четырех до восьми футов и уходил вниз под довольно крутым углом, примерно 40 °, подумала она. На восточном конце оно иссякло. На западном конце был серьезный разлом, и именно на этом конце произошел обвал.

‘И с тех пор никто не спускался вниз?’

‘Нет, насколько я знаю’. Теперь ей не хватало дыхания, ее голос хрипел.

‘Слишком опасно, не так ли?’

Она повернула голову и посмотрела на меня. ‘Хочешь вернуться?’

‘А как насчет лестниц? В главной шахте есть лестницы, не так ли?’

‘Вот как выжившие выбрались’.

‘Но это было тридцать лет назад. К этому времени они все уже протухнут.’

‘Древесина не так легко гниет в этом климате’.

Мы достигли скальных выступов, и луч фонарика высветил тяжелую обшивку двери, новые винты, ярко поблескивающие на фоне ржавого металла засова. Кусок дерева, которым Гаррети прошлой ночью загородил вход, валялся на земле, брошенный. Некоторое время в течение дня он вернулся и запер дверь. Но с помощью отвертки из набора инструментов грузовика было несложно открутить засов, и затем мы оказались внутри горы, идя по туннелю-штольне, который был достаточно широк, чтобы в нем могли проехать грузовики tip. Стены были каменными, коричневато-красного цвета и достаточно мягкими , чтобы были видны следы шахтерских кирок. Красная пыль покрывала трамвайные пути, исцарапанные ногами вчерашних злоумышленников, воздух был теплым и слегка влажным, пахло плесенью.

Я насчитал 217 шагов, прежде чем штольня открылась в искусственную пещеру с зияющей дырой в полу и деревянными опорами для подъемника. Ведро висело там на ржавых проволоках, которые проходили через шкив и спускались к барабану паровой машины, работающей на угле, с трубой, уходящей в крышу. Все это было очень примитивно и совершенно заброшено.

Пророчество направило факел вниз, в шахту, мы вдвоем держались за бревна и вглядывались в глубину. Шахта шла прямо вниз, веревочная лестница опускалась на ступени первого уровня, затем деревянные лестницы продолжались вниз к тому, что выглядело как отблеск воды на дне. Казалось, ничего не изменилось с тех пор, как шахта была заброшена, за исключением веревочной лестницы, прикрепленной к одному из бревен подъемника. Другие лестницы казались в порядке. Прошла только эта первая секция, и я задумался об этом, когда Prophecy начал поднимать веревочную лестницу наверх. ‘Кажется, достаточно разумно", - сказала она. ‘Судя по виду, домашнего приготовления’.

Лестница была сделана из двух отрезков веревки, завязанных узлами через равные промежутки времени для поддержки деревянных планок, которые образовывали перекладины. Веревка была старой, но из хорошей толстой манильи, и она не была изношенной или гнилой. Планки тоже были прочными, хотя они были из нескольких пород дерева. Это выглядело так, как будто это было сделано на станции, и я думал об Эде Гаррети, спускающемся в одиночку, когда опускал это обратно в шахту.

‘Тебе лучше обвязаться нейлоном на всякий случай’.

Я чувствовал, как во мне нарастает напряжение, когда я надевал шлем и застегивал ремень вокруг талии, отводя провод от аккумулятора к задней части шеи и включая его для проверки. Свет от отражателя на моем шлеме ярко отражался на каменных стенах. ‘Аккумулятор в порядке?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Одной вещи меня научил Нобби. Я всегда держу его заряженным.’ Она протянула мне конец нейлоновой веревки, и я обвязал ее вокруг груди под мышками. Она уже намотала катушку на один из деревянных брусков. Она знала, что ей нужно делать, и я надел рюкзак и засунул геологический молоток за пояс. ‘Я буду через два или три часа, по крайней мере", - сказал я. ‘Но я позову тебя вверх по шахте. Если пройдет целый час без моего звонка, тогда тебе лучше обратиться за помощью.’

Она кивнула, и я нырнул под опалубку и спустился в черноту отверстия, нащупывая ногами, пока не нащупал первую из планок. Я видел, как веревки натянулись, когда весь мой вес пришелся на лестницу, затем я осторожно спускался по ней, мое лицо было близко к скале, и Пророчество расплачивалось нейлоновой страховочной веревкой сверху. Лестница висела вплотную к каменной стене шахты, и мне приходилось отбрасывать ее на каждой ступеньке, чтобы закрепиться на перекладинах. Ступени на первом уровне были все еще надежными, и я забрался в углубление, выскользнув из нейлоновой веревки и используя ее конец, чтобы прикрепить лестницу к деревянной раме. Затем я двинулся по узкому туннелю.

Он был разрезан поперек и довольно короткий. Через мгновение я был в главной галерее и повернул на восток вдоль линии склона. На этом уровне техника была грубой, большие столбы золотосодержащего кварца были оставлены для поддержки лежащей породы. Это было безопасно, и при надлежащем закреплении колонны могли быть заминированы. Примерно через двести ярдов столбы стали короче, риф постепенно сужался до такой степени, что с ним больше нельзя было работать. Затем я вернулся назад, мимо поперечного разреза к шахте, движение постепенно становилось все труднее, поскольку я столкнулся с обрушением крыши. Скала на этой западной оконечности была сильно изломана с участками определенной нестабильности, и риф резко обрывался в месте крупного разлома.

Я вернулся к шахте, сообщил, что со мной все в порядке, а затем рискнул и начал карабкаться вниз по самому склону. За вторым уровнем опор крыши стало меньше, перекрытие поддерживалось стенами ручной работы из красного камня. Конечно, подействовал воздух. На этой глубине было довольно влажно, на стенках блестела влага, и это способствовало процессу окисления.

Этих двух уровней было достаточно, чтобы убедить меня в том, что шахта не имеет ценности. Информация пророчества была в основном правильной. Риф имел ширину от четырех до восьми футов, наклоняясь вниз под углом примерно 40°. На восточной оконечности он практически иссяк, а на западной оконечности произошел очень сильный разлом.

Здесь был гранит, но в основном покрытие представляло собой смесь железа и кремнезема с небольшим количеством сланца, и именно его шахтеры использовали для укрепления крыши. Даже если предположить, что риф продолжался на глубине, место было примерно таким же безопасным, как заброшенная угольная шахта со всеми сгнившими подпорками. Начните бурить и стрелять дробью в любом месте под землей, и все это рухнет.

Тогда я был на третьем уровне, земля под моими ногами больше не была пыльной, а утрамбованной и местами влажной. Трамвайные пути показывались с перерывами, две линии ржавого железа, и внезапно в свете моей лампы я увидел контур каблука, твердый и четкий. Чуть дальше, там, где пол был почти грязным, отчетливо виднелись отпечатки ботинок на резиновой подошве. Это вызвало у меня сверхъестественное чувство, когда я был один там, в недрах этой заброшенной шахты, и знал, что кто-то еще был там недавно, возможно, все еще там. Нет, это было смешно — чистое воображение. Но сомнений не было. Эти следы были совсем свежими.

Я прошел поперечный разрез до шахты и приближался к западному концу рифа, где он заканчивался у разлома. Слева от меня открылся сугроб, пол скользкий от сырости, и еще больше следов. Они указывали в обе стороны. Он ушел в сугроб и снова вынырнул. Как давно это было?

Я присел на корточки, пристально вглядываясь в них. Грязь была мягкой, края отпечатков размыты. Вода просачивалась из близлежащей трещины в скалах. Вода в такой сухой земле! Не могло быть, чтобы прошло много времени с тех пор, как он был здесь. Эд Гаррети, вероятно, когда чинил засов на входной двери. Или Уэстроп уже был внизу, когда Гаррети нашел его? Или это был кто-то другой, кто—то, о ком я не знал - кто-то, кто все еще был здесь, внизу? Я повернул голову, направляя луч лампы вдоль галереи. Ничего, только сводчатый камень с видом на очистные работы за ним, и на полу, менее чем в двух ярдах от него, еще один отпечаток ноги, очень четкий.

Я снял шлем, выпрямился и развернулся, чтобы направить луч фонаря обратно на тот путь, которым я пришел. Но там, конечно, ничего не было, и я шагнул в сугроб. Оказалось, что это не более чем пробник. Примерно в сорока футах это внезапно прекратилось. Без кварца. Никакого блеска золота. Просто железо-темный камень, покрытый прожилками ржавчины от влаги. Что заставило "горняков" отказаться именно от этого очка?

Я пошел обратно вниз по штреку, к тому месту, где он входил в главную галерею, все еще держа шлем в руке. Меня не волновало, что моя голова была обнажена перед падающим камнем. С лампой в руке я мог быстро посветить ею влево и вправо, когда выходил в галерею. Это может показаться глупым — моя нервозность. Но заброшенная шахта - странное место. В нем есть своя особая атмосфера. В свое время я немало раз опускался, но никогда не испытывал ничего столь отдаленного и нестабильного, как Golden Soak, и никогда ни до, ни после не испытывал такого странного ощущения, что кто-то наблюдает за мной, своего рода присутствия. Это были не только те следы. Я уверен в этом. Это было физически. Это было что-то совершенно нематериальное и довольно странное. И это было только здесь, на третьем уровне — я не заметил этого на первых двух.

Я не верю в призраков, никогда не верил. Конечно, не призраки погибших шахтеров. Если бы я верил в подобную чушь, я бы не занялся майнингом. Не так много шахт, в которых не погибло несколько человек, и в одной или двух старых шахтах в Корнуолле я был на дне .... Боже милостивый! если бы вы верили в призраков, вы бы встречали мертвых за каждым поворотом узких проходов. Но это не значит, что я нечувствителен к ощущениям места. У старых шахт, как и у старых домов, есть своя атмосфера — ощущение, аура, состоящая из многих вещей, но главным образом из того, как люди справлялись с проблемами работы под землей. Это проявляется в строительстве галерей, поперечных разрезах, штреках и винзах, в том, как они наклоняли и обрабатывали руду. Но здесь, на третьем уровне Golden Soak, было что-то другое, как будто сама скала впитала такое излучение человеческого страха, что оно все еще могло заражать атмосферу этого места.

Все это промелькнуло у меня в голове, пока я медленно продвигался к западной оконечности рифа, пытаясь рационализировать растущее чувство беспокойства. Еще один дрейф, уходящий влево и заканчивающийся, как и первый, у голой скалы. Тогда я был в зоне сбоев. Больше никаких очистных работ, и старатели отчаянно ищут новую линию рифа. Третий сход, на этот раз вправо, и затем моя лампа осветила конец главной галереи, крышу настолько низкую, что она казалась не более чем дырой, а слева - последнее исследование, просачивающаяся влага и множество следов, оставленных одним и тем же человеком.

Именно здесь, в этом последнем дрифте, я нашел то, что он искал. Это был очень узкий проход, едва достаточный для того, чтобы размахивать киркой, крыша вся провалилась, каменные глыбы усеивали пол. Это напомнило мне о Balavedra — более старых разработках. Я надеваю шлем, лампа освещает щебень впереди, вода капает с крыши. Она была не ровной, как другие, а круто спускалась под углом около 20°. Это было больше похоже на вино, и это был более глубокий пробник. Мне это не понравилось. Крыша была неустойчивой, и в лужах среди упавших камней была вода. Примерно через семьдесят ярдов я карабкался по щебню, наклонив голову, чтобы видеть, куда ступаю. И затем внезапно я остановился. Щебень подо мной больше не состоял только из тускло-красной железной руды с прожилками ржавчины. К нему были примешаны маленькие зазубренные кусочки породы, такой белой и крупнокристаллической, что она напоминала паросский мрамор. Я взял кусочек и уловил блеск золота в свете лампы.

Это был кварц.

Они снова нашли риф. Это была моя первая мысль. Затем я поднял голову, в свете лампы было видно, что груда щебня наполовину загораживает проход, а крыша над ним все из того же красного камня.

Я постоял там мгновение, ломая голову над этим. А потом я ползал на четвереньках по обломкам, вглядываясь вперед, вниз по течению, чтобы увидеть, как белеет рифовый кварц в его темном углублении. Осколки кварца были перемешаны с нагромождением гранита, оставшегося после падения, на обломках лежала лопата, а на расчищенном пространстве, между неровной поверхностью скалы и кучей щебня, на которой я присел, к стене была прислонена кирка.

Я не стал заходить дальше, мне это было не нужно. Кирка и эта лопата рассказали свою историю. Они принадлежали следам, по которым я шел. Чердак? Вестроп? Кто-то обнаружил, что риф продолжается. Или это был совершенно новый риф? Я взял кусочек кварца и рассмотрел его более внимательно. Блеск золота был виден невооруженным глазом. Там тоже были черные вкрапления, а белизна кварца была испачкана серым.

Золото в сурьме?

Я снова посмотрел на зияющую дыру, проделанную в крыше галереи камнепадом, прощупывая ее своей лампой. Риф был виден как узкая полоса неровного кварца. Невозможно сказать, какой была его ширина или как далеко он уходил в скалу. И это было не недавнее падение. Влага обесцветила открытые поверхности железного пласта наверху, а щебень под моими ногами имел ржавый оттенок, вызванный просачиванием воды из пористой железной руды. Кто бы ни работал здесь в последнее время, он определенно не был причиной этого. Падение произошло давным-давно.

И тогда, конечно, до меня дошло — это был обвал 1939 года. Именно здесь камень и вода обрушились на шахтеров, которых отец Эда Гаррети нанял в последней отчаянной попытке снова найти риф. И они нашли это. Но они не знали этого, когда бежали, спасая свои жизни. Единственный, кто знал, был человек, по следам которого я шел.

Атмосфера этого места тогда казалась сильнее, и я поспешно наполнил рюкзак образцами кварца и вскарабкался обратно по нагроможденной куче щебня, осознавая иронию происходящего. Снова найти риф и не узнать, и все это так бессмысленно, шахта в любом случае неэкономична.

За грудой камней следы снова проявились в луче моего фонаря, и я уставился на них, продвигаясь дальше по узкому туннелю в штреке, задаваясь вопросом о человеке, который их оставил, почему он так усердно вскрывал штрек, работая здесь в одиночку, не имея ничего, кроме кирки и лопаты. Как сказал Кадек, если шахта была нерентабельной тридцать лет назад, то сейчас это было бы вдвойне так. Так в чем был смысл, если только содержание руды....’ Тут я остановился, я почти вернулся в главную галерею и стоял там, держа в руке один из образцов, внимательно его рассматривая. Серые разводы. … Изменился не контент, а цена. Цена сурьмы.

Золото и сурьма. Я уставился на размазанный белый блеск образца в моей руке, взволнованный, внезапно увидев решение своих проблем, а также проблем Джарры Джарры. Но мне нужно было бы провести химический анализ, определить золото, а также содержание сурьмы, если это была сурьма. И тогда нам пришлось бы протестировать дрель. Много времени, много денег. Я бросил осколок обратно в рюкзак и постоял мгновение, глядя на влажное пятно, на котором отчетливо виднелся отпечаток человека, который его обнаружил, всей ступней. Это была правая нога, и я положил свою рядом с ней. Немного длиннее, немного шире; тогда он был крупным мужчиной, а Уэстроп не был крупным. Кто бы это ни был, сейчас его здесь не было, и я вернулся по главной галерее, нашел проход к шахте, а затем я высунулся из-за кулис, свет лампы отражался от воды и лестницы, спускающейся прямо в нее. Шахта была похожа на колодец. Воды здесь в избытке, а на поверхности гибнет скот. Это не имело смысла, эта сумасшедшая, пустая, сожженная страна. Я воззвал к Пророчеству, и когда она ответила, ее голос эхом разнесся по шахте, я выбрался на лестницу и начал медленно подниматься по ней. Деревянные перекладины были все еще прочными, но железные крепления, которые удерживали ее на камне, местами расшатались, и хотя я прижимался к ней всем телом, эта лестница пугала меня, так что я с облегчением обнаружил, что та, что ведет на первый уровень, более надежна. Но все равно было неплохо переключиться на веревочную лестницу и нейлоновую страховочную веревку.

‘Ты долго пробыл на этом третьем уровне’. Она наклонилась ко мне. ‘Нашел что-нибудь?’ Я был почти на одном уровне с верхом шахты, и, глядя на нее снизу вверх, в луче моего фонаря были видны ее глаза, яркие, как бусинки. Я вылез, радуясь, что снова на твердой земле. ‘Ну, и что ты нашел?’ Она увидела набитый рюкзак, и в ее голосе прозвучала всепоглощающая настойчивость.

Я протянул ей кусочек кварца, и она взяла свой фонарик, склонилась над ним, жадно разглядывая. Ее руки дрожали, блеск золота возбуждал ее. ‘Где ты это нашел — на третьем уровне?’ Она посмотрела на меня, ее тонкие сухие волосы прядями падали на лицо, а глаза блестели. "Это с рифа?" - спросил я.

Тогда я понял, что не собираюсь рассказывать ей о том, что еще я нашел, о следах, свидетельствах работы в той галерее. ‘Да. Там обнажена часть рифа. Но это совершенно неосуществимо’. И я объяснил о состоянии шахты.

Потребовалось немного времени, чтобы убедить ее. Золото по-прежнему обладало огромной привлекательностью, и, заработав деньги на одном участке, она стремилась привязать другой, настаивая на том, чтобы мы попытали счастья выше по оврагу. Даже когда я сказал ей, что могут означать серые разводы на кварце, я не думаю, что она действительно поверила мне — она не хотела. ‘Сделай анализ’, - сказала она наконец. ‘Тогда посмотрим’.

Очевидно, это была следующая остановка, и когда я спросил ее, где находится ближайшая лаборатория, она ответила: ‘Калгурли’.

Затем мы собрали наше снаряжение и спустились обратно по штольне ко входу в шахту. Солнце уже поднялось высоко, и когда мы вышли в красное сияние оврага, на нас обрушилась жара. Я закрыл дверь и прикрутил засов на место. Было чуть больше восьми, когда мы ехали по трамвайным путям к зданиям шахты. ‘Если то, что ты говоришь, правда, и в этом кварце есть сурьма, тогда это объясняет, почему они так и не заработали на руднике никаких денег’.

‘Да’.

Она, очевидно, обдумывала это.

‘И я держу пари, что в этом образце заканчивается почти по шесть унций на тонну’.

Она была женщиной, которая так легко не сдавалась, и она говорила об этом всю дорогу до отрезка у ограждения паддока. Я почти ничего не говорил, потому что был за рулем и размышлял, что бы я сказал Эду Гаррети, если бы встретил его, спускающегося по трассе из Джарра-Джарра. Но мы не встретили ни души и вскоре после половины десятого подъехали к Линн-Пик, единственной машиной там была передвижная буровая установка. К тому времени мы оба очень устали, и я был рад, что Энди ушел присматривать за одним из своих вентиляционных отверстий. Его жена приготовила нам завтрак, и пока мы ждали его, я взял экземпляр Западная Австралия кто-то ушел и открыл страницу с финансами. Это дало лондонскую цену на сурьму — £ 1130 за тонну. Всего несколько месяцев назад это было £340.

Подали яичницу с беконом, и мы ели ее вместе с детьми, расположившимися на полу у наших ног, и четырьмя бурильщиками за соседним столиком. Они были бурильщиками ‘пыли’, и их оборудованием была роторная ударная дрель May hew 1000, в которой для извлечения каменной крошки на поверхность использовался сжатый воздух вместо грязи. Они направлялись с горы Голдуорти на временную работу в Маунт Ньюман. Жорж Дюамель, владелец буровой установки, родился на французском острове Новая Каледония и весь завтрак рассказывал мне, как важно для Британии сохранить свои тихоокеанские колонии. ‘Когда-нибудь Австралии понадобится эти острова как базы против давления азиатского населения — китайцев, японцев, возможно, и Филиппин тоже. Ты отдаешь все даром. Почему? Ты больше не веришь в будущее? Возможно, ты думаешь, что будущего нет, hnn?’ Он был жилистым, динамичным маленьким человеком с дикими проницательными глазами под густой темной копной волос и быстрой, взрывной манерой говорить. Слушая его, я почувствовал, что быть англичанином в Австралии имеет свои недостатки; я казался мишенью для всех, у кого были претензии к Старой Стране. Но, по крайней мере, он мог бы рассказать мне что-нибудь о стоимости бурения в этой части страны. Это удавалось при просверливании около & # 163; 6,50 на фут пыли и поднималось примерно до & # 163; 16,50, если он использовал алмазное сверло.

Позже пришли два водителя. У них был грузовик-рефрижератор, загруженный рыбой с побережья, и они направлялись в Перт через Микатарру и Маунт Магнит. Из пророчества Микатарры говорилось, что у меня не должно возникнуть трудностей с тем, чтобы меня подбросили до Калгурли, и вскоре после одиннадцати я оставил ее сидеть в закусочной Андерсонов, сжимая в руках образцы, которые я ей дал, с мечтательным выражением на лице. Я попросил ее никому ничего не говорить, пока я не проведу анализ, но когда мы отправились в долгий путь на юг, втроем втиснувшись в удушающую жару водительской кабины грузовика, я подумал, что было бы слишком ожидать, что она сможет держать рот на замке.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ora Banda

ОДИН

В Австралии никогда не было ничего подобного и, вероятно, никогда больше не будет. Золото стремительно растет, да, но никелевый бум - это нечто иное. Посейдон, его символ, взлетел на лондонской бирже с 7 по 6 день рождения до &# 163; 112 на лондонской бирже, и игроки в далекой Британии подхватили никелевую лихорадку, называя ее чудом Виндарры и спеша купить акции любой компании, имеющей дыру в земле и малейший привкус ультраосновных металлов. В последнее время было зафиксировано так много претензий, что регистраторы горнодобывающей промышленности не смогли справиться, и ходят слухи, что министр шахт правительства Перта рассматриваю запрет на дальнейшую привязку до тех пор, пока не будет устранено отставание. Хребет Виндарра находится немногим более чем в ста милях к северу от Калгурли, а поскольку в двадцати милях к югу добыча на никелевом руднике Камбалда компании Western Mining уже ведется, этот старинный золотой городок стал эпицентром бума. Когда я прибыл туда поздно вечером в субботу, это место кишело скаутами и газетчиками, биржевыми маклерами, руководителями предприятий, исследовательскими группами, мошенниками, бурильщиками, игроками - всеми, у кого было достаточно денег и где приклонить голову.

Центром всей этой лихорадочной деятельности был бар Palace. В более спокойные дни этого, без сомнения, было достаточно, но сейчас оно заполонило тротуар - толпа мужчин во всех мыслимых нарядах, разговаривающих, спорящих, пьющих в косых солнечных лучах. Съемочный грузовик, на котором я проехал последний отрезок от Леоноры, высадил меня на углу Ханнан и Маритана, и когда я пересекал широкий перекресток, рев голосов почти заглушил движение. То же самое было на другой стороне улицы, возле темной пещеры бара, где витиеватый эдвардианский дизайн из матового стекла провозглашал, что это отель Черча по обмену — The Jacksons of Kalgoorlie.Это был город зданий из белого дерева с тротуарами с верандами, и Ханнан-стрит, на одном конце которой располагались бордели, а на другом - золотой рудник Маунт-Шарлотт, была достаточно широкой, чтобы по ней могли проехать караваны верблюдов. Все это место было муниципальным памятником открытию Ханнана в 1893 году и Золотой миле.

Дворец был наполовину деревянным, наполовину кирпичным и состоял из нескольких зданий разной постройки. Главный вход был на Ханнан-стрит, в деревянной секции, дверь в бар слева, а стойка регистрации - темная каморка под лестницей с балюстрадой, заканчивающейся убогой копательской версией Статуи Свободы. Уставшая девушка стояла у телефона, обмахиваясь веером от невыносимой духоты, и когда мне наконец удалось поймать ее взгляд, она беспомощно пожала плечами на мою просьбу о кровати. Отель был полон. У них были мужчины, которые спали по двое или по трое в комнате, и это было то же самое по всему городу. Я оставил свой чемодан у нее и пробился в бар. Потолочные вентиляторы перемешивают перегретый воздух, не охлаждая его.

Я устал, мне было жарко и пыльно. Но, по крайней мере, пиво, когда я достал его, было холодным. Я выпил его, наблюдая за горячими оживленными лицами, отражающимися в зеркалах за стойкой. ‘Лондонская цена закрылась на отметке 1061/2’. Двое мужчин рядом со мной разговаривают о Посейдоне, один из них юноша в накрахмаленной белой рубашке, другой в буш-хаки. Между зеркалами висели выцветшие гравюры с изображением стариков, фургонов и караванов верблюдов - живописный отчет о первой лихорадке, когда это было золото, а не никель. ‘Лучше использовать новые металлы - или Тасминекс. Как насчет Тасминекса? Пиво растворилось во мне, как вода в пересохшей земле. Я заказал еще и спросил барменшу, знает ли она Криса Калпина. Ее усталые глаза блуждали по прокуренному бару, пока она снова наполняла мой бокал. ‘ Крис вон там разговаривает со Смити. ’ Она указала на мужчину плотного телосложения в выцветшей рубашке и заляпанной потом шляпе, сдвинутой на затылок.

Они были в дальнем конце бара, и когда я подошел к ним, у них был разгар спора. ‘Нечего им копаться в окаменелостях вокруг Блэкриджа’. Голос Калпина звучал воинственно. ‘Кто им сказал?’

‘Ты не обязан говорить этим парням’. Другой был худым мужчиной с длинным кожистым лицом и очень бледно-голубыми глазами. Он слегка покачивался, его голос был невнятным, его вытянутое лицо блестело от пота. ‘Господи! Вчера вечером это было повсюду в баре.’

‘Этот чертов швед - я убью его’.

‘Это не только вина Питерсона, Крис. Вы отправляете образцы в лабораторию для анализа ...’ Он остановился там, и Калпин обернулся, оба они внезапно осознали мое присутствие.

‘Ты чего-нибудь хочешь?’ Маленькие глазки уставились на меня с кирпично-красного лица, его живот обвис над широким кожаным ремнем, который поддерживал его брюки. Он не побрился, и на воротнике его рубашки виднелась немытая полоса красной пыли.

Я сказал ему, кто я такой, и он кивнул. ‘Итак, у тебя получилось’. В том, как он это сказал, не было приветствия.

‘ Где Кадек? - спросил я. Я спросил.

‘Ферди в Перте’.

Худой мужчина наклонился ко мне, бледные глаза пристально смотрели. ‘Ты из Старой Страны?’

Я кивнул.

‘Геолог?’

‘Консультант по горному делу".

‘Консультант, да?’ Он внезапно разозлился. ‘Вы, британцы. Ты повсюду на нас, и у нас есть шведы, вопы, киви и даже юго. Чему, черт возьми, их учат в Горной школе? Не думаю, что отсюда до Дампира есть настоящий австралийский геолог.

‘Ты, должно быть, шутишь, Смити. Например, мой мальчик Кенни. Он уехал с исследовательской группой — ’

Бьюсь об заклад, привязывает для себя. Утверждают, что они сумасшедшие, вот кто они такие, все они. Я видел, как они приходили в мой офис, регистрируя заявки, еще до того, как они вышли из школы.’

‘Кенни не такой’.

‘Нет?’ Длинное потное лицо наклонилось, светлые глаза заглянули под шляпу Калпина. ‘Думаешь, ты знаешь своего собственного сына, а? Бьюсь об заклад, когда он вернется, он бросит свою работу и через неделю снова отправится туда, чтобы обосновать свои претензии.’ Тонкие губы раскрылись в кудахчущем смехе. ‘Чего ты ожидал, когда он увидел, как его старик порет окровавленную шахту, которая мертва уже много лет — ’

Калпин схватил его за руку. ‘Закрой свой рот, Смити, или, клянусь Христом, я закрою его за тебя’.

Другой мужчина стоял, слегка покачиваясь, пока угроза проникала в его затуманенный мозг. ‘Мама - подходящее слово, да?’ Он слегка улыбнулся.

‘Ладно, Крис. Но смотри, парень.’ Он наклонился вперед и доверительно прошептал: ‘Уже ходят слухи, и если эти парни найдут ...’

‘Закрой свой чертов рот, я сказал’. Калпин резко повернулся, мотнул головой в мою сторону и двинулся в толпу, направляясь к улице. ‘Глупый ублюдок", - сказал он, когда мы достигли дверного проема. ‘Он пьян, а когда он пьян, он полон сплетен, как старая женщина’. Снаружи отражение солнца на белых деревянных зданиях было ослепительным.

‘Куда мы направляемся?’ Я спросил.

"У меня дома. Ты больше нигде не получишь кровать.’ Его голос был угрюмым, в нем чувствовался затаенный гнев. Я взяла свой чемодан и последовала за ним по широкому пространству Ханнан-стрит. У него была потрепанная машина, припаркованная в Маритане, и когда мы отъезжали, он сказал: "Когда я впервые встретил Смити, он был регистратором горнодобывающей промышленности к северу отсюда. Знаешь, сколько он сейчас стоит? По меньшей мере, полмиллиона. Это то, что Посейдон сделал для него. Купил их меньше чем за доллар, и теперь он почти никогда не бывает трезвым. Проводит большую часть своего времени в тамошнем баре.’

Мы направлялись в сторону Боулдера, слева от нас были высокие штабеля и выработки Золотой мили. ‘Ты не хочешь обращать внимания на этого тупого ублюдка", - продолжал он. ‘В любом случае, это не я отправил эти образцы на анализ. Это был Рип Фендер, один из парней Пита, выступавший в "Лоун Минералс".’ Он бросил на меня быстрый косой взгляд. Ферди говорит, у тебя есть ученая степень.’

‘Да’.

‘Ладно. Но ты попробуй влезть в эту сделку...’ Он на мгновение замолчал. Затем он сказал: ‘У меня нет ученой степени, но я знаю многое, чего нет у вас — я родился здесь, понимаете. В Coolgardie.’ Он кивнул на пустошь слева от нас. ‘Это то, что убило Кулгарди — они все сбежали на Золотую милю. Но мой отец, он остался, чертов старый дурак. Можно подумать, что жизнь в городе-призраке научила бы меня держаться подальше от поисков. Но у меня это в крови, понимаете.’ Снова этот косой взгляд. - Ты давно знаешь Ферди? - спросил я.

‘Я встретил его четыре года назад в Испании’.

‘Мы вместе были детьми’.

После этого он замолчал. Но когда мы въехали в раскинувшийся городок Боулдер, он сказал: ‘Раньше я жил здесь у своей тети. Нас было девять человек, и моя мать умерла. Вот так я оказался в одной школе с Ферди. Низкорослый коротышка, но умный, как динго. Он -думал, я сражался. В конце концов, он возглавил свою собственную банду, и мы нашли штольню, ведущую в старые заброшенные выработки Perseverance, спускаясь по шатким лестницам и ползая по винзам, из которых, как вы думаете, взрослый шахтер не смог бы добывать руду. Так Ферди получил свой первый перерыв."И он продолжил рассказывать мне, как они нашли богатую залежь руды, наполовину скрытую деревянным ограждением склона. Они не осмелились вырубить бревна, но Кадек ночь за ночью самостоятельно спускался вниз и опустошал карман с помощью шахтерских инструментов своего отца, таская добытую в шахте грязь в мешках и продавая ее государственной штамповочной фабрике в Ора Банде. ‘Грязный кривой маленький ублюдок!’ Это было сказано без злобы, почти ласково. ‘Никогда не выдавай нас. Просто уехал в Сидней, и я больше о нем не слышал, пока он не приехал в Кал'бут год назад в поисках перспектив на никель для какой-то ничтожной маленькой компании, которую он основал.’ Он ослабил хватку, затем наклонился вперед и раздавил муху на ветровом стекле большим пальцем. ‘Значит, у тебя есть ученая степень’. Казалось, это раздражало. ‘Ну, ты просто запомни это, Алек — но для меня не было бы никакой перспективы в Блэкридже’. Маленькие глазки уставились на меня из-под потрепанной шляпы. ‘Я нашел это, видишь’.

Теперь мы были в центре Боулдера, и он повернул налево, следуя указателям Камбалды. ‘А как насчет того рудника, о котором вы спрашивали, — Golden Soak? Размыв, да?’ Я ничего не сказала, и он рассмеялся. ‘Золото. Меня не интересует золото. Ферди Нор. Но теперь медь...’ Он резко затормозил, сворачивая на боковую дорогу на окраине, по бокам которой стояли дома из рифленого железа, некоторые из них были немного больше лачуг. ‘Ты добрался до Нуллагина?’

‘Да, я был там несколько часов’.

‘Что сказал аво?’

‘Ничего’.

Я не знаю, поверил он мне или нет. Асфальт закончился, и мы оказались на покрытой черным песком дорожке, которая тянулась через плоскую пустошь к длинным стенам золоторудных отвалов. ‘Ладно, мы поговорим об этом позже — когда уладим дело с Блэкриджем’.

Стенки хвостохранилища отливали золотом в косых лучах солнца. Они были огромными, как египетские гробницы. Одинокий пони с сомнением смотрел на нас, когда мы поворачивали на юг, колеса вспахивали песок, такой мелкий и черный, что он походил на угольную пыль, а впереди был одинокий дом, стоящий в тени двух тощих смолистых деревьев. Уродливая жестяная ограда была ржавой, и там, где она не поддерживалась старыми железными опорами, она провалилась внутрь. Мы остановились в вихре пыли рядом с парой ржавеющих колес тягача, которые служили для обозначения входа. ‘Ну, вот и все", - сказал он и выбрался из машины.

Я достала свой чемодан с заднего сиденья и последовала за ним через разбросанных кур ко входу на веранду. Как и у других домов, которые я видел, у веранды была изящно изогнутая жестяная крыша, но она была ветхой, в дырах виднелись неровности. В жаркой тишине тяжело висел запах свиней. Он кивнул на лачугу из рифленого железа. ‘Болото вон там, когда ты захочешь’. Он поднялся по ступенькам веранды и отодвинул сетку от мух. ‘Эдит!’

‘Это ты, Крис?’ ответил женский голос, тонкий и высокий, с нотками нервозности в нем.

‘Со мной приятель Ферди’.

‘Иду’.

Я поставила свой чемодан, и он повел меня в гостиную. Было прохладно и темно, окна закрыты ставнями, мебель в викторианском стиле с кружевными занавесками, даже салфетки против макарон, старинный предмет и безупречно чистый. В дверях появилась маленькая высохшая женщина, она стояла в нерешительности, расчесывая прядь волос. ‘Ты ничего не говорил о компании сегодня вечером, Крис’.

‘Не знал, так как я мог?’ Он назвал ей мое имя, и она вышла вперед, чтобы поприветствовать меня, вытирая руки о фартук. Ее рукопожатие было на удивление крепким, кожа сухой и твердой. ‘Я полагаю, ты голоден’. Она улыбнулась мне, ее глаза были почти зелеными в лучах солнечного света. ‘Все готово. Мне осталось только уложить еще одно место.’

Мы поели на кухне за просто выскобленным столом, холодную ветчину и маринованные огурцы с жареным картофелем и густым сладким индийским чаем. Эдит Калпин почти не разговаривала, изящно ковыряясь в еде из большого фарфорового чайника, стоявшего перед ней. Я был голоден и очень устал после долгой поездки на юг, но я подумал, что пришло время выяснить, чего именно Кадек хотел от меня. Калпин, похоже, не знал. ‘Он расскажет тебе, когда вернется из Перта. Я отправил ему телеграммой результаты анализа, и с ним будет босс "Лоун Минералс". - Он сделал глоток чая, шумно втягивая его с набитым ртом. "Все , что я знаю, это то, что он ожидает, что ты расскажешь Лесу Фримену всю подноготную о геологии этого района. Он все продумал. Видишь, ты эксперт.’

- Когда ты его ждешь? - спросил я. Я спросил.

‘Понедельник. Он собирается позвонить мне.’

Это не дало мне много времени, и вскоре я обнаружил, что он почти ничего не знал о геологическом строении страны. Он мог бы предоставить мне результаты геохимических и геомагнитных исследований, проведенных по различным заявкам, но он не мог объяснить скопления госсана и аномалии, обычно связанные с сульфидными минералами, или даже разумно поговорить о теории ультраосновных соединений. ‘Тебе лучше первым делом в понедельник утром съездить к Петерсену. Либо Пит, либо кто-то из Western Mining. А вот и кузнечное дело. Он знает никелевый пояс так же хорошо, как и кто-либо другой.’

‘ А как насчет Горной школы? - спросил я. Я спросил. ‘Ты знаешь там кого-нибудь?’

‘Нет’.

‘Кенни любит", - сказала его жена. ‘Если бы Кенни был здесь —‘

‘Ну, он не такой’. Он допил остатки чая и поднялся на ноги. ‘Мне лучше уйти сейчас’.

‘Я испекла для тебя яблочный пирог’. Ее голос звучал обиженно.

Он покачал головой. ‘Рэд только что прибыл из страны мулга за Уорбертоном, и я хочу заполучить того або, который был у него с собой’.

‘Дик Гнарлбайн?’ Ее голос был ледяным. ‘Это неправильно, ты пьешь с черным’.

‘Кто сказал что-нибудь о выпивке?’ Он рассмеялся. ‘Все в порядке. Я собираюсь влить немного ликера в этого ублюдка, прежде чем кто-нибудь из моих приятелей доберется до него. ’ Он повернулся ко мне. ‘Рэд снимал к северу от ствола, в направлении Клаттербакса, говорит, что они наткнулись на группу туземцев, которые шли на восток от Разочарования’. Он потянулся за своей шляпой. ‘Несколько кружек пива, и Дик расскажет мне все, что знает’.

‘Это неправильно", - устало повторила она.

‘К черту, правильно это или нет. Если он узнал что-то, что принесет нам удачу, тогда, я не думаю, что ты стал бы так чертовски высокомерно заявлять о том, что я налил пару кружек пива одному або. ’ Он нахлобучил шляпу на голову. ‘Увидимся утром", - сказал он мне и вышел. Мгновение спустя мы услышали, как хлопнула дверца ute, взвыл стартер.

‘Ты не должен обращать внимания на Криса", - сказала она, когда звук двигателя затих на трассе. ‘У него была тяжелая жизнь’. Она слегка вздохнула. ‘У нас обеих есть’. И она подошла к духовке и достала пирог, суетясь надо мной, пока подавала его. ‘Вы задавали много геологических вопросов. Я надеюсь, ты больше так не сделаешь. Это расстраивает его. Он не геолог.’

‘Нет, я это понимаю’.

‘Он даже не старатель, не совсем’.

Пирог был вкусным, и я сказал ей об этом.

Она улыбнулась, и я мельком увидел девушку, которой она когда-то была, до того, как сухой воздух и тяжелая жизнь иссушили ее. ‘Не хотите ли еще чаю?’

Я позволяю ей наполнить мою чашку, чувствуя ее одиночество, ее потребность выговориться. Но мир, в котором она жила, был ограниченным, ее мужа большую часть времени не было дома, а ближайший дом находился в пятнадцати минутах ходьбы через пустырь. ‘Это лето я терпеть не могу. Я с юго-Запада, из Йигарупа, и я скучаю по деревьям. Я вырос в окружении огромных лесов карри, а море было не более чем в двадцати милях отсюда.’ Она слегка пожала плечами. ‘Есть места и похуже, чем Калгурли, я это знаю. Но январь, и следующий месяц тоже — жара, и мухи, и пыль от отходов, это сводит с ума.’

Ее семья была мелкими фермерами, владевшими несколькими загонами и примерно пятьюдесятью акрами леса. Так она познакомилась со своим мужем. Он только что вернулся с войны, работал на лесопилке в Пембертоне, а по выходным рубил лес для соседнего фермера. ‘Крис перепробовал почти все за те двадцать четыре года, что мы женаты. Какое-то время он держал овцеводческую ферму, большое заведение на окраине Нулларбора. Он был мясником, затем доггером. Я думаю, что ему больше всего нравилось доггинг. Он прошел всю Пилбару, живой кустарник и сам по себе. И у меня родился ребенок. Я не был слишком одинок. Но Кенни уже вырос , и, наконец, мы пришли сюда. Именно никелевый бум вернул Криса к жизни. Он отправился в Камбальду бурильщиком. Затем вверх по Лавертон-уэй. Теперь он предоставлен сам себе и называет себя старателем, и все, о чем он думает, это разбогатеть.’ Ее тонкие губы растянулись в грустной улыбке. ‘Если бы он когда-нибудь это сделал, я не думаю, что мы знали бы, что с этим делать, не сейчас’.

Тогда я спросил ее о руднике, но она мало что смогла мне рассказать, только то, что это недалеко от Ора Банда, и она не думала, что это принесет им много пользы. ‘Даже такое место, как Блэкридж, в наши дни стоит денег. Крис - всего лишь агент. Его купил мистер Кадек.’

Я думаю, она бы продолжала говорить до конца вечера, но я хотел размять ноги, пока не стемнело. Она провела меня через холл и показала в маленькую комнату с односпальной кроватью и самодельными полками, заваленными образцами горных пород, все с аккуратными этикетками. Там был письменный стол с видавшей виды пишущей машинкой, а над ним еще одна полка, заставленная книгами по геологии, физике, металлургии — "Принципы геохимии" Мейсона, "Элементы минералогии", "Элементы геологии для австралийских студентов", "Атомная структура минералов" Брэгга; я не видел этого со студенческих лет.

‘На самом деле это комната Кенни’.

‘Да, я догадался об этом’.

‘Сейчас ему двадцать три, он по-настоящему умный мальчик. Тоже крепкий — не беспокойный, как его отец.’ Она улыбалась. ‘У меня есть его фотография в гостиной, если вы хотите взглянуть на нее’. Она пошла и взяла ее, и я обнаружил, что смотрю на фотографию высокого, худощавого парня с чертами его матери, проступающими сквозь клочковатую бороду, непокорной копной светлых волос, падающих на его лицо. ‘Это было снято в тот день, когда он ушел из Горной школы. Он там преуспел очень хорошо.’ Она сказала это с материнской нежностью, добавив: ‘Он должен вернуться со дня на день’.

Я спросил ее, где работает его исследовательская группа, но она не знала. ‘Где-то к северу от Леоноры’. Она смотрела на фотографию. ‘Он и Крис — ‘ Она колебалась, нервно обхватив пальцами рамку. ‘Я не знаю, в чем дело, но молодежь, похоже, смотрит на деньги не так, как мы, пожилые люди. Но он счастлив, это главное. Кажется, интересуется минералами ради них самих.’ Снова это колебание, как будто она хотела сказать мне что-то еще. Но затем она радостно сказала: ‘Что ж, теперь я тебя покину. Мне нужно прибраться, а еще нужно покормить свиней. Я приготовлю тебе бутерброды и кофе, когда ты вернешься.’

Я поблагодарил ее, и она на мгновение замерла, ее глаза заметались по комнате. Наконец она ушла, тихо закрыв за собой дверь. В комнате было душно, и я распахнул ставни, глядя на груду ржавеющего железа и стены хвостохранилищ, красные в лучах заката за рваной жестяной оградой. Рядом со столом стоял умывальник с тазом и кувшином из голубого фарфора. Вода была чуть теплой, но, по крайней мере, она смыла дорожную пыль с моей кожи. Затем я вышел из дома, направляясь через пустошь к хвостохранилищу.

Стены, когда я добрался до них, были высотой около тридцати футов, их покатые склоны, изредка проливавшиеся дождем, отражали алый цвет закатного неба. Поднялся ветер, и когда свет померк и наступила темнота, я вышел через ущелье между двумя отвалами, откуда открывался вид на то, что выглядело как вода, над которой висел белый морской туман, и линию стенки гавани, еще одну из тех чудовищных отвалов.

Я постоял там некоторое время, ощущая странность этой земли, которой я посвятил себя. И не только земля, но и люди тоже. То, как они вели себя, как они говорили, весь их взгляд. Прежде всего, отдаленность этого. Я чувствовал себя в миллионе миль от всего, что знал раньше, и, стоя там, глядя на это затянутое туманом море, которое было не морем, а заполненной пылью равниной, я осознал необходимость чего-то, с чем я мог бы отождествить себя, — надежного якоря для моего одиночества. И когда наступила ночь, и я вернулся по своим следам, медленно возвращаясь назад по похожим на могилу глинобитным стенам, обратно через ту черную песчаную пустошь к безлюдной изоляции дома Калпинов, я думал о Джанет и образцах породы, которые я взял у Голден Соак, задаваясь вопросом, что покажет анализ.

Было темно, когда я вернулся в дом со звездами, бледное мерцание которых очерчивало десны и лачугу, служившую им уборной. В хижине была сетка от мух, а также дверь. Внутри была кромешная тьма, никакого света и запах дезинфицирующего средства. И когда я вышел, у меня внезапно возникло ощущение, что за мной наблюдают. Я остановился, почувствовав запах свиней, тишину вокруг, отсутствие ветра и мягкий свет масляной лампы в доме. И тогда я увидел это, фигуру, стоящую неподвижно, такую неподвижную, такую черную, что это мог быть пень от дерева.

Я постоял там мгновение, прикованный к месту, чувствуя что-то примитивное. А затем фигура сдвинулась, и черное лицо аборигена с низким лбом появилось из тени, когда он беззвучно двинулся в мою сторону.

‘Чего ты хочешь?’

Его рука протянулась и сжала мою руку, толстые губы шевельнулись под широким носом; все, что я услышала, это имя Крис.

‘Его здесь нет’, - сказал я ему.

‘Где? Где я его нахожу?’

‘Он уехал в Калгурли’. Я колебался. ‘Ты Дик Гнарлбайн?’

‘Ам’. Глубокий грудной звук, утвердительный.

‘Он ищет тебя’.

‘Его не найти’. И он добавил: "Я снимаю, как он долго ходит по красной. Когда я возвращаюсь, белая девчонка говорит что-то плохое. Ты скажешь ему, Крис. Белокожий парень говорит что-то плохое. У тебя есть его пиво?’

Я покачала головой, чувствуя себя неловко от прикосновения его руки с твердой кожей.

‘Ты скажешь ему, Крис. Человек из Камбальды говорит, что это нехорошо.’

‘Что они говорят —’ - спросил я.

Но он больше ничего мне не сказал. Он просто сказал: "Скажи ему, Крис’. Затем он ушел.

Я вошел в дом, и Эдит Калпин ждала меня с кофе и бутербродами на кухне, и ее голос был тонким и жалобным. Я не рассказал ей об аборигене, и как только я смог соблюсти приличия, я отправился спать.

Должно быть, я действительно очень устал, потому что не просыпался до тех пор, пока Эдит Калпин не принесла мой завтрак на подносе. ‘Подумал, что ты захочешь немного поваляться, учитывая, что сегодня воскресенье’. Было почти половина одиннадцатого, и ее муж уже ушел. Я вообще не видел его в тот день. Большую часть этого времени я провел в комнате Кенни, изучая его образцы и читая все, что мог найти, связанное с геологией Австралии. Здесь было не так жарко, как в Пилбаре, и вечером я прошел пешком всю Золотую милю. Мне нужно было побыть наедине, чтобы подумать; кроме того, упражнение немного сняло боль от долгой поездки на грузовике с моих мышц.

В ту ночь я рано лег спать и проснулся с первыми лучами солнца. Был понедельник, Калпины уже встали, и к тому времени, как я оделась, дом наполнился запахом жарящегося бекона. На кухне было жарко, яркий свет лился из окна с противомоскитной сеткой, и мы ели наш завтрак в тишине. Калпин поставил перед собой шахтера из Калгурли, его жена читала письмо. ‘Кенни говорит, что они почти закончили с этим исследованием’. Она посмотрела на дату. ‘Это среда. Он желает нам обоим счастливого Нового года.’

Ее муж хмыкнул, но ничего не сказал, его глаза затуманились. Послышался звук машины, и она подняла голову, ее тонкие сухие волосы образовали золотой ореол. Машина остановилась, и она поднялась на ноги, когда дверь веранды открылась и женский голос позвал ее. Это Мюриэл, ’ сказала она. ‘Может быть, он позвонил ей’.

Пока она выходила из комнаты, я рассказал Калпину о его посетителе двумя ночами ранее, и когда я повторил то, что сказал абориген, он перестал есть и наклонился вперед, вытаращив налитые кровью глаза. ‘Что ты имеешь в виду — что-то плохое?’

‘Только это. Я не знаю, что он имел в виду. Но он хотел тебя видеть.’

‘Тупой ублюдок!’ - пробормотал он. ‘Я искал его по всему городу’. Он оглянулся через плечо. Дверь была открыта, слышался шепот женских голосов. ‘По какому поводу он хотел меня видеть?’ В его голосе чувствовалось напряжение, его глаза изучали мое лицо.

Я пожал плечами. ‘Я сказал тебе, что он сказал. Какой-то белый человек, очевидно, добивался его.’

‘Кто? Он сказал, кто?’

‘Нет. Он просто просил передать тебе. И он попросил пива.’

‘Он пил, не так ли?’

Но я не мог ответить на это. Я не знал, пил он или нет.

Хлопнула дверь веранды, и Эдит Калпин вернулась на кухню. ‘Мюриэл только что звонил мистер Кадек", - сказала она. ‘Он хочет, чтобы ты немедленно ему перезвонила’.

Калпин повернулся на своем стуле, солнечный свет упал на его лицо. Возле его левого уха виднелся шарик засохшей крови, а его кожа имела неприятный цвет. На мгновение ему, казалось, было трудно переключить свои мысли. ‘Чего хочет Ферди?’ Он хмурился, его голос был медленным и тяжелым.

‘Она не сказала. Просто чтобы позвонить ему, и это было срочно.’

Он вернулся к своему завтраку, уставившись на остатки бекона. Затем он отодвинул тарелку, сложил газету и налил себе еще чашку чая.

‘Нам следовало бы поставить телефон здесь", - сказала его жена.

‘Ты говоришь это каждый раз, когда мне звонят", - прорычал он. Затем добавил: "Возможно, мы так и сделаем, когда эта сделка завершится’. Он выпил свой чай быстрыми глотками, затем неуклюже поднялся на ноги. ‘ Ты идешь? - спросил я.

Я кивнул и пошел за образцами горных пород, которые все еще были в моем чемодане. Я засунул четыре из них в карманы брюк и вышел, чтобы присоединиться к нему в машине.

Мы остановились у второго дома на грязной улице, ведущей к Камбалда-роуд, и его не было около десяти минут. Микки Маус отправился в специальный рейс. Это MMA, местная авиакомпания. Ферди хочет, чтобы мы встретили их в аэропорту.’ И он добавил: "Пиво и сэндвичи в Ora Banda, и ты должен привести себя в порядок, чтобы ответить на все вопросы, которые может задать этот парень Фримен’.

Я напомнил ему, что еще даже не видел шахту, но он только сердито посмотрел на меня. ‘Какое, черт возьми, это имеет значение? Шахта - это мой голубь. Все, что Ферди хочет от тебя, - это геологическое ноу-хау.’ И он добавил: ‘Они будут здесь около полудня. Это дает вам три часа.’

Выехав из Боулдера, мы выехали на грунтовую дорогу, идущую параллельно Золотой Миле, солнце палило вовсю, а шахты выглядели так, словно армия провела кампанию в пустыне по изуродованной пустоши. ‘Я высажу тебя на Макдональд-стрит. С одной стороны находится Western Mining, с другой - Горная школа. А Смити обычно в баре Palace около одиннадцати. Я заеду за тобой туда в одиннадцать сорок пять. Верно?’

ДВА

До аэропорта было не намного больше пары миль, но Калпин, сидевший за рулем мрачный и напряженный, не говоря ни слова, показался намного длиннее. И я думал о своем интервью с Петерсеном, размышляя, задавать вопросы или держать рот на замке.

Когда Калпин высадил меня на Макдональд-стрит, я не пошел в Western Mining или Горную школу, а направился прямиком в Petersen Geophysics, которая находилась в Маритане, недалеко от железнодорожного моста. Петерсен был в деле, и когда я показал ему образцы, он согласился со мной, что это похоже на сурьму. Он был крупным мужчиной с длинным загорелым лицом и волосами цвета выгоревшей соломы. Он положил один из образцов под микроскоп и кивнул. ‘Золото выглядит аппетитно, по крайней мере, в пять унций’. У него был сильный акцент, его манеры ни к чему не обязывали. ‘ Сурьма— ‘ он пожал плечами. "Это пусть скажут в лаборатории. Хочешь, я сделаю тебе анализ?’

Я кивнул и спросил его, как скоро он сможет это сделать. Нас занесло снегом, если можно так выразиться в этой чертовой стране.’ Большие зубы обнажились в усмешке. Кроме того, это совсем другой тип придурков. Большинство наших лабораторных тестов на никель. Нас никогда раньше не просили проводить тесты на сурьму.’ Однако, в конце концов, он согласился сделать это в срочном порядке, я думаю, потому что был заинтригован. И как только это было улажено, я спросил его о Блэкридже.

‘ Блэкридж? Ты спрашиваешь о Блэкридже — почему?’ Его грифельно-серые глаза смотрели на меня поверх микроскопа. И когда я сказал ему, что собираюсь днем осмотреть шахту, он сказал: ‘Блэкридж не такой’. Он поднял образцы. ‘Это рифовый кварц, не так ли? Но черная каша - это поверхностная пыль. Половина работы моей лаборатории связана с пылью, собранной на поверхности. Геологически это древняя страна, и поскольку горсть пыли, поднятая на поверхности, может указывать на структуру породы под землей, людей легко обмануть. Ты знаешь Криса Калпина?’

Я кивнула, и он мгновение пристально смотрел на меня. Затем он, казалось, принял решение. ‘Ладно. Ты спрашиваешь Криса, откуда взялась эта пыль. Я спрашиваю его — прошлой ночью в the Pal. Я говорю, этот ублюдок, которого ты даешь мне на уровне? Да, говорю я ему, там есть никель. Но есть и некоторые слухи. Знаешь, что он мне сказал?’ Большие зубы открылись в такой широкой улыбке, что он был похож на лошадь, готовую заржать. ‘Пит, - сказал он, - занимайся своими погаными делами, или я засуну эти твои надгробия так глубоко тебе в глотку, что они прокусят тебе задницу’. Лошадиная пасть широко раскрылась, раздался порывистый рев смеха. ‘Итак, я думаю, что это тот парень, которого я больше не хочу. Никель — тьфу!’ Он поднялся на ноги и похлопал меня по спине, все еще заливаясь смехом, его кулак был подобен забивной машине. ‘Я говорю тебе, потому что ты здесь новенькая, и мне нравится твоя страна. Англия хороша с зеленой травой и деревьями, как Швеция, а? Так что будь осторожен. Так вкуснее.’ Он снова с интересом разглядывал образец в своей большой руке. ‘Я говорю своему парню, что результаты тебе нужны завтра. Может быть, ты понимаешь это, может быть, нет. Мы делаем все, что в наших силах, да?’

Самолет опаздывал, парковка уже была забита машинами, когда мы подъезжали. Калпин отключился, затем повернулся ко мне. ‘Я не знаю, что у Ферди на уме, но эта сделка важна, понимаешь’. Он мгновение смотрел на меня, его руки сжимали руль. Затем он вышел, и я последовал за ним в пассажирский терминал с деревянной верандой.

Специальный рейс направлялся на север после Калгурли, и здание было переполнено мужчинами, направлявшимися в буш или обратно в города железорудной компании. Они были в шортах или длинных брюках цвета хаки, в широкополых шляпах, у некоторых были рюкзаки. Там было несколько женщин и детей, и таких же, как мы, которые встречали людей с самолета, но в этом месте все еще царила пограничная атмосфера. Внутри было темно после слепящей жары снаружи. Калпин заговорил с менеджером станции, направлявшимся в Виттенум, а я вернулся на веранду, где было прохладнее, и легкий ветерок поднимал пыль над летным полем.

Вскоре я услышал гул самолета, заходящего на посадку из-за терминала. Через несколько минут Кадек вышел бы из игры, ожидая, что я помогу ему продать негодный рудник. О да, я не собираюсь притворяться, что это свалилось на меня само собой, так что я не знал, что делаю. Я не зря потратил те несколько часов, которые провел в одиночестве тем утром.

Самолет, когда я его увидел, был низко над горизонтом. Я закурил сигарету и облокотился на балюстраду, наблюдая за самолетом, который начал широкий круг по летному полю. Одна из Cessnas, припаркованных на площадке перед домом, с ревом ожила. На него погрузили исследовательскую группу, и теперь он взлетал, стремясь к концу взлетно-посадочной полосы. Мой взгляд снова переключился на приближающийся самолет, отливающий серебром на солнце.

Я наблюдал, как он поворачивает на траекторию полета для посадки, и мой разум все еще пребывал в нерешительности. Я думал о том, что сказал английский геолог, которого я видел в Western Mining. Картер уделил мне большую часть часа, я думаю, потому, что он слышал о Trevis, Parkes & Pierce, а я использовал название моей старой фирмы в качестве представления. ‘Это уникально", - сказал он. ‘Большая часть Австралии уникальна, флора, фауна - и геофизическая природа страны. Она плоская и сухая. Эрозия происходит на месте, из-за ветра и резких перепадов температуры. Не происходит поверхностного перемещения почвы, не происходит осушения русел рек.’ Он на мгновение отвлекся, рассказывая о золотых находках, которые были сделаны ранее в этом столетии. Они были сделаны на площади около миллиона квадратных миль, в основном в матовых и ультра-матовых породах пояса зеленого камня. Те же породы, которые могли бы производить никель. Это были архейские породы докембрийского щита, который покрывал почти половину Австралии, выходя на поверхность в блоке Йилгарн, области на юго-западе, которая была размером с Британию, а также в меньшем блоке Пилбара, и продолжаясь вплоть до Центра, где Щит был покрыт песком и гравием. И затем он повторил то, что сказал Петерсен— ‘Вы можете ходить по Йилгарну и Пилбаре, твердо зная, что то, что вы найдете на поверхности, является точным указанием на скальное образование под землей’.

Он говорил о фондовом рынке и прихлебателях в баре Palace, но он рассматривал это в перспективе как неизбежный побочный продукт бума, и мораль этого его не беспокоила. Тот факт, что масса австралийцев сошла с ума от азартных игр и могла обжечь пальцы, не имел никакого значения для того, что происходило на земле, за исключением того, что многие бесплодные районы, как оказалось, были именно такими.

Самолет заходил на посадку, его колеса коснулись взлетно-посадочной полосы, выпустив облачко дыма из раскаленных на солнце шин. Кадек принадлежал к миру денег, который процветал на слухах, на просочившейся информации и сомнительных донесениях разведчиков. И все же его мир и мир Картера были частью той же суматохи возбуждения, которая началась с Камбальды и человека по имени Коусилл, которые искали образцы горных пород в его гараже более десяти лет назад, когда уран был тем, что все искали.

Я затушил сигарету, когда высококрылый "Фоккер Френдшип" развернулся в конце взлетно-посадочной полосы, ярко сверкнув металлом на солнце. Я снова подумал о Петерсене, о том, как он посмотрел на меня, когда я спросил его о Блэкридже. Я пожалел, что упомянул об этом при том уродливом шведе. Это только усложнило проблему. И вот самолет был здесь, рев его двигателей заглушал все звуки, когда он заходил на стоянку. Шум стих до шепота, подпорки перестали вращаться, затем фюзеляж разверзся, когда в него уперся трап , и пассажиры начали выходить. Кадек был одним из первых, его смуглое лицо оттеняла панама, и он был одет в светло-голубой костюм.

Он увидел меня, кивнул и подошел, держа под мышкой тонкий портфель. ‘Рад видеть тебя снова. Ты получил мою телеграмму? Хорошо. Крис сказал мне, что ты приехал.’ Он сжал мою руку, его глаза встретились с моими, холодные и расчетливые. А затем он представил своего спутника, скромно одетого мужчину с круглым дружелюбным лицом. ‘Это Лес Фримен. Он председатель и управляющий директор Lone Minerals, небольшой, но очень перспективной компании, базирующейся в Сиднее.’ Он оглянулся на меня, что—то было в его глазах - вопросительный знак, вызов? Лес, я хотел бы познакомить тебя с Алеком Фоллзом из "Тревис, Паркес и Пирс". Он здесь для одного из крупных лондонских шахтерских домов. Блэкридж - один из потенциальных клиентов, на которого его попросили обратить внимание.’

Я должен был сразу все отрицать, но я был настолько ошеломлен неприкрытой ложью, что просто стоял там, ничего не говоря.

Он пристально наблюдал за мной, тонкая линия его рта была такой же, какой я ее запомнила, похожей на стальной капкан. И он вспомнил название фирмы, в которой я работала, когда мы виделись в последний раз. "Ты уже был в Блэкридже?" - спросил я. Я услышала, как сказала "Нет", и он кивнул. Я мог видеть, как крутятся колесики в его голове, как он собирался справиться с этим. И я просто стоял там, молча, задаваясь вопросом, что я за человек. Позже, конечно, я сказал себе, что это была вина Фримена за то, что он был таким тупым. Но это не дает тебе прощения, а Фримен был достаточно милым парнем, даже если он был бухгалтером.

"Где Крис?" - спросил я. Кадек заглянул внутрь терминала, увидел его и резко, повелительно дернул головой, что заставило Калпина поспешно выйти. ‘Ты забронировал для нас номер во дворце?’

Калпин кивнул. ‘Мне повезло, меня отменили. Но это всего лишь одна комната. Тебе придется поделиться.’

Кадек взглянул на Фримена, который кивнул. ‘Хорошо, тогда поехали’. Когда мы двинулись к юте, он опустился рядом со мной, тихо говоря. ‘Лес ничего не знает о добыче полезных ископаемых. Но его компания остро нуждается в перспективе, в чем-то, чем он мог бы накормить рынок.’ Он схватил мою руку, сжимая ее. ‘Не настаивай слишком сильно. И сохраняйте научность. Твои наблюдения немного за пределами его понимания. Но не слишком. Понимаешь?’

Я кивнул. Я все правильно понял. ‘Мы поговорим об этом позже’. Я сказал. ‘После того, как я увижу шахту. И я хочу, чтобы мои собственные образцы были проанализированы.’

Затем он остановился. ‘Почему? Что ты имеешь в виду?’ Он смотрел на меня, черты его лица были жесткими и напряженными. Но затем он улыбнулся, сознательное усилие. ‘Тебе не о чем беспокоиться’, - пробормотал он, похлопывая меня по руке. ‘Анализ верен. И это было сделано независимой фирмой.’

‘Я знаю. Я видел Петерсена.’

‘Тогда о чем ты беспокоишься?’ Его голос заскрежетал.

"Поверхностная грязь", - сказал я.

‘И ты хочешь покопаться — сделай свою собственную проверку, а?’ Его лицо все еще было расплывчатым в улыбке, но я могла чувствовать его гнев. ‘Что ж, позволь мне сказать тебе, я сам кое-что проверил. Начнешь вести себя неловко, и я немедленно свяжусь с иммиграционным департаментом Содружества. Я не играю на такие деньги в перчатках’. А затем он внезапно предложил мне 2000 долларов — за то, чтобы помочь мне встать на ноги здесь. Он улыбнулся. Это была прямая взятка, и мы оба знали это, наши глаза встретились, каждый оценивал другого, просчитывал. - Тебе не о чем беспокоиться, - повторил он. ‘У Petersen Geophysics хорошая репутация’. Он посмотрел вперед, туда, где его напарник и Фримен остановились у машины. ‘И если кто-нибудь возьмет банку, то это Крис’.

Это было сказано хладнокровно и без намека на какое-либо сожаление.

‘ Ты хочешь сказать, что в случае неприятностей ты бы ...

‘Я ничего не имею в виду’, - отрезал он. ‘Я просто говорю тебе. Фримен может заполучить любого геолога, который ему понравится. Грязь с поверхности, которую он соберет, подтвердит процентное содержание никеля Петерсена, и ты в безопасности, что бы ни случилось, теперь, ты хочешь денег или нет?’

Я колебался. У меня осталось меньше двадцати долларов, и мне нужно было заплатить за этот анализ. Это была манна небесная, и я услышал свой вопрос: ‘У тебя есть это с собой — наличные?’

Он кивнул, все еще пристально наблюдая за мной, когда мы двинулись дальше, чтобы присоединиться к остальным. ‘Алек отправляется с нами на шахту", - крикнул он Фримену. ‘Если у тебя нет возражений? Он еще не видел этого, только цифры анализа. Сегодня утром он был в геофизической лаборатории, проверял Петерсена.’

Это была тридцатимильная поездка в Ора Банда, и я сидел сзади под палящим солнцем. На Брод-Эрроу мы свернули с шоссе Леонора на грунтовую дорогу, пыль струилась за нами, а грузовик дребезжал по ребристому покрытию. Это была жаркая, неудобная поездка. Я был один на заднем сиденье, мои плечи упирались в раскаленный металл кабины, мои глаза были полузакрыты от яркого света, я наблюдал, как по обе стороны от меня струятся десны, пот высыхает на моем теле, когда я думал о том, что я мог бы сделать с этими двумя тысячами, а Голден Замочи еще Балаведру. Это была перспектива начать все с чистого листа, которая поддерживала меня в течение долгих часов на борту корабля, пересекающего весь мир, и теперь этот шанс появился. Я всегда считал себя счастливчиком, человеком, который мог дотянуться до звезд и ухватиться за то, чего другие были слишком напуганы, одиночкой, для которого успех был важнейшей жизненной силой. Может быть, именно поэтому я выбрал майнинг. Горшок с золотом на краю радуги.

Если бы мой младший брат был жив, все могло бы быть по-другому. Но он родился мертвым, и после этого моя мать больше не могла иметь детей. Итак, я был единственным, и мне пришлось компенсировать всех остальных. По крайней мере, я думаю, что это было так, необходимость соответствовать ожиданиям моей матери. И так, всякий раз, когда у меня не получалось, я убеждал себя, что у меня получилось. Снова моя мать, потому что мой отец был чиновником местного правительства, геодезистом в отделе планирования, и она выбрала мне роль пирата, того, кто мог жить за счет своего ума и подняться прямо на вершину. Она была амбициозной, и всегда жила немного не по средствам, с деньгами было туго. Итак, деньги стали важны, особенно после того, как я приобрел Rosa.

Роза! Это была не любовь. Я понял это только сейчас. Она была просто самым красивым существом, которое я когда-либо видел. И поскольку другие мужчины хотели ее, я должен был заполучить ее для себя. Я закрыл глаза. Боже! Как я тосковал по ней, по этому стройному красивому телу, идеальной груди и по тому, как она сидела, совершенно естественно, но ее ноги бессознательно располагались в неприкрытом приглашении. Казалось неуместным думать о Розе во время этой ухабистой, пыльной поездки, но у меня не было женщины уже более двух месяцев, и в этой жаркой стране я чувствовал потребность. Я тоже хотел выпить. И тогда я подумал о пробах камня , которые я оставил Петерсену, и о той девушке — золото и сурьма, и вздернутый носик, все эти веснушки, похожие на золотые крупинки. Жар полыхал, и моя кровь пульсировала, но это было не то же самое — не было видения, чтобы удовлетворить мою потребность.

Я все еще мечтал о Розе, когда десны отвалились, и я увидел следы старых горных работ в красной почве по обе стороны от нас. Грузовик замедлил ход. Мимо нас проехала машина, и сквозь пелену пыли я увидел деревянный фасад отеля, пустой и безлюдный. Затем мы оказались на широкой грязной улице, по бокам которой стояли пустые здания; старый концертный зал, а напротив него, на другой стороне, еще больше пустых зданий — мясокомбинат и слова Ora Banda Dining Rooms на выцветшей доске объявлений. Две или три усадьбы, и все. Город-призрак, все здания деревянные, с жестяными крышами, окруженные ржавым мусором из выброшенного домашнего оборудования и старых брошенных автомобилей.

Поднявшись на небольшой подъем, мы миновали Государственную батарею с ее дробилкой и небольшой свалкой отходов. Выглядело так, как будто им все еще пользовались. Вскоре после этого мы свернули с грунтовой дороги на тропу, которая беспорядочно вилась через кустарник, красный гравий был покрыт черными сугробами, похожими на остатки тележки с углем, и повсюду насыпи земли отмечали неглубокие шахты ушедших золотоискателей, ржавые развалины их лагерей. Мы обогнули конец линии траншей и остановились возле двух брошенных самосвалов, которые лежали на боку, отслаиваясь на солнце. Дорожка, по которой они бежали, проржавела, наполовину погребенная под тонким слоем занесенного ветром песка. Мы были в роще камеди с бронзовой корой.

Калпин вылез, посмотрел на меня, его глаза щурились от яркого света. ‘Достаточно горячий для тебя?’ Он ухмыльнулся мне. ‘Как насчет чего-нибудь выпить, а?’ Он сунул руку в кабину и бросил мне банку пива. Я открыла его и сделала большой глоток, затем выбралась и присоединилась к остальным. Они стояли в тени, пили пиво и ели сэндвичи, глядя через плоскую площадку, изрытую старыми выработками, на бревенчатый ствол, возвышающийся над зияющей дырой, и Калпин говорил: ‘Я помню это до войны, когда открыли Три-восемь. Тогда в отеле была команда по крикету и футбольная команда , и в этом отеле кипела жизнь.’ Он говорил об Ора Банде. ‘Не потребуется много усилий, чтобы он снова загудел — просто нанесите никелевый удар вместо золотого’.

Кадек ничего не сказал. Как и Фримен. Они смотрели в сторону шахты с тарельчатым днищем и ржавыми тросами, навитыми над хвостохранилищем. Ползали мухи, было жарко, как в печи, пиво было слишком теплым и сладким. Под моими ногами был черный песок и маленькие кусочки кварца, сверкающие белизной на солнце. Я наклонился и подобрал горсть крошечных камешков, матово-черных с металлическим отливом и гладких, как хорошо размятые пастилки. Не далее как этим утром я видел образцы, очень похожие на них, в стеклянных витринах музея горной школы. Австралийцы?’ - Спросила я, протягивая их Калпину.

Но он не знал. Говорят, метеориты — обломки из космоса. Земля здесь повсюду кишит ими.’ Он посмотрел на Фримена. ‘Хочешь сначала взглянуть на шахту? Затем я покажу вам, где человек Петерсена подобрал грязь со следами никеля.’ Мы оставили наши пивные банки мерцать на солнце и пошли к шахте в облаке мух. Если бы не мухи, солнце и ржавый мусор, это было бы идиллическое место, листья камеди колышутся на ветру, а стволы от серебристых до бронзовых.

Возможно, Фримен и не очень много знал о добыче полезных ископаемых, но у него был острый деловой склад ума, и он задавал правильные вопросы. Кадек играл очень хладнокровно и тихо, как будто его не очень заботил результат, все время полагаясь на меня и оставляя у Фримена впечатление, что на наживку охотилась рыба покрупнее, чем его маленькая компания.

Сама шахта была заброшена в 1959 году, и хотя опорные балки вокруг верха шахты все еще были крепкими, она обрушилась сама по себе примерно на тридцать футов вниз. Участок, на котором были получены образцы, содержащие никель, находился примерно в пятистах ярдах к северо-востоку от ствола шахты. Он ничем не отличался от остальной части этой страны, за исключением того, что был немного выше, на горном хребте, который заканчивался у шахты. ‘Это все часть собственности", - сказал Калпин. ‘Они назвали его Блэкридж из-за Черного хребта, который находится на возвышенности к северу отсюда."Конечно же, это австралийцы дали ему такое название. Они лежали здесь очень толстым слоем, черными сугробами, которые подчеркивали каждую легкую неровность поверхности.

Кадек, стоящий рядом со мной, вытер лоб. ‘Помнишь, я писал тебе о своей рассылке? Это запущено сейчас, и все, что мне нужно, - это первоклассный геолог. Тебе интересно?’ Он бросил на меня быстрый косой взгляд. ‘Ты бы заработал кучу денег, вложившись в акции, которые мы даем чаевые’. Он улыбнулся заговорщической улыбкой, как будто мы уже участвовали в этом вместе. Затем он повернулся к Фримену. ‘Просто рассказываю Алеку о моей рассылке. Может быть, я сделаю что-нибудь об одиноких минералах через месяц или два.’

Приманка была настолько очевидной, что я не мог поверить, что Фримен клюнет на нее. Но такого рода разговоры интересовали его гораздо больше, чем геологическая теория ультраосновных отложений. Он видел результаты анализа, прочитал осторожное письмо Питерсона, но почва, на которой мы стояли, была почти такой же, как на хребте, красный гравий с вкраплениями кварца и россыпью черных австралитов. ‘Каково ваше мнение?’ он спросил меня.

Я пожал плечами. ‘Я рассказал вам все, что мог, о геологии этого района. Кроме этого, я знаю не больше, чем ты.’

‘Но ты отправишь отчет в свою фирму’. Казалось, он принял мое молчание за подтверждение. ‘Что-нибудь еще, что ты хочешь, чтобы я увидел, пока я здесь?’ - спросил он Кадека.

‘Нет. Не забывайте, что это не претензия. Тот, кто покупает Блэкридж, владеет землей, всем — в общей сложности более квадратной мили. Это момент, который следует иметь в виду.’ Кадек улыбнулся. ‘Хорошо посмотри в своем следующем отчете’. И он кивнул Калпину, и они направились обратно к юте.

Это оставило меня наедине с Фрименом. ‘Я так понимаю, вы просматриваете несколько потенциальных клиентов?’ Я не ответил, и он добавил: ‘На самом деле, Блэкридж не имеет для тебя большого значения’.

‘Я не могу ответить на этот вопрос", - сказал я. ‘Нет, пока мы не проведем геохимическое исследование или IP-опрос. Тогда любая аномалия, которую мы обнаружили, должна быть подтверждена бурением.’

‘Конечно’, - Он на мгновение замолчал. И затем он сказал: ‘Я хотел бы сделать тебе предложение’.

Остальные были вне пределов слышимости, и я до сих пор не могу решить, Кадек ли подговорил его на это или это была его собственная идея. То, что он предложил мне, было опционом на 5000 акций Lone Minerals по их текущей цене 29 центов, если я подпишу независимый отчет, излагающий в геологических терминах перспективы его приобретения Blackridge. Короче говоря, он предлагал мне выступить в качестве консультанта по добыче полезных ископаемых для его компании. ‘В частном порядке, конечно’. И он добавил, что у информационного бюллетеня Ферди уже есть влиятельные подписчики. Если потенциальный клиент выглядит хорошо на бумаге и он даст ему чаевые, акции резко пойдут вверх, как сейчас на рынке.’ Это были его точные слова, предложение, сделанное совершенно открыто, как будто это была самая естественная вещь в мире. ‘Ну, что ты на это скажешь?’

Что я мог сказать? Не было смысла отказываться, когда я уже увязла глубже, чем он предполагал. ‘Откуда берутся акции?’ Я спросил.

‘Из моих собственных запасов. Я, конечно, дам тебе письмо.’

Должно быть, я был не в своем уме. Если бы я не приняла его предложение … Но какого черта! Это принесло деньги в мой карман, когда я в них нуждался, и вы не можете получить их обоими способами. ‘Хорошо", - сказал я, и он кивнул, как будто ему не приходило в голову, что у меня могут быть моральные сомнения.

Мы вернулись в Калгурли сразу после четырех, и я писал свой отчет в маленькой душной комнате, которую забронировали для них во дворце. Это было в конце извилистого коридора, который тянулся по всей длине здания, и единственное окно выходило во двор, откуда доносилось щебетание голубей, дремлющих на крышах. Кадек подошел и прочитал это до конца, затем он попросил меня изменить одну или две фразы, добавить один или два абзаца. ‘Это должно решить дело", - и он отсчитал обещанные мне деньги от пачки банкнот, которые были у него в портфеле. "Вложи эти деньги в акции, которые я тебе скажу, и у тебя не будет трудностей с тем, чтобы содержать себя здесь’. Он хотел, чтобы я как можно скорее переехала в отель Palace и отправляла ему по почте еженедельный отчет о собранной мной информации. ‘Есть что-нибудь по поводу слухов о месторождении меди? Нет? Что ж, я буду время от времени сообщать вам о перспективах, на которые я хочу, чтобы вы присмотрелись повнимательнее.’

Полагаю, я должен ненавидеть этого человека. Но я этого не делаю. Трудно ненавидеть человека, у которого есть драйв и энергия, отвага, чтобы попытаться построить финансовую империю, не опираясь ни на что более существенное, чем его ум. Умный, эгоистичный, хладнокровно безжалостный — он был всем этим. И беспорядок, в котором я сейчас нахожусь, был результатом его разработки. И все же я не виню его. Он был частью необузданности этой части Австралии.

Он попросил девушку на ресепшене напечатать отчет на гостиничном блокноте. Это гарантировало, что в течение часа все это будет в баре Palace, вероятно, поэтому он вернулся в свой номер, чтобы позвонить.

Пока его не было, я выпил пару стаканчиков с Фрименом, и он написал мне записку, в которой описал этот вариант. ‘Это был хороший отчет", - сказал он. ‘Как раз то, что мне было нужно — особенно та часть о том, что Блэкридж находится в исключительно перспективном районе со встроенной инфраструктурой’. Это было предложено Kadek, целый абзац, в котором подробно описывались экономические преимущества его близости к Калгурли с опытной рабочей силой, водоснабжением, автомобильными дорогами, железной дорогой, фактически всеми объектами для ввода рудника в эксплуатацию без огромных затрат, связанных с аналогичными перспективами глубоко в глубинке. ‘Я думаю, вы обнаружите, что предложенный мной вариант с лихвой окупит любые неприятности, которые могут возникнуть у вас с вашей фирмой’.

Я должен был быть предупрежден этим, но он уже спрашивал меня, какие еще перспективы мне было поручено изучить, и я думал о Golden Soak. ‘Если найдешь что-нибудь стоящее, дай мне знать. Lone Minerals - это новая технология флотации. У нас есть наличные, и вы не останетесь в проигрыше. Хорошо? И он дал мне свою визитку с адресом компании в Сиднее.

Кадек присоединился к нам, улыбаясь и заказывая напитки. ‘Что ж, Лес. выпьем за то, чтобы Блэкридж был золотым дном’. И он поднял свой бокал, он знал, что сделка была почти заключена. ‘И я имел в виду это, когда писал статью об одиноких минералах’.

Мы выпили еще, затем он сказал Калпину, чтобы он оставил Фримена и себя улаживать детали. ‘Возвращайся около восьми. К тому времени мы должны закончить.’ Он посмотрел на меня: ‘Может быть, увидимся утром. Мы успеем на обратный рейс в Перт в семь пятьдесят.’ Затем он повернулся к Фримену и предложил перекусить, выбросив нас обоих из головы.

Калпин молча отвез меня обратно к себе домой. На протяжении всей Золотой мили он не произнес ни слова, и только когда мы проезжали Боулдер, я поняла, что у него на уме. Ферди сказал, что ты переедешь в the Pal. Собираешься выступить в роли его разведчика, да?’

‘Что-то вроде этого", - пробормотал я.

‘А как насчет меня? При чем здесь я?’ Он сердито смотрел на меня. ‘Он дал тебе две тысячи, верно? Господи! Я не получаю от сделки больше этого, и именно я нашел Блэкриджа для него.’ Он доводил себя до бешенства, боясь, что я вмешиваюсь в партнерство. ‘Ну, я тебя предупреждаю. Ферди - безжалостный, кровавый ублюдок. И меня не отстраняют только потому, что у тебя лучшее образование, понимаешь. Ты сломаешь свою румяную шею однажды темной ночью, если попробуешь здесь что-то подобное.’

Тебе не о чем беспокоиться, ’ сказал я ему. Но я не думаю, что он мне поверил. Он был подлым ублюдком, и лелеять обиду было как наркотик; это приглушало боль от неудачи.

‘Теперь, если бы у вас была наводка на этого парня Макилроя’. Он искоса поглядывал на меня, на его грубом лице играла заискивающая улыбка. ‘Ты сказал мне, что был в Нуллагайне и видел это або’.

‘Да’.

‘ И он тебе ничего не сказал?

‘Ничего такого, что что-то значило. Человек, которого вы хотите, - это Фил Уэстроп, и вы ничего от него не добьетесь.’

‘Старатель, да?’ Он пристально посмотрел на меня, затем перевел рычаг переключения передач на вторую, когда мы свернули на рыхлую песчаную трассу. Он больше ничего не сказал, молча лелея свою обиду. Это чувство обиды было бы трудно выносить весь вечер, если бы его сына не было дома. Он сидел на ступеньках веранды и поднял глаза, когда мы въезжали, лицо немного тоньше, чем на фотографии, и облупилось от солнца, волосы длиннее, но все равно сходство с его матерью было явным.

‘Ты только что поступил?’ - спросил его отец.

”Примерно час назад.’

Это было их приветствие, и ни в их лицах, ни в тоне их голосов не было никаких признаков привязанности. ‘Тебе придется лечь на диван. Алек снял твою комнату.’

Мальчик кивнул, пристально глядя на меня бледно-зеленоватыми глазами. ‘Так я и понял’. Он улыбнулся и протянул руку. ‘Я Кенни’. Улыбка растянула корку язвы в уголке его рта, в его глазах появились морщинки, в них был глубокий интерес, который был очень личным.

‘Ты уже выпил свой такер?’

‘Нет. Мама сказала подождать нашего гостя.’

Калпин что-то проворчал и, отодвинув защитную сетку, позвал свою жену. Затем он повернулся обратно к своему сыну. Видишь там что-нибудь интересное? Есть какие-нибудь вероятные перспективы?’

‘Мы делали магнитную съемку с воздуха. Вы не видите перспектив с высоты птичьего полета, не тогда, когда вы все время смотрите на приборы.’ Его рот скривился в озорной усмешке. ‘Хотя я видел много roos. В основном красного цвета.’

‘Боже мой! Ты пил декко в стране никеля к северу от Леоноры, и все, о чем ты можешь говорить ...’ Калпин осекся, подозрительно глядя на сына. ‘Ну, когда ты не наблюдал за дикой жизнью, ’ саркастически сказал он, - может быть, ты нашел время выпить с кем-нибудь из парней Посейдона’.

‘Конечно’. Мальчик кивнул, стоя там, ничего не предлагая.

‘Ну, и что они тебе сказали?’

‘Ничего. Они были бурильщиками, вот и все.’

Враждебность между ними была очевидна, и дело было не в разрыве поколений — это был конфликт личностей. Калпин поправил свои брюки. Он стоял ко мне спиной, темная кожистая кожа его шеи представляла собой сеть складок, въевшихся в красную пыль. Гнев, который копился в нем всю дорогу от Дворца, вырвался бы наружу, если бы его жена не появилась в дверях с экранами от насекомых, чтобы сказать, что ужин готов. "Что случилось сегодня?" - спросила она. ‘Этот человек, которого мистер Кадек привел с собой, покупал Блэкридж?’

Калпин кивнул. ‘Сейчас они выясняют детали’.

‘Что ж, это уже кое-что", - едко сказала она, и я мельком увидел, как туго стало в этом полуразрушенном доме.

Затем мы пошли на кухню, и за все время ужина Калпин не произнес ни слова. Говорил Кенни, его мать слушала, они двое, очевидно, были очень близки. Это была первая съемка с воздуха, и он был очень доволен. После еды, когда его отец вернулся во Дворец, он вышел и сел со мной на веранде в сумерках и некоторое время рассказывал о своих исследованиях, не так, как он говорил об этом за едой, а как один геолог другому. Они искали никель и медь на арендованной площади почти в 300 квадратных миль, и когда я спросил его, нашли ли они что-нибудь, он пожал плечами:

‘Одна область, которая, возможно, аномальна. Вот и все. Но мы не будем привязывать. Пока нет. Ходят сильные слухи, что правительство намерено пресекать все новые претензии. Если это произойдет, у Компании будет больше времени для завершения опроса. Они начнут геохимические работы, как только будут проанализированы результаты магнитометра, которые мы получили в этой поездке.’

Он взял палочку и начал рисовать эму на черном песке. В следующий раз он хотел найти работу на северо-Западе. Он много слышал об этом от своего отца, и теперь геологи заявляли, что это будет следующая область, которая привлечет внимание старателей. ‘Ты только что оттуда, не так ли?’ И поскольку он был таким парнем, каким и был, переполненным теорией, которую теперь отчаянно хотел применить на практике, я немного рассказал ему о Гаррети и о том, как был открыт Golden Soak.

Это рудник, о котором мой отец наводил справки.’ Он оторвал взгляд от своего рисунка. ‘Ты пытаешься это купить? Ты поэтому был там, наверху?’ И когда я спросил его, почему он думает, что это продается, он сказал: ‘Просто кое-что, что я услышал прошлой ночью. Мы были в отеле в Леоноре, праздновали окончание нашего опроса, и этот парень, с которым я разговаривал — он был из Marble Bar, кажется, какой-то торговец недвижимостью, — он говорил об этом. Я не помню всего, что он сказал, я к тому времени уже много выпил, понимаете, но это сурьма, не так ли?’

Полагаю, мне следовало догадаться, что люди в Пилбаре должны были знать все об этом руднике, но все равно для меня стало шоком услышать, как он так небрежно упомянул о содержании сурьмы. Он тоже знал о ценах на сурьму, даже знал причину резкого роста стоимости минерала: ‘Основной источник - Китай, и они прекратили поставки на Запад, запасаясь на случай возможной войны с Россией’. И затем он снова спросил меня, собираются ли люди, от имени которых я действовал, покупать ее.

‘Я ни для кого не играю", - сказал я. ‘И в любом случае это не продается’.

Он начал обводить контур кенгуру, склонив голову в сосредоточении. ‘Ты снова отправишься туда’.

Я мгновение не отвечал, думая о Джарре Джарре и о том, что это может значить для них. ‘Это зависит от результатов анализа’.

Он поднял глаза, быстрым движением головы отбросив свои светлые волосы назад. ‘Значит, у вас есть образцы?’ Его голос был нетерпеливым, глаза сияли неподдельным интересом. В конце я отвел его в его комнату и показал кусочек рифового кварца Golden Soak. У него был дешевый студенческий микроскоп, и он вынес его на веранду, где отражатель мог ловить последние лучи заходящего солнца. Его волнение, когда пятнышки золота проявились в виде крошечных кусочков металла, встроенных в кристаллы кварца, было заразительным. Но даже под микроскопом серые пятна сурьмы по-прежнему проявлялись только в виде подтеков. ‘Если анализ будет хорошим, и ты снова пойдешь туда, могу я пойти с тобой?’

Я рассмеялся. ‘Я не могу позволить себе помощника’.

Но он не хотел, чтобы ему платили. Он просто хотел научиться. ‘Тебе это ничего не будет стоить, и я мог бы все организовать для тебя. У одного моего друга есть старый "Лендровер", который он позволил бы мне взять напрокат, и если вы остановитесь в кемпинге ...’ Он смущенно рассмеялся, зная, что позволил своему энтузиазму улетучиться вместе с ним. ‘Я никогда не проводил практических исследований под руководством кого-либо с вашим опытом’.

‘Посмотрим, как пройдет анализ", - сказал я. И после этого мы поговорили о майнинге в целом. Он работал над обзором IP-адресов в Сент-Айвсе - ‘Это другая сторона дамбы, которая пересекает соленое озеро под названием Лефрой, к югу от Камбалды’. Он провел геомагнитную съемку местности близ горы Йиндарлгуда к востоку от Калгурли, другую - в районе Лавертона. Он рассказал о микрозондовых анализах и о том, как они показали содержание кобальта в пентландите и никеля в пирротине. Это был лабораторный материал, все очень технично, и вскоре мы углубились в природу и происхождение сульфидов и ультраосновных соединений. На веранде гулял легкий ветерок, и мы оставались там, разговаривая, пока его мать не позвала нас на кофе и домашнюю выпечку.

Почти сразу после этого я легла спать, но в комнате казалось душно, и я долго не могла уснуть. Около полуночи меня разбудил хлопок дверцы с антикрылом и приглушенный гул голосов. Они поднимались и опускались, почти неслышно; затем внезапно голос Калпина, громкий и невнятный от выпитого: ‘Ты снова это говоришь, парень ...’

Тишина и горячий ветерок, дребезжащий в бледном квадрате окна. Затем снова зазвучал хриплый голос, сначала льстивый, затем быстро нарастающий от гнева: ‘Я надрываюсь, рискуя своей шеей, чтобы дать тебе то, чего у меня никогда не было, а ты швыряешь это мне в лицо. Ты маленькая глупышка, ты не знаешь, что такое жизнь. А теперь, давай ... — послышался звук потасовки, за которым последовал удар и грохот чего-то падающего.

Тогда я уже встал с постели, но, хотя двигался быстро, Эдит Калпин была впереди меня, дверь гостиной была открыта, и ее фигура вырисовывалась в свете факела. За ее спиной я мог видеть смятое постельное белье на диване и Калпина, стоящего над своим сыном, его большие руки сжимали его плечи, тряся его. Маленький столик лежал на боку, фарфоровая ваза, разбитая вдребезги, валялась на полу. И Кенни, с порезанной губой и сочащейся кровью, говорящий шепотом.

Эдит Калпин закричала на своего мужа, и он повернулся и уставился на нее, выставив вперед свою бычью голову. ‘Возвращайся в постель, женщина’. В его голосе, все еще тяжелом и невнятном, звучала твердая властность, и когда она бросилась на него, он отшвырнул ее назад. Она упала на диван, белая грудь вздымалась над розовой ночной рубашкой, волосы растрепались, внезапная ненависть вспыхнула в ее глазах.

И тогда он увидел меня. ‘Ты думал оставить это при себе, не так ли?’ Он покачивался, его лицо блестело от пота, маленькие глазки были жадными. Он много выпил. ‘Думаешь, я не знаю цены сурьмы?’ Он отпустил Кенни и сделал шаг ко мне, его губы изогнулись в легкой улыбке. ‘Ты встаешь между мной и моим сыном, и я сверну тебе шею из-за тебя’. Теперь его глаза были злыми, гнев подпитывался алкоголем в нем. Он внезапно стал опасен. Я стояла в дверях, готовясь к встрече с ним.

Кенни смотрел на меня, порезанная губа распухла, а в глазах был испуг. ‘ Мне п-жаль, ’ пробормотал он.

Я начал что-то говорить, а затем отвернулся и вернулся в свою комнату. Я знал, что это никуда не годится. Он боялся своего отца, и я ничего не мог сделать, чтобы помешать ему говорить. В любом случае, сейчас нет смысла.

Я слышал, как Эдит Калпин вернулась в постель, звук ее плача был слышен через перегородку. Вскоре после этого за моей дверью послышались шаги ее мужа. Между ними не было слов, только звук его движений, когда он разделся и лег в постель рядом с ней. Затем наступила тишина, дом погрузился в неподвижность. Казалось, что даже ветерок снаружи стих.

Когда я проснулась, солнце уже взошло, обжигая мое лицо, на кухне засвистел чайник, в коридоре за моей дверью послышались шаги. Калпин доедал половину своего завтрака, когда я вошла на кухню. Его маленькие, налитые кровью глаза быстро взглянули на меня, затем вернулись к яичнице с беконом, которую он сосредоточенно ел, а его жена у плиты не смотрела на меня, ничего не говорила. Она была крепко зажата, как будто отчаянно пыталась сдержать свои эмоции. Кенни нигде не было видно.

Запах кофе и жарящийся бекон были единственными приятными вещами на кухне в то утро, и я ела в тишине, которая была напряженной из-за невысказанных слов. Эдит Калпин была в халате из бесформенного ситца и сидела там, попивая кофе, ее большие зеленоватые глаза были устремлены на мужа, она внезапно!) со стуком поставила чашку. ‘Кенни ушел’. Ее голос дрожал.

Он допил свой кофе и вытер рот тыльной стороной ладони. ‘Пора этому мальчику повзрослеть’. И затем он посмотрел на нее: ‘Если бы ты не бросила своего второго, ты бы не баловала его так, как баловала’.

Мгновение они смотрели друг на друга враждебно и без понимания. Затем Эдит Калпин начала плакать, слезы беззвучно капали из ее усталых глаз.

Мы почти сразу же отправились во дворец, Калпин вел машину в тишине. После того, как он припарковал машину, он не вышел, но повернулся ко мне и сказал: ‘Я думаю об этом Golden Soak. Ты собираешься сказать об этом Ферди?’

‘Нет смысла, пока я не узнаю, что это за анализ’.

‘Но если это хорошо и рудник выставят на продажу — ‘ В его налитых кровью глазах был лукавый, нетерпеливый взгляд. ‘Я помню старую Комету. Это был рудник де Берналеса, один из немногих хороших, которые у него когда-либо были. Поднимитесь по дорожке от Marble Bar, сразу за бассейном Чайнамена. В то время я был совсем маленьким. Отправился туда, чтобы разбогатеть, и закончил тем, что служил за стойкой бара в the Ironclad.’ Он улыбался сам себе, в нем все еще чувствовалось нетерпение, так что на мгновение он выглядел моложе. ‘Вот откуда я знаю о де Берналесе и его финансах Содружества’. Он схватил меня за руку, неожиданно настойчиво. ‘Моя доля в сделке с Блэкриджем истекает через неделю или две, а этот рудник Golden Soak небезопасен, Кенни говорит, что я всегда хотел вернуться в Пилбару, и ’ если бы мы могли купить это дешево — ‘ Он оставил все как есть, очевидно, довольный тем, что ясно изложил свою позицию. ‘Ты думаешь об этом, а?’ И он выбрался из машины и пошел в отель.

Десять минут спустя мы все четверо были на аэродроме. И последнее, что сказал мне Кадек перед тем, как сесть в самолет, было: ‘Ты вложил половину из этих двух тысяч в Lone Minerals. Но не ждите. Сделай это сегодня.’ Он был расслаблен, почти развязен. ‘Я скажу тебе, когда продавать. И оставайся на связи.’ Он протянул мне визитку. ‘Вот мой номер телефона. Позвони мне в Перт, если будет что-нибудь срочное. В противном случае еженедельный отчет письмом.’

Мы поехали обратно другим маршрутом, мимо большой стоянки для караванов, вяло умываясь на конвейере, а жара уже была невыносимой. ‘Я буду в Приятеле в полдень", - сказал Калпин, высаживая меня в "Петерсен Геофизикс". ‘Мы можем поговорить об этом потом за пивом’. Шкура мужчины была почти невероятной.

Петерсен уже был в своем кабинете. ‘С твоим анализом все в порядке’. Он одарил меня зубастой улыбкой и сильно хлопнул по спине. ‘Золота в среднем 53/4 унции. Примерно так я и думаю. Содержание сурьмы не такое хорошее, более изменчивое — 2,1%, 3,4, а в третьем образце 0,2%. Хорошо?’ Он передал мне отпечатанный отчет аналитика вместе с моими образцами, и я заплатил ему его гонорар из пачки заметок, которые дал мне Кадек. ‘Теперь ты пойдешь и подумаешь о том, что тебе делать дальше, а?’ Казалось, он искренне доволен хорошими результатами. ‘Кроме того, у меня есть письмо для тебя — его доставил сын Криса Кенни этим утром’.

Я прочитал это, когда шел к центру города. Это было длинное, невеселое объяснение его отношений с отцом, и закончилось оно так: Я понимаю, что то, что вы мне сказали, было конфиденциальным, но он способен на все, когда на него наваливается груз. Я должен немедленно уехать отсюда, так что, если ты снова собираешься на север, пожалуйста, позволь мне поехать с тобой.Он дал адрес друга, у которого остановился, и я подумал, не тот ли это друг, у которого был арендованный "Лендровер".

Офис местного биржевого маклера представлял собой туристическое и страховое агентство в кирпичной части здания Palace. Я договорился о покупке 3000 одиноких минералов, как только открылся рынок в Перте, а затем отправился в "Калгурли Майнер" на Ханнан-стрит. Это было странное место, магазин, торгующий канцелярскими принадлежностями, книгами и открытками, газету выпускали в убогих маленьких офисах в задней части. Девушка в конце концов достала копии файлов за 1939 год, и когда я сказал ей, что хочу посмотреть их отчет об исчезновении Макилроя, она сразу же нашла его для меня. Забавно, ты второй человек, который просит об этом. Примерно неделю назад здесь был мужчина.’ Она даже запомнила его имя — Кадек. ‘Я никогда раньше не слышал такого названия’. Она была крупной девушкой, лет двадцати пяти, и она нависала надо мной, пока я читал отчеты, которые охватывали около трех недель. ‘За все время, что я здесь, никто не спрашивал у меня досье 1939 года, а теперь вас двое за неделю’.

Я переворачивал страницы, быстро читая. В нем было указано имя аборигена, который нашел пустой брошенный автомобиль, и я записал его, а также имя констебля, который осматривал грузовик и организовал поиски тела Макилроя. На работе с ним был хорошо известный местный следопыт, но он ничего не нашел. Пустой грузовик был обнаружен 2 июня, а Макилроя в последний раз видели живым в Нуллагайне пять месяцев назад, 5 января. Затем он объявил, что отправится в синеву по загородной трассе, которая ответвляется от линии телеграфа в Этель-Крик, но люди в усадьбе Этель-Крик сказали, что он туда не звонил, и они не видели его машину или какие-либо признаки следов. И затем этот абзац:

Тайна, окружающая его исчезновение, неизбежно породила ряд слухов. Наиболее настойчивым из них является то, что вместо того, чтобы направиться на восток от Этель-Крик, он сначала отправился в усадьбу Джарра-Джарра своего партнера, Большого Билла Гаррети, и что именно оттуда он, наконец, предпринял свою злополучную попытку обнаружить своего сказочного монстра. Нет никаких доказательств, подтверждающих это, и с учетом отношений между двумя мужчинами, возникших после нецелевого использования денег банка Пэтом Макилроем, это кажется крайне маловероятным.Действительно, у полиции есть заявление мистера Гаррети, категорически отрицающего это.‘ У меня есть несколько заметок, если ты хочешь их посмотреть. - Я чувствовал тепло ее тела, склонившегося надо мной. ‘Я прочитал все, что мы напечатали о Макилрое на днях. Это такая странная история, что я подумал, может быть, я мог бы продать ее журналу.’

Ее заметки были напечатаны на машинке и очень содержательны. Она не только рассказала подробности о его связи с Биллом Гаррети и о том, как он вкладывал банковские депозиты, но и о его прошлом. И именно там, в информации о его личной жизни до того, как он приехал в Калгурли, меня потрясло имя Уэстроп, которое смотрело на меня из машинописного текста.

Макилрой родился в районе Кингс-Кросс в Сиднее в 1901 году, старший из семи детей. Оба его родителя были ирландцами, а его отец был зазывалой букмекера. Он вырос на ипподромах. В 1926 году он стал клерком биржевого маклера, а на следующий год женился на Элспет Джулии Уэстроп, дочери покупателя шерсти для английской компании. У них было двое детей, оба мальчика, и именно после рождения второго он покинул Сидней и отправился сколачивать состояние в Калгурли.

‘Что случилось с семьей?’ Я спросил.

Она пожала плечами. ‘Они никогда не приезжали в Западную Австралию. Двое сыновей погибли на войне, жена в 1984 году.’

‘Знаете ли вы что-нибудь о семье жены? Были ли у нее братья, например?’

Но она не знала. ‘Здесь есть только один человек, который был хоть сколько-нибудь близок с Пэтом Макилроем — я бы предположил, что она, вероятно, какое-то время была его любовницей. Она немного ведьма и слишком любит бутылку, но, возможно, она сможет тебе рассказать.’

Она дала мне адрес женщины, я поймал такси и сразу же поехал туда. Это была маленькая лачуга ржавого цвета на повороте грунтовой дороги с видом на работы старого Железного герцога. Она была хрупкой и не слишком чистоплотной, ее голова тряслась, когда она говорила, слова вырывались с тихими вздохами. Да, она помнила Пэта Макилроя, но ее голос звучал неуверенно, и я предположил, что он был лишь одним из многих. Его жена? Она покачала головой. ‘Пэт она не нравилась. Ни ее семья. Назвал их чертовыми "похитителями овец’. Она уставилась на меня жаждущим, расчетливым взглядом. Заскочи в отель, дорогуша, и попроси у них бутылочку "Глэдди", как обычно. Может быть, тогда я вспомню еще что-нибудь.’

Но я не думал, что она знала намного больше, и я уже собирался уходить, когда она покачала головой в мою сторону и сказала: "Ее брат однажды приходил сюда, устраивая ад. Теперь я это вспомнил. Он был высоким мужчиной среднего роста, а я тогда был молод.’ Она улыбнулась, кивая. ‘Еще больше способов исправить мужчину ...’ Улыбка превратилась в хихиканье. ‘Видишь ли, в то время я получил дозу аплодисментов’.

Она тоже дала это Макилрою? Или, возможно, все было наоборот. Я не мог заставить себя спросить ее об этом. Это отвратительное занятие - пытаться взглянуть на природу человека, который мертв более тридцати лет, глазами престарелой шлюхи. Но, возвращаясь в центр Боулдера, я не мог отделаться от мысли, что венерическое заболевание могло быть причиной безрассудства, которое он проявил в конце, рискуя собственной жизнью.

Я поймал такси, все еще чувствуя себя нечистым, как будто я сам общался с этой женщиной, и поехал в дом Калпинов, чтобы забрать свой чемодан. Эдит Калпин выглядела так, как будто она снова плакала, ее лицо было очень бледным, а глаза покраснели. ‘Если увидишь Кенни, скажи ему, чтобы возвращался домой. Все будет в порядке.’ И она добавила: "На самом деле, он - все, что у меня есть’. Печаль в ее голосе была печалью одиночества.

Возвращаясь в Калгурли, я попытался сосредоточиться на Голден Соак и на том, что я скажу Эду Гаррети, когда доберусь до Джарра-Джарры. Но воспоминания об этих двух женщинах, казалось, доминировали в моих мыслях — таких разных, и все же обе они столкнулись с пустыми жизнями, которые зашли в тупик. И Вэстроп. Если он действительно был племянником Макилроя, то его присутствие в Нуллагайне имело смысл только в том случае, если он знал что-то, чего, казалось, не знал никто другой.

Был почти полдень, и я зашел к брокеру, чтобы узнать, что ему пришлось заплатить 32 цента за акцию. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘На Сиднейской бирже они котируются по 34’. Он дал мне контракт, и я заплатил ему наличными, и я договорился, чтобы он перевел мне деньги, когда я проинструктирую его о продаже.

Этот контракт, маленький клочок бумаги — трудно объяснить, что это значило для меня. Бык вышел оттуда другим человеком. Двадцать четыре часа назад я был практически на мели. Теперь у меня были наличные в кармане и доля в стране. Я был частью австралийского минерального бума, разделяя восторг других игроков рынка. Это придало мне чувство необычайной уверенности, когда я вернулся в такси и меня отвезли по адресу, который дал мне Кенни. Это было на углу Кэссиди и Читам, выкрашенный в зеленый цвет дом с верандой, выходящей на площадку для отдыха, и снаружи стоял пыльный, видавший виды "Лендровер".

Оглядываясь назад, я не могу винить Кенни за то, что он решил поехать со мной на север. Он не был жестокосердным или более невнимательным, чем другие молодые люди его возраста. И он был глубоко привязан к своей матери. Но у него была своя жизнь, и он категорически отказывался возвращаться и снова встречаться со своим отцом. ‘Это бы не сработало. Этого никогда не было, и никогда не будет.’ Его губы дрожали, когда он говорил это, а в глазах был испуг. ‘Я должен уйти. Пожалуйста …"Он был так похож на свою мать, что я не мог отделаться от мысли, что они двое, такие близкие все эти годы, были одним из факторов отчаянного стремления Калпина разбогатеть, потребности проявить себя.

Молодой человек, у которого он остановился, был сокурсником в горной школе. Его отцом был Джим Моррис, гранильщик с магазином на Ханнан-стрит, где он продавал полудрагоценные украшения, сделанные им самим. Теперь бизнес был налажен так, что другие энтузиасты приносили ему камни. Ему и его сыну больше не нужно было выходить на улицу и выкапывать для них окаменелости, отсюда и доступность Land-Rover. Это и энтузиазм Кенни решили меня.

Остаток дня пролетел незаметно, пока мы проверяли автомобиль и ходили по магазинам в поисках необходимых нам припасов и оборудования. Миссис Норрис накормила нас рано, и когда закат разгорелся до зловещего пурпура, я выехал из Калгурли по дороге на север, к Леоноре, Кенни сидел рядом со мной, поджав губы и молча.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Эд Гаррети

ОДИН

Мы ехали всю ночь, сначала по асфальту, единственной трассе с бордюрами из красного гравия, затем по грязи. И местность, в ясном безоблачном рассвете, плоская, как сковорода. Мы были в северной части блока Йилгарн, метаморфизованная порода, сплошная тарабарщина, гравий выветрился на месте, почти никаких водотоков, но перед тем, как мы наткнулись на Вилуну, было большое соленое озеро. Кенни тогда был за рулем, а я дремал, мои глазные яблоки покалывало от усталости, жара уже нарастала. Я чуть не сбил кенгуру в пасмурный предрассветный час, но здесь, на краю Гибсона, их было немного.

Мы миновали ограду для кроликов, направляясь на запад, к Микатарре, солнце было у нас за спиной, все было очень четким в ясном утреннем свете, грязь дороги красной лентой тянулась через бесконечные заросли шиповника и голые, выжженные солнцем скалы. ‘Как насчет коктейля?’ Тонкая бородка Кенни была покрыта толстым слоем пыли, его длинные волосы развевались на ветру из открытого окна. Его зубы были ровными и очень белыми, когда он улыбнулся мне сквозь пыль. ‘Мне бы сейчас не помешал хороший напиток, а?’

Я кивнул, и он отступил в тень следующего участка мульги. Это была разновидность акации, но тонкая, наполовину засохшая и полная муравьев, от которой перехватывало дыхание. Мухи налетели на нас тучей, как только мы остановились.

Без Кенни мне потребовалось бы три дня, чтобы вернуться в Пилбару. Дело было не только в совместном вождении, но и в том факте, что он знал, как жить в буше — по крайней мере, чем-то он был обязан своему отцу. Через несколько минут у него был разожжен огонь, поджарен стейк и бекон на сковороде. Если не считать мух, это был лучший завтрак, который я ел в Австралии — тишина и огромное ощущение пространства, близкое чувство товарищества. Тогда я был расслаблен, думая о том, как мне повезло, какой чудесный мир. Мы почти не разговаривали после того, как поели, просто сидели, курили и пили густой индийский чай. Это старое—старое геологически.Именно это сказали Петерсен и Картер. Она уникальна.И теперь я был там, смотрел на это, вспоминая их слова, страну, древнюю как мир, и мой разум невольно возвращался к книге Бытия и древним, примитивным богам. ‘Ты много знаешь об аборигенах?’ Я спросил его.

Но он покачал головой. ‘Только то, что рассказал нам офицер по делам туземцев на лекции, которую он читал в школе. Он заставил их казаться замечательными людьми, каждый день в их жизни наполнен азартом выживания. Господи, ты только посмотри на это! Я бы получил отличный кайф, если бы смог выжить здесь в одиночку, без консервов, без канистр с бензином, без оружия, ничего, кроме того, что я нашел и приготовил. Думаю, этот парень был одним из действительно хороших, потому что он говорил о том, что какое-то время жил в Gibson. Чтобы выжить, вот так — ‘ Он покачал своей пыльной головой, в его зеленоватых глазах появился почти мечтательный взгляд, теперь в уголках появились морщинки от солнца. ‘И жить вот так, впроголодь — существовать, не более — и все же Время Мечтать, все их мифы, сложная священная сторона их жизни. После того, как я услышал выступление этого человека, я обнаружил, что смотрю на бедных ублюдков в Калгурли в другом свете. Они очень странные люди, но теперь я их уважаю. Представьте это — там, снаружи ...’ Он мотнул головой на восток. ‘Ничего, кроме твоего ума, знаний, переданных тебе старшими, и твоих голых рук. Я бы не продержался и двадцати четырех часов.’

Позже я должен был вспомнить тот разговор, но в то время, переполненный муравьями и кишащий мухами, я был слишком разгорячен и устал, чтобы обращать внимание на аборигенов, воспринимая его слова как часть дружеских отношений, складывающихся между нами, не более того. Поднялся небольшой ветер, заносящий красную пыль, как реку, через дорогу, и в Микатарре мы остановились, чтобы заправиться и выпить по большому глотку холодного пива. А потом мы направились на север, примерно через пятьдесят миль асфальт сменился грязью, и солнце потускнело из-за коричневого облака песка, принесенного ветром, который покрыл "Лендровер" и нас самих. Это была адская поездка, пока вскоре после полудня ветер внезапно не стих, воздух снова стал чистым, а солнце - жгучим. Сыр и помидоры, долгая сиеста среди призрачных камедей пересыхающего русла, затем снова, когда солнце садится за Гибсона, темные очертания холмов, стоящих как острова в красно-коричневом море. Где-то неподалеку от Мундивинди мы развели костер, приготовили себе еду. ‘Что произойдет, когда мы доберемся до Джарра-Джара?’

‘Я не знаю’. Я был слишком уставшим, слишком разбитым тряской, чтобы думать об этом. Джанет, я знал, была бы рада анализу, но я не был так уверен насчет ее отца. Мы разложили наши пожитки на твердой земле, и, лежа там, глядя на звезды, я пожалела, что не узнала его лучше.

‘Этот человек, Гаррети, какой он из себя?’

‘Все в порядке’.

‘Да, но эти образцы — он о них не знает. Это верно, не так ли? Прошлой ночью ты сказал ...

‘Разве ты не устал?’

‘Да, конечно, я устал’.

‘Тогда иди спать’.

‘Я не могу. Я слишком взволнован.’ Его сигарета светилась в темноте. Со всеми, с кем я разговаривал — я имею в виду старожилов, — они, казалось, знали все о Гаррети и их станции, шахте. Это часть истории Северо-Запада.’ Но я закрыла глаза, и через мгновение журчание его молодого голоса растворилось во сне.

Он разбудил меня вскоре после трех, билли кипел, а звезды все еще были яркими, и полчаса спустя мы снова были в пути. Занимался рассвет, и гора Уэйлбек выделялась солидным горбом на фоне бледнеющего неба, когда я свернул на срез у старого аэродрома, где я ждал, когда Джанет заберет меня. Кенни пошевелился и вытянул ноги. ‘Сколько еще?’

‘Около шестидесяти миль — два часа, если мы не пробьем источник в оврагах’.

‘Господи! Это обратная сторона запредельного.’ Его голос был сонным. ‘Какая эта девушка — крутая?’

‘Она ездит на верблюде, когда они собираются’.

‘Звучит как запеканка на завтрак, и я бы не отказался от хорошего большого стейка’.

Он снова заснул, а я проехал весь оставшийся путь до Джарра-Джарры. Было сразу после восьми, мы пересекли решетку для скота и вышли в загон. Мы поднялись на вершину холма, и там была усадьба, точно такая, какой я увидел ее в первый раз, похожая на заброшенное поселение под палящим солнцем с галахами, стая серых с розовым, вылетевших из-за деревьев при звуке нашего приближения.

Мы остановились в тени, в усадьбе было тихо, ни лая собаки, ни верблюда, притаившегося у дальнего ствола, только катились галахи. ‘Подумай, они начинают с первыми лучами солнца’. Кенни толкнул дверь и неуклюже выбрался наружу. ‘Большинство этих станций в глубинке открываются рано в это время года’. Он думал только о завтраке, на который надеялся. Он последовал за мной между внешними зданиями, через внутренний дворик и в тусклую прохладу комнаты с проволочной сеткой. Было пусто, в доме царила тишина. Я позвал Джанет по имени, но ответа не последовало, тишина отяжелела от жары.

‘Здесь должен быть кто-то поблизости.’ Я прошел в коридор, к двери логова Эда Гаррети. Я подумал, что, возможно, он слушает радио. Я не мог вспомнить, где был утренний коктейль. Но дверь была заперта, на мой звонок никто не ответил. Тогда я попробовала приготовить на кухне. Чайник с чаем и чашки на выскобленном деревянном столе, парафиновая плита остыла, а на ней ничего, кроме чайника, вода в котором чуть теплая. Поток горячего воздуха позади меня, и я обернулась, чтобы мельком увидеть темные глаза, наблюдающие с черного лица. Глаза были огромными. ‘Сара? Сверкнувшие зубы, нервное хихиканье - и лицо чернокожей служанки исчезло. ‘Сара!’ Но к тому времени, как я добрался до двери, она бежала через открытое пространство к каким-то хижинам, бежала, как испуганный олень.

Нам ничего не оставалось, как самим приготовить завтрак, и, покончив с ним, мы сидели и дремали в плетеных креслах в прохладном доме. Мы оба очень устали, и я крепко спал, когда меня разбудил звук автомобиля. Я ожидал, что это будет Эд Гаррети. Вместо этого, это был Уэстроп, который вошел через сетку от мух из внутреннего дворика. Он остановился при виде меня. Я поднялся на ноги, и мгновение мы стояли лицом друг к другу, оба слишком удивленные, чтобы что-то сказать.

‘Чего ты хочешь?’ Я спросил его.

‘Чердак. Где он — все еще в шахте?’

‘Понятия не имею. Мы только что прибыли.’

- А девушка? - спросил я. Он двинулся к проходу.

‘Здесь никого нет", - сказал я.

Затем он сделал паузу, с сомнением глядя на меня. ‘Ты уверен?’ И когда я ничего не сказала, он повернулся и вышел на улицу, и я услышала, как он с кем-то разговаривает. Он вернулся почти сразу, войдя своей прежней развязной походкой, и внезапно я понял, кого он мне напоминает — копателя из австралийской легенды, покрытого боевыми шрамами ветерана войн, которые они вели по всему миру. Дело было не только в том, что на голове у него была широкополая шляпа и длинные брюки цвета хаки, заправленные в высокие ботинки, дело было в продолговатом жестком лице, в пристальных глазах, покрытых морщинками от солнца. Его внешний вид, вся его осанка напомнили мне День Анзака и те фотографии людей в хаки, выбегающих вброд на берег в бухте Сувла со старых военных кораблей, работающих на угле. ‘Ты мог бы мне помочь", - сказал он, стоя в нерешительности. ‘Без обид, а?’ Он улыбнулся, суровый взгляд исчез, и в нем мелькнула теплота.

‘Нет, конечно, нет’.

Он кивнул. ‘Тогда садись. Я хотел бы поговорить с тобой.’ Он опустился в кресло, провел рукой по щетине на заостренном подбородке и уставился на меня, когда я вернулась на свое место. ‘Ты, наверное, единственный мужчина, не считая Гаррети, который годами пил Golden Soak. Ты прошел все уровни?’

‘Кто тебе сказал, что я был там, внизу?’

Пророчество. Ты же не ожидал, что она будет держать это при себе, не так ли? Ты был там, брал образцы руды в ту ночь, когда мы выбросили тебя на шоссе.’ Снова этот проблеск улыбки. ‘То, чего я не ожидал. Но ты был там, внизу, вот в чем суть.’ Он наклонился вперед, положив локти на плетеные подлокотники своего кресла. ‘Вы видели что-нибудь, что показалось вам необычным, что-нибудь странное?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Черт!’ - сказал он. ‘Ты, должно быть, что-то видел. Вы были изрядно потрясены, как гласило Пророчество — и, похоже, не хотели об этом говорить.’

‘Ты был бы потрясен, если бы побывал там", - сказал я ему. ‘Я был предоставлен сам себе, и в любой момент мог произойти еще один обвал’. Но я думаю, он знал, что дело не в этом, потому что он смотрел на меня очень пристально, ожидая, а я вспоминал следы, странную атмосферу на том третьем уровне. ‘К чему ты клонишь?’ Спросила я, внезапно уверенная, что он знает что-то, чего не знаю я.

‘Гаррети", - сказал он. ‘Я хочу знать, что он там задумал внизу’.

‘Разве пророчество не сказало тебе?’

‘О, конечно. Он нашел риф. В ночном пророчестве была пара старателей и несколько водителей грузовиков, которые передавали образцы вашего кварца по всему бару. К настоящему времени почти все в Вашингтоне, должно быть, знают, что он снова нашел риф. Так какой смысл ему работать там в одиночку?’

‘Тебе лучше спросить у него".

‘Я спрашиваю тебя. Образцы, которые ты взял, были взяты из боковой галереи, как гласило Пророчество. За камнепадом, верно?’

Я кивнула, задаваясь вопросом, к чему он клонит, снова видя белизну кварца, вспоминая чувство, близкое к панике, которое охватило меня.

‘Что стало причиной падения?’ И когда я сказал ему, что скала сильно разрушена, падение почти наверняка было местом обвала в 1939 году, он сказал: ‘Смотри. Мы были там прошлой ночью, и его "Лендровер" был припаркован в овраге. Когда мы достигли входа в шахту, мы столкнулись с его овчаркой, которая лаяла во все горло. Затем он вышел, весь покрытый пылью и выглядящий как окровавленный циклоп, с горняцкой лампой, горящей в темноте. Сначала я не увидел пистолет, но я знаю звук затвора, выбивающего патрон из казенной части, слишком хорошо знаю. Чего он так напуган?’

‘Старатели — такие люди, как вы’. Но он покачал головой, и я сидел, уставившись на него, с ужасной мыслью в голове, потому что в нем чувствовалось странное напряжение, скрытое волнение. ‘Он владеет шахтой, так что ты не можешь претендовать.’ Тишина и мысль, растущая в моей голове. - Вы племянник Макилроя, не так ли? - спросил я. Он внезапно замер, его рот был плотно сжат. ‘И ты из Сиднея’.

‘Что, если я такой!’ Морщинки в уголках его глаз углубились, голос стал твердым и безжизненным.

‘Тебе, должно быть, все сорок, и ты никогда в жизни раньше не был в Пилбаре, никогда не проявлял ни малейшего интереса к смерти своего дяди. Почему сейчас?’

‘Это мое дело’.

‘И ты приехал сюда из Дарвина, прямо из больницы. Значит, этому ты научился в больнице — либо там, либо во Вьетнаме.’ Я строил догадки, и выражение его глаз сказало мне, что я был прав. ‘Что это? Что это заставило тебя спуститься вниз, я

здесь и устроиться на работу как можно ближе к Джарра Джарра?’

Затем он встал, направляясь ко мне, и теперь в его глазах читалось напряжение. Я не двигалась, а он стоял там, глядя на меня сверху вниз. Допустим, Макилрой никогда не заходил в "Гибсон"? ’ он наклонился, его лицо было близко к моему. Предположим, он умер прямо здесь?’

Теперь это прозвучало, мысль в моей голове облеклась в слова, и Уэстроп уставился на меня, слегка дрожа, как гончая, взявшая след. ‘Нет", - твердо сказал я. ‘Ты знаешь, где был найден его грузовик. Он умер где-то к востоку от озера Разочарования.’

Он кивнул. ‘Вот такая история’.

‘Ты в это не веришь’.

‘Нет.’ Он все еще стоял надо мной, но более расслабленно, когда медленно сказал: ‘Видишь ли, когда он ушел из Нуллагайна, он не пошел в "Гибсон". Он пришел сюда.’

‘Откуда ты знаешь?’

Он колебался. ‘Хорошо, я тебе скажу. Это был человек по имени Грей. Томми Грей. Он лежал на больничной койке рядом со мной и всю ночь бессвязно рассказывал о своем детстве здесь. Его отец был врачом в этом графстве, так что то, что он сказал, было глупостью, и одной из вещей, о которых он говорил, была смерть Пэта Макилроя.’

- И Макилрой приходил сюда? - спросил я.

‘Томми так и сказал’.

‘Почему?’

‘Я не знаю почему, он просто сделал это, вот и все’.

‘Грей мертв, не так ли?’

‘Да. Умер на следующую ночь, от длинной ножевой раны в кишках начался сепсис.’

‘Другими словами, он был в бреду’.

‘Конечно, он был в бреду. Иначе он никогда бы не говорил так, как говорил. Да к черту все это! ’ добавил он сердито. ‘Ты бы не понял. На той войне у нас не было ни одной из твоих подружек. Ты не знаешь, на что это было похоже, и если я скажу тебе, что он кричал, как раненый кролик, часть времени ...’ Он сделал шаг ко мне, снова приблизив свое лицо и схватив меня за руку. "Что Гаррети делает в той шахте?" А теперь давай, будь справедлив. Либо он сумасшедший, как и его отец, либо он пытается что-то скрыть. Они так и не нашли тело Макилроя, не так ли?’

‘Тебе на самом деле все равно, что с ним случилось’. Я сказал это резко. Конечно, это был Монстр. Это был монстр Макилроя, который привел его сюда, блуждающий огонек-приманка в виде горы меди. Так и должно было быть. И Уэстроп смотрит на меня с легкой улыбкой и говорит: ‘Нет, я думаю, ты прав. Мне наплевать. Но это не значит, что …Его прервал стук расшитой бисером сетки от мух, и он повернулся, его тело загораживало мне обзор. ‘Ты нашел его?’ - спросил он. И другой голос ответил: ‘Конечно, я сделал. Но вытянуть это из него было не так-то просто. Как и сказал Волли, у него немного не все в порядке с головой.’

Уэстроп пошевелился, и я увидел, что это Ленни, морщинистое мумифицированное лицо расплылось в ухмылке, когда он посмотрел на меня. ‘Так ты вернулся, да? Я говорил Филу, что ты будешь.’

За расшитой бисером занавеской я мог видеть парящего Волли, черную тень на солнце. ‘Что все это значит?’ Спросила я, поднимаясь на ноги.

Кенни придвинулся ближе, мы двое оказались лицом к ним. Уэстроп колебался. И Ленни сказал: ‘Это Волли навел нас на него. Старый черный мусорщик, живущий здесь с тех пор, как ему проломили череп в том обвале. Они называют его полупеченым. Волли думал, что есть другой путь в шахту.’ Он посмотрел на Уэстропа и кивнул. ‘Он тоже был прав’.

Он не сказал, где был вход, но признал, что им не пользовались, возможно, лет сорок. ‘Ты, должно быть, сумасшедший", - сказал я ему. ‘Эта шахта - смертельная ловушка. И войти в него через заброшенный вход...’

‘Не твое дело", - сказал Уэстроп, и я увидел, что он принял решение, и я ничего не мог сделать, чтобы разубедить его. И затем, когда он следовал за Ленни во внутренний дворик, он обернулся. ‘Если мы не встретимся с Эдом Гаррети в шахте, скажи ему, что я вернусь. И к тому времени я узнаю правду. Ты скажи ему это. И не пытайся следовать за нами, понимаешь.’ Он кивнул и выскользнул через экран от насекомых, оставив нас стоять там.

Вскоре после этого мы услышали звук отъезжающего грузовика. Именно тогда я направился к Land-Rover. Но когда мы добрались до него, задние шины были почти спущены, воздух все еще с шипением выходил. ‘У тебя хорошие друзья.’ Голос Кенни дрожал, когда он наклонился, чтобы осмотреть отчетливо видимые разрезы от ножа.

Другого автомобиля в наличии не было, ute отсутствовал, а старый Land-Rover стоял в мастерской у бензонасоса с разряженным аккумулятором и перебитым топливопроводом. Мы начали обыскивать остальные здания в поисках старого шахтера, но не нашли его. Мы нашли, где.он был в полуразрушенной хижине на дальней стороне территории, через которую так быстро пробежала девушка-аборигенка. Хижина была окружена обломками человеческой жизни, пластиковыми бутылками и ржавыми банками, в которых роились мухи; внутри это были трущобы, в которых никого не было. Мы обыскали все здания, но на месте не было аборигена, и хотя мы назвали его имя и имя девушки, ответа не последовало, поселение было совершенно пустынным.

Затем мы принялись за работу над Land-Rover, проклиная мух и потея над рычагами для проклейки шин, горячими, как клеймо. Мы были в процессе натягивания покрывал, когда голос Джанет заставил меня развернуться на каблуках. Она кричала на меня, ее лицо было белым от усталости, глаза сверкали. Она, казалось, обвиняла меня в чем-то, но из-за изнеможения от работы на жаре после бессонной ночи мой разум не сразу понял, о чем идет речь. Я просто откинулся на пятки и позволил ее языку хлестать по мне, пока, наконец, до меня не дошло, что старый або, должно быть, побежал к ней, и она подумала, что мы ответственны за то, что напугали его до полусмерти, что у него было.

Когда я сказал ей, что это были два шахтера из Нуллагайна, она не стала спорить. Она тоже не извинилась. Казалось, она просто приняла это, и хотя она успокоилась, она все еще тяжело дышала, как будто только что пробежала марафон по жаре, ее ноздри трепетали, а кожа под глазами и вокруг рта была очень белой. Тогда я поднялся на ноги. Я думал, она собирается упасть в обморок. Она приложила руку ко лбу, безуспешно вытерла прилипшую пыль, а затем резко села на землю. ‘Я была на Клео", - пробормотала она. ‘Всю дорогу до шахты. Затем обратно. И Сара встретила меня.’

Старик был дядей девочки. Я этого не осознавал. ‘Она сказала, двое белых мужчин, и когда я увидела тебя здесь ...’ Она закрыла глаза. ‘Почему? Чего они добивались?’

‘Другой путь к шахте’. Ее глаза были прикованы ко мне, очень большие, пока я объяснял, как они пытались попасть в Golden Soak прошлой ночью.

Она устало кивнула. ‘Я знал, что что-то случилось. Я легла спать около одиннадцати, а он все еще не вернулся. Он был там каждый день с тех пор, как ты ушла. И этим утром в доме было тихо, а его комната пуста, на кровати никто не спал. ’ Она опустила голову на руки. ‘ Что это? - спросил я. Это был вопрос, адресованный скорее ей самой, чем мне. ‘Это не деньги. Ему никогда не было дела до денег. Я должен был позаботиться об этом. Что это?’ Она снова смотрела на меня, ее губы дрожали. ‘Он был таким странным."А потом она сказала: "Вчера я весь день гуляла с мальчиками — еще одна компания, которую они нашли у холма Мертвецов. Я был побежден.’ Она наклонилась вперед. ‘Шахтеры, ты сказал — чего они хотят?’ И затем неожиданно настойчиво— ‘Это были те, кто был здесь раньше?’

Я не ответил на этот вопрос. Я не хотел, чтобы она знала, чего добивался Уэстроп. ‘Мы закончим надевать эти чехлы, а потом спустимся туда’.

Она кивнула. ‘Я только что сам был в шахте. Папа был на третьем уровне. Я слышал, как он ковыряется в камне, за обвалом в одной из небольших галерей. Он был в ярости, когда обнаружил, что я был там.’ Ее губы снова задрожали, на лбу бисеринками выступил пот. ‘Что случилось? Что он там делает внизу? Он ничего мне не скажет.’ И внезапно слезы навернулись на ее глаза, и она быстро поднялась на ноги. ‘Я приготовлю немного кофе’. Она повернулась и поспешила к дому.

‘Что с ней такое? Здесь все кажутся сумасшедшими.’ Кенни уставился на меня с озадаченным выражением на лице.

Тогда я вернулся в "Лендровер". ‘Давай", - сказал я. ‘Давайте для начала наденем запаску. Потом мы выпьем кофе, спустимся туда и выясним.’

К тому времени, как мы накрыли последнюю крышку и затянули колесные болты, кофе у нее был готов. Она умылась и накрасила губы, но все еще выглядела отчаянно уставшей, а ее лицо поблекло. Я спросил ее об аво, которое они называют полупеченым. ‘Они сказали, что он работал в Голден Соак, когда произошел обвал’.

Она кивнула, но рассеянно, ее мысли были где-то далеко.

‘И с тех пор он был здесь?’

‘Да’.

‘Он что-нибудь помнит?’

‘Что ты имеешь в виду — какие вещи?’

‘О том, что произошло здесь потом", - сказал я. Обвал произошел в 1939 году. Дневник твоего дедушки не помогает. Но этот человек может знать. Я бы хотел перекинуться с ним парой слов.’

Но она бы на это не согласилась. ‘Я не думаю, что он понял бы разницу между тобой и мужчинами, которые задавали ему вопросы. Напоминать ему вот так - это было жестоко.’

Я допил остаток своего кофе, зная, что он никуда не годится, и она ничего не сказала о другом входе. ‘Хорошо", - сказал я. ‘А теперь нам пора’.

Она, конечно, хотела пойти с нами, но я сказал ей "Нет". Я не знал, что она собиралась найти, и я не хотел, чтобы она была с нами. В любом случае, она слишком устала. Она поехала с нами к "Лендроверу". ‘Возможно, он не слышит, как ты зовешь его вниз по шахте’. И она начала рассказывать мне, как добраться до того штрека на третьем уровне.

‘Я знаю, где это", - сказал я ей.

Она кивнула. ‘Да, конечно. Я забыл.’

Значение ее слов прошло мимо меня, потому что к тому времени я уже сел за руль и завел двигатель. ‘Не волнуйся", - сказал я. Я найду его и приведу с собой обратно.’

‘Да, но что насчет тех мужчин?’

‘Вход, которым не пользовались по меньшей мере тридцать лет, не позволит им просто так пройти на третий уровень. Им нужно будет поработать над этим, а это займет время.’ Она смотрела неуверенно, желая поверить мне. ‘Мы будем примерно через три часа", - сказал я.

Она кивнула, ее глаза покраснели на солнце, ее светлые волосы развевались на горячем ветру. Я развернул "Лендровер" и направился вниз по дорожке к паддоку, оставив ее стоять там, неподвижную маленькую фигурку в моем зеркале заднего вида. Было сразу после одиннадцати, едва прошел час с тех пор, как Уэстроп ушел. К настоящему времени он должен был быть в Голден Соак, и если бы он не столкнулся по дороге с Эдом Гаррети, он мог бы в этот момент прокладывать себе путь в шахту через альтернативный вход. Я пытался представить, где это может быть, когда пересекал решетку для скота и сильно наступал ногой. Ранее, проезжая по этой трассе, мы проезжали повороты и сухие каменные русла на неторопливой скорости. Теперь я спешил и просто надеялся, что пружины выдержат это и что заплатки на наших шинах выдержат палящее солнце и жар от трения о гравий.

‘Там всю ночь, - сказала она’. Кенни приходилось кричать, чтобы я расслышал сквозь рев двигателя и скрежет старого шасси. ‘Должно быть, уже порядком устал’.

Я кивнул. ‘Может быть, мы встретим его на обратном пути’. Он сказал Джанет, что не задержится надолго. Я надеялся, что мы встретимся с ним.

‘Что же он ищет, если он уже нашел риф?’ Но я не ответил. Я устал, и хотя я ехал так быстро, как только мог, по этой паршивой трассе, чем ближе я подъезжал, тем меньше мне хотелось приезжать. Это не было предчувствием. Просто вождение само по себе было достаточным занятием для моих истощенных резервов. В конце концов, я ехал молча, и когда мы оставили гору Робинсон позади, я поймал себя на том, что с ужасом жду момента, когда снова увижу здания шахты с этой тонкой, одинокой трубой, возвышающейся черным цветом на фоне ослепительно белого неба. Вдалеке прогремел раскат грома. Но никаких признаков дождя, на всем своде печи наверху нет ни малейшего облачка.

Было без одиннадцати минут двенадцать, когда из-за красного выступа скалы внезапно показались здания шахты. Но все было затемнено, железная труба казалась размытой карандашной линией, наполовину затерянной в дымке пыли. Он висел над оврагом и равниной внизу, красные миазмы, от которых мы оба задыхались, закрыв лица носовыми платками, когда въезжали в него. "Пыльная буря", - завопил Кенни.

Но я знал, что это была не пыльная буря. ‘Ветра нет’.

‘Может быть, там дует ветер’. Он кивнул на восток, в сторону "Гибсона". Но если бы это был Gibson sand, занесенный и подвешенный над километрами кустарника, мы бы почувствовали тяжесть ветра и всю дорогу были бы в песке. Что бы это ни было, это было исключительно местное, и с внезапно сильно забившимся сердцем я проехал мимо покрытых пылью зданий, обшарпанных жестью, и развернул "Лендровер" вверх по дороге к темной тени устья оврага. Тогда я был при свете фар, все заволокло мелкой красной пылью, и там, где начинались старые выработки, она сыпалась из земли, красный кипящий дым поднимался вверх, а прямо перед нами была огромная яма. Если бы я ехал под гору, у меня не было бы надежды, но из-за уклона я смог остановить "Лендровер" насмерть. Тем не менее, передние колеса находились на самом краю этой огромной кипящей невероятной полости.

Извержение? Кратер?

- Что, черт возьми, произошло? - спросил я. Кенни вытаращил глаза.

Но я думаю, что я знал. Я думаю, мы оба поняли, когда дым от пыли рассеялся, и в свете фар стал виден неровный характер ямы.

‘Господи! Это обвал.’

Мы вышли, плотно прижимая ко рту носовые платки. Это была не просто одна яма. Это была серия ям. Все старые разработки превратились в зияющие дыры, из которых выходила пыль. Должно быть, вся шахта обрушилась изнутри. Я думал об Эде Гаррети тогда, когда мы поднимались ко входу, моля Бога, чтобы мы встретили его на трассе. Там, внизу, у него не было надежды. Даже если бы он был все еще жив, я не думал, что был шанс, что спасательная команда доберется до него.

Вход, когда мы добрались до него, все еще был там, каменный вход зиял и вздымал клубы пыли, никаких признаков деревянной двери. Так скоро после обвала было невозможно добраться до шахты, и я просто стоял там, оглядываясь вокруг, слишком потрясенный, чтобы что-либо делать, кроме как гадать, как я собираюсь сообщить новость Джанет.

‘Это та дверь, о которой ты говорил?’

Мы двинулись назад, и он указал на тяжелый деревянный прямоугольник, лежащий на дальней стороне оврага. Его занесло туда силой воздуха, вырывающегося из шахты. Я думал о двух нижних уровнях, об опасном спуске: все это, должно быть, рухнуло, как колода карт.

К тому времени, как мы вернулись к старым costeans, пыльное кипение уменьшилось, фары Land-Rover потускнели из-за странного свечения солнечного света на пыли, свечения, от которого болели глаза после темноты оврага. Мы забрались внутрь, не говоря ни слова, и я сдал назад, развернулся и поехал в яркое сияние, здания шахты казались призрачными в переливчатом свете. ‘Шум", - сказал Кенни. ‘Помнишь? Как гром. Должно быть, это был адский коллапс.’

‘Да’. Теперь я выбрался из оврага, следуя по трамвайным путям вниз.

‘Там внизу не могло быть никого живого, не после этого. Мы, должно быть, были в двух милях отсюда, когда услышали это. И это была его собственная вина, на самом деле. Он, должно быть, знал, что все может рухнуть в любой момент.’

Лицо Кенни под слоем пыли было белым, в глазах - испуг.

Я сказал: ‘Сейчас я возвращаюсь в усадьбу. Джанет нужно рассказать. И тогда она сможет связаться с властями по радио. Мы вернемся, когда осядет пыль, и посмотрим, цела ли шахта.’

Он кивнул, но неохотно, его руки с длинными пальцами крепко обхватили колени.

‘Тогда есть Уэстроп. Если мы сможем выяснить, где другой вход...’ В красной дымке на углу цеха дробилки появилась фигура. К тому времени я добрался до конца трамвайных путей и только что повернул налево мимо шахтной конторы. Сначала я его не узнал. Он резко остановился, как будто был потрясен до неподвижности при виде нас. Железно-седые волосы и сутулые, слегка округлые плечи — я едва осмеливался в это поверить. Но когда я притормозил, чтобы остановиться, к нему присоединилась овчарка, и я понял, что это действительно Эд Гаррети.

‘Что ты здесь делаешь?’ Его голос дрожал, его глаза казались наполовину испуганными, его тело буквально извивалось от нервного истощения. Он выглядел на грани обморока. ‘ Ты был здесь, когда — ‘ Его кадык дернулся, как будто пыль, которую он впитал, забила ему горло.

‘Нет, примерно в двух милях отсюда’. Я сказал. ‘Слава Богу, тебя не было в шахте’.

Он неопределенно кивнул. ‘ В двух милях отсюда. Ты слышал это?’

‘Как гром среди ясного неба", - взволнованно воскликнул Кенни. ‘А потом всю пыль. Мы думали, тебе точно конец.’

Он медленно кивнул, казалось, немного расслабившись. ‘ Ты видел Джанет? - спросил я.

‘Да’.

‘Значит, она вернулась домой’. Он, казалось, испытал облегчение. Но когда я рассказал ему об Уэстропе и о том, как он узнал о другом входе в шахту, он замер как вкопанный.

‘Ты говоришь — они сейчас там, внизу?’ Казалось, ему было трудно произносить слова.

‘Я надеюсь, что нет, но я не знаю’.

Он покачал головой, как будто не желая брать на себя ответственность за то, что другие впутываются в это. Его лицо серое под щетиной, дыхание прерывистое, глаза отчаянно усталые.

‘ Ты знаешь, где другой вход? - спросил я.

Он не ответил. Он казался совершенно ошеломленным.

‘ Ты знаешь, где это? - спросил я. Я повторил. ‘Ты можешь нам показать?’

Он медленно кивнул. ‘ Это все объясняет. ’ Он разговаривал сам с собой, слова произносились шепотом.

‘Объясняет что?’

‘Другое транспортное средство. Старый Чев. Я только сейчас увидел это, внизу, у стригального сарая!’ И затем он, казалось, взял себя в руки, как будто внезапно принял решение. ‘Ты следуй за мной". - крикнул он овчарке и медленно прошел мимо шахтной конторы, опустив голову и двигаясь вяло, неуверенно, как человек, находящийся на пределе своих возможностей, живущий в кошмаре. Он исчез за зданием, в котором размещалась дробильная установка, и мгновение спустя появилась юта. Он остановился рядом со мной, овчарка высунула голову из окна, высунув язык. ‘ У вас есть шлемы? - спросил я.

‘Да’.

‘Хорошо’. Он кивнул, и я последовал за ним в потоке пыли, обогнул угол здания, вышел на дорожку, которая огибала поросшие кустарником холмы хвостохранилища, убегая на равнину за ним. Мы остановились рядом с "Шевроле". Сбоку на нем была нарисована Жестяная шахта Орашн Даунс, а за ней на солнце пузырилась потрепанная жесть старого сарая для стрижки, в крыше были дыры, а дверь, как пьяная, болталась на сломанных петлях. Эд Гаррети провел меня внутрь, и там было как в духовке, колеса и ременные передачи для кусачек тускло светились в темноте над платформой для стрижки. Большое деревянное ведро с зажимом было опрокинуто на бок, открывая отверстие в земле с грубо вытесанными ступенями. ‘Здесь нет пыли, так что мы, вероятно, обнаружим, что галерея заблокирована обвалом’. Голос Эда Гаррети был мрачным. ‘Ты сказал, что их три, не так ли?’

‘Это верно. Уэстроп, шахтер из Калгурли по имени Ленни, и туземец, который раньше работал на тебя — Волли. Ты видел их прошлой ночью.’

Он кивнул, глядя вниз на темную дыру и ступени, ведущие вниз.

- Уэстроп говорил вам, что он племянник Макилроя? - спросил я.

‘Ему не нужно было. Я уже знал.’ И он добавил: ‘Проклятый дурак! Почему он не мог оставить это в покое, вместо того, чтобы копаться в старых слухах, веря всему, что сказал ему Волли?’

Я тоже смотрел на ступени, гадая, что мы найдем в этой давно заброшенной галерее, думая о тех людях глубоко под землей, запертых, скорее всего, в результате падения, или умерших от удушья. ‘Он убежден, что Макилрой приходил сюда, прежде чем исчезнуть в Гибсоне’.

‘Это верно. Он сделал. Эд Гаррети повернул голову, уставившись на меня, синева его глаз подчеркивалась красной пылью, покрывавшей его лицо. Он постоял там, очень тихо, мгновение, как будто готовясь к новым вопросам. Затем он кивнул и отвернулся. ‘Ну, лучше посмотри, что там внизу’. И он надел свой шлем. Мы сделали то же самое, включив наши лампы и взяв кирку и лопату, которые мы захватили с собой из "Лендровера", мы последовали за ним вниз, в черную дыру подземной галереи.

ДВА

Новость о том, что мужчины пропали без вести, появилась на радио Джарра Джарра только в пять часов того же дня. Поиски заняли у нас более трех часов, поскольку путь в шахту из старого стригального сарая был не более чем пилотной галереей высотой всего 4 фута. Его добывали со второго уровня в 1934 году, когда восточная оконечность рифа стала настолько узкой, что ее больше нельзя было использовать, и там было бесчисленное количество ответвлений, которые шахтеры исследовали в надежде обнаружить расширение кварцевой полосы. Все это пришлось исследовать, ползая на четвереньках. Это было после того, как мы достигли второго уровня и обнаружили, что галерея заблокирована новым обвалом в том месте, где они прекратили минирование рифа.

После того, как он отправил вызов, Эд Гаррети отправился прямо в свою комнату, чтобы принять ванну. Он выглядел серым и больным, и он не хотел говорить об этом. Ему было за пятьдесят, и во время войны он два года провел в японском военнопленном лагере. Теперь он был на пределе сил более тридцати шести часов без сна и очень мало ел. Но он не хотел есть. Джанет принесла ему чашку чая, и это было все, чего он, казалось, хотел. ‘Он очень устал’. Она сама выглядела очень уставшей, глаза были слишком яркими, а лицо осунувшимся.

‘Если он немного поспит … Я добавила в него немного виски. Как ты думаешь, он это выпьет? Обычно он не прикасается к спиртному.’ Ее голос был тусклым от изнеможения, но это было скорее душевное, чем физическое — в нем тоже слышалась нотка беспокойства. ‘Не хочешь немного?’

Она налила нам обоим крепкого виски, разливая его из бутылки в стаканы, ее руки дрожали. Мы пили его в чистом виде, пока она готовила нам стейк. А потом мы взяли "Лендровер" и поехали обратно на шахту. Но это была пустая трата времени. Мы добрались до шахты, и это было все, деревянная часть ее рухнула, лестницы исчезли, а открытый колодец был завален обломками примерно на глубине 140 футов. Повсюду были пыль и щебень, и, вспомнив плохой наклон, мягкость колонн, я подумал, что даже не стоит пытаться проникнуть через шахту. Любая попытка добраться до людей должна была бы предприниматься с другого входа, и это была бы медленная работа в тесном пространстве пилотной галереи.

Мы ничего не могли поделать, поэтому мы вернулись в усадьбу. Джанет встретила нас новостью о том, что клерк из Шира прибудет из Нуллагайна около полуночи с командой из Графтон-Даунс. Кроме того, горный инженер с горы Ньюман ждал встречи со мной. Он был итальянцем, коренастым волосатым мужчиной, который говорил с акцентом, который звучал отчетливо как валлийский. Его послали оценить ситуацию, и Эд Гаррети был с ним. Он выслушал то, что я должен был сказать об условиях под землей и нынешнем состоянии шахты, затем сказал: "Скажи мне сейчас, как ты думаешь, есть ли хоть какой-нибудь шанс, что они все еще живы?’

‘Честно говоря, нет", - сказал я. ‘Я не думаю, что есть надежда’.

‘А вы, мистер Гаррети, что вы об этом думаете?’

Но Эд Гаррети не ответил. Его голова была склонена, словно в молитве, глаза с тяжелыми веками закрыты. Его лицо, теперь выбритое, имело серый болезненный вид, в глазницах были темные впадины, кожа, похожая на пергамент, натянута на череп.

‘Хорошо’. Итальянец поднялся на ноги. ‘Теперь я ухожу. Но не ожидайте от нас слишком многого. Маунт-Уэйлбек открыт, вы понимаете.’

Он ушел как раз в тот момент, когда Энди приехала с Линн-Пик. В течение вечера приходили другие владельцы станции, пока их не стало пятеро, которые пили пиво и обсуждали это в своей неторопливой осторожной манере. Я оставил их наедине с этим и пошел спать. Комната Генри снова была предоставлена мне. Было жарко и душно, и, прежде чем лечь спать, я вышел на веранду и немного постоял там, покуривая сигарету, на фоне темных очертаний Ветрозащитных полос, заслоняющих звезды. Я как раз поворачивал обратно в комнату, когда голос Джанет произнес: "Это ты, Алек?’ Ее тень появилась из темноты. "Могу я перекинуться с тобой парой слов?’

‘Конечно’.

Она прижимала к себе тонкий хлопковый халат, ее волосы свободно падали на лицо. ‘Только не здесь’. Она вошла в мою комнату, повернувшись ко мне лицом, когда я последовал за ней. ‘Надеюсь, ты не возражаешь. Я видел, как ты курил там и… Она колебалась. ‘Не могли бы вы выделить одну, пожалуйста? Это о том, что — произошло — там, на шахте, этим утром.’ Ее голос был нервным, не совсем контролируемым.

Я дал ей сигарету и прикурил для нее, и она сказала немного дико: "Я не знаю, что делать. Я должна кому-нибудь рассказать, но ... ’ Она на мгновение замолчала, а затем внезапно выпалила: ‘ Это был несчастный случай, не так ли? Ее глаза, на мгновение осветившиеся огоньком ее сигареты, с тревогой уставились на меня.

‘ Что еще? - спросил я.

‘Ты был в шахте, не так ли? На ночь после того, как ты ушла отсюда. Энди заехала два дня назад, чтобы сказать нам, что все закончилось Нуллагином — что ты был в Голден Соак с этим женским пророчеством.’

‘Да, она меня подвезла’. Я начал объяснять, что произошло, но она была больше обеспокоена эффектом, который новости произвели на ее отца. ‘У него всегда был пунктик насчет Голден Соак, и когда он услышал, что ты был там ...’ Она присела на край кровати, глядя на меня сияющими глазами. ‘Что ты там нашел?’ ее голос был настойчив. ‘Пожалуйста, я должен знать’.

Я коротко рассказал ей, и она сидела там, очень тихо, слушая меня, сигарета дрожала в ее руке. ‘Я понимаю’. Последовала долгая пауза, а затем она сказала: ‘С тех пор, как Энди был здесь, он почти не покидал шахту, за исключением — ‘ Она колебалась. ‘За исключением вчерашнего утра. Вчера он пробыл здесь несколько часов.’

‘Что делаешь?’

Но она не ответила, просто сидела там, совершенно неподвижно, как будто внезапно лишилась дара речи.

‘Что ты пытаешься мне сказать?’

‘Я не знаю", - пробормотала она, сжав губы, с несчастным выражением в глазах. ‘Он был здесь, вы знаете, когда погибли те шахтеры. Тогда ему было бы чуть за двадцать, и это произвело на него глубокое впечатление. И впоследствии, когда он вернулся с войны, он не пошел бы туда сам и не позволил бы спуститься никому другому. Я думаю, он боялся этого — боялся, что это унесет больше жизней. Я пытался уговорить его продать. Но он бы не стал. Он даже не стал бы рассматривать это.’

‘Почему?’

‘Я не знаю. Ну, да, в каком-то смысле я люблю. Я думаю, в глубине души он всегда верил, что в конечном итоге Golden Soak станет нашим спасением. Пока он принадлежал нам, он мог, по крайней мере, надеяться.’ Ее голос затих. ‘Ты понимаешь?’

‘Да, я так думаю. Но теперь … Что теперь будет?’

Она покачала головой. ‘ Бог знает, ’ выдохнула она. ‘Я полагаю, ему придется давать показания. Он знал, что это небезопасно, особенно эта поврежденная область.’ Она сделала паузу, глядя на меня очень прямо. И затем внезапно она наклонилась вперед, в ее голосе прозвучала нотка настойчивости. ‘Ты тоже это знал. Ты был там внизу — ты сам сказал, что это небезопасно.’

‘Да, колонны, поддерживающие вскрышную породу, прогнили от окисления’.

‘Значит, он рухнул, вот так просто?’ Она пристально смотрела на меня. ‘Будет расследование, и вас вызовут для дачи показаний. Ты понимаешь это?’

Я не думал об этом, но это была в основном английская страна, те же юридические процедуры. ‘Полагаю, да’.

‘Тогда ты расскажешь коронеру. Вы подтвердите, что это было опасно, и именно поэтому папа никого туда не пускал?’ Она проживала сцену в своем воображении, ее голос был низким. ‘Это был несчастный случай’. Я ничего не сказал, и она затушила сигарету и поднялась на ноги. ‘Я на мгновение забыл, что вы консультант по добыче полезных ископаемых. Это имеет значение.’

‘Ну, естественно. Это мнение эксперта, и они с этим согласятся.’

Затем она прошла мимо меня на веранду, но я схватил ее за плечи. ‘Джанет. Что это было, ты пришел сказать мне?’

‘Ничего’. Я чувствовал, как она дрожит.

‘Ты сказал, что должен был кому-то рассказать’.

‘Неужели я?’ Ее голос был пустым. ‘Ну, если и так, я забыл, что это было. Я думаю, я просто хотел поговорить с тобой.’

Она лгала. Я знал это. Но я не мог заставить ее это сделать, и я позволил ей уйти. Я был слишком физически истощен, чтобы сильно переживать. Но, вернувшись в ту узкую кровать, с кусками матраса, разбросанными не по тем местам, я был раздосадован словами Уэстроп, поведением ее отца и мыслью, что он, возможно, видел, как они заходили в старый сарай для стрижки. Но ясность мысли была выше моих сил, и, пока мой разум все еще пытался найти разумное объяснение, я погрузился в сон.

Энди разбудила меня вскоре после часа. Прибыли люди из Графтон-Даунс. Эд Гарретти рассказал им о том, что произошло, но они хотели получить брифинг от меня. Их было семеро, только трое из них шахтеры, и мне пришлось сказать им, что, по-моему, не было никакой надежды на то, что они проникнут в шахту дальше, чем мы, не говоря уже о том, чтобы найти Вестропа или двух других живыми. ‘Я предполагаю, что это полный обвал со второго уровня вниз’.

‘По крайней мере, мы должны попытаться вернуть тела", - сказал Клерк.

‘Но не рискуя больше ничьими жизнями", - сказал я монахине.

Крупный голландский мастер посмотрел на Эда Гаррети, который сидел сбитый с толку и встревоженный, с овчаркой у его ног. ‘Ты согласен с этим?’

‘Да, конечно. Ты не должен рисковать.’

‘Нет, я имею в виду, согласны ли вы с оценкой ситуации вашим другом?’

Он поколебался, затем неохотно кивнул. ‘Да, я полагаю, что так’.

‘Ладно. Тогда мы идем.’

Они допили свое пиво и поднялись на ноги. Эд Гаррети остался там, где был. Он казался ошеломленным, и я подумал, что он, должно быть, чувствует, когда половина мира пытается проникнуть в его шахту.

‘Мы можем что-нибудь сделать?" - спросил один из владельцев станции.

Голландец покачал головой. ‘От вата я слышал, что там будет место только для одного или двух из нас одновременно. И это будет очень медленно.’

Он был прямо там. Мы с Кенни спустились вниз вскоре после полудня. Они перенесли около десяти тонн щебня, работая на четвереньках, и быстро падали духом, несмотря на то, что Маунт Ньюман прислал полдюжины добровольцев. Они все были в овраге. Они видели, как старые выработки превратились в зияющие ямы. Они тоже заглянули в шахту и знали, что это безнадежно. Единственное, что заставляло их двигаться вперед, была мысль о том, что Уэстроп и его спутники могли быть пойманы до того, как они отошли на какое-то расстояние в галерею второго уровня.

Мы заняли свою очередь, но это был всего лишь жест. У нас не было никакой надежды чего-либо добиться. Это была непосильная работа, воздух был густым от пыли, и негде было пошевелиться. Как только мы закончили наше пребывание, мы вернулись на открытый воздух. Несмотря на то, что было жарко, после этого узкого туннеля оно все равно казалось удивительно свежим.

К тому времени, как мы вернулись в усадьбу, уже стемнело и прибыл местный констебль. Он был с Эдом Гаррети, снимал показания. Он тоже взял у меня один, старательно записав все это от руки, а когда закончил, отправился в кабинет Эда Гаррети, чтобы сделать свой репортаж по радио. Он вернулся через несколько минут с новостями о том, что абориген, Волли, был жив. Он был найден блуждающим в состоянии истощения в районе Минди-Минди-Крик примерно в 40 милях к северо-востоку. Я помню выражение лица Эда Гаррети, когда констебль рассказывал нам — что-то вроде потрясенного неверия.

Джанет тоже это увидела. Она смотрела на него, открыв рот, ее глаза внезапно стали очень широкими. ‘Если Волли жив, то, возможно, и остальные тоже’.

Но в глазах ее отца не было ответного проблеска надежды.

‘Его нашел Хэл Бентон", - сказал констебль. ‘Сейчас он забирает его в Нуллагайн. Он должен быть там примерно через час.’

Мы немного поели, и вскоре после девяти констебль вернулся к рации. Он отсутствовал около десяти минут, а когда вернулся, его морщинистое от загара лицо было серьезным. Бентон допросил Волли по дороге в Нуллагайн, и в результате он смог подтвердить, что Фил Уэстроп и Ленни Фишер вошли в туннель через вход в старый стригальный сарай по крайней мере за полчаса до обрушения шахты. Они оставили Волли на поверхности, сказав ему оставаться в их машине, что он и делал, пока шум катастрофы не напугал его и он в панике не скрылся в кустах.

У нас больше не было никаких сомнений — у обоих мужчин было время проникнуть так глубоко в шахту, что они были бы погребены мгновенно. ‘Не стоит рисковать нашими шеями понапрасну.’ Никто ничего не сказал. Мы все были слишком шокированы. Глаза Эда Гаррети были закрыты, его лицо посерело и покрылось бисеринками пота. На мгновение мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок, настолько плохо он выглядел. Но затем тяжелые веки откинулись, голубые глаза уставились на меня. ‘Да, ’ пробормотал он, ‘ больше не должно быть смертей’.

Констебль кивнул, стоя там в ожидании. Я думаю, он ожидал, что Эд Гаррети пойдет с ним. Но когда никто не пошевелился, он снова кивнул и быстро нырнул через экран для наблюдения за мухами, исчезая в ночи. Мгновение спустя мы услышали двигатель его "Лендровера".

В комнате воцарилась тишина, которую нарушила Джанет, сказавшая нарочито практичным тоном: ‘Что ж, нужно присмотреть за Клео, лошадьми и цыплятами — не хочет ли кто-нибудь мне помочь?’ Кенни мгновенно вскочил на ноги. Я наблюдал за ними, когда они вместе выходили на улицу, а когда я повернулся к Эду Гаррети, там все еще была только овчарка. Его стул был пуст.

Я откинулся назад, закрыв глаза и думая об Уэстропе и слухах, окружающих исчезновение его дяди. Должно быть, я задремал, потому что следующее, что я помню, это то, что Джанет стояла там и говорила, что ее отец хотел бы поговорить со мной. ‘Ты найдешь его в его логове’. И она добавила, когда я поднялся на ноги: ‘Это расстроило его, и он ... не совсем в себе, понимаешь’.

Я нашел его сидящим за своим столом со стаканом в руке и старым планом подземных выработок, разложенным перед ним. Он поднял глаза, когда я открыла дверь, его лицо раскраснелось, глаза слишком блестели. ‘Входи, Алек. Заходи’. Я почувствовал запах виски еще до того, как увидел полупустую бутылку. ‘Хочешь выпить?’ Он не стал дожидаться моего ответа, а полез в ящик за другим стаканом, горлышко бутылки звякнуло о него, когда он наливал. ‘Теперь ты садись. Пора бы нам поговорить — только нам двоим, а?’ Он говорил медленно и с осторожностью. Он не был пьян, но уже выпил достаточно, чтобы обдуманно подбирать слова. ‘Мне сказали, что вы самостоятельно спустились вниз и принесли несколько образцов. Верно?’

Я кивнул, сидя там, потягивая его виски и задаваясь вопросом, что будет дальше, почему он выбрал именно этот момент, чтобы поговорить о найденном им рифе.

‘А потом ты поймал попутку до Калгурли. Вы проанализировали эти образцы?’

‘Да’. И я рассказал ему о результате.

Он осушил свой стакан и налил себе еще виски. ‘Обычно я не пью. Но сегодня вечером...’ Он сидел там, смакуя его вкус, уставившись в пространство. ‘Иногда это помогает’. Последовала долгая пауза, и он снова опустил взгляд на план. ‘Это будущее, о котором я должен думать сейчас’. Он постучал пальцем по плану. ‘Именно там я наткнулся на риф. На третьем уровне, в 149 ярдах к северу от главной галереи. Пять человек погибли там и семеро были ранены, а мой отец закрыл шахту, не зная, что они нашли риф.’

‘Как ты тогда узнал?’

‘Та старая булочка, наполовину испеченная. Он всегда говорил, что видел кварц, когда на него рухнула крыша. Но я ему не поверил. Или, возможно, я боялся спускаться туда. Я говорил тебе, не так ли? На этой шахте лежит проклятие. И теперь есть еще двое мертвых.’

‘Ты знал, что они были в шахте?’

Он посмотрел на меня, нахмурившись. ‘Нет, конечно, я этого не делал. Что заставило тебя так сказать?’

‘Золотой сок не разрушился сам по себе.’ Слова вырвались до того, как я действительно подумал о них. Может быть, это было из-за виски, или просто я слишком устал, чтобы думать о том, что говорю.

Он уставился на меня, в комнате внезапно воцарилась мертвая тишина. На его лбу выступили капли пота, поблескивающие на свету. Вдалеке я мог слышать гул генератора. Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова. Наконец он кивнул. ‘Нет, ты прав. Он не разрушился сам по себе.’ Еще одно долгое молчание, а затем он сказал: ‘Но ты видел это, только что показался край рифа. Как еще я мог обнаружить, что в этом есть какая-то глубина? Я рискнул.’

И он убил двух человек. Неудивительно, что он сейчас пил. Он поднес руку к глазам, пальцы медленно сжались, кулак опустился и ударил по столу. ‘Я был в отчаянии’. Он произнес это медленно, сжав губы, его глаза смотрели пустым взглядом: ‘Тогда почему ты не позволила мне провести для тебя надлежащее обследование?’

Он медленно посмотрел на меня. ‘Почему я должен? Почему я должен тебе доверять? Возможно, вы консультант по добыче полезных ископаемых, но вы приехали в Австралию не из-за никелевого бума. Ты пришел сюда, чтобы сбежать.’

‘Я этого не отрицаю’. Мужчина говорил то, что думал, и он был прав. ‘Как ты догадался?’

Австралия всегда была убежищем для таких мужчин, как ты. Видишь ли, у тебя нет денег. Добираться автостопом, хвататься за соломинку ... ’ Он кивнул, его ярко-голубые глаза смотрели на меня не обвиняюще, скорее с сочувствием. ‘Я не буду спрашивать тебя, от чего ты убегаешь. Но мы понимаем друг друга. Верно?’

Это была угроза? Я задавался вопросом.

Затем он сказал: ‘Теперь я должен думать о Джен’. Внезапная улыбка осветила его лицо. ‘Не волнуйся, мой мальчик. Ты мне нравишься. Мы не видим здесь много людей. Ты мне понравился в тот момент, когда я увидел, как ты сидишь там и читаешь того старого Шекспира. Напомнил мне о Генри. Тоже что-то от темперамента.’ Он снова взглянул на план шахты, затем аккуратно сложил его и убрал в ящик. ‘Ну, вот и конец Золотого замачивания. Все эти годы, и теперь все закончено.’ Он увидел мой пустой стакан и, не говоря ни слова, налил мне еще, а затем снова наполнил свой, тишина затянулась. Наконец он сказал: "Как вы узнали, что Уэстроп был племянником Макилроя?’

"Шахтер из Калгурли.Девичья фамилия его жены была Уэстроп.’

‘Ты читал отчеты. Я понимаю.’ Он откинулся назад, потягивая виски, глядя мне прямо в лицо, когда сказал: ‘Он был изворотливым, как гремучая змея, но мой отец восхищался им. Тебе не кажется это странным? Он действительно восхищался им. Сказал, что у него хватило смелости приехать сюда, выставить это напоказ, а затем вот так отправиться в пустыню, убежденный, что заработает состояние. Маленький самоуверенный ублюдок. Так называл его мой отец. Он сам не был великим оратором. Но Пэт Макилрой ...’ Он сделал паузу, глядя мимо меня на стену, на старую фотографию цвета сепии мужчины с обвисшие усы и потрепанная шляпа стоят в позе рядом с упряжкой лошадей, запряженных в фургон. ‘Ну, не такая уж большая разница между шулером и переводчиком денежных средств — оба болтуны, оба актеры. Я не часто видел Макилроя, и в то время я был всего лишь ребенком, но я помню его голос, необычайный магнетизм этого человека. Видишь ли, ему нравились люди. Яркий, дерзкий, самоуверенный, жизнерадостный маленький ублюдок, но он приехал сюда из глубинки с золотым языком и радугой в глазах, и в течение года банк отца трещал по швам от денег.’

‘Что с ним случилось в конце?’ Я спросил.

Он непонимающе уставился на меня. ‘В конце концов? Я думал, ты сказал, что читал сообщения в газетах.’

‘Они так и не нашли его тело’.

‘Гибсон" - это большая пустыня".

‘У полиции были местные ищейки’.

‘Боже на небесах!’ Он выдохнул. ‘Спустя тридцать лет все те же слухи’. Бутылка, уже более чем наполовину пустая, звякнула о стекло. Он опустил голову, закрыв лицо руками. ‘После всего этого времени это похоже на сон. Проблема в том, что иногда я, кажется, не знаю, что реально, а что нет. В тот день я был в Микатарре, понимаете. Ехал обратно всю ночь, а когда я добрался туда, его уже не было. Никто его не видел. Было темно, когда он приехал, и все еще темно, когда он уходил. И он был пьян, сказал мой отец. Пьяный от виски и видений огромного медного рудника, который будет кормить британскую промышленность в надвигающейся войне — состояние, ожидающее его в пустыне. Этот его золотой язычок ... Он отхлебнул из своего бокала, а затем его мысли переключились на Golden Soak, и он спросил меня, каковы шансы, что риф протянется вдоль линии оврага вверх по направлению к гэпу.

‘Возможность, не более’. Его догадка была так же хороша, как и моя. ‘Если бы вы позволили мне провести надлежащее обследование — ‘

‘И заставить тебя покончить с собой, когда я даже не поверил, что бедный полоумный видел риф. Я помню, как мой отец вербовал этих безработных шахтеров, заставлял их прокладывать себе путь в зону разлома, зная, что он чертовски рискует. В тот день, когда это случилось, я объезжал заборы за ущельем Робинсона и проезжал мимо Голден Соак на закате, как раз когда доставляли первые тела.’ Он поднял свой стакан, его рука дрожала, он смотрел в никуда. И я мог видеть то, что видел он, вспоминая тот поток, отходящий к северу от главной галереи, и атмосферу , которая царила на третьем уровне. ‘Отец больше никогда не спускался в шахту, а когда я вернулся после войны, я видел, как погибло слишком много людей, чтобы попытаться снова открыть ее’.

‘Ты рассказывал мне о Макилрое", - напомнил я ему. Мне не понравился остекленевший взгляд его глаз, то, как дрожали его руки. Смерть еще двух человек, казалось, повлияла на него так же, как смерть тех шахтеров повлияла на его отца.

Он медленно кивнул. - Жаль, что мой отец не поехал с ним, вместо того чтобы довериться Голден Соак. - Он снова провел рукой по глазам. - Я знаю, что это не так. ‘Монстр Макилроя’. Он засмеялся немного неуверенно. ‘Пэт Макилрой умер, и мой отец сошел с ума. Две стороны одной медали, и прошла целая эпоха, когда рухнула империя Гаррети.’ Затем он посмотрел на меня, подняв голову, гордость смешалась с грустью, когда он тихо сказал: ‘Это была империя, знаете, по австралийским стандартам. Отец был с Северо—Запада - самый крупный мужчина из крепкой компании. Можно почти сказать, что это часть истории, как у дураков дальше на север.’ Он улыбнулся, печально и с жалостью. ‘Но никто не пожалел его. Он не был сыном человеческим. Им было жаль Макилроя. Что—то о нем и тайне его смерти - вот так уйти в пустыню, в погоне за мечтой. ’ Он повернул голову к фотографии на своем столе, фотографии Большого Билла Гаррети в полный рост в бриджах и с жестким воротничком. ‘Так кто же в итоге победил?’ Его голос был мягким и слегка невнятным. "Мой медленно умирающий отец, пьяница, и этот ирландец, выходящий с размахом, который заставил всех в Пилбаре говорить о нем, бесконечные предположения.’

‘И никто не знает, что с ним случилось?’ Я спросил.

Он посмотрел на меня, быстрым поворотом головы, немного криво улыбаясь. ‘Могу ли я доверять тебе? Я не могу быть уверен, не так ли?’

‘Нет’. Клянусь Богом, мы были откровенны, а виски снимало усталость, облегчая нам задачу.

Он кивнул. ‘Ну, теперь это не имеет значения’. Он снова взял свой напиток. ‘Макилрой был больным человеком. Знаете, у него был сифилис — он страдал от провалов в памяти, галлюцинаций. Ему никогда не следовало предпринимать подобную экспедицию. Он знал это, и мой отец знал это. Но он не пошел бы с ним. Он не был игроком, и в любом случае его разум был настроен на Золотой заработок, а не на какое-то мифическое месторождение меди. Но когда Макилрой уезжал отсюда, с ним были лучшие из наших местных парней. Я знаю это, потому что, когда я хотел, чтобы Плакса Вили поехал со мной, чтобы проверить заборы за Яндикугиной, отец сказал мне, что он пошел прогуляться. Это была чушь. Плакса — мы назвали его так, потому что у него была глазная инфекция — никогда бы не пошел гулять. Он был на станции с тех пор, как я себя помню.’

И затем он рассказал мне, как примерно за две недели до обвала Плакса зашел в Джарра-Джарру один. Мужчина был немногим больше, чем кожа да кости, настолько слаб, что едва мог стоять. ‘Я нашел его там, у старой кузницы, а потом— ‘ Он заколебался, его рука крепко сжала стакан, как будто чтобы он не дрожал. ‘Затем мой отец отвел его прямо в священное место его народа — Отец знал все ритуалы, он был кровным братом одного из старейшин племени Плаксы. Что там произошло, я не знаю, но впоследствии Плакса даже не признался, что был с Макилроем в Gibson.’

‘Он рассказал своему сыну", - сказал я.

‘Да, он сказал Волли - когда тот умирал’.

‘Значит, Волли знает, что произошло’.

Он покачал головой. ‘Нет. Нет, я так не думаю. ’ Его голос звучал немного неопределенно. ‘Старина Плакса знал, каким человеком был его сын. Он сказал ему ровно столько, чтобы этот ублюдок сохранил свою работу здесь, в Джарра-Джарре.’ И затем так тихо, что я едва могла расслышать его: Грехи отца, ’ выдохнул он, ‘ Все мои надежды, мои планы, все мои мечты об этом месте....’ Он быстро отхлебнул из своего напитка, пролив немного на подбородок, и вытер ликер рукой. ‘Тогда я был ребенком. Просто ребенок.’ Он сказал это так, как будто это снимало с него ответственность. "Слава Богу, приближалась война, и после этого я был в армии’. Его глаза смотрели на меня с ужасающей пустотой. ‘Я был в армии в течение месяца, и я не видел это место или моего отца снова в течение шести лет’. Он взял бутылку, поднес ее к свету, затем разделил оставшуюся часть между нами. ‘Ну, и каковы шансы?’ - резко спросил он. ‘Сейчас я должен думать о Джен, а ты шахтер’.

‘Возможность, вот и все’, - сказал я. Его разум переключился, и я подумала, что лучше воспользоваться этим. Смерть Макилроя меня не касалась. Вот о чем я думал тогда, сидя в той маленькой жаркой комнате, полной образцов горных пород и старых фотографий. ‘Не хотите ли вы позволить мне провести разведку на вершине оврага?’

‘Так вот почему ты вернулась с этим молодым парнем-студентом?’

‘Да. Я надеялся убедить вас позволить мне провести геофизические исследования, а затем, возможно, бурение. И никаких затрат для вас. Теперь у меня есть немного денег, я работал в горнодобывающей компании в Калгурли. Те же самые люди могут быть заинтересованы в разработке Golden Soak, при условии, конечно, что результаты моего опроса — ‘

‘Не мой’, - сказал он. ‘Держись подальше от шахты. Я не хочу, чтобы кто-то еще — ’ Его голос затих, и на мгновение он сидел, сгорбившись над столом, погруженный в свои мысли, его глаза моргали так, что на мгновение мне показалось, что он собирается разрыдаться. Но затем он, казалось, взял себя в руки. ‘Образцы породы здесь — все они помечены. Пробуйте их, если хотите. Но большинство из них с равнинных земель на востоке. Я никогда не брал образцы над входом. Ошибка — Это казалось неправильным, а глубина намного больше.’

‘Неисправность не имеет значения", - сказал я. ‘С использованием современных технологий —‘

‘Да, конечно. Я всего лишь любитель, понимаете.’ Он откинулся на спинку стула, устало проводя рукой по волосам. ‘Ну, тогда это решено’. Его голос звучал очень устало.

‘Я могу продолжать?’

‘Это то, чего ты хотел, не так ли? И если риф сохранится ... тогда, возможно, Джарра Джарра будет в безопасности для следующего поколения. Джен любит это место, ты знаешь. Ей не нравился Перт. Какое-то время она была счастлива там, в школе. Но она не была бы счастлива...’ Он уставился на свой стакан. ‘ Я бы тоже не стал, ’ пробормотал он. Затем он допил остатки своего напитка и осторожно поднялся на ноги. ‘Желаю удачи!’ Он протянул руку, как будто прощаясь со мной навсегда, и ему пришлось опереться о стол.

Это было единственное соглашение, которое у нас когда—либо было - рукопожатие. И он был так полон виски, что я подумал, знает ли он, что делает. Были и другие вещи, тоже. Но я забеспокоился о них только позже, когда люди из Графтон-Даунс и Маунт-Ньюман сдались и уехали, а мы с Кенни собирали образцы с крутого склона Кундеванны.

По бокам оврага были обнажены красные скалы — часть того, что Кенни назвал образованием полосчатого железа. Края поднимались к краю, а за краем гора Кундеванна слегка наклонялась плечом к разрыву. Здесь нет обнажений, поверхность измельченного крупнозернистого кремнезема с редким покровом из шиповника, редкими участками моли. Этот выступ находился примерно на линии разлома, который я видел под землей, и именно отсюда мы собрали наиболее перспективные образцы. Мухи были ужасными, и было очень жарко. Мы разбили лагерь в начале оврага, где воздух был прохладнее, легкий ветерок проникал через щель, и когда солнце село, земля на западе приобрела цвет засохшей крови.

Той ночью мы спали под звездами, небо горело до алмазной чистоты, и нигде не было слышно ни звука, пока из оврага под нами не начал кричать динго. Я устал, но сон не шел легко, мои мысли были о Золотом погружении и потерянном, одиноком крике того динго, напоминавшем мне о жизнях, которых это стоило. Я думал об Уэстропе, его теле, погребенном сейчас под тоннами камня, размышлял о Макилрое. Был ли Уэстроп прав? Тело Макилроя тоже было там, внизу? Было ли это причиной, по которой Эд Гаррети выпустил тот заряд? Я был в отчаянии, сказал он. Отчаянно нуждаетесь в деньгах или потому, что Golden Soak хранит секрет, который нужно сохранить любой ценой?

Это была жара. Ночь была очень жаркой, и мой разум витал в мире фантазий и реальности. Видит Бог, у Большого Билла Гаррети было достаточно причин, чтобы убить этого человека. Но рассказать своему врачу, а не сыну … Какова бы ни была правда об этом, Эд Гаррети должен был знать. Тогда я думал о Дриме, о вони той комнаты и горящем пламени свечи — о фотографии в той газете, о почерневших балках, остовом покрывающих разрушенный дом. У всех нас есть свои секреты …

‘Ты не спишь, Алек?’ Кенни перевернулся на своем рюкзаке, его глаза были открыты. ‘Мне показалось, я что—то слышал - крик’.

‘Динго", - сказал я.

Он поднял голову, прислушиваясь. ‘Да, конечно. От этого места у меня мурашки по коже.’ Он нервно рассмеялся. ‘Ты веришь в хинканс?’

‘Квинканс"?"

‘Мифические существа або. Призраки, если хотите — Квинканс - это название из Квинсленда. Я прочитал книгу о них, написанную пилотом Ансетта. Я не знаю, как они здесь называются, но они будут той же породы. Они выходят ночью, и если они плохие, то они убийцы. Все або верят в это. ’ Он на мгновение замолчал. Затем он сказал: ‘Во сколько, по-твоему, мы должны выехать завтра?"

Я не ответил, думая о расследовании, назначенном на послезавтра, и показаниях, которые должен был дать Эд Гаррети.

‘Порт-Хедленд - это долгий путь’.

‘Мы решим утром’. Это будет поездка на всю ночь, и в конце ее мне придется солгать — если только Эд Гаррети не решит рассказать им правду. Я смотрел на звезды, думая о Гибсоне и Макилрое и о том, что або вышел живым, пытаясь представить, что произошло на самом деле, мои мысли путались, а правда ускользала. Я долго лежал там, дремал на грани сна, мой разум нащупывал разгадку той тайны тридцатилетней давности, и звук того динго постепенно затихал, пока следующее, что я помнил, солнце не поднялось над краем обочины, раскаленная докрасна кочерга не впилась в мои глазные яблоки.

Кенни уже встал, пахло древесным дымом и шипящим беконом. Его тело, скорчившееся там, было темным силуэтом на фоне пылающего восхода. ‘Подумал, что нам лучше начать пораньше’. Он издал короткий смешок. ‘Прошлой ночью этот динго напугал меня. Я проснулся только наполовину.’

‘Если бы у нас здесь была буровая установка, ’ сонно пробормотал я, ‘ думаю, я бы рискнул и пробурил вон в той впадине’.

Он кивнул. ‘Лучшие образцы, которые у нас есть. Но у тебя нет снаряжения, и даже если бы у тебя было ...

‘Мы могли бы нанять одного", - сказал я, вспомнив того француза из Новой Каледонии.

Мы позавтракали, взяли последние образцы из той части котловины, которую мы еще не осмотрели, и затем ушли. Было вскоре после девяти, и мы встретили Тома на трассе в Джарра-Джарра. У него была записка от Джанет, в которой говорилось, что они отправились в путь с первыми лучами солнца и что она надеется, что я объясню коронеру опасное состояние шахты.

Дознание состоялось в 10 часов утра во вторник и продолжалось весь день. Должно было быть жюри из трех человек, поскольку это был я

авария на шахте, но коронер отказался от этого на основании возможного предвзятого отношения — в любом случае, со стороны жителей Западной Австралии, по-видимому, существует естественное нежелание иметь что-либо общее с судами общей юрисдикции. Но это не помешало им столпиться в маленьком зале суда. Жара была удушающей, и после обеда большинство мужчин были так объедены пивом, что наполовину спали. В конце был вынесен вердикт ‘смерть в результате несчастного случая’. Это должно было решить дело, но на дачу показаний ушло много времени, было вызвано множество свидетелей, а коронер, добросовестный адвокат, задавал вопросы, которые, несомненно, пробудили воспоминания у многих присутствующих.

Кто пустил слух, я понятия не имею. Наверное, ни у кого конкретно. Пророчество, когда мы увидели ее после завтрака в "Конгломерате" на следующее утро, сказала мне, что в тот же вечер это внезапно распространилось по всему бару. И Энди, когда мы заехали в Линн-Пик за бензином, сказал, что он действительно слышал это за день до расследования от инженера, который перевозил оборудование в Порт-Хедленд для обслуживания. Лично я думаю, что это был один из тех слухов, которые просто возникают из-под земли, основанный на полуправде и слухах и подпитываемый завистью и злобой, которые существуют в каждом изолированном сообществе. И хотя никто не мог обвинить Эда Гаррети в уклончивости, его показания и впечатление, которое он произвел на Суд, безусловно, сыграли свою роль.

Я не думаю, что он пил, но его лицо раскраснелось, а голос был едва слышен, когда он рассказывал Суду о том, что произошло в день обрушения шахты. Несколько раз коронеру приходилось просить его говорить громче или повторить то, что он сказал, и все это время он стоял, вцепившись руками в деревянную скамью для свидетелей, слегка наклонившись вперед, так что сутулость, небольшая округлость плеч заставляли его выглядеть старше.

‘Вы говорите, что знали, что делали, потому что молодым человеком спускались в шахту и наблюдали, как добывается рифовая руда?’ Коронер был крупным, дружелюбным человеком, но он любил излагать факты прямо. ‘Наверняка они уже тогда просверлили короткие отверстия, чтобы забрать свои заряды?’

‘Не всегда. Нет, если бы там были щели.’

‘И ты использовал щель’. Коронер взглянул на свои записи и кивнул. ‘На самом деле, камень был поврежден’.

‘Это была всего лишь небольшая плата’.

‘Да, ты говорил это раньше. Но я имею в виду вот что— ‘ Коронер наклоняется вперед, держа очки в руке, на его лице выражение вежливого вопроса. ‘Ты был в галерее шахты, которая обрушилась’. Очки снова включились, когда он заглянул в свои записи. ‘Это случилось в 1939 году. 4 апреля 1939 года, если быть точным. Галерея обрушилась, погибло пять человек. Верно?’ Он поднял глаза, заметил кивок Эда Гаррети и сказал: "Значит, ты знал, насколько это было опасно’.

Я увидел, как его руки крепче вцепились в край коробки. ‘Я воспользовался шансом, вот и все’.

‘Потому что тебе не хватало денег?’

‘Да’.

‘Но ты знал, что это опасно’.

‘Я же сказал тебе, я рискнул’.

‘Вы слышали свидетелей, их описание того, что ваш маленький подопечный сделал с шахтой’. Коронер сделал паузу. ‘Тебе никогда не приходило в голову, что ты должен убедиться, что в шахте или поблизости от нее нет никого, кто мог бы пострадать?’ Я не мог расслышать ответ Эда Гаррети, но коронер расслышал, и он резко сказал: "Неважно, имели ли они право входить в шахту. Дело не в этом. Что должно беспокоить этот суд, так это то, что вы были очень хорошо осведомлены о том, что эти двое шахтеров хотели проникнуть в шахту. Показания Алека Фолла показывают, что вы знали о потайном входе в старый сарай для стрижки. И мы слышали это от Вили Волли, как вы остановили их у главного входа прошлой ночью. На самом деле ты направил на них заряженный пистолет. Почему вы не проверили, что вокруг шахты нет транспортных средств, прежде чем пожертвовать свой заряд?’

Эд Гаррети покачал головой, на его лбу блестел пот. ‘Это просто никогда не приходило мне в голову", - выдохнул он.

И затем последовал вопрос, который я задал себе— ‘Можете ли вы сказать нам, почему Уэстроп так стремился получить доступ к шахте?’

Снова покачивание головой, более выраженная сутулость плеч.

- Это как-то связано с исчезновением его дяди? - спросил я.

‘Я не знаю. Возможно, так оно и было.’ Его голос был едва слышен.

‘Ты разговаривал с ним дважды — в первый раз, когда он и абориген разбили лагерь у старого сарая для стрижки, а затем еще раз в ночь перед его смертью. Разве он не имел в виду исчезновение своего дяди?’

‘Нет’. Было заметно легкое колебание.

‘Он вообще не упоминал имени Пэт Макилрой?’

‘Только чтобы сказать, что он был его родственником’.

‘Продолжайте’. Коронер подождал и, наконец, спросил его, в каком контексте были заявлены отношения. Последовала долгая пауза, а затем Эд Гаррети сказал: ‘Нелегко вспомнить его точные слова, но он, похоже, думал, что его родственные связи дают ему какие-то права на шахту’.

‘И сделал это?’

Эд Гаррети поднял голову. ‘Нет, конечно, нет’. И затем голосом, который был твердым, высоким и слегка дрожал: ‘Ты знаешь, что случилось с моим отцом, со всем, ради чего он работал всю свою жизнь. Макилрой уничтожил его полностью. После этого как он или кто-либо из его родственников может иметь хоть малейшие претензии?’

Последовало долгое молчание. Наконец коронер кивнул и, снова заглянув в свои записи, велел Эду Гаррети отойти.

Тогда мы были близки к концу, но прежде чем вынести свой вердикт, Коронер попросил Волли снова выступить. У высокого, долговязого аборигена было испуганное выражение лица, когда он медленно занял свое место на свидетельской трибуне. Он тоже вспотел, капли влаги блестели на его черном лице, белки его глаз казались желтыми в лучах солнечного света. Коронер говорил очень медленно, очень отчетливо. Говорил ли когда-нибудь Фил Вестроп, почему он хотел попасть в шахту? Взгляд Волли переместился с коронера на Эда Гаррети. Затем он покачал головой. ‘Нет’.

‘Твой отец был с Пэтом Макилроем, когда тот умер. Это так?’

‘Ага. Вот что он мне сказал.’

‘И он рассказал тебе, как умер белый человек?’

Волли покачал головой. ‘Он мне этого не говорит’.

‘Он что-нибудь говорил о Голден Соак?’

‘Ага. Он сказал мне, что много плохих духов давно у меня.’

‘Значит, ты боялся спускаться туда’. Волли тупо кивнул. "Твой отец когда-нибудь говорил тебе что-нибудь о Монстре Макилроя?" Он сказал вам, нашли ли они это до того, как он начал выходить из "Гибсона" самостоятельно?’

‘Он не сказал в’.

И затем последний, неизбежный вопрос. ‘Почему он не сообщил о смерти белого человека в полицию?’

Волли оглядел зал суда, других черных там не было, и все белые наблюдали за ним. Его взгляд остановился на Эде Гаррети, и хотя его лицо оставалось бесстрастным, без малейшего намека на выражение, я почувствовала враждебность. Но то ли для Гаррети, то ли для белых мужчин в целом, я не мог быть уверен. И затем он отвечал коронеру тем же медленным неуверенным голосом.’ ‘Боюсь, что они заговорят. Босс вайтфелла не хочет, чтобы он говорил.’

Коронер откинулся назад, надув щеки, отпуская свидетеля раздраженным взмахом руки, в то время как гул голосов заполнил комнату, жужжа, как мухи, когда пожилые мужчины вспоминали перешептывания прошлого. И хотя вердикт официально оправдал Эда Гаррети, это не остановило людей, которые были в том зале суда, от разговоров.

В малонаселенной стране слухи распространяются быстро. Мы добрались до Калгурли чуть более чем за тридцать шесть часов, и это было неплохо, но слухи опередили нас, и они разрастались с расстоянием. Крис Калпин угостил меня версией Kalgoorlie в баре Palace.

Это было после того, как я отвез образцы в Petersen Geophysics для анализа. Тогда я был в состоянии дикого возбуждения, потому что, ожидая, пока девушка перечислит их, я взял экземпляр West Australian.Я хотел посмотреть, как идут дела у Lone Minerals, не только потому, что я владел акциями, но и потому, что, если анализ был хоть сколько-нибудь обнадеживающим, я намеревался подключить Фримена в Сиднее. Я подумал, что это могло бы иметь значение, если бы его акции были устойчивым рынком. Я испытал шок, когда нашел цитату. Цена была указана на уровне 79, что на 12 центов выше за день.

Петерсен зашел как раз перед моим уходом. ‘Итак, ты снова вернулся. Что у тебя есть для меня на этот раз?’ И когда я рассказал ему, он сказал: ‘Золотая замачка, не так ли? Всегда золотистая замачиваемость. Но тебе повезло, парень, что ты не лишился еще и своей жизни, а?’ Он прочитал все об этом в Miner и West Australian.‘И Черная каша. У них здесь сейчас работает буровая установка, и ходят разговоры, что они устраивают забастовку.

Итак, все, к чему ты прикасаешься ...’ Он ухмыльнулся своей лошадиной ухмылкой, хлопнул меня по спине и добавил: ‘Ты хочешь, чтобы я провел этот анализ быстро, как раньше, а?’

Я кивнул. ‘Если сможешь. Мне нужно заручиться поддержкой.’

‘Ja. Каждый должен получить поддержку. Но ты англичанин. Мне нравятся англичане, и очень нравятся, когда им везет. Сначала у меня есть два парня, которые спешат. Очень важно. Возможно, завтра вечером. Хорошо?’

Оттуда я отправился в офис брокера в здании Palace, и его жена направила меня в бар по соседству, где он выпивал с клиентом. Мы быстро выпили с ним пива, и он сказал мне, что этим утром вышел информационный бюллетень Кадека, в котором сообщалось об акциях. Сейчас у Lone Minerals было 84, и он был убежден, что они поднимутся еще выше. Я договорился с ним о продаже по доллару, что дало бы мне ровно столько, чтобы воспользоваться всем опционом, который дал мне Фримен, и я оставил его с тем обостренным чувством жизни, которое приходит с азартом азартных игр, как человек, который надел рубашку на аутсайдера и видит, как он выходит на ринг, чтобы бросить вызов фавориту.

Я проталкивался сквозь переполненный бар, чувствуя себя в гармонии со всем этим шумом спекуляций вокруг меня, мой разум перескакивал к перспективе заработать достаточно, чтобы провести IP-опрос, возможно, начать программу бурения, когда кто-то схватил меня за руку, и я обернулся, чтобы найти Калпина рядом со мной. Он был небрит, его шляпа сдвинута на затылок, а на его грубом лице выступили капельки пота. "Где Кенни?" - спросил я.

Он пошел навестить свою мать, но я не сказала ему об этом. ‘Понятия не имею", - сказал я.

‘Но он здесь, с тобой?’ Он не стал дожидаться, пока я отвечу на это. ‘Ты все упаковал, да? Я не виню тебя. Скверное дело.’ Он стоял там, слегка покачиваясь. ‘Это убийство — почти, черт возьми, — судя по тому, что я слышал’.

‘О чем, черт возьми, ты говоришь?’ Я спросил его.

‘Золотой замачиватель’ — и этот человек Гаррети. Я не хочу, чтобы Кенни был замешан в этом, понимаешь.’

Мужчина был полон спиртного, и я начала отходить от него. Но его хватка на моей руке усилилась. ‘Убиты двое мужчин. Это верно, не так ли? И один из них племянник Макилроя. Взорвал всю шахту прямо на них.’

‘Это был несчастный случай’.

‘О, конечно’. Его голос был полон сарказма. ‘Но чертовски удобный, да?’

‘Что ты знаешь об этом?’

Он хитро улыбнулся мне. ‘Держу пари, не так сильно, как ты. Но, Господи! Это очевидно, не так ли? Уэстроп пытался проникнуть в ту шахту, а тело Макилроя так и не нашли.’

Я был шокирован. Это было так, как будто мои собственные мысли перенеслись на сотни миль от Кундеванны до этого бара. ‘Это то, что они сейчас говорят?’

‘Что еще? Они всегда были законом для самих себя, Гаррети. Не забывай, что я был там в детстве. Тогда были разговоры.’ Он потянулся к бару за своим напитком, залпом осушил его и со стуком поставил стакан на стойку. ‘Мне наплевать, что случилось с Уэстропом или Макилроем, если уж на то пошло. Все, что меня волнует, это то, чего они добивались, так же, как и тебя. Думаешь, я не знаю, что ты проверял офисы Miner в прошлый раз, когда был здесь? Он наклонился ближе ко мне, его голос перешел на шепот, изо рта сильно пахло виски, а глаза покраснели. ‘Ну, и где это?’ - настойчиво спросил он. ‘Ты выяснил, не так ли? Иначе тебя бы здесь не было.’ И затем на льстивой ноте: ‘Давай, Алек. Будь другом. Я посвящаю тебя в Блэкридж.’

Я выдернула руку, гнев нарастал, когда я подумала об отце Джанет. ‘Я не понимаю, о чем ты говоришь’.

‘Конечно, хочешь’. Он снова ухмылялся. ‘Я говорю о горе меди где-то в районе Гибсона за гранью разочарования. В этом все дело, не так ли — Пэт Макилрой и его монстр.’

Грехи отца! Я мог вспомнить пустой взгляд в глазах Эда Гаррети, когда он это сказал.

‘А теперь давай, Алек’. Теперь вкрадчивая нотка звучала сильнее. ‘Ты здесь новенькая. Ты бы никогда не справился сам. И все, что Кенни знает о живом кустарнике, это то, чему он научился у меня. Я был ищейкой по всей этой стране, понимаешь?’

‘Когда вы впервые услышали этот слух?’ Я спросил его. ‘Кто тебе сказал?’

‘Я не знаю’. Я наблюдал, как он копается в своем затуманенном сознании, нахмурив лоб. "Это было сразу после того, как Шахтер сообщил о расследовании. Они все говорили об этом здесь, в баре. И потом кто—то — я не помню, кто это был - какой-то сотрудник компании, он сказал, что стоило бы нанять одну из транс-западных Cessna и иметь dekko. Но никто никогда ничего не находил, просто пролетая над страной, кроме этого парня Хэнкока. Однако железная руда - это другое дело, и если бы ее можно было увидеть с воздуха, кто-нибудь бы уже нашел ее со всеми этими разведывательными партиями, снующими повсюду. Нет. Вам придется копать ее в пустыню, а это значит, что або или кто-то вроде меня , кто знает, как жить в буше в такой стране.’ Он уставился на меня. ‘Ты подумай над этим. Ты знаешь, где меня найти. И ’скажи Кенни ...’ Он колебался. ‘Скажи ему, чтобы возвращался домой. Эдит скучает по нему." Его рука снова была на моей руке, и внезапно в его глазах появились слезы. Скажи ему это, ладно?’

* * * *

Но Кенни все еще был со мной, когда я снова отправился на север два дня спустя. Если бы его мать была одна, он бы остался, но не с отцом там. ‘Может быть, мне не хватает смелости", - сказал он. ‘Но я его боюсь. И ’он б-ублюдок — настоящий ублюдок’. Это было после того, как я передал сообщение Криса Калпина, наедине с собой в комнате, которую мы делили в доме Норрисов на Читам. Теперь, когда мы направлялись в сторону Леоноры, а послеполуденное солнце било прямо в глаза, я взглянула на его спокойное, серьезное лицо и поняла, что он больше не мальчик. Он сильно вырос за ту неделю, что мы были вместе.

Возможно, говоря это, я пытаюсь уйти от ответственности и таким образом уменьшить чувство вины, которое у меня было до конца. В тот день, когда я ехала на север, все, что я знала, это то, что я была рада, что он все еще со мной. Мы привыкли друг к другу. И в моем случае, я думаю, дело было не только в этом. Я привязался к нему. Он был единственным настоящим другом, который у меня был в Австралии. Нет, не только в Австралии — фактически, где угодно. У меня не было ни друзей, ни жены, ни родственников, никого — только Кенни, сидящий рядом со мной, молодое лицо, обрамленное шелковистой бородой, когда он смотрел, как перед нами раскатывается асфальт, темная лента между красными гравийными бортиками. Но чувство вины остается со мной, чувство, что я должна была отказаться принять его. Но даже тогда я не уверен, что он вернулся бы к своей семье. В любом случае, он был достаточно взрослым, чтобы принимать решения самостоятельно. И как только мы отправились на север, мне было о чем подумать.

Анализ оказался во многом таким, как мы и ожидали, образцы породы были чистыми, но некоторые из них содержали определенный процент гранул кварца с небольшим количеством золота и сурьмы. Во всяком случае, достаточно, чтобы укрепить веру в то, что в далекие геологические времена, миллионы лет назад, рифовый кварц окаймлял склон Коондеванны над оврагом. Но склон представлял собой все ту же железистую формацию, и хотя осадков было мало, их все же было достаточно, чтобы смыть следы рифов с более высокой точки на склоне горы. Только углубление обеспечивало разумную вероятность повторения поверхностных показаний на глубине.

На самом деле моя проблема была финансовой. Мне повезло. Брокер отложил продажу моих одиноких минералов еще на один день, и к тому времени цена поднялась до 106. Выбрав свой вариант, я посчитал, что у меня в кармане достаточно наличных, чтобы нанять буровую установку и пробурить одно отверстие, максимум два. Альтернативой был опрос IP, чтобы дать мне показания, которые зарегистрировали бы аномалию, если бы таковая существовала. Но мне все равно пришлось бы углубиться в эту аномалию, чтобы доказать, что она была продолжением рифа. Итак, вопрос был либо в том, чтобы перестраховаться и продвигаться шаг за шагом, либо в том, чтобы срезать углы и применить дрель.

Я передал Фримену по телеграфу достаточно информации, чтобы разжечь его аппетит. Но чтобы добиться от него предложения или даже соглашения, по которому Lone Minerals финансировала бы надлежащую программу разработки, мне нужны были образцы рифов, о которых Петерсен мог бы положительно отозваться после лабораторных тестов. Учитывая только одно отверстие для бурения, я бы сравнял свой геологический ум с шансами, которые время сделало действительно очень долгими. Это было то, что занимало мои мысли на протяжении всей поездки.

Мы полежали в дневной жаре, а на рассвете после второй ночной поездки съехали с шоссе на срез к Маунт-Ньюман, черная кобыла стояла, готовая к полету, рядом с лососевой жвачкой, ее шея выгнулась над жеребенком. Жеребец пересек грунтовую дорогу впереди нас, его хвост был таким длинным, что касался земли. ‘Брамби", - сказал Кенни. ‘Здесь их много. Одичали, как верблюды.’ Жеребец остановился рядом с кобылой, подняв голову и глядя на нас, его ноздри трепетали, все трое были черными как смоль и выглядели как чистокровные лошади. Я повернулся на своем сиденье, чтобы увидеть, как он сажает кобылу и ее жеребенка на плечо в укрытие каких-то киев, думая о Джарре Джарре и тамошнем стаде, умирающем от нехватки воды, в то время как здесь лошади, вернувшиеся в дикую природу, выглядели так, как будто они никогда не знали засухи.

Взошло солнце, и к тому времени я уже задремал, не просыпаясь до тех пор, пока колеса не загудели по асфальту, и мы почти въехали в городок Маунт-Ньюман. Кенни бывал здесь раньше, но для меня это было откровением — аккуратные ряды домов, похожих на кварталы для супружеских пар в гарнизонном городке, лужайки, заросшие зеленью, с работающими разбрызгивателями. Это была абсолютная противоположность старому Калгурли с его старинными домами, обшитыми вагонкой, и широкими улицами, идущими на верблюжьих упряжках, со всей его упорядоченной аккуратностью на фоне диких железорудных холмов, красно-коричневых на солнце. Мы свернули к административным зданиям и остановились у the Walkabout, очень современного мотеля в мавританском стиле с домиками, построенными вокруг бассейна, большими глыбами полированного камня у стеклянных входных дверей в ресторан и бар. Внутри было прохладно, с симпатичными официантками в свежевыстиранных мини-юбках.

Даже сейчас я помню мини-юбки, длинные ноги девушек и огромный завтрак, который мы съели. Прохлада этого, ощущение пребывания во дворце какого-нибудь скейха, оазис комфорта, расположенный у черта на куличках; какая разница, что у меня были деньги в кармане! А потом, выбритые, посвежевшие и сытые, мы поехали в Уэйлбек, где 120-тонные тягачи с грохотом катились с горы, нагруженные рудой для дробилки, весь мир превратился в мусорный бак, солнце подернуто дымкой цвета сепии.

Офис управляющего шахтой был оборудован кондиционерами, в нем работали как девушки, так и мужчины; мы могли бы находиться в городском офисе, если бы не слабый фоновый гул гигантского оборудования и движение входящих и выходящих мужчин в пыльно-коричневых комбинезонах и желтых защитных шлемах. Молодой австралиец, только что приехавший из своего родного города Брокен-Хилл на другой стороне континента, указал мне местоположение буровой установки Дюамеля, и мы поехали дальше в гору, уступая дорогу спускающимся груженым грузовикам, колеса которых были выше, чем у Land-Rover.

Буровая установка проводила разведочные работы, буря пробную скважину высоко на горе Уэйлбек. Напротив того места, где его окучивали, открывался вид на горный склон, изрытый взрывными работами и гигантскими лопатами. А за огромными ступенчатыми ранами промышленной эрозии простирались бесконечные пустоши австралийской глубинки, железные холмы, возвышающиеся красным на преобладающей равнине, и жар, пульсирующий в миазмах рудной пыли, такой тонкой, что она висела подобно дымке, наполовину закрывающей солнце.

Когда мы приехали, они добавляли свежую удочку, Дюамель и его помощник работали в унисон, оба раздетые по пояс и красные от налета рудной пыли. Как только дрель снова заработала, он подошел ко мне, его белые зубы в усмешке выделялись на фоне запыленного бородатого лица. ‘Ты ищешь работу или просто пришел посмотреть, как мы здесь зарабатываем на такер?’

‘Я хочу нанять твою машину", - сказал я. Мне пришлось кричать, чтобы меня услышали на фоне хриплого рокота дизеля и более высокого шума сжатого воздуха, поднимающего пыль с вольфрамового долота на поверхность.

Его глаза немного расширились от удивления, а затем он повел меня вдоль гребня к осыпающемуся краю утеса, где мы могли слышать наш разговор. Под нами, на плоских платформах шахтерских цехов, гигантские экскаваторы загружали Хаулпаки, странный балет механизированных монстров юрского периода. За ними, сквозь дымку, две линии стали тянулись линейкой прямо по дну долины.

‘Одна дырочка, да? Какой глубины?’

Я сказал ему, что семьсот футов, самое большее восемь, и он кивнул. ‘Над уровнем грунтовых вод?’

‘Приступим к делу", - сказал я ему.

‘Но не в нее?’

‘Нет’.

- А камень? - спросил я.

‘Мягче, пока мы не наткнемся на кварц - если мы это сделаем’.

‘Ладно. Я разговариваю со своей парой. Мы заканчиваем наш контракт здесь в конце этой недели. Может быть, мальчики хотят поехать в Порт-Хедленд, может быть, нет. Посмотрим.’

Мы с Кенни ждали там, пока он обсуждал это со своим помощником, два желтых шлема тесно прижались друг к другу, защищаясь от шума буровой установки. Затем Дюамель вернулся, кивая головой. Ему нужно было посоветоваться с другой командой, но он думал, что они сделают это при условии, что там будет много пива и кто-нибудь будет готовить. ‘Джош принесет свою гитару, и мы устроим из этого вечеринку, вот увидишь’. Он улыбался. ‘И если мы первыми наткнемся на риф, то получим двойной выигрыш. Верно?’

Я не спорил ни об этом, ни о его цене. ‘Когда я могу тебя ожидать?’ Я спросил.

‘Мы вытаскиваем удочки здесь в пять тридцать в понедельник. Если нет проблем, тогда мы запрягаем автостопом и отправляемся. Встречаемся у офиса директора шахты в шесть часов. Хорошо?’

Я кивнула, но его взгляд был прикован к скамейке внизу. Он взглянул на свои часы. ‘Лучше тебе подождать сейчас", - сказал он. ‘Через несколько минут они будут готовы, а до тех пор все заморожено’. Он повел нас обратно вдоль гребня, к осыпающемуся краю утеса, откуда открывался вид на изрезанный горный склон, и там мы ждали, пока тишина, своего рода паралич, охватит всю сцену. Скамейки и подъездные пути внезапно опустели. Лопаты прекратили свой доисторический танец, и на скамейке под нами полдюжины автопаков встали спиной к одному из дорогих монстров, максимально подняв пустые кузова грузовиков, чтобы защитить его от взрыва. Одинокий мужчина быстро двигался, проверяя белые кабельные линии на пустой шахтерской площадке справа, затем побежал к своей машине и яростно помчался по перегонному тракту, единственному транспортному средству во всей этой механизированной операции, которое не застыло в неподвижности.

Две минуты спустя склон горы под простреленными тросами содрогнулся в серии конвульсий. Шум и воздушный порыв сошлись воедино, земля с глухим стуком ударила в подошвы наших ботинок, когда двести тысяч тонн руды рухнули на соседнюю скамью в огромном вздымающемся облаке пыли. ‘Хорошо, друг мой’. Дюамель похлопал меня по спине. ‘Теперь ты можешь идти. Но не забудь — смотри, у нас много пива’ и такер хороший. И ’ Вижу, у тебя есть подходящее место для нас, чтобы окучивать, хнн?’

Мы пожали друг другу руки, а затем мы с Кенни начали спускаться с горы, обратно к пешеходной развязке, где сидели в баре и пили ледяное пиво, пока не пришло время обеда. После этого мы выпили бренди, а затем еще пива, так что мы оба были в счастливом расположении духа, когда наконец выехали на трассу и свернули на срез к Джарра-Джарре. Было нестерпимо жарко, скраб блестел, а листья десен безвольно повисли, ни дуновения воздуха. Но мне было все равно. Даже мухи меня не беспокоили. Я пользовался буровой установкой в течение четырех дней, и все, о чем я думал, это о том, как наилучшим образом ее использовать. У меня было два дня, чтобы решить, в каком именно месте мы будем его окучивать. И если мы наткнемся на риф прямо сейчас. …

Я все еще думал об этом, когда мы поднимались к ущелью в хребте Офтальмия, справа от нас возвышался холм Пармелия, а гора Робинсон казалась расплывчатым пятном на горизонте. Ничтожная операция по сравнению с огромным рудным комплексом, который я только что видел, но моя собственная, без посторонних, без участия консорциума финансовых домов; Я тихо напевал про себя, думая о Джанет — как она была бы взволнована.

Мы достигли пограничного забора Джарра-Джарра вскоре после шести, и через несколько минут я въехал в усадьбу, сигналя в клаксон, когда остановился под большими мексиканскими деревьями пойнчиана, мое настроение все еще поддерживалось выпитым пивом. И когда Джанет вышла посмотреть, из-за чего весь этот шум, я крикнул ей, что все исправлено — у нас есть буровая установка, и мы собираемся бурить. ‘Если повезет, к Пасхе у тебя будет новая шахта’. И я поднял ее и закружил. ‘Мы назовем его Кундеванна."Я бы поцеловал ее тогда, но она была жесткой и деревянной, без ответной искры на мое собственное возбуждение, и когда я отпустил ее, я увидел, что ее глаза были угрюмыми, а лицо раскраснелось. ‘Неужели ты не можешь понять, что я тебе говорил?’ - Потребовала я.

‘Ты пьян", - сказала она, и у нее был такой вид, как будто она была на грани слез.

‘В чем, черт возьми, дело? Где твой отец?’ По крайней мере, он оценил бы то, чего я достигла.

‘Ему снова пришлось отправиться в Порт-Хедленд’.

- Портвейн "Хедленд"? - спросил я. Я внезапно почувствовал себя опустошенным, пиво и возбуждение покинули меня, все стало плоским. ‘Почему?’

‘О водяной змее. Они нашли там наш скот и настаивают, чтобы мы немедленно вывезли его из Пукары.’

‘Ну и что? Неужели ты не понимаешь? Если мы наткнемся на риф, скот не имеет значения.’

‘Но они действительно имеют значение", - отрезала она. И она добавила с медленным акцентом. ‘Это животноводческая станция, и если нам придется их перевозить, они умрут’.

‘Тогда возьми еще немного. Если это то, чего ты хочешь. Мы натыкаемся на тот риф в начале оврага ...’

‘Ты глупый, бесчувственный ублюдок — неужели ты не понимаешь? Ее голос был пронзительным, глаза сверкали. ‘Мы из кожи вон лезли, чтобы спасти этих животных. Теперь у них есть вода. Они живые.’

‘Мне жаль", - сказал я. Я не думал об этом с такой точки зрения. ‘Просто я ничего не мог придумать ...’

‘И есть кое-что еще’. В ее глазах снова появилось угрюмое, сердитое выражение. ‘Розалинда здесь’.

На мгновение я этого не заметил. ‘Розалинда?’ Я уставился на нее. ‘Ты хочешь сказать, что она здесь — проделала весь этот путь ...’

Она тупо кивнула.

‘Но почему?’

‘Чтобы увидеть тебя, я полагаю’.

Так вот оно что. Ее расстроил не скот, а приезд Розы. ‘Как она сюда попала?’

‘Самолетом. Вчера она приехала из Перта, и один из мужчин Маунт-Ньюмана привез ее прошлой ночью.’

Мир внезапно показался мне гораздо более сложным местом. ‘Где она сейчас?’

‘Ушел прогуляться, я думаю’. И она добавила с оттенком горечи: ‘Пока я приготовлю что-нибудь вроде ужина’.

‘Она знает, что я здесь?’

‘Нет. Как она могла?’

‘В Австралии, я имею в виду’.

‘Конечно’.

- Ты сказал ей? - спросил я.

Она уставилась на меня, ее выпуклые глаза были очень широко раскрыты. ‘Я сказал, что ты уехал в Калгурли. Почему? Что ты ожидал, что я скажу, когда твоя жена появляется ни с того ни с сего и спрашивает о тебе?’

Итак, Роза догадалась, что это обман — что я не погиб в том пожаре. Но проделать весь этот путь … Казалось, в этом не было никакого смысла. Или она не могла вынести мысли о том, что один мужчина ускользнет от нее? ‘Чего она хочет?’ - Потребовала я.

Но Джанет не ответила. Она просто смотрела на меня мгновение, ее глаза наполнились слезами, а затем она резко повернулась и пошла обратно в дом, оставив меня стоять там.

‘В чем проблема?’ - Спросил Кенни.

‘Ничего", - пробормотал я. ‘Моя жена объявилась, вот и все’. Я достал свое снаряжение из Лендровера и пошел в свою комнату, чувствуя себя ошеломленным и внезапно уставшим. Какого черта она хотела? Я закурил сигарету и сел на кровать, пытаясь разобраться. Роза! Вот. Мое тело внезапно охватила дрожь. Мне стало жарко, я почувствовал затхлый запах пота и рубашку, прилипшую к спине. Проделать весь этот путь наудачу.... Но почему? Я откинулся на кровать и закрыл глаза.

Я курил третью сигарету и все еще не умылся, когда Кенни просунул голову в дверь, чтобы сообщить мне, что ужин готов. - С тобой все в порядке? - спросил я.

‘Да, конечно, со мной все в порядке’. Он выглядел таким чертовски чистым, в свежей рубашке и с приглаженными водой волосами. ‘Почему?’

‘Ну, я не знаю’. Он неуверенно смотрел на меня. ‘Когда у мужчины появляется жена ...’

‘Где она сейчас?’

‘Ждем тебя — в поварне. Джанет тоже. Я скажу им, что ты придешь, хорошо?’

Я кивнула и спустила ноги с кровати. ‘Да’. Было бы неловко перед Джанет, но нужно было смотреть правде в глаза. ‘Я не задержусь ни на минуту’. Я быстро умылся и сменил рубашку, а затем прошел по коридору в свет свечей и напряженную атмосферу, которая напомнила мне о Drym. Розалинд полулежала в одном из плетеных кресел и курила сигарету. Она не пошевелилась, когда я вошел, только ее глаза, те большие темные светящиеся. глаза. Она выглядела круто в аккуратном, облегающем льняном платье с глубоким вырезом, подчеркивающим ее грудь. Ее груди были такими, какими я их запомнил, маленькими и упругими, а темный блеск ее волос падал на лицо. Длинные стройные ножки были тщательно подобраны. Клянусь Богом, подумал я, она сделала это хорошо. И Джанет, маленькая глупышка, одетая в платье с воланами, которое было слишком вычурным вместо практичной простоты ее поношенных джинсов.

Я постоял там мгновение, уставившись на свою жену, наши глаза встретились, а двое других ждали. Чего они ожидали — обычного приветствия? ‘Я думал, ты сказал, что никогда не поедешь в Австралию’.

‘Я передумал’. Она улыбалась.

‘Итак, я вижу. Кто оплатил перелет — не твой отец, конечно?’

‘Нет. Страховка.’

Итак, она получила страховку, и теперь, когда она знала, что я жив … ‘Итак, ты передумал. Почему?’

Темные глаза заблестели. Это было развлечение или что-то еще? Какого черта она хотела? ‘Мне было любопытно, вот и все’. Этот хрипловатый, почти гортанный голос, так подходящий к темному освещению коктейль-бара. Здесь это казалось странно неуместным. И все же … Мои ноги чувствовали слабость, боль росла глубоко внутри меня. Черт бы ее побрал! Черт бы ее побрал к черту! Она всегда знала, когда я хотел ее. Я взял себя в руки, подошел и поцеловал ее в щеку. Те же духи и ее рука на моей, прикосновение, которое было обещанием более интимных ласк. ‘Ты не изменился", - сказала она. "И ты все еще очень даже жив, не так ли?’ Блеск в ее глазах был просто дьявольским. А затем она посмотрела на Джанет и холодным голосом сказала: "Если мы не можем выпить, может, покормим?" Теперь, когда мы все здесь.’

Щеки девушки запылали. ‘Если хочешь’. Она посмотрела на меня через стол, в ее глазах была мольба. ‘Видите ли, пива нет — они выпили его весь тот вечер’.

- У меня в "Лендровере" есть бутылка скотча, - сказал я.

Она выглядела успокоенной, и, не дожидаясь, пока ее попросят, Кенни пошел и взял его. Скотч помог, но это была неприятная еда. Я не мог не думать о последнем званом ужине, который мы устраивали в Drym, о мебели, сплошь великолепной и сверкающей в свете свечей, о серебре на столе и о Chateau Beychevel 57 года в дополнение к Diane. До самого конца мы все делали стильно, соблюдая приличия. Здесь не было стиля, все обветшало, а старая усадьба пропитана воспоминаниями и запахом лучших дней. И все же Дрима не стало, Балаведра обанкротилась, хотя здесь, несмотря ни на что, дом продолжал существовать - часть австралийской истории, которая еще может ожить, если риф Голден Соак сохранится.

Я посмотрела на Розу, гадая, о чем она думала, сидя там, разговаривая с Кенни и попивая растворимый кофе Джанет. Она была такой спокойной и собранной, такой элегантной - и это платье с глубоким вырезом привлекло блуждающий взгляд Кенни. Она тоже сравнивала это с Drym? Свечи, которые уже почти догорели, начали оплывать. В неровном свете я поймал ее взгляд, и она улыбнулась. Но в этом не было теплоты, только развлечение. И я снова задался вопросом, что, черт возьми, привело ее в такую даль, Джанет встала и задула одну из свечей. Лунный свет просачивался сквозь щели в мешковине. ‘Так романтично", - пробормотала Роза своим самым хриплым голосом. ‘Если бы у вас здесь были комнатные растения, мы могли бы оказаться в довольно примитивной оранжерее’. Ее слова вызвали в воображении образы английских загородных домов.

‘Боюсь, в Джарре Джарре нет ничего романтичного", - сказала Джанет тихим напряженным голосом, который звучал отчетливо по-девичьи. ‘И мне рано вставать, так что я иду спать’. Она подарила нам свечи, а затем оставила нас, как уходила Золушка — только что она была там, а в следующую минуту ее уже не было.

‘Какой необыкновенный ребенок", - пробормотала Роза, и мне захотелось дать ей пощечину.

‘Она почти заправляет станцией", - сказал я.

‘Я уверен, что она любит’. Она мило улыбнулась мне. ‘Но не очень хорошо, судя по тому, что мне говорили. Их скот перегнали на чужую собственность, и им не хватает топлива для работы осветительной установки. И их будущее, очевидно, в твоих руках.’

‘Кто тебе это сказал?’

‘Парень, который привез меня сюда. Кажется, прошел слух, что вы консультант по добыче полезных ископаемых. И с твоей старой фирмой тоже.’ В ее глазах отражался огонек последней свечи, так что я не мог видеть их выражения. ‘Кажется, они здесь очень простые люди’.

Я поднялся на ноги. ‘Мы тоже начнем пораньше’.

Она вздохнула и встала со стула. ‘Мне пойти с тобой?’

‘Тебе бы показалось, что там очень жарко и пыльно’.

‘Я понимаю’.

‘Ты вообще ничего не видишь’, - сердито сказал я. ‘Мы должны расчистить путь вверх по оврагу на склонах горы Кундеванна’.

Она улыбнулась, и это была все та же холодная улыбка веселья. ‘Я так понимаю, мы в разных комнатах, так что спокойной ночи’.

Но это не было спокойной ночи. Раздевшись до трусов, я сидел на своей кровати, курил сигарету и размышлял, что с ней делать, когда тень шевельнулась на фоне звезд, и я услышал ее голос, шепот в ночи: ‘Алек. Ты здесь?’ Что-то всколыхнулось внутри меня, кровь застучала в жилах, когда я поднялся на ноги и вышел на веранду, где она стояла, совершенно неподвижная, просто тень в лунном свете.

‘Что это? Чего ты хочешь?’ Но я знал. Так было с того момента, как мы впервые встретились в загородном клубе недалеко от ее дома в Хэмпшире. Химия наших тел была чем-то, что мы никогда не могли контролировать. Она не ответила, просто прошла мимо меня в более глубокую темноту комнаты, а затем замерла в ожидании. Я последовал за ней, зная, что произойдет, с непреодолимой болью, с чувством незавершенности. ‘Я не могла говорить с тобой там", - выдохнула она.

‘Нам обязательно разговаривать?’

Она подошла ближе, не прикасаясь ко мне, но я мог чувствовать ее аромат и ее волосы, распущенные по лицу, тонкое одеяние развалилось, обнажая бледные груди. ‘Нет, если ты не хочешь, дорогая’. Голос такой мягкий, такой манящий. Черт бы ее побрал! Она была как сучка во время течки. Она всегда была такой, когда дело доходило до момента. И моя потребность, все эти недели. … Я потянулся к ней, схватил ее, ее мягкость податлива, она прижимается ко мне, ее губы на моих, а руки блуждают. А потом мы оказались на той узкой кровати, и у нее были бугорки, когда я взял ее в неистовой настойчивости. Это была не любовь. Но это было то, в чем мы оба нуждались.

Наконец-то освобожденные, мы лежим рядом, пот на наших телах остывает. ‘Интересно, что бы они сказали, если бы могли увидеть тебя сейчас?’ Шепот ее слов и ее руки, как шелк. ‘Такой очень даже живой!’

"Ты рад?" - спросил я.

‘Разве я не показывал это?’

Если бы она держала рот на замке, мы могли бы пролежать так всю ночь. Но ее слова напомнили мне о деньгах по страховке, и я потянулся за сигаретой. Если бы она смогла угадать правду, то другие могли бы прийти к аналогичному выводу. Вспышка спички показала наши обнаженные тела и спартанскую простоту комнаты. Даже если бы она не заговорила, одно ее присутствие угрожало всему, чего я достиг, отчаянной попытке перестроить свою жизнь.

‘Я бы тоже не отказался от сигареты’.

Я дал ей одну, прикурив от своей, и сияние, исходившее от нее, когда она затянулась, показало расслабленную красоту ее черт. ‘Что ты планируешь делать?’ Я спросил.

‘Я подожду", - сказала она.

‘Для чего?’

Чтобы посмотреть, получится ли у вас. Новый рудник — к Пасхе.’ Кончик ее сигареты вспыхнул, и я увидел, как ее глаза смеются надо мной. ‘Я был там, между двумя этими коровниками, сараями для шерсти, чем бы они ни были’. Она приподнялась на локте. ‘Ты думаешь, я позволю такой девчонке, как эта, завладеть моим мужем, когда он разбогатеет?’ Она рассмеялась. ‘Я понял тебя, Алек, не так ли? Все еще говорю высокопарно и достаю до небес. Но здесь, в этой богатой минералами стране, ты можешь оказаться таким же великим, как твои слова.’

Так вот оно что. Она собиралась провести это надо мной, и если бы я преуспел, мы вернулись бы туда, где были до того, как я зажег ту чертову свечу и сжег Драйма дотла. Тогда она навсегда обвилась бы вокруг моей шеи. И если у меня не получится, то я могу сгнить, ей все равно. ‘Ты не можешь ждать здесь", - сказала я, крепко держа себя в руках.

‘Конечно, нет. Слишком чертовски неудобно.’

‘Тогда где?’

‘Перт. Или есть остров под названием Роттнест. Я встретил кое-кого в самолете, кто пригласил меня туда.’

‘Мужчина?’

Она тихо рассмеялась. ‘Я совершенно нормальная женщина. Ты уже должен был это знать.’

Мои руки сжались, меня охватила холодная ярость. Я мог бы взять ее за горло тогда. Но внезапно гнев прошел, оставив только чувство отвращения от того, что она все еще могла так поступить со мной. И после этого я ничего не сказал, мы вдвоем лежали в тишине, пока, наконец, она не наклонилась надо мной и не затушила свою сигарету. ‘Сейчас я тебя покину. Я хочу спать, а эта кровать слишком маленькая.’ Она перелезла через меня и надела свой халат. ‘Спокойной ночи, Алек’.

Я смотрел, как ее тень исчезает в ночи, и еще долго после того, как она ушла, я мог чувствовать прикосновение ее тела, когда она склонилась надо мной.

Утром, когда я проснулся, все это казалось сном. Но я знал, что это не так, и там, чтобы напомнить мне, был потушенный окурок ее сигареты, красный от помады. Я встал, медленно одеваясь, размышляя, как мне встретиться с Джанет. Но, по крайней мере, я был избавлен от этого. Кенни ждал меня, на столе стоял чайник с чаем. Джанет ушла около часа назад. Она оставила эту записку.’ Он протянул ее мне: Извини, но тебе придется постоять за себя. Вернусь этим вечером. Он налил мне чашку чая. ‘Она ехала на своем верблюде, и с ней были Том и один из мальчиков’. Чай был чуть теплым, и я быстро выпила его. ‘Ну, поехали", - сказал я. ‘Нам нужно поработать’. На самом деле, чертовски много, если эта установка собиралась добраться до места бурения. ‘Мы позавтракаем на вершине оврага’.

Он кивнул и поднялся на ноги. - А как насчет твоей жены? - спросил я. Но это была проблема, с которой я не хотел сталкиваться в этот утренний час, и я молил Бога, чтобы она все еще спала, когда я вышел на засушливый, слепящий солнечный свет. Мгновение спустя мы были в Лендровере и направлялись вниз по трассе в сторону Голден Соак.

ТРИ

Мы начали бурение на рассвете в среду, 21 января, в котловине на северо-восточном отроге горы Кундеванна. Мой выбор места был ограничен рельефом, проектной линией рифа, пересекающей по диагонали наклонное плечо горы, и буровой установкой, способной работать только на относительно ровной местности. Сверление с обратной стороны шпоры имело одно преимущество. Здесь, вероятно, произошла эрозия in situ, так что были все шансы, что образцы поверхности, которые я взял из впадины, были истинным признаком образования породы внизу. Но все это была архейская страна великой древности, и у меня не было возможности узнать, как сформировалась гора Кундеванна или какие изменения в ее формировании произошли за тысячелетия. В сложившихся обстоятельствах шансы на то, что одна скважина окажется успешной, были действительно очень велики.

Я подсчитал, что если мы действительно пересечем риф, то это будет на глубине около 700 футов. Эд Гаррети нашел это на третьем уровне Золотой впадины, в 300 футах под поверхностью, и то место, где мы сейчас находились, было на добрых 400 футах над входом в шахту. Когда мы начинали, мы бурили в выветрившейся мантии, так что прогресс был быстрым, новая труба длиной 10 футов добавлялась почти каждый час.

Из этой впадины мы могли видеть вершину Коондеванны над выступающим скальным гребнем, который постепенно менял цвет от черного в тени до красного при ярком солнечном свете. Было жарко, но дул легкий ветерок, и мухи были не так уж страшны, особенно когда Кенни развел огонь. К обеду мы спустились уже более чем на 60 футов, и Дюмель и второй бегун его команды, Джош Мейер, ели по одному, дизель гремел, а штанги равномерно вращались, когда бур погружался в недра земли.

Любой, кто когда-либо наблюдал за процессом бурения, поймет его очарование. Но видеть, как эта единственная установка работает в необъятном одиночестве Пилбары, как горы—близнецы Коондеванна и Падтерунг закрывают нам обзор на запад, а на востоке простирается в бесконечность страна, без единого признака жизни, плоская пустота допотопной древности, покрытая волдырями от жары, засушливая, как пустыня, - на что мы надеялись, летя таким образом перед лицом природы? Но бурильщики смотрели на это иначе. Для них это была просто еще одна работа, они привыкли к стране и климату. Наблюдая, как шаг за шагом опускается бур, я едва мог смотреть на огромный стейк, который Кенни приготовил для меня на гриле. При такой скорости мы опустились бы до 700 футов с перспективой, что через три дня в кучах образцов пыли обнаружится блеск золота в кварце, и если бы мы действительно наткнулись на риф, тогда я мог бы получить хорошую цену от Фримена или кого-нибудь еще, или мы могли бы арендовать на условиях роялти, что дало бы Гаррети долю в шахте. Я мог бы даже создать компанию, управлять ею самостоятельно.

Странно, как ты мечтаешь в жару. Или это было нервное истощение? Я доел свой стейк. Я выпил два пива, но сонным себя не чувствовал. Напряжение во мне было слишком велико, и в тот момент я не думал ни о ком другом, ни о том, как они могут отреагировать, ни о ловушках, которые подстерегали меня впереди. Даже присутствие Розалинды больше ничего не значило для меня. Я подобрал ее накануне по пути в Маунт-Ньюман, чтобы встретиться с Дюамелем, и, увидев ее в самолете ММА до Перта, начисто выкинул ее из головы. Все, о чем я мог думать сейчас, это об успехе операции, и я сидел там, наблюдая, не отрывая глаз от дрели.

Затем голос Кенни: ‘Алек. Кто-то идет.’ Я обернулась и увидела, как он застегивает ширинку, выходя из зарослей малины. ‘Внизу, в овраге. Судя по виду, это флейта.’

Мне никогда не приходило в голову, что это будет кто-то другой, кроме Эда Гаррети. Он все еще не вернулся из Порт-Хедленда, когда я забирал Розалинду в Джарра-Джарра, и я попросил Джанет рассказать ему, что я делаю, чтобы он мог приехать и посмотреть сам, как только вернется. Мы наблюдали, как юта появилась на обратной стороне отрога, медленно пробираясь по расчищенной нами дорожке. Машина остановилась на краю впадины, и Крис Калпин вышел. Его лицо было кирпично-красным на солнце, такая же шляпа сдвинута на затылок, его живот выпирал над широким кожаным ремнем, когда он подошел к нам.

‘Подумал, что стоит зайти и посмотреть, как у тебя дела’. Он улыбался.

‘Кто сказал тебе, куда прийти?’

‘Девушка в усадьбе. Это, должно быть, дочь Гаррети, а?’ Его взгляд переместился на буровую установку. ‘Ищу своего сына, понимаете, поэтому она сказала мне, где он’. Он даже не взглянул на Кенни, его глаза все время были прикованы к установке.

‘Для тебя здесь ничего нет", - сказал я.

‘Возможно, еще нет. Ты все еще сверлишь.’

‘Совсем ничего", - повторил я.

Теперь он стоял близко ко мне. - Ты рассказал Ферди, что ты задумал? - спросил я.

‘Это не имеет к нему никакого отношения’.

‘Мне подходит. Но это может ему не подойти. ’ Он наклонился ближе, щетина на его подбородке потемнела на фоне загорелой кожи. И у него есть ты, приятель. Ты остынешь, если когда-нибудь они сорвут сделку с Блэкриджем.’

‘О чем, черт возьми, ты говоришь?’

‘Ты можешь сам до этого додуматься. Тем временем, я немного побуду рядом, посмотрю, как у вас идут дела. Может быть, соберу несколько образцов для себя.’ И когда я сказал ему убираться к черту, он был на частной территории, он просто рассмеялся. ‘Это не Старая страна. Это земля Короны, и я получил лицензию старателя, понимаете.’

‘Золотой сок принадлежит Эду Гаррети", - сказал я.

‘Это верно’. Он кивнул. ‘Ему принадлежит шахта и вся равнина под ней. Но не здесь, наверху. Не по словам Смити. Это арендованное имущество, а арендаторы не владеют правами на добычу полезных ископаемых. Ты должен заявить права. ’ Его маленькие глазки сузились. ‘Вы зарегистрировали претензию? Я не вижу никаких оснований для претензий.’ Он стоял там, уставившись на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу. ‘У тебя даже лицензии старателя нет’.

‘Мне он не нужен", - сердито ответила я. ‘Не здесь’.

‘Мы посмотрим на этот счет. Этим вечером я буду в Nullagine и проверю, чем владеет Garrety. И если Смити прав, тогда я зайду в Marble Bar и взгляну на реестр горнодобывающих компаний. Я не думаю, что Гаррети подал иск, потому что, если бы он подал, ему пришлось бы потратить деньги на разработку.’ И в этот момент у моего локтя возник Дюамель.

‘С мягким материалом покончено. Теперь это хард-рок.’

Я подумал о Балаведре, все эти недели надеялся вопреки надежде, удача отвернулась от меня. А теперь вот. Всего несколько минут назад я мечтал о забастовке через два дня. Я наблюдал, как Калпин вернулся к своей юте. Он загнал его в тень мулги и принялся за приготовление обеда. Я ничего не мог с ним поделать. Я ничего не мог поделать с суровой скальной местностью, в которую попал бур. И Розалинда в Перте, ждет. Я подошел к "Лендроверу", снял кольцевую пробку с другой банки пива и стоял там, потягивая ее, наблюдая за ударной дрелью, ее прогресс теперь незаметен, а Кенни убирается самостоятельно, бледный и несчастный. Его отец не сказал ему ни слова, ни единого слова. Он вел себя так, как будто мальчика не существовало.

Я допил свое пиво, подошел к укрытию, которое мы соорудили из веток камеди, принесенных из оврага, и лег. Сейчас ничего не остается, кроме как ждать — и надеяться. Шум дрели был похож на жужжание огромного насекомого, сплошной ревущий гул в жару, и я задремал. Когда я проснулся, Калпин ушел, а Кенни сидел рядом со мной, покуривая сигарету.

‘Где твой отец?’ Я спросил.

Он пожал плечами.

‘Ушел в Нуллагайн, не так ли?’

‘Он был на буровой, разговаривал с Джорджем, потом загрузил вещи и уехал. Он не сказал мне, куда направляется.’

А из Nullagine он бы перешел в Marble Bar. Я чертовски хорошо знал, что Эд Гаррети не определил район. Я поднялся на ноги, наблюдая за бурильщиками, работающими на буровой установке, потеющими на послеполуденном солнце, когда они добавляли еще один стержень. ‘Как далеко они спустились?’

‘ Может быть, семьдесят— семьдесят пять.

С такой скоростью у него было все время в мире. ‘Он вернется", - сказал я.

‘О, конечно. Он вернется. Папа не упустил бы такого шанса.’ Кенни посмотрел на меня. ‘Что ты собираешься делать? Ты не можешь остановить его здесь, и если он думает, что ты что-то замышляешь …Он поколебался, а затем, его голос был едва слышен: ‘Ты хочешь посмотреть это, Алек. Он настоящий ублюдок, когда чует запах денег, и ему наплевать на людей. В этом и проблема Австралии — таким мужчинам, как мой отец и этот Кадек, все равно, кому они причиняют боль, что разрушают, пока они получают то, что хотят. Я пыталась сказать ему — той ночью. Но я как будто говорил на другом языке. Говорят, это свободная страна. Боже! Я бы предпочел, чтобы это был коммунизм.’

‘Тогда у вас была бы бюрократия. И это так же бездушно.’

‘Итак, каков ответ?’

‘Так же, как было всегда", - сказал я. ‘Ты сражаешься. Чтобы выжить в этом мире, ты должен быть бойцом.’

‘И ты думаешь, что я не такой? Он смотрел на меня очень прямо.

‘Я этого не говорил’.

‘Нет, но ты подразумевал это’. Его взгляд переместился на Кундеванну, откос красной скалы, похожий на зубчатую стену. ‘И ты прав. Я никогда не противостоял ему. Не совсем. Я не боец. Я немного трусоват, я полагаю.’ И он тихо добавил: ‘Мам, теперь она боец. Всю свою жизнь она боролась за то, чтобы добиться успеха. И самое странное, что она все еще любит его.’

Тогда я вышел на солнечный свет. Мальчик был очень близок к слезам: ‘Ты останешься и присмотришь за бурильщиками", - сказал я. ‘Я собираюсь в Джарра-Джарру. Если Эд Гаррети вернулся, я хочу поговорить с ним.’ И я оставил его и пошел к "Лендроверу". ‘ Хочешь чего-нибудь из подсобки? - спросил я.

‘Нет, у меня все здесь есть’.

Мне пришлось использовать свой носовой платок, чтобы открыть дверь, ее металл был таким горячим, а внутри было как в печи. Я завел мотор и поехал вдоль отрога вниз, в тень оврага, думая об этом мальчике ... единственном ребенке, его проблемы похожи на мои собственные. Но не совсем, потому что мой отец был совсем другим человеком, чем Крис Калпин. Затем я подумал об Эде Гаррети. Он тоже был единственным ребенком. Но он боготворил своего отца.

Я все еще думал о Гаррети, когда на дне оврага на меня упал солнечный свет, здания шахты вспыхнули красным, а с обнажения вниз по дорожке поднялся столб пыли. Это была станция ute, и она быстро приближалась, и когда она была рядом, она затормозила, и Джанет вышла, быстро направляясь ко мне по жаре. ‘Это ты, Алек. Слава Богу!’ Она говорила в спешке, ее лицо было потным и покрыто пылью. ‘Я поднимался, чтобы забрать тебя. Папа вернулся, и я не знаю, что делать. Он заставил Тома загружать "Лендровер", заправлять бензином, водой, новым комплектом шин, которые мы копил, а он сидит там один в своей берлоге, роется в бумагах, пишет письма. Он не скажет, что он задумал, не скажет мне ничего. Все, что я знаю, это то, что они собираются начать ремонт своего забора через несколько недель. Они дали нам срок до конца февраля; любой наш скот, оставшийся на Уотерснейке после этого, они будут рассматривать как чистильщиков. Они просто добавят их в свой собственный бульон. Они собираются открыть собственное животноводческое хозяйство, чтобы снабжать свой городок. ’ Она сделала паузу, затаив дыхание, ее глаза расширились, белки блестели в ярком свете. ‘Я боюсь’, - выдохнула она. "Боюсь того, что он может сделать’.

- Когда он вернулся? - спросил я.

”Около трех часов назад. И он едет без остановок из Порт-Хедленда. Он смертельно устал. Но он не успокоится. Он так сильно завелся, что я не думаю, что он понимает, что делает. И он выглядит плохо. Он сказал Тому загрузить "Лендровер" едой и водой на две недели и почти всем топливом, которое у нас есть в насосе.’

Чтобы вернуть скот на свою землю?’

‘Нет. Он знает, что они умрут. Это что—то ... что-то другое. Но он не скажет. Он ничего мне не скажет. Он так смертельно устал, что я не могу добиться от него никакого смысла. И теперь он заперся внутри. Пожалуйста. Ты должен прийти и поговорить с ним.’

Она дрожала, наполовину лишившись рассудка от беспокойства. ‘Если ты не можешь заставить его рассказать тебе — ‘

‘Он поговорит с тобой", - быстро сказала она. ‘Я уверен, что он согласится. Я всего лишь девушка. О Боже! Если бы только Генри был жив. Он говорит, что ты напоминаешь ему Генри. Пожалуйста, Алек. Возвращайся и попробуй. Я уверен, что он согласится. Я уверена, он поговорит с тобой. ’ Она смотрела на меня, в ее глазах была мольба.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Я все равно хотел его увидеть’.

Она схватила меня за руку. ‘О, спасибо тебе. Я знала, что могу на тебя положиться’. И она добавила. ‘Если бы я только понимал, что было у него на уме. Когда он въехал, я никогда не забуду — он выглядел … он выглядел совершенно безумным, его глаза были вытаращены, и он был таким белым, с такой одышкой. Это была не просто усталость. Это было что-то другое. Но я не знаю, что. Я просто не знаю. Он мне не скажет. ’ Она крепко сжала мою руку, и в ее глазах стояли слезы.

‘Ладно, ты показываешь дорогу’. Я сказал. ‘Я последую за тобой’.

Она медленно кивнула. Затем она резко повернулась и побежала обратно к юту.

Солнце опускалось за ветрозащитные полосы к тому времени, как мы добрались до Джарра-Джарры. Никаких собак и "Лендровер", стоящий под одним из "пойнчиана", Том сидит на корточках рядом с ним, его широкополая шляпа надвинута на широкий нос, он прислонился спиной к заднему колесу. ‘Он все еще там?’ Спросила его Джанет.

‘Да, Ян. Алия время в логове.’

Мы прошли в прохладный дом и пошли по тускло освещенному коридору. Дверь в кабинет закрыта, и ни звука. ‘Папа, ты там?’ Ответа не было. Она попробовала ручку, но дверь была заперта. ‘Алек здесь. Он хочет тебя видеть.’

На мгновение воцарилась тишина, затем его голос, неуверенный и усталый: ‘О чем? Чего он хочет?’

Джанет взглянула на меня, ее глаза были едва видны в полумраке. ‘Можно ему войти?’

‘Это о земле над оврагом. У меня там наверху есть дрель ‘Ах да, я полагаю, что да’. Его голос звучал неохотно, как будто он слишком устал, чтобы с кем-то разговаривать. Долгое молчание, затем скрип отодвигаемого стула, звук поворачивающегося в замке ключа. ‘Тогда заходи’.

Он стоял посреди комнаты, уставившись на стол, который был завален бумагами. ‘Извините, что беспокою вас, - сказал я, - но это важно’. Голова овчарки была приподнята рядом со столом, уши навострены, хвост просто двигался.

Он рассеянно кивнул. Я не думаю, что что-либо, связанное с Golden Soak, было важно для него в тот момент. Его мысли были заняты чем-то другим. Но я не должен был этого знать. Не тогда. Он повернулся, в его глазах не было блеска. ‘Горячий", - неопределенно сказал он. ‘Очень горячий’. И затем он добавил, как бы спохватившись: ‘Хотите чаю?’

Усталые голубые глаза переместились на Джанет, как будто видели ее впервые. ‘Доченька, ты нальешь нам чаю, а? Большая жестяная кастрюля — полная.’

Она с облегчением кивнула. ‘Да, конечно’.

Дверь закрылась, и мы остались одни. ‘Садись’. Он указал мне на стул, заваленный бумагами. ‘Поставь все это на пол. Никогда не думал, что их так много. Следовало разобраться с этим много лет назад.’ Он сел так, что я оказалась лицом к нему через стол, и я была рада увидеть там пустую тарелку. По крайней мере, он хоть что-то поел. ‘Джен рассказала тебе, не так ли? О том, что было решено.’

- Ты имеешь в виду скот? - спросил я.

Он кивнул. ‘Не могу их винить. Договор аренды теперь принадлежит им.’ Он откинулся назад, его рука провела по глазам, разглаживая непослушную кустистость бровей. ‘Рад, что ты пришел. Я хотел, чтобы ты кое-что подписал.’ Он порылся в мусоре на своем столе и достал листок бумаги, исписанный от руки. ‘Вы не могли бы засвидетельствовать мою подпись на нем?’

‘Нет, конечно, нет’.

Он подписал свое имя и подтолкнул его ко мне. Это была его воля, и я колебалась, глядя на него через стол, видя линии его лица, усталость в его глазах. ‘Почему сейчас?’

Он посмотрел в окно на заходящее солнце, освещающее небо, десны были сплошь золотыми. ‘Внезапно осознал, что ничего не предпринимал с тех пор, как умер Генри’. Его голос звучал неопределенно. Не то, чтобы это принесло Яну много пользы. Они дали нам время до конца февраля. Но без дождя...’ Слова затихли, его усталость поглотила их. ‘И все же, если бы со мной что-нибудь случилось, она бы что-то получила от продажи Джарры Джарры’. Слова были приглушенными, почти шепотом.

‘У меня на Кундеванне работает буровая установка’.

‘Да, Джен рассказала мне’.

Но когда я спросил его о правах на полезные ископаемые, он покачал головой. Это была земля Короны, и он не зарегистрировал заявку. ‘Никто не хочет золота, а цена на сурьму ненадолго’. Пророческие слова, но я был не в настроении их слушать. На карту было поставлено мое собственное будущее. Я засвидетельствовал его подпись и вернул ему бумагу, рассказав о Фримене, о том, что, если мы наткнемся на риф, я смогу заключить сделку, которая даст Джарре Джарре новую жизнь. Но он, казалось, не мог этого воспринять. ‘Ты делаешь то, что тебе нравится’. Он сказал это неопределенно, его мысли были заняты чем-то другим. "Мне пятьдесят четыре, и я два года проработал на Бирманской железной дороге. Казалось, прошла целая жизнь, и ничего не оставалось делать, кроме как думать о Джарре Джарре, вспоминая, на что это было похоже, когда я был здесь ребенком. Это было, пожалуй, единственное, что поддерживало во мне жизнь, мысль о возвращении. И когда я это сделал. Он снова уставился в окно, его глаза сузились от краснеющего пламени заката. ‘Мягкая! Я всего лишь мечтал. Он вздохнул, вспоминая слова и грустно улыбаясь про себя. ‘Дай мне другую лошадь! перевяжи мои раны. Но там не было другой лошади, только Джарра Джарра, измученная и больная, земля прокисла, пустыня во время засухи и эти проклятые овцы, умирающие сотнями. Смилуйся, Иисус! Мягкая! Я всего лишь мечтал.Два года я жил этой мечтой, и когда я вернулся...’ Дверь открылась, и вошла Джанет с подносом чая, большим жестяным чайником и ломтиками имбирного пирога. Он рассеянно кивнул, когда она поставила его, ожидая, когда она уйдет.

Она колебалась, ее глаза переводились с отца на меня, а затем она ушла, и дверь закрылась. ‘Молоко?’ Его рука слегка дрожала, когда он наливал. Там было всего две чашки, и он продолжил с того места, на котором остановился: "Вот что Golden Soak сделал с этим местом. Война всегда хороша для Австралии. Шерсть для униформы, понимаете. Тогда качество не имеет значения, при условии, что это северная война. Последней хорошей войной, которая у нас была, была в Корее. Вьетнам... ’ Он покачал головой, вспомнив безвременную смерть своего сына. ‘Когда я вернулся в 45-м, в Джарре-Джарре было паршиво от овец, и им нечем было питаться. ЧТО я мог сделать, так это наблюдать, как они умирают, старик наполовину безумен, а долги растут.’ Он уставился на меня, его голубые глаза, еще более голубые, чем когда-либо, смотрели на меня широко раскрытыми. ‘Ты делаешь то, что тебе нравится. Получите себе лицензию старателя, закрепите заявку, продайте ее, если сможете. Эта жила сверкающего кварца никогда не приносила моей семье ничего, кроме горя.’ Он залпом допил чай, его рука все еще дрожала. ‘Иногда я думаю, что это было проклято давным-давно, старейшинами племени, у которого моя пена взяла это. Эта замачка была важна для них, понимаете. Не просто вода, которая исчезала на дне шахты, когда они добывали золото; это было ритуальное место. Если вы подниметесь по склонам оврага, вы найдете всевозможные наскальные рисунки — странных животных, которые представляли своих предков из сновидений, концентрические круги и другие ритуальные узоры, а также рисунки мужчин и женщин — мужчин с увеличенными гениталиями, женщин со следами, обозначающими менструацию. Посмотри, когда будешь там в следующий раз.’ Он посмотрел вниз на свою пустую чашку. "Мапантьяра — ведьмы ... Вилка гадюки и жало слепого червя, нога ящерицы и крыло ревуна … Он медленно покачал головой. ‘Может быть, удача повернется к тебе лицом. Но для меня — никогда.’ Он откинулся назад, его глаза закрылись. Отблеск заката падал на его лицо, но кожа имела нездоровую бледность, лоб был влажным от пота.

- С тобой все в порядке? - спросил я. Я спросил.

Он кивнул. ‘Устал, вот и все. Очень устал. Думаю, я немного посплю.’ Его глаза открылись, уставившись на заваленный стол. Я разберусь с этим завтра, перед отъездом. Я и не подозревал, что их так много.’

Я спросил его, куда он идет, но он, казалось, не слышал, его глаза снова закрылись, а дыхание стало быстрым и неглубоким. Тогда я позвонил Джанет, и она приехала немедленно, как будто ждала моего звонка. Это было больше, чем усталость, и когда мы уложили его в постель, она сказала: "Я не знаю, что делать. Он измотан. Он больше не может этого выносить. И эти грязные, порочные слухи. Ты знаешь, о чем они говорят? — что он намеренно убил тех людей, что разрушил шахту, чтобы защитить ... ’ Она замолчала, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. "Как люди могут так поступать с мужчиной, когда ему плохо?" Как они могут?’

‘Я думаю, тебе лучше обратиться к врачу", - сказал я.

Но она покачала головой. ‘Я не смею. Он никогда не простил бы мне, что я вызвал службу "Летающий доктор", что другие могли слушать, болтая языками. Они бы сказали, что это правда, что он все предусмотрел. Нет, я не могу, это бесполезно. Я знаю, что сказал бы доктор — держите его в постели, дайте успокоительные, дайте ему шанс восстановить силы. Что еще? Он измотал себя — как морально, так и физически.’

Она была права, конечно. Лекарством были покой и умиротворение. Я остался на ночь, а утром у него поднялась температура. Я видел его мельком, и он еще раз сказал мне, что в том, что касается Golden Soak, у меня были развязаны руки, чтобы делать то, что я считаю лучшим. И он поблагодарил меня, его лицо покраснело, а в глазах появилась тусклость, как будто он потерял надежду.

Вскоре после этого я ушел. Лендровер, все еще полностью загруженный, был припаркован в большом сарае, который служил гаражом. Том и мальчики бездельничали, выполняя случайную работу без какой-либо цели, две собаки бесцельно бродили по жаре. Даже на Джанет, казалось, подействовало то же самое. Она вышла проводить меня, ее лицо было напряженным, а в глазах отражалась та же безнадежность. Она поблагодарила меня за то, что я пришел, но не упомянула о том, что я делаю, и не пожелала мне удачи. Она просто стояла там, отмахиваясь от мух, ее мысли были заняты ее собственными проблемами. "Он сказал тебе, почему заставил Тома загрузить "Лендровер"?"’ Ее голос был едва слышен из-за шума двигателя.

‘Нет. Он не упоминал об этом, а я его не спрашивал.’

Она кивнула, и я знал, что она думала о том же, о чем и я — что это было сделано без цели, форма эскапизма. Мужчина был на грани нервного срыва.

Я попятился и повернулся, обдумывая это. Затем я позвал ее. ‘Я предлагаю тебе сказать Тому, чтобы он разгрузил "Лендровер" и пришел к тебе, прежде чем выполнять какие-либо распоряжения, данные ему твоим отцом’.

Она кивнула. ‘Да, я сделаю это’. И она подняла руку, усталый жест прощания - или, возможно, она просто отмахивалась от мух. Я проехал по пыльной дорожке между зданиями, выехал на серо-коричневый загон, думая о том, какой несчастной она выглядела, стоя там в одиночестве, а мир, который она любила, лежал в руинах вокруг нее. Клянусь Христом! Я подумал, что теперь все зависит от меня — эта единственная лунка просто должна была пересечь риф. Ничто другое не могло спасти это место или Эда Гаррети от того, чтобы пойти тем путем, которым пошел его отец.

Я гнал изо всех сил, думая о том, что я найду на отроге Коондеванны, моля Бога, чтобы мы уже прошли через твердую породу, буря до такой степени, что в кучах пыли будет виден кварц, желая с сосредоточенностью азартного игрока, чтобы мы наткнулись на риф и обогатили его.

Было почти половина двенадцатого, когда я свернул в овраг, объезжая разрушенные костеаны, пыль от обвала лежала гладкими длинными склонами, спускающимися к черной тени влаги, а надо мной были огромные валуны и обнажения скал. Я вспоминал наскальные рисунки, о которых он говорил, задаваясь вопросом, правда ли, что аборигены наложили проклятие на шахту. Там, в тени, с плавными очертаниями гигантских скал, нависающих надо мной, все казалось возможным.

Затем я снова оказался на солнце, и ослепляющий жар горного уступа превратил в бессмыслицу все эти суеверные страхи. Десять минут спустя я въехал в лагерь и остановился на краю лощины. Кенни приближается ко мне, двигаясь так медленно, что еще до того, как я увидел его лицо, я понял, что он не может сообщить ничего хорошего. Снаряжение мерцало на жаре, это был единственный звук в раскаленной печи этой лощины, и Кенни шел так, как будто каждый шаг давался с трудом. ‘ Ну? - спросил я. Позвала я, когда он подошел в пределах слышимости. ‘ Какие новости? - спросил я.

Он не ответил, и когда он добрался до меня, он просто сел в машину и сказал мне ехать дальше. ‘Я должен тебе кое-что показать", - сказал он, и его потрескавшиеся на солнце губы за бородой были плотно сжаты. Он направил меня вдоль края впадины к зарослям, в которых преобладала скелетообразная мулга, деформированная жарой и ветром. А потом мы вышли и прошли несколько ярдов туда, где в землю был воткнут совершенно новый кол. Он был около 4 футов высотой, его древесина ярко желтела на солнце, а от основания были вырыты две траншеи, образующие прямой угол.

‘ Что это? - спросил я. Спросила я, наклоняясь, чтобы рассмотреть листок бумаги в пластиковом конверте, прибитом к столбу.

‘Должно быть, папа вернулся и сделал это ночью. Он установил обычный прямоугольник — четыре угловых столба, занимающих триста акров. Это сообщение о базовых данных.’

Так вот оно что, и он ничего не слышал. ‘Этого и нельзя было ожидать, учитывая шум дрели, работающей всю ночь’. И он добавил. ‘Я бы пошел за ним, но у тебя был Лэнди — у меня не было возможности догнать его’.

‘Это не принесло бы никакой пользы", - сказал я. Это была не его вина. Это я виноват в том, что не понял, что это земля Короны и что Крис Калпин пришел, готовый заявить о своих правах. ‘Что теперь будет?’

Кенни пожал плечами. ‘Обычная процедура. Это копия его формы 22. Он отнесет оригинал регистратору горнодобывающей промышленности в Marble Bar и подаст официальное заявление о внесении необходимого сбора, а затем опубликует подробности претензии в местной газете. После этого все зависит от регистратора. Если вы сможете доказать, что он отказался от иска, тогда дело будет передано в суд надзирателя, но когда, одному Богу известно. Эд Гаррети когда-нибудь регистрировал претензию?’

‘Нет’.

‘И это земля Короны’.

На бумаге, прибитой к столбу, было указано его имя, К. Калпин, и его адрес в Грейт-Боулдере, час, когда он отметил участок, 6 часов утра, и дата, 22 января 1970 года. Он описал это как минеральное сырье для золота, сурьмы, серебра, никеля, железа, свинца, цинка, хрома и меди, а размеры грунта составили 60 цепочек на 50 цепочек.Границы участка также были указаны в цепочках от базовой привязки, которая была описана как: в 1,8 милях 28 ° к северу от зданий рудника Голден Соак.И прямо в самом низу он указал номер своего права шахтера.

‘Я полагаю, это его лицензия старателя’.

Кенни кивнул. ‘Папа предъявляет претензии уже более шести лет, но ни одно из них ни к чему не привело, только Блэкридж’. Он провел меня по остальным трем постам, чтобы я мог сам убедиться, что претензия распространяется на всю территорию лощины, и единственным ободрением, которое он мог мне дать, было то, что накопились тысячи заявок. ‘Но со временем они до этого доберутся’.

Тогда я пылал от гнева, бур все еще был в твердой породе, спустился всего на 170 футов, и теперь это. ‘Они знают, что твой отец определил район?’ Я кивнул в сторону платформы.

‘Боюсь, что так. Мы использовали этот участок плетня как отхожее место, и именно Жорж нашел базовую привязку. Сразу после завтрака.’

Итак, мы не смогли выкорчевать колышки, а из-за болезни Гаррети не было надежды зарегистрировать иск раньше Калпина. Я стоял там, уставившись на установку, пылающий жар теперь был невыносимым. Эта чертова дрель сожгла мои кровно заработанные деньги, и ради чего? Я изучал заявление другого человека. Проклятие, сказал Эд Гаррети, и, клянусь Богом, он был прав. ‘Спустись вниз и скажи Дюамелю, чтобы он упаковал это’. Я увидел, что парень колеблется, и я заорал на него: ‘Остановите эту чертову махину, говорю вам’.

ЧЕТЫРЕ

Конечно, это было не так просто. У Дюамеля не было никакой работы для его буровой установки до 26 января, когда он должен был вернуться на гору Голдсуорси. Он был достаточно порядочным человеком, но ему нужно было платить зарплату, и он настоял на завершении программы, о которой мы изначально договорились. Я застрял на том выступе еще на три дня, и самое смешное, что мы действительно налетели на риф. В пятницу вечером они прорвались в более мягкую породу, и на рассвете в воскресенье Джош Мейер позвонил мне, чтобы изучить первый образец пыли, в котором были видны белые кристаллы кварца. Тогда они были всего на высоте 700 футов, и золото в кварце было видна невооруженным глазом. Но менее чем за пять минут сжатый воздух поднял образцы гранитной пыли. Мы наткнулись на риф, но только через просверленное отверстие длиной около 3 дюймов. И менее чем через час отбор проб пыли прекратился, а сверло замедлилось. Мы добрались до уровня грунтовых вод, и для дальнейшего бурения потребовалось бы алмазное долото и смазка влажным раствором. Был ли это край рифа, на который мы наткнулись, или он уменьшился здесь всего до 3 дюймов в ширину, узнать было невозможно, не просверлив рядом еще одно отверстие. Это было бы захватывающе, поводом для празднования, если бы этот ублюдок Калпин не опередил меня. И все, что мог сделать Дюамель, это похлопать меня по плечу и сказать: ‘Ты поймешь, мой храбрец. Ты сейчас в Австралии, и они не зря используют слово "мошенник". Здесь все не так — климат, страна, люди.’ Он ухмылялся, его дикие яркие глаза смеялись надо мной. ‘Ты приписываешь это опыту, хнн? И в следующий раз, когда будете проверять дамбу, убедитесь, что вы зарегистрировали заявку, прежде чем начинать бурение.’ Но у него хватило порядочности не настаивать на двойных ставках за первый заход на риф. Затем мы начали собирать вещи, и к заходу солнца спустились с хребта и разбили лагерь у подножия оврага, откуда были видны здания шахты. После ужина я взял фонарик и поднялся с Кенни по склонам оврага. Наскальные рисунки, о которых говорил Эд Гаррети, были повсюду. Некоторые из них были окрашены, некоторые просто царапины на поверхности обнажений, лучшие из них в том, что выглядело как обводненные пещеры. Это было странное, завораживающее место — призрачное присутствие давно умерших людей, подтвержденное их примитивными ритуальными рисунками. А под нами тлеющие угли кухонного костра сквозь призрачно-белые стволы камедных деревьев, слабый звук гитары Джоша и здания шахты, бледнеющие в свете звезд.

Мы спали, растянувшись рядом с "Лендровером", и посреди ночи меня разбудил чернокожий мужчина на лошади. Это был один из двух мальчиков Джарры Джарры. Он сидел на лошади в темноте, выкрикивая мое имя так, что я едва узнала, и когда я встала, он сказал: ‘Давай, ты, давай быстрее. Ян сказал, что ты придешь.’ К тому времени остальные проснулись, и, к моему удивлению, Дюамель кое-что знал по-английски — один из немногих людей, которых я встретил в Австралии, кто когда-либо беспокоился. ‘Это не тот диалект, который я знаю, но, насколько я могу понять, Босс исчез, а девушка отправилась в Линн Пик его искать. Она сказала этому парню спуститься сюда и забрать тебя.’

Говоря таким образом, я мог представить ее панику, мальчика-туземца, скачущего сквозь ночь, и Джанет, направляющуюся к дому Андерсонов, гнавшую юту изо всех сил в надежде догнать своего отца. Мы немедленно отправляемся в путь. Мы спали в одежде, и все, что нам нужно было сделать, это свернуть наши пожитки и бросить их на заднее сиденье, попрощаться с Жоржем Дюамелем и его бурильщиками и отправиться на трассу.

Я думал тогда о наскальных рисунках, о Водопаде, каким он был до прихода белых людей, источнике воды для ритуальных собраний жизни во время засухи, и вспоминал все, что там происходило с тех пор, как Большой Билл Гаррети начал добывать из этого кварца золото. Я знал, что если бы я был Эдом Гаррети, я бы оставил шахту в покое. Я точно знал, что буду делать, и, когда я ехал ночью по этой трассе, я был полон решимости вывернуть усадьбу наизнанку в поисках недостающих страниц того Дневника.

О да. Я знал, что они пропали. Что бы ни говорила Джанет, нельзя так заканчивать историю своей жизни — не тогда, когда ты ведешь учет так долго, как он. Он мог скрыть правду о смерти Макилроя от своего сына, но я не мог поверить, что он не поделился этим со своим дневником. И Эд Гаррети, прочитав это после своей смерти, сделал единственное, что мог; но уничтожил ли он эти страницы или просто спрятал их подальше — в этом я не был уверен. Джанет сказала, что обыскала дом, но она вряд ли стала бы обыскивать кабинет своего отца, не без его разрешения, и уж точно не стала бы рыться в его личных бумагах. Если бы он не сжег их, пропавшие бумаги были бы там, в той комнате, среди бумаг, которыми был завален его стол, стулья и даже пол, когда я видела его в последний раз.

Тогда я думал о "Гибсоне", вдали от пересохших водотоков, едущем на полной скорости, грунтовая дорога слегка краснеет в свете фар. Почему еще он хотел, чтобы я засвидетельствовал новое завещание? И "Лендровер" загружен для двухнедельного путешествия, рядом с ним ждет верный Том. Я ничего не знал о Gibson, только то, что на моей туристической карте он значился пустым, если не считать маршрута по консервированию, а конец лета - неподходящее время для езды по красным пустошам одной из худших пустынь Австралии. Был ли он склонен к самоубийству? Или он действительно верил в Монстра? Доведенные до отчаяния, все ли австралийцы хватались за соломинку? ‘Когда-нибудь бывал в пустынной стране?’ Я спросил Кенни.

‘Край Нулларбора, вот и все’.

- Не "Гибсон"? - спросил я.

‘Господи! нет.’

‘Что насчет твоего отца? Он когда-нибудь был в "Гибсоне"?’

‘Это часть консервирования, да. Но ни один доггер не отправляется в пустыню, и ни один белый человек не сбивается со следа на хребте Вумера, если он может этого избежать.’

Мы пересекли сетку и оказались в паддоке, Ветрозащитные полосы вырисовывались знакомыми очертаниями на фоне звезд. Когда мы подъезжали к деревьям пойнчиана, вокруг никого не было, ни звука, когда я заглушил двигатель, хозяйственные постройки были безмолвными тенями. Дом был открыт, ее кровать неубрана, никаких признаков жизни, дверь в кабинет ее отца была заперта, но там никого не было. Вернувшись в прохладный дом, Кенни зажег свечу и уставился на стол, все еще накрытый на двоих.

‘Не похоже, чтобы они ужинали’.

Я пошел на кухню. Два стейка, не прожаренных на керосиновой плите, картофель на сковороде и уже нарезанный лук. Она, очевидно, ждала его к ужину, надеясь вопреки всему, что он вернется, а затем около одиннадцати или чуть позже, наконец, решила, что он не вернется. Мальчику потребовалось бы около полутора часов, чтобы доехать до шахты, и он разбудил меня вскоре после часа.

‘Ну, что нам теперь делать?’ - Спросил Кенни.

‘Подожди, пока она вернется", - сказал я. Мы больше ничего не могли сделать, и я сказал ему посмотреть, сможет ли он починить бензонасос. ‘Если можешь, тогда наполни бак "Лендровера", консервные банки тоже, и нам понадобятся запасные канистры для воды. Затем немного поспи.’

‘ А ты? - спросил я.

Я сказал ему, что собираюсь сделать. ‘И если я найду то, что ищу, и Джанет не вернет его, тогда нам предстоит много ехать, так что немного поспи’.

Затем я вышел на улицу, обогнул дом и подошел к окну его кабинета. Стекла не было, только сетка от мух, и с этим легко было справиться, проведя лезвием ножа по краю, чтобы освободить защелку. Я захватил с собой свечи и, оказавшись внутри, зажег одну, мягкое свечение осветило комнату почти такой же, какой она была, когда я был там в последний раз, - беспорядочный беспорядок папок и бумаг. Единственное отличие заключалось в том, что со стола было убрано, за исключением запечатанного конверта с надписью "Завещание" и рядом с ним короткой записки, написанной довольно дрожащим почерком:

Моя дорогая Джен,

Это может быть прощанием — в таком случае не печальтесь. Это будет милосердное освобождение. Сейчас я отправляюсь в долгое путешествие, и у меня мало надежды, что оно окажется успешным. Если это произойдет, тогда, возможно, мы сможем обрести немного счастья. Но сейчас я очень устал, слишком устал, чтобы продолжать безнадежную борьбу за сохранение Джарры Джарры.

И вы, хотя любите это место так же, как и я, должно быть, тоже устали от борьбы. Немного счастья, которое я смог тебе подарить, и сказать, что это была не только моя вина, - это не ответ.

Да благословит тебя Бог, дитя мое, и не волнуйся. Том проведет меня до конца, и после этого, я молюсь, ты создашь для себя новую и лучшую жизнь. Твой любящий отец, Он подписал это просто ‘Эд’, и, стоя там при свете свечей, перечитывая это снова, я почувствовала комок в горле. Это было такое отчаянное, грустное письмо. Я положил его обратно на стол рядом с завещанием, задаваясь вопросом, читала ли Джанет его перед уходом.

Я убрала свечу со стола и начала просматривать стопки бумаг, тишина дома напомнила мне о Drym, тишине ожидания. И по мере того, как свеча догорала все слабее, а прошлое с его деяниями, свидетельствами о рождении, смерти и браке, счетами и корреспонденцией наполняло тишину надеждами и страхами тех, кто населял дом более полувека, мной овладело чувство депрессии, мои глаза устали вглядываться в пыльные бумаги, выцветшие с возрастом. И, читая то, что я не имел права читать, я начал понимать, какую тяжелую борьбу вел Эд Гаррети, какие долги он заплатил, какие усилия он приложил, чтобы восстановить землю, постоянную битву за восстановление с нуля. Прежде всего, одиночество мужчины, и все время растущее чувство безнадежности.

В конце концов, я сел за письменный стол в изнеможении. Никаких признаков недостающих страниц дневника. Я добавила новую свечу, чтобы умереть старой, больше не заботясь. Где-то к востоку от озера Разочарования, глубоко в пустыне Гибсон .... Если бы Джанет не нашла его, то именно там мне пришлось бы искать. Но должен ли я? Какой был смысл возвращать его обратно? Он сражался в своей битве, и теперь ему пришел конец. Вернуть его к жизни было бы все равно, что оживить кого-то, кто намеренно бросился в реку. Должно быть, я заснул там, за его столом, потому что следующее, что я помню, - свеча оплывала от сквозняка из открытой двери, и Джанет стояла там, бледный первый свет зари пробивался через пустое окно, ее лицо было белым от усталости. ‘Ты его не нашел’.

‘Нет. Андерсоны его не видели. Она сделала несколько шагов в комнату, не отрывая глаз от письма. - Ты это читал? - спросил я.

‘Да. Я не должен был этого делать, но я сделал.’

‘Это не имеет значения’. Она была на удивление спокойна. За долгую дорогу до Линн-Пик и обратно она, казалось, смирилась с ситуацией. Но принять это означало поместить ее эмоции в холодное хранилище, так что в ее спокойствии было что-то почти замороженное. Она догадалась, к чему он клонит. ‘Я думал, он поедет по трассе на восток от Этель Крик. Это в двадцати милях к югу от того места, где наш обратный путь соединяется с шоссе. Но они его тоже не видели, и не было никаких следов шин. В любом случае, со мной была Ила, и я думаю, она бы знала.’

‘Сможет ли он пересечь страну?’ Я спросил.

Но она так не думала. ‘В Гибсоне, может быть, но между шоссе и пустыней горная местность, и я уверен, что он выбрал бы одну из трасс’.

Я повернулся к мировой аэронавигационной карте на стене. Это была карта хребта Хамерсли, № 3229, и хотя шоссе проходило почти по его краю, оно указывало на начало другой трассы, идущей на восток от Мандивинди. Но это было почти в сотне миль к югу от Этель; сотня миль рифленого гравия, высохших русел ручьев и бульдожьей пыли. Это заняло бы у нее по меньшей мере полдня.

Она подошла и встала рядом со мной, пока я пытался спроецировать это на большую туристическую карту. Это, безусловно, выглядело самым прямым путем к озеру Разочарования, через гору Ньюман, затем на юг от усадьбы Сильвания и на восток от Мандивинди. Но когда я указал ей на это, она покачала головой. ‘Эта дорожка тянется только до старого забора для кроликов. Во всяком случае, так мне говорили. Он останавливается в Савори-Крик. После этого это просто десерт.’ Она указала на вторую трассу, идущую почти на восток от Сильвании. ‘Я думаю, он, скорее всего, согласился бы на это. Она не показана на этой карте, но она продолжается через шоссе к усадьбе Муррамунда и далее к миссии Джиггалонг, снова по линии забора для кроликов. Папа это знает. Он был на Миссии. И есть еще одна трасса, идущая от Муррамунды до Валгуна. Он мог взять и то, и другое.’

Я спросил ее, когда он ушел, но она не знала. Она была за буреломами с одним из парней большую часть дня.

Я вернулся к столу и снова плюхнулся в кресло. У него уже было как минимум полдня на то, чтобы начать. Не так много надежды догнать его и не найти его, когда он был в Gibson. ‘Я искал остальную часть дневника", - сказал я.

‘Да, я догадался, что именно этим ты и занимаешься’.

‘Если бы у нас было это, мы могли бы знать, куда он направляется’. Я откинулась назад, протирая глаза, прогоняя сон, и оглядывая комнату. ‘У тебя есть какие-нибудь идеи?’

‘ Ты просмотрел все газеты? - спросил я.

Я кивнул. ‘Большинство из них’.

Она вздохнула. ‘Ну, я пойду приготовлю чай. Мне нужно что-нибудь, чтобы меня разбудить.’

Забрезжил рассвет, когда мы сидели и пили его в этом неопрятном офисе, мы оба были уверены, что он направляется к Гибсону, но ни один из нас не знал точно, почему или что с этим делать. ‘Джанет’. Я смотрела на свою пустую чашку, чувствуя неуверенность в себе и совсем не радуясь тому, что собиралась сказать. ‘Твой отец был прав, не так ли, когда сказал, что Макилрой исчез в пустыне?’

‘Значит, ты слышал’. Ее голос был шепотом, едва слышным. ‘То, что они говорят — это слухи. Ты это имеешь в виду, не так ли?’

Я посмотрел на нее, ее лицо было застывшим и бледным. ‘Да. Вы совершенно уверены в своем собственном разуме, что Макилрой не погиб здесь, в Джарра-Джарре?’

- Ты предполагаешь, что его убил мой дед? - спросил я.

‘Нет. Нет, я ничего не предлагаю. Я бы не знал. Но ты, живущий здесь, выросший здесь … Я просто хочу знать, что, по-твоему, произошло на самом деле.’

Она отвернулась к окну, цвета которого вспыхивали вместе с рассветом. ‘Я не знаю’, - сказала она через некоторое время. ‘Я много думал об этом в последние несколько дней, с момента дознания’. Слезы внезапно навернулись на ее глаза. ‘О Боже! ’ выдохнула она. ‘Это ужасно, просто ужасно. Все эти годы. Почему они не могут оставить это в покое?’ И она медленно склонила голову, ее волосы были вялыми и пыльными и упали на лицо. ‘Если бы они только забыли об этом. Этот несчастный человек все еще бродит по этому месту. Ее руки сжались. ‘Надеюсь, он гниет в аду, ублюдок!’

Я протянул руку, чтобы коснуться ее, и ее пальцы сжали мои. ‘Возможно, - сказал я, - это то, что пытается сделать твой отец — обезвредить призрак Макилроя’.

Она кивнула, крепко сжимая мою руку. И затем она внезапно подняла голову, уставившись на меня немного дико. ‘ Но откуда ему знать, где искать?’

‘Дневник", - сказал я. ‘Эти недостающие страницы’.

‘Может быть’. Но в ее голосе слышалось сомнение, а в глазах была тревога. И затем она сказала странную вещь. Она сказала: ‘Это нависало надо мной всю мою жизнь. Слухи. Я имею в виду. Папа не стал бы говорить об этом - никогда. Даже когда я был взрослым, такого не было. Если бы я упомянула об этом, он закрылся бы, как моллюск, и на его лице появилось бы какое-то ужасное пустое выражение. Я думал, когда печатал этот дневник — я думал, что каким-то образом смогу читать между строк. Но там ничего не было. И когда я начала переворачивать дом вверх дном в поисках недостающих страниц, он очень разозлился, сказал , что я зря трачу время, что у меня уже есть все, что когда-либо написал дедушка.’

Затем тишина, и ее вытаращенные глаза. ‘Ты веришь этим слухам’. Она сказала это обвиняющим тоном. ‘Ну, а ты разве нет? Почему бы не быть честным, ты веришь в то, что они говорят — что Большой Билл Гаррети убил его и закопал его тело в шахте.’

Я ничего не сказал. Что я мог сказать? Это подходило, и в те дни Пилбара был суровым миром, где не было особых шансов, что закон настигнет его. Я отодвинул стул и поднялся на ноги. ‘ Ты передашь по радио репортаж об утреннем сбеге, ладно?

Она колебалась, слегка покачав головой. ‘Пока нет", - сказала она. ‘Пока нет, Алек. Если я сделаю это .... Нет, я не могу.’ И затем она стояла, очень близко, ее рука лежала на моей руке. ‘Алек. Прости, я не должна была так на тебя полагаться. ’ Она поколебалась, глядя на меня снизу вверх, и все ее одиночество обнажилось, когда она добавила: ‘ Но я ничего не могу с этим поделать.

Я кладу руку ей на плечо. "У меня тоже никого нет’. Я сказал это легко, сжимая ее плечо. ‘Не волнуйся. Мы догоним его.’ Я не думаю, что она была убеждена не больше, чем я, и, конечно, она хотела пойти с нами. Но я сказал ей, что очень важно, чтобы она оставалась с радио. ‘Если вы не получите от меня известий через неделю, тогда сделайте все возможное, чтобы организовать поиск с воздуха. Сначала мы отправимся в Маунт-Ньюман за бензином и запасами. Затем усадьба в Сильвании. После этого мы отправимся в другую усадьбу, о которой ты упоминал.’

- Муррамунда? - спросил я.

‘Да’. После этого я оставил ее и пошел будить Кенни.

Пока он одевался, я проверил "Лендровер", теперь под завязку нагруженный канистрами с бензином и другими, помеченными как "вода". Там были пистолеты, лопаты и коврики для песка, контейнеры для еды, ведро, топор, пила, воронка для бензина. Я прошел в мастерскую, собрав в старый мешок все запчасти от Land-Rover, которые смог увидеть. Джанет пришла узнать, не может ли она помочь, и я отправил ее поискать еще контейнеров, чего-нибудь, что могло бы содержать воду и бензин.

Я проверял, все ли компас, которым мы пользовались на наших геофизических исследованиях, все еще в ящике приборной панели, когда вспомнил, что нам понадобится карта из кабинета Эда Гаррети. По крайней мере, это довезло бы нас до шоссе. Я вернулся в маленькую комнату, заваленную бумагами, и сорвал ее со стены. Так я обнаружил карту пустыни Гибсона. Это была еще одна аэронавигационная карта — река Оуковер № 3230, того же размера, что и карта хребта Хамерсли, так что она была полностью закрыта ею, обе они были приклеены скотчем к стене вместе.

Я постояла там мгновение, уставившись на него, смутно задаваясь вопросом, почему он не взял его с собой. Неужели он забыл, что она там была? Кенни крикнул мне, что он готов, и я достал карты и разложил их на капоте "Лендровера". Карта реки Оуковер показывает трассу, идущую на восток от Сильвании, пересекающую шоссе, а затем разделяющуюся надвое у усадьбы Муррамунда. Обе дороги вели к усадьбе Уолгун, одна прямая налево, другая через миссию Джиггалонг и резко поворачивала на север, образуя две стороны треугольника. К востоку от него не было ничего, только пустыня. Но от Уолгуна тропа проходила через заброшенную кроличью изгородь к усадьбе Талавана, а затем прямо на восток между хребтами Хорсдрэк и Пойзонбуш и далее через хребты Уэллс, Эму и Маккей, чтобы присоединиться к маршруту консервирования скота к северо-востоку от озера Разочарование у скважины 23. Маршрут акций проходил по диагонали прямо по графику вплоть до 45-й лунки. Но у скважины 24, которая была помечена как Karara Soaks, другая трасса вела на восток в область, которая была топографическим пробелом, и именно здесь, в 40 милях или более от скважины Мидуэй, я заметил слабую отметку на бумаге. Она была в форме неровного круга и выглядела так, как будто ее нарисовали кончиком карандаша, а затем стерли, поверхность бумаги стала очень слегка шероховатой.

‘Значит, ты нашел карту?’

Я подняла глаза и обнаружила Кенни у своего локтя. И тут я увидел Джанет, выходящую из дома. ‘Да", - сказал я. ‘Это все равно приведет нас к озеру’. И я сложил карты и бросил их в "Лендровер".

У нее был термос с кофе и два пакетика для воды в кожаном переплете, такие вешают на борт грузовика, чтобы вода просачивалась через пакет и оставалась прохладной. ‘Не забывай, - сказал я, когда мы забирались в "Лендровер", ‘ если ты не получишь от меня известий через неделю, то поймешь, что у нас неприятности’.

Она тупо кивнула, стоя там, рядом с овчаркой и одной рукой рассеянно поглаживая ее по голове. И когда Кенни завел двигатель, я высунул голову из окна. ‘Лучше займись этим скотом. У тебя есть время только до конца февраля.’

‘Ты же знаешь, что по эту сторону Кундеванны для них нет воды’.

‘Тогда взгляните на Golden Soak", - сказал я. ‘На четвертом уровне было много воды, и теперь, когда шахта обрушилась, эта вода может снова начать работать’. И я кивнул Кенни, чтобы он начинал. Шансов было немного, но все лучше, чем заставлять ее слоняться без дела, кроме как ждать.

Мы отправились в обратный путь к горе Ньюман, цвет заливал пейзаж по мере того, как солнечный свет уходил за хребет Офтальмия. И два часа спустя, в гараже в городке Ньюман, мы получили новости об Эде Гаррети. Накануне перед обедом он отвез свой "Лендровер" на техобслуживание и, наконец, выехал около половины шестого.

Я поговорил с достаточным количеством австралийцев, увидел достаточно их страны, чтобы не питать иллюзий относительно того, что ждет меня впереди. Они сказали, что буш был ближе всего к аду на земле, и избиение буша было похоже на попытку проехать через окопы с колючей проволокой. Но, конечно, это зависело от местности. Не могло все быть так плохо, как это, и пустыня была не такой, как буш. Конечно, для Бога, это было бы более открыто. Я заказал комплект новых шин и проинструктировал мастера провести тщательный ремонт Land-Rover, дав ему на чай десятидолларовую банкноту, чтобы побыстрее закончить работу. Позавтракав на пешеходной развязке, мы зашли в магазины, затем отправились на поиски новых канистр, загружая их под завязку горючим в кузов "Лендровера", пока не осталось ни дюйма свободного места. Был почти полдень, когда мы, наконец, были готовы, все проверили и отправились в путь.

Мы добрались до усадьбы Сильвания вскоре после часа дня, но Эд Гаррети туда не звонил, и они не видели никаких признаков его "Лендровера". Тогда мы были на равнинной местности, холмы остались позади, когда мы свернули на восточную дорогу, а час спустя мы пересекли шоссе и были в Муррамунде. Жара была невыносимой, место заброшенным. Трасса, продолжающаяся на восток, была довольно хорошей, и мы смогли совершить Джиггалонг на двухколесном приводе. Эд Гаррети туда не звонил, но мы нашли або, который видел столб пыли от автомобиля, направлявшегося к усадьбе Уолгун вскоре после захода солнца. Мы выпили охлаждающей воды, а затем поехали дальше, теперь трасса шла на север.

Солнце садилось, когда мы добрались до Валгуна, и хотя место казалось пустынным, на звук нашего клаксона в конце концов откликнулся або в майке и шортах. Прошлой ночью там не останавливался ни один уайтфелла, но он показал нам свежие следы шин автомобиля, направлявшегося по трассе в Балфур-Даунс.

К северу от нас теперь были низкие холмы, когда мы ехали в сгущающихся сумерках, и была ночь, когда мы проезжали мимо усадьбы Балфур-Даунс. Мы не останавливались, двигаясь на восток-северо-восток к старой заброшенной кроличьей изгороди и истоку реки Оуковер, по-прежнему на двухколесном приводе. Но, хотя путь был довольно спокойным, мы были совершенно измотаны к тому времени, как добрались до усадьбы Талавана. Ни огней, ни признаков жизни. Мы разбили лагерь у бассейна Талавана, который был сухим при свете звезд. Перекусив и поспав пару часов, мы отправились в долгую поездку на восток, к озеру Разочарования, и примерно через десять миль перешли на полный привод, на трассе, заросшей спинифексом и солтбушем, ехали медленно.

Рассвет застал нас на невысоких холмах хребтов Уэллс и Эму, солнце взошло в ослепительном сиянии огненного шара, а хребет Маккей выделялся черным силуэтом, как горбатые острова в пустынном море. К тому времени мы уже с трудом могли держать глаза открытыми, и когда мы выехали на песок, я вел машину так неосторожно, что заглох двигатель. Нам потребовалось добрых два часа, чтобы откопаться и выбраться с мягкого участка, используя песчаные коврики, а еще через милю или две я загнал "Лендровер" в редкую тень небольшой рощицы резких камедей. Мы не ели, просто выпили немного теплой воды с металлическим привкусом, а затем завалились на заднее сиденье и лежали там, дремля, слишком усталые и вялые, чтобы нормально уснуть. Я помню, как посмотрел на свои часы, было десять тридцать. За исключением перерывов в Маунт-Ньюман и Талаване, мы стабильно ехали в течение двадцати четырех часов. Согласно карте, мы находились в 60 милях от основного маршрута, а озеро находилось менее чем в 40 милях к юго-востоку. Я смутно задавался вопросом, насколько далеко Гаррети сейчас впереди нас. Даже с Томом за рулем, привыкшим к сельской местности, мог ли он выдержать это непрерывно, час за часом?

Я задавался вопросом, смогу ли я, и я был в форме, несмотря на изнуряющую жару и блуждающий разум. И пустыня все еще впереди нас. Кто-нибудь все еще пользовался биржевым маршрутом? И этот другой трек — сможем ли мы следовать по нему? Я думал тогда о слабом обозначении того круга на карте реки Оуковер и о Макилрое, умершем тридцать лет назад. Это было там, где он умер? Или это было грубое положение его медного монстра? Было ли все это сном, миражом? Тогда почему эта метка? И сама карта — это была аэронавигационная карта. Этого не могло быть во времена Большого Билла Гаррети. Итак, его сын Эд сделал эту отметину, а затем передумал и стер ее. Почему? И как он узнал?

Так много вопросов, мой разум блуждает, и жара окружает меня, давит на меня, мою кожу покалывает, а в глазах песок, как будто они забиты песком. Пустыня. Скоро мы будем в пустыне. И все лунки высыхают, скорее всего, в это время года. Это было безумие, это движение в неизвестность, следовать за человеком, в чьем здравомыслии я начал сомневаться — в поисках чего? И для чего? Какого черта я это делал? Для Джанет? Для девчонки со вздернутым носиком и веснушчатым лицом? Или я, как Макилрой, рисковал своей жизнью ради призрачного шанса на богатство?

Снова и снова, по кругу, вопросы грохотали в моей пульсирующей голове. Никогда не было ответа, только вопросы, и жар, сжигающий мой сон, разрушающий отдых, в котором я нуждался. А потом Кенни начал разговаривать сам с собой — какая-то ссора с отцом. Говорил в каком-то бреду, от которого он внезапно проснулся с криком, сел с дикими глазами и уставился на меня в полумраке салона. ‘Па— я думал, он был здесь’. Он наклонился вперед, поднимая задний клапан и вглядываясь в сияние песка. ‘Мне приснилось, не так ли?’

‘Что-то вроде этого", - пробормотала я, красный свет пробивался сквозь мои закрытые веки. ‘Ради бога, сократи разрыв’.

‘Здесь жарко’.

‘ Закрой это. ’ раздраженно рявкнула я.

Тишина и секундная пауза, затем красное свечение исчезло из моих глазных яблок, когда он опустил его. ‘Мы, должно быть, не в своем уме", - пробормотал он. ‘Двигатель нужно только заправить ...’

‘Почему это должно быть?’

‘Ну, тогда источник’.

‘Я принесла запасной’.

Это заставило его замолчать, но только на мгновение. ‘Тебе следовало нанять самолет и искать его таким образом. Температура затенения должна составлять всего 120 °. Мы увязаем в песке или сбиваемся с пути — каждый год люди умирают, пытаясь летом выбраться из зарослей. Двадцать четыре часа. Это все, что у тебя есть, если ты начнешь ходить. Двадцать четыре часа без воды - и готово, готово. Это безумие.’

Я протянула руку и сжала его предплечье. ‘Тебе не обязательно было приходить. А теперь заткнись. Постарайся немного поспать.’ Я посмотрел на свои часы. Всего одиннадцать пятнадцать, а худшая часть жары еще впереди. Мы настоим в обычное время - в пять часов, и начнем снова на закате. Хорошо?’ Я чувствовала, как дрожит его тело, кожа его руки была горячей на мое прикосновение и влажной от пота.

Он кивнул головой. ‘Полагаю, да. По крайней мере, сейчас не сентябрь. Сентябрь самый худший — всегда говорил, что дует как из ведра’. И он добавил: "Хотел бы я, чтобы папа был здесь. Он знает эту страну.’

‘А я нет. Ты это имеешь в виду?’ Боже! Как раздражительность подступает к горлу в такую жару. Но он был прав. Я никогда в жизни не был в пустыне. И я лег на спину, задаваясь вопросом, бывал ли Эд Гаррети когда-нибудь в "Гибсоне" раньше, вспоминая то его письмо, записку безнадежности, думая, что был он там или нет, это ни черта не значит, потому что от него не будет большой помощи. Мы были предоставлены сами себе, и, дремля медленные, обжигающие минуты, я не мог выбросить из головы мысли о Gibson — знание того, что он был там , ожидая меня, простираясь бесконечно далеко в Красный Центр Австралии. Поднялся горячий полуденный ветер, занося песок, шелестящее твердозернистое напоминание о бесконечных милях в пустыне, потревожившее мой беспокойный сон.

В тот вечер, когда солнце село и небо впереди потемнело до пурпурного цвета, бархатной мантии с алмазно-твердым блеском звезд, мы прошли через хребет Маккей, направляясь примерно на 100 ° на восток, а холмы Харбут исчезали по мере приближения к ним в сгущающейся темноте. В свете фар было трудно следить за трассой, временами ее почти не было, только слабое уменьшение растительности указывало на то, где она была, и повсюду спинифекс, жесткий и колючий. На памяти живущих им, похоже, пользовались немногие, кроме брамби, ослов и верблюдов. Действительно, если бы не животные, я полагаю, это полностью исчезло бы. Мы повсюду видели их следы и помет, в основном верблюдов, и когда мы остановились на песке на полпути между Маккей и Харбутами, я обнаружил при свете факелов слабые следы транспортного средства. Но, хотя они выглядели свежими, не было никакой возможности узнать, был ли это "Лендровер Джарра Джарра" или какая-то исследовательская группа.

Движение было медленным, так как мы искали указания на трассу, не решаясь ехать по пересеченной местности по компасу. И когда взошла луна, было немного лучше. Это была старая луна, и хотя она освещала мертвую, сухую местность, по которой мы ехали, в бледном просвечивании, которое стирало все краски с места происшествия, это только сбивало нас с толку, приглушая фары и напрягая зрение.

Мы так и не увидели пересечения с маршрутом консервирования. Тогда я этого не знал, но трасса, обозначенная на графике как Биржевой маршрут, не существует. Здесь никогда не было дороги, просто ряд колодцев, скотоводы перегоняли свой скот по пересеченной местности от одного колодца к другому. Кто бы ни отметил эту трассу на карте, он определенно никогда не был ближе чем в тысяче миль от маршрута Каннинга. Я проклинал его, когда мы напрягали зрение, пытаясь разглядеть хорошо обозначенный номер 23, находя его скорее по счастливой случайности, чем по здравому смыслу, подъемное колесо на перевернутом столбе, пьяно наклонившееся над ямой, обшитой пустынным дубом. Вода, когда мы заливали ее в канистру, была солоноватой.

От этого колодца до Карара Соукс было всего семь миль, и обзорная трасса, по которой мы сейчас ехали, вела прямо к нему. Местность была холмистой — меса и бьютт, похожие на миниатюрные Столовые горы, растянулись вдоль горизонта. Именно на этом участке мы снова обнаружили следы колес. Они были чистыми и четкими на рассвете и такой же ширины, как у нас.

Солнце всходило впереди нас, когда мы достигли водопада, который был вовсе не водопадом, а еще одним заброшенным устьем колодца между низкими холмами из красного битого камня с высохшим руслом ручья, огибающим их. На холмах росли небольшие деревья, и были деревья вдалеке за руслом ручья, а вокруг устья колодца был солончак и пожухлые остатки травы, убитой засухой и солью на ветру. Вода, когда мы ее подняли, оказалась на удивление вкусной. Он также был освежающе прохладным. Мы наполнили наши контейнеры, затем разделись и вымылись.

Прежде чем лечь спать от дневной жары, мы поехали к подножию ближайшего к нам холма и вскарабкались по разбитой скале к небольшим деревьям на вершине, прихватив с собой наши личные тучи мух. Солнце уже было нестерпимо горячим, и далеко на юго-западе солоновато-белое мерцание обозначало плоскую необъятность озера Разочарование. Теперь на востоке не было ничего, кроме пустыни, испещренной золотисто-желтыми пятнами спинифекса, и песчаных мостов, похожих на плоскую красную зыбь, набегающую с северо-северо-востока. Высоко над головой два орла с клинохвостыми крыльями бороздили воздушные потоки, паря на огромных крыльях, сосредоточенные, ищущие все, что еще сохранило жизнь в этом безводном аду измученных засухой песков.

Мы поехали обратно к устью скважины, выпили пива и плотно позавтракали, а затем легли спать. Высота над уровнем моря составляла около 1200 футов, но это не имело значения, усталость и жара настигали нас, когда мы лежали на заднем сиденье "Лендровера" с закрытым клапаном, а пот высыхал солью на наших телах, не давая уснуть.

В двух милях к северу от нас к Стоковой трассе присоединилась одинокая колея, идущая с востока. Карта показывала, что он приближается под прямым углом, и на всей его протяженности более 100 миль был отмечен только один объект - скала Виннеке. И там был только один колодец, колодец на полпути, и тот примерно в пяти милях к югу от трассы. Я сомневался, что мы сможем его найти, и даже если бы мы нашли, он, вероятно, был бы сухим. Это было на полпути между нашим нынешним лагерем и трассой, которая проходила с севера на юг через область карты, которая была полностью пустой, даже линии песчаных мостов не были отмечены. Этот трек отлично смотрелся в чарте, но Кенни не думал, что это что-то большее, чем обычный маршрут, и в такой невыразительной местности было крайне маловероятно, что мы когда-либо сможем его найти.

Мне не нужно было смотреть на таблицу, когда я лежала там, беспокойная, разгоряченная и полностью обнаженная. Все это было у меня в голове, каждая деталь четко отпечаталась. Их было так мало, и едва заметный карандашный след от этого стертого круга. В тот вечер, перед заходом солнца, в двух милях к северу нам предстояло принять решение — продолжать движение по маршруту Стока, где, по крайней мере, у нас был шанс найти воду, или повернуть на восток, в безжизненную пустыню, полагаясь на то, что эта едва заметная отметка в виде круга является целью Эда Гаррети. У меня кружилась голова от мысли, где он сейчас разбил лагерь. Он, конечно, не мог быть намного впереди нас. Возможно, разбили лагерь на перекрестке путей. Догнали бы мы его, если бы проехали эти две лишние мили?

Весь этот обжигающий день решение, принятое вечером, не выходило у меня из головы, горячий ветер гнал песок и ползали мухи. И это было мерой моей усталости, потому что у нас действительно не было выбора. Маршрут заготовки был известен. Если там действительно было большое месторождение меди, то оно должно было находиться в неизвестной части пустыни, и поэтому я снова и снова возвращался к этой карандашной отметке. Чтобы найти его, нам нужно было бы найти скалу Виннеке, а затем продвигаться на восток. Я не знал, насколько высоки песчаные мостики и на что будет похож спуск. Я молил Бога, чтобы мы смогли пойти по его следам. Если бы мы могли пойти по его следам, мы могли бы догнать его до того, как он опасно углубится в пустыню. На самом деле это была консервная пустыня. "Гибсон" находился южнее. Но название не имело значения. Это было все то же самое — "Грейт Сэнди", "Каннинг", "Гибсон". Кругом песок и редкая, высохшая растительность, и, оказавшись на ней, нам понадобилась всего одна разбивка …

Я дремал и просыпался, дремал и просыпался, страх перед безводной песчаной печью и предстоящими днями сверлил мой разум, как дрель. И все ради чего? Для человека, который хотел умереть. Или это был Монстр? Был ли я тоже готов рискнуть своей жизнью ради горшка с золотом под пылающим небом? Я не знал. Я просто не знал, какой у меня был мотив. Мой разум был слишком запутан. Жара и истощение, моя обнаженная кожа, покрытая солью от пота, которого я не чувствовала, поры моего тела покалывает, а рядом со мной обнаженный Кенни, беспокойно ворочающийся и бормочущий во сне. Какого черта мы не повернули назад сейчас, пока это было безопасно, пока мы все еще могли?

Но вскоре после пяти я развел огонь, разбудил Кенни, и мы заварили чай и поужинали с пристававшими к нам большими муравьями и маленькой гоанной, игравшей в прятки в зарослях спинифекса. А затем мы поехали на север по стоковой трассе, пока спидометр не показал, что мы проехали полторы мили, после чего мы сбавили скорость, наблюдая за дорогой на восток. Тут и там на песке виднелись едва заметные следы шин. Мы нашли поворот, следы шин стали более четкими, поскольку он свернул вправо. Я посмотрел на Кенни. ‘Ну, мы не можем сильно отстать, и если он ушел на восток …"Я ждал, наблюдая за ним, его лицо покраснело и покрылось волдырями от солнца, его зеленоватые глаза расширились, когда он откинул назад свои обесцвеченные волосы и уставился на плоскую пустую землю впереди. Я видел, как он судорожно сглотнул, от его кадыка пошла рябь по шелковистой бороде там, где она спускалась поперек горла. ‘Тогда нам лучше заняться крекингом", - тихо сказал он. ‘Чем скорее мы его догоним, тем меньше пустынь нам придется преодолевать’.

Итак, мы поехали на восток, следуя по едва заметным прерывистым следам колес, двигаясь все медленнее и медленнее по мере того, как тускнел свет и становилось все труднее различать их, двигаясь по краю путаницы нагроможденных дюн, соляных просторов небольших озер, граничащих с нашим маршрутом — предвестников великого мертвого озера, которое теперь осталось позади нас. Вскоре нам пришлось неоднократно останавливаться и искать следы колес пешком при свете факелов. Иногда они были скрыты в жесткой сухой растительности давно забытых дождей, в других они терялись на более твердой поверхности или на вечном проклятом заостренном копьем спинифексе. Двигаясь медленно вот так, мы расходовали много топлива, и это было тяжело для машины, тяжело для нас самих. За пять часов мы покрыли не более двадцати I

мили на спидометре, двигатель перегревается, радиатор кипит. А потом мы увязли в мягком песке. Кенни озвучил мои собственные чувства: ‘Черт!" - сказал он. ‘Так дальше продолжаться не может’.

Мы выкарабкались и снова двинулись в путь, следы все еще еле различимы, песчаные мостки в свете фар становятся неглубокими, но становятся выше, плоские песчаные равнины между ними шире. А потом мы вышли на более широкую равнину, абсолютно плоскую, но покрытую спинифексом, и следы исчезли. Мы снова нашли их в полумиле впереди, на вершине песчаного моста, но это было больше благодаря везению, чем здравому смыслу, и это стоило нам большей части часа. Тогда я остановился. Теперь ничего, кроме нагромождения песчаных мостков, очень запутанных, тропа проходит по прямой через плоскую равнину между хребтами, но очень слабая. Двигатель был раскаленным, из-под радиатора шел пар. Мы немного поели, сидя на песке в ожидании, пока остынет двигатель, почти не разговаривая, думая только о милях пустыни, которые лежали впереди. Звезды были очень яркими, призрак луны только что взошел. Было душно, тихо и знойно, так тихо, что печальный безликий пейзаж вокруг нас казался окаменевшим. В этом странном бледном свете в нем была тишина смерти. Это напугало меня, и я знал, что Кенни был прав — так дальше продолжаться не могло.

Я закурил сигарету, заметив, что моя рука слегка дрожит, а затем достал таблицу и сел, разложив ее на голых коленях, разглядывая в свете фонарика. ‘Нужно сделать только одно", - сказала я, мой голос был медленным и неуверенным. Я показал ему карту, показывая на скалу Виннеке. ‘ Это тридцать шесть миль. Если мы пройдем по компасному курсу недалеко от него, скажем, в тридцати пяти милях, мы сможем определить его местонахождение на рассвете.’

Он кивнул. ‘Ты думаешь, он направляется к Скале?’

Это было тогда, когда я показал ему стертый след от того карандашного круга. ‘Я думаю, это то, к чему он клонит. Если это так, то он может определить местоположение только по компасу, ориентируясь на известное положение, а единственные объекты, показанные здесь, - это Скала и Промежуточный колодец.’

‘И этот трек’.

Нотка сарказма в его голосе, немного обеспокоенный смешок - никто из нас не верит сейчас в его существование.

‘Когда мы найдем Камень, мы осмотримся в поисках следов его "Лендровера"".

‘Используй много бензина", - пробормотал он.

‘Не так сильно, как останавливаться, трогаться с места и ехать медленно, как раньше’.

‘Хорошо", - сказал он. ‘Тогда пойдем’. Его голос был немного высоким, нервным и неловким.

Мы поднялись на ноги, и пока он заливал воду в радиатор, я сориентировался на рельсы, выбегающие перед нами. Переведенный с магнитного поля на истинное, они двигались под углом 103 °, пересекая песчаную равнину по направлению к следующему гребню. Согласно графику, 103 ° было правильным пеленгом для скалы Виннеке. С другой стороны, направление трассы было ближе к 110 °, так что мы почти наверняка находились к северу от него, направляясь прямо к Скале. Я измерил показания спидометра, а затем мы тронулись в путь.

Управление курсом по компасу требовало концентрации, и управлять автомобилем было сложно из-за спинифекса. Кочки были маленькими и разбросанными на большом расстоянии друг от друга, но каждая кочка размером с кротовий холм, твердая, как бетон, так что, проезжая по ним, тряска была постоянной, и Кенни за рулем крутился, чтобы найти самый легкий маршрут, странный матовый свет мешал ему выбирать дорогу. Так прошло три мили, а затем спинифекс утолщился, вынудив нас перейти на полный привод, мы ехали медленно, следы терялись, стрелка спидометра мерцала между нулем и пятью. Мы снова нашли следы на склоне следующего песчаного холма, с глубокими бороздами там, где он преодолел его быстро. Мы добрались до вершины, но только-только, двигатель работает на полном приводе, колеса вращаются на мягком песке гребня. Еще одна песчаная равнина, гораздо шире, полная спинифекса, и тут и там распростертые останки вырванной с корнем мульги, их шипастые корни похожи на ловушки для танков, на боевые булавы средневековых гигантов.

Теперь мы полностью потеряли его следы, и наш курс, идущий наискось по песчаным мостам, означал, что каждые несколько миль нам приходилось сворачивать на окаменевшую песчаную волну, мчаться на полном приводе, мы оба цеплялись за нее изо всех сил, наши головы ударялись о крышу. Дважды нам приходилось останавливаться на дальней стороне хребта, чтобы дать двигателю остыть. Это была кошмарная поездка, но, по крайней мере, наш курс в целом был параллелен линии селф-дюн, а на песчаных равнинах между гребнями подъем был менее сложным, довольно ровным, а спинифекс неровным, так что были моменты, когда мы почти разгонялись до 15 миль в час. Мне сказали, что нам повезло, что местность, в которой мы находились, должно быть, была лучше, чем большая часть Гибсона, но, несмотря на это, рассвет окрасил небо на востоке, прежде чем мы преодолели эти тридцать пять изнурительных миль.

Мы остановились на вершине песчаного холма высотой около 40 футов, вокруг нас раскинулась пустыня, длинная волнистая песчаная зыбь, хребты, похожие на бледно-красные волны, возвышались над зелено-золотым морем спинифекса. Ящерицы сновали по кустарнику, муравьи деловито копошились в песке, и мы увидели нашего первого скорпиона. Но это была фантастическая сюрреалистическая красота сцены, которая заворожила меня, захватывающая дух жестокость этого, жесткость красок в этом чистом сухом воздухе, прежде всего ужасающая бесконечность этого, ощущение, что это продолжалось вечно. Не было никаких признаков чего-либо, что можно было бы назвать скалой, только безграничный песок и кустарник, волны хребта бесконечно катились к горизонту.

Мы собрали достаточно материала, чтобы развести костер, выпили чаю и немного отдохнули, а затем, когда взошло солнце и контраст цвета и тени усилил ощущение того, что мы стали частью полотна какого-то безумного художника, мы начали наши поиски, двигаясь на север через три хребта, на восток 6 миль по пологой песчаной равнине, затем на юг через дюны, их спина менее крутая в этом направлении. Как ни странно, мы нашли не Камень, а снова следы. Мы находились в 2,4 милях к югу, на особенно голой песчаной равнине между двумя горными хребтами, и они были довольно ясными, все еще держа курс на 103 °.

К тому времени солнце уже поднялось высоко, все краски исчезли с этого ужасного пейзажа, а жара была такой сильной, что каждое движение давалось с трудом. Несмотря на это, я хотел ехать прямо, догнать его и покончить с этим или, по крайней мере, добраться до области, очерченной карандашом.

Но Кенни, склонивший голову над картой, с шелушащейся кожей на носу и дрожащими руками, настаивал, что это безумие. ‘Это все пятьдесят миль, ближе к шестидесяти’. Он посмотрел на меня, его глаза были прищурены от яркого света. ‘Вождение в дневное время, это почти прикончит нас. Рагу сварится. Двигатель, вероятно, снова перегреется, и если мы попадем в мягкий песок или будет прокол. … Это может занять у нас весь день.’ Он не хотел ехать дальше по жаре.

Мы выпили немного воды и поужинали, обсуждая все это в тени "Лендровера". Но я не смог его убедить. ‘Какая, черт возьми, разница, догоним ли мы его сейчас при свете дня или позже, когда станет немного прохладнее?’ Уже формировались миражи, скудная, иссушенная растительность плавала на плоском горизонте, дюны безумно подпрыгивали на горизонте. В конце концов я согласился. Какое, черт возьми, это имело значение? Мы разделись и легли на заднее сиденье, наши тела горели от растущего солнечного жара, задняя часть автомобиля пылала, как печь. И затем, когда я только что ушел спать, меня разбудил осиный гул, постепенно переходящий в рев, разрывающий, как циркулярная пила, дурманящую сонливость, которая все еще охватывала меня.

Я села, откидывая клапан и выглядывая наружу. Ослепительная белизна неба ударила мне в глаза, и я ничего не мог видеть, звук затихал. Обнаженный Кенни соскользнул на землю, закричал, когда его босые ноги коснулись раскаленного песка, а затем шум вернулся, снова нарастая с юга. И вдруг я увидел это — маленький двухмоторный самолет, летящий низко над песчаными мостами, и когда он с ревом пронесся над нами, всего в 100 футах от земли, пилот взмахнул крыльями.

Итак, Джанет испугалась и сообщила властям. Это была моя первая мысль. Я бросил Кенни его ботинки, и теперь мы оба стояли голые на солнце, наблюдая за самолетом. ‘Одна из новых Сессна", - пробормотал он. Мы наблюдали, как он сделал вираж к северу от нас, сделал круг, а затем снова сделал вираж, когда заметил следы "Лендровера" Эда Гаррети к востоку от нас и последовал за ними, все еще летя низко. Звук этого стихал, растворяясь в необъятности пустынного пространства, пока сам самолет не стал не больше мухи на горизонте. "Ну, это одно дело", - сказал я. ‘Они знают, где мы сейчас’.

‘Кто?’

‘Власти’.

Кенни кисло улыбнулся мне. ‘Ты шутишь. Администрация здесь, наверху, работает на шнуровке. Они не нанимают самолеты для поиска дураков, которые разъезжают по пустыне.’

‘Кто тогда? Кто-то так и сделал.’

Он пожал плечами. ‘Старатели. Может быть, это исследовательская группа.’ Но в его голосе звучало сомнение, и на его лице было обеспокоенное выражение.

Казалось слишком большим совпадением, что исследовательская группа, проводящая аэромагнитную или картографическую работу, случайно наткнулась на наши следы. Похоже, ему пришла в голову та же мысль, потому что он сказал: ‘Вы консультант по горному делу. Не так много консультантов по добыче полезных ископаемых, работающих самостоятельно, как вы. И отправляясь в пустыню летом. Они бы подумали, что ты что-то замышляешь.’ Он колебался. ‘Это было бы вокруг Маунт-Ньюман и Конгломерата в Нуллагайне…. В том баре было бы полно разговоров.’

‘К чему ты клонишь?’

Он снова заколебался, как будто не желая облекать свои мысли в слова. ‘Па", - сказал он наконец. ‘Папа мог бы нанять самолет. Видишь, тебе повезло. Сначала черная каша, затем золотистый соус. И он знает о Монстре.’ Он начал забираться обратно в "Лендровер", но затем остановился, устремив взгляд на горизонт на востоке. Самолет все еще был там, кружащее пятнышко.

‘Как ты думаешь, он что-то нашел?’ Мой голос звучал странно, как сухое карканье, мои глаза были прикованы.

Он кивнул. ‘Я думаю’.

Я потянулся за голенью и шортами и надел их, самолет все еще кружил. Он сделал то же самое, и мы стояли на солнце, наблюдая за этим, прищурив глаза, а минуты шли. Затем оно возвращалось, все еще оставаясь пятнышком и поднимаясь. Он летел высоко и быстро, когда пролетал над нами, звук его был едва слышен. ‘Должно быть, около 10 000 футов", - сказал Кенни. Это было немного южнее и не обратило на нас никакого внимания. Мы наблюдали за ним, пока он не исчез, превратившись в точку высоко в небе на западе.

Я сел за руль и завел двигатель. Место, над которым он кружил, находилось не более чем в 10 милях, и следы вели прямо к нему. Полчаса, максимум час. За это время двигатель не мог перегреться, по крайней мере, с началом бриза, небольшого горячего ветра с юго-востока. Мы тронулись в путь, следуя по трассам на полном приводе, ветер усиливался, пока песок не засверкал, как прилив, приближаясь к нам по дну пустыни. Это был не обычный тепловой ветер. Это было больше похоже на шторм, и в одно мгновение следы исчезли. Минуту назад они были там, а в следующую исчезли, занесенные ветром песчаные наносы. Кенни наклонился ко мне. "Бедури", - завопил он. ‘Песчаная буря. Неудивительно, что пилот торопился.’

Далеко на юге горизонт был размытым, белизна неба приобрела оттенок сепии. В считанные мгновения песок поднялся с поверхности, шурша по капоту "Лендровера", миллионы песчинок в движении, сугроб высотой по пояс и сломанные ветки сухого кустарника, бьющиеся о ветровое стекло. И тут нас осенило: небо потемнело, мир пустыни внезапно стал коричневым. Тогда я остановился. Я ничего не мог разглядеть, только песок, похожий на коричневый дым, завывание ветра, шум, скрежещущий по алюминиевым панелям, как звук поезда, когда я заглушаю двигатель. Теперь ничего не остается, как сидеть в плотно закрытом "Лендровере", повязав носовые платки вокруг ртов и ноздрей, завернувшись в горячую защиту наших одеял, и слушать неописуемо злобный шум. И ничего не видно через ветровое стекло, кроме песка, струящегося, как море, и редких остатков пустынной растительности, вырванных с корнем и кружащихся мимо.

Мы не разговаривали. Мы просто сидели, съежившись, отчаянно пытаясь дышать, в то время как песок забивался нам в нос и уши, в нашу одежду, а половицы постепенно покрывались коричневым налетом шторма толщиной в несколько дюймов. Шум. … Я не знаю, что было хуже, засорение, невыносимый песок или шум. И это продолжалось и продолжалось, горячий ветер обжигал и резал, минуты растягивались в часы. Смотреть на это означало обжигать глазные яблоки песком, и когда мы потели, песок прилипал к нашим телам, являясь постоянным раздражителем.

Это продолжалось весь день, а вечером прошло так же быстро, как и началось. Из-за нулевой видимости и дневного света, серого, как орехово-коричневая ночь, внезапно наступила тишина, солнце появилось в виде слабого бледного круга там, на западе, и пустыня обрела очертания вокруг нас. Это было похоже на выход на поверхность после того, как ты наполовину утонул в коричневом приливе вздувшейся реки. Еще мгновение, и все стихло, ни звука в мире, и воздух стал кристально чистым в косых лучах солнца. Далеко на севере над горизонтом показались острые кончики ку-ним.

Мы встряхнулись и выпили немного воды, впервые за последние шесть часов. Мы были высушены, иссушены, измучены избиением. Теплая вода очистила наши рты, но мало освежила нас. Мы открыли банку печеных бобов и обжарили их холодными. Я бы все отдал за ванну. Кожа Кенни была покрыта красным от пыли и пота. Я был таким же, и мы даже не могли умыться. Вместо этого я закурил сигарету, мои нервы требовали этого больше, чем еды, хотя мои ноздри все еще были забиты песком.

Именно тогда, когда я сделал первую длинную затяжку этой сигареты, глядя на чистую, безличную враждебность пустыни, я увидел это. Далеко на северо-востоке, у самого горизонта, как скала, омываемая окаменевшим морем. Я подумал, что это, должно быть, скала Виннеке, и позвал Кенни, который начал счищать песок с задней части Ровера. Но потом я понял, что это не может быть Виннеке. Солнце светило косо, мягче, пустыня была золотисто-красной, белый жар неба бледнел до эфемерной синевы, и мои глаза устали. ‘Это не камень", - сказал он. И в это мгновение я увидел то, чем это было на самом деле, корпус транспортного средства - внизу, под грядой песка, виднелся только прямоугольник навеса.

Я пересел на водительское сиденье, но он остановил меня. ‘Лучше сначала залить рагу’.

Мы сделали это и очистили двигатель от песка. Затем я повернул ключ зажигания, и в течение долгой минуты стартер ныл, и ничего не происходило. Песок, подумал я. Боже мой! Весь этот путь, и затем, как раз когда мы заметили его … Двигатель кашлянул, отключился, затем снова кашлянул и с ревом ожил. Пот струился между моими лопатками. Кенни устроился рядом со мной, улыбаясь с облегчением. ‘Немного повезло’. Мы оба ухмылялись, когда я включил передачу и направился на северо-восток через линию следующего хребта.

Я забыл включить полный привод, и через несколько минут мы были по самую ось в свежем песчаном заносе. Тепловое истощение сильно замедлило нас, и потребовалось много времени, чтобы откопаться и снова начать двигаться, все это стоило ужасающих усилий. Кенни проехал остаток пути, солнце опускалось к горизонту, его пылающий шар окрашивал пустыню в цвет крови, солнце скрылось за горизонтом впереди, и небо на востоке приобрело зеленоватый оттенок вечерней яичной скорлупы. Это действительно был "Лендровер", застрявший на полпути к дюне, его капот был поднят и обращен на восток. С одной стороны был натянут навес, и когда мы приблизились к нему, я смог разглядеть одинокую фигуру в широкополой шляпе, собирающую растительность для костра. Никаких признаков кого-либо еще.

Мы подъехали к желобу под песчаной насыпью, на которой он остановился, и из-под навеса вышла фигура и, пошатываясь, поднялась на ноги. Высокий и сутуловатый, он был мгновенно узнаваем. Я вышел и пошел ему навстречу. ‘Это ты, не так ли?’ В его голосе не было приветствия, только усталость, даже нотка негодования. ‘Чего ты хочешь?’ Его голос звучал медленнее, чем когда-либо, немного невнятно из-за усилий говорить.

‘Я пришел, чтобы найти тебя’.

‘В этом нет необходимости. Я вполне в состоянии позаботиться о себе.’

Я взглянула на "Лендровер", уязвленная его реакцией на наше прибытие. ‘Проблемы?’ Спросила я, кивая на поднятый капот.

‘Песок в топливопроводе, вот и все. Я разберусь с этим — позже.’ Усталость в его голосе была совершенно очевидной, его тело слегка покачивалось от изнеможения, а Том стоял, защищаясь, в нескольких ярдах от него, черное лицо под широкополой шляпой озадаченно сморщилось.

Солнце уже почти зашло, красная рана зияла вдоль горизонта на западе. Я повернулся к Кенни. ‘Лучше посмотри, сможешь ли ты починить это до того, как погаснет свет’.

‘Это ты отправил тот самолет на мои поиски?’ В голосе Эда Гаррети отчетливо слышалась нотка враждебности.

‘Нет’.

‘Кто же тогда сделал?’

‘Понятия не имею’.

Он медленно кивнул, затем огляделся и, скрестив длинные тонкие ноги, рухнул на голый участок песка. Он что-то сказал Тому, который ответил: ‘Да, босс’, - и принялся разводить огонь. ‘Мы выпьем пива вместе, тогда посмотрим’, - пробормотал Эд Гаррети. ‘Подойди и сядь’. Он похлопал по песку рядом с собой. ‘Ты выглядишь усталой. Не привык к пустыне, да?’

Я сел рядом с ним, мы оба долго молчали. Солнце зашло, небо ярко вспыхнуло, за исключением востока, где оно уже темнело до бархатисто-пурпурного цвета сумерек. Были вопросы, которые я хотел задать, но я не знал, с чего начать, и поэтому я молчал, и он мягко сказал: ‘Ты бы я

поиграй со мной — ты бы вырвал сердце моей тайны.’Он внезапно улыбнулся. ‘Но ты не Гильденстерн, пришедший обмануть меня. Ты честен. Или я верю, что это так.’ Он посмотрел на меня, все с той же усталой улыбкой, его лицо загорело в цветах заката, так что кожа под щетиной больше не имела пергаментного вида. ‘Но я не знаю твоих мотивов, не так ли? Почему ты здесь?’

‘Чтобы вернуть тебя домой’.

‘Думаешь, я не смогу приготовить его сама?’

‘Джанет беспокоится’.

‘Ах, да. Джанет.’ Он сделал паузу.

‘Я прочитал письмо, которое ты ей написал’.

‘Это было личное письмо’. Враждебность вернулась в его голос.

Я рассказал ему, как один из мальчиков разбудил меня ночью. ‘Джанет отправилась в Линн-парк в поисках тебя. Дом был пуст. Я прочитал это, потому что хотел узнать, что с тобой случилось.’

‘И ты последовал за мной, зная, что я хотел сделать это сам’.

‘Джанет волновалась", - повторил я.

‘И это было все? Нет другого мотива?’

‘Конечно, мне было любопытно’.

Он кивнул. ‘Конечно. Ты хочешь знать, что произошло.’

Затем он замолчал, уставившись в пустыню. Цвет уже тускнел, по песку расползались размытые сумерки. А затем он внезапно спросил: ‘Ты любишь ее?’

Я уставилась на него.

‘Моя дочь — ты любишь ее?’ Он смотрел на меня очень пристально, его глаза изучали мое лицо.

‘ Она мне нравится, ’ пробормотала я, отводя глаза от прямоты его взгляда, неуверенная в себе и в том, чего он от меня ожидал.

‘Любишь?’ Он немного наклонился вперед. ‘Ты никогда не был в австралийской пустыне и рискуешь своей жизнью ради старика, потому что любишь его дочь?’

‘А вот и Кенни", - сказал я, уязвленный его словами. ‘Он тоже здесь. Почему бы тебе не спросить его, любит ли он ее?’

‘Тот мальчик’. Он покачал головой, тусклые голубые глаза все еще смотрели на меня с осунувшегося, усталого лица. ‘Интересно, осознаешь ли ты, насколько ты привлекателен для людей. Это редкое качество. Но у тебя это есть. Этот парень, бурильщики, Джанет — даже я, а у меня большой опыт общения с мужчинами.’ Он опустил голову, уставившись на песок. ‘И ты хочешь знать, что произошло’.

‘Нет, если ты не хочешь мне говорить", - сказал я.

Я видела, как он улыбался. ‘В этом-то и проблема. Я верю. Все эти годы... ’ Он не закончил, но продолжал смотреть вниз на песок. На его лбу выступил пот, и он внезапно стал выглядеть очень старым и одиноким. Затем Кенни крикнул мне, что штуцер к карбюратору был с резьбой. Момент был упущен, и он пробормотал: ‘Позже. Мы еще поговорим об этом позже.’

‘Ты больной человек’, - сказал я.

Он не ответил, и в конце концов я встал и пошел помогать Кенни чинить "Юнион", пока Том заваривал чай на огне. В конце концов мы завели двигатель и подали "Лендровер" задним ходом вниз по склону, припарковав его на ровной площадке рядом с нашим собственным.

Мы подкрепились в последних лучах солнца, а затем поехали дальше, следуя в кильватере "Лендровера" Эда Гаррети. За рулем был Том, и угол наклона менялся от 100 ° до 105 °. Песок задержал нас только однажды, и то ненадолго. В остальном мы добились стабильного прогресса, все на полном приводе с двумя паузами, чтобы дать двигателям остыть. Вскоре после полуночи мы остановились. Нам не хватало только карандашной отметки на графике. Лицо Эда Гаррети появилось в моем окне, слабо освещенное светом моего фонарика, падавшим на карту. ‘Где ты это взял?’

‘Со стены твоей берлоги’.

‘Значит, ты обыскал это место’. Его голос был странно отстраненным, в нем не было обиды.

‘Я искал остальную часть дневника’.

‘Ты знал, не так ли, что оно было неполным?’

‘Я догадался’.

- Джанет знает об этой карте? - спросил я.

‘Нет’.

Он, казалось, испытал облегчение.

Кенни наклонился вперед. ‘Он останавливался здесь, мистер Гаррети?’

‘Да. Мы разобьем лагерь здесь.’ Его взгляд вернулся к таблице. ‘Я должен был захватить это с собой’.

‘Я нашел это совершенно случайно", - сказал я. ‘Это было под таблицей хребтов Хамерсли’.

Он кивнул. ‘Я совсем забыл об этом’. Он наклонил голову к окну, глядя на него сверху вниз. ‘Отметина все еще видна’.

‘Да’.

‘Значит, ты бы пришел прямо сюда’. И он добавил, улыбаясь: ‘Что ж, возможно, это к лучшему. Я сам не шахтер.’

‘Значит, это и есть позиция?’

Он одарил меня долгим взглядом, затем кивнул и отвернулся. ‘Мы осмотримся утром, хорошо?’

Я вышел и последовал за ним, пока он медленно возвращался к своей машине. ‘Как ты узнал?’ Я спросил.

Тогда мы были одни, на полпути между двумя "Лендроверами". Он остановился, тень во мраке.

‘Неужели Макилрой дошел до этого?’

Я увидел, как он кивнул головой, медленно, почти неохотно.

‘Откуда ты знаешь?’

Он ничего не сказал, его глаза блестели в свете звезд, очертания его тела обвисли.

‘И эта таблица, оставленная там, на стене. Тебе не нужна была карта, чтобы найти дорогу сюда.’

‘Я захватил с собой карту стоимостью в четверть миллиона’.

‘Но тебе это было не нужно’.

‘Нет", - сказал он. ‘Я знал способ’.

Правда смотрела мне в лицо, но я не узнавал ее. Вместо этого я подумал, что это был Дневник. ‘Недостающие страницы", - сказал я. ‘Твой отец изложил позицию в своем дневнике’.

Он уставился на меня, и на мгновение я подумала, что он не ответит на это. Но потом он сказал: ‘Нет, он этого не знал. Но все остальное. Он записал все это, абсолютно все, точно так... как ему было сказано. Он был великим специалистом по ведению записей. Ему следовало быть автором дневников.’

‘Тогда где же это?’ Я спросил. ‘Где остальная часть его дневника? У тебя это с собой?’

Он покачал головой. ‘Я ее сжег. Когда старик умер, я сжег всю последнюю часть.’

‘Почему?’

‘Все еще любопытствуешь, а?’ Он нежно похлопал меня по плечу. ‘Всему свое время. Не торопи меня. ’ Он постоял мгновение в полной тишине. ‘Когда-нибудь раньше бывал в пустыне?’

‘Нет’.

‘Тогда ты не поймешь’. И затем так тихо, что я едва расслышал его: ‘Но Христос сделал. Он понял ... покой, одиночество, огромную безличную враждебность, которая очищает душу. Я был молодым человеком, с горячей кровью, и был полон уверенности, что правосудие ...’ Его голос затих. ‘Теперь я состарился раньше времени, мое тело изношено поворотом судьбы, который был в равной степени несправедлив. В Бирме у меня было много времени подумать, а вокруг меня была смерть. С тех пор это была долгая тяжелая борьба, и времени на раздумья не было. Но сейчас ... сейчас я хочу помириться.’ Его рука снова была на моей руке. "Мы поговорим снова — позже. Я больной человек, как ты говоришь. Осталось только одно легкое, и оно сейчас исчезает. Джанет не знает. Она только подозревает. Я никогда ей не говорил.’

- А месторождение меди? - спросил я. Я спросил.

‘Шанс, вот и все", - сказал он. ‘Как будто ты сверлишь в Golden Soak. Мы все игроки, понимаешь.’

‘Значит, ты не уверен?’

- По поводу чего? - спросил я.

‘Что это здесь’.

‘Как я мог быть?’

‘Значит, Макилрой никогда этого не видел’.

Он медленно покачал головой. ‘Все, что у него когда-либо было, - это грубое положение, которое ему дал чернокожий парень’. И когда я спросил его, откуда аво мог знать, как выглядит медь в земле, он сказал, что этот человек работал на одной из шахт возле Нуллагайна. И он продолжил рассказывать историю о том, как абориген прогуливался в Гибсоне и вернулся в банк, чтобы обменять информацию на наличные. И после этого он приблизился прямо ко мне, не сказал больше ни слова и отошел, чтобы помочь Тому.

В тот вечер у нас была говядина по-хулигански с сыром и густой сладкий индийский чай. А потом мы вчетвером немного посидели у тлеющей золы костра, на котором готовили. Эд Гаррети развалился на складном стуле, а Кенни расспрашивает Тома о людях пустыни и их настроении. Но Том был Пукара. Его родители жили и умерли в районе Тьюри-Крик, на полпути между Джарра-Джаррой и тем, что сейчас является поселком Тома Прайса, занимающимся добычей железа. Он встретил людей пустыни — нгататьяра, как он их называл, когда шел пешком через пустыню Гибсона к Клаттербаксу., с которой он проделывал это дважды в детстве, чувак, второй раз посещаю корробори в Айерс-Роке. ‘Передо мной говорят люди пустыни. Забудь о нем побольше.’ И его широкое черное лицо растянулось в ухмылке, обнажив сломанные передние зубы. Но он знал имена призраков их умерших, которые бродят по пустыне по ночам. "Зови его маму". Он склонил голову набок, делая вид, что слушает, и давясь смехом. "Много маму, но держи его подальше, не беспокоь нас". И затем он рассказывал длинную историю о маму которая принимала форму водяной змеи. Я думаю, это была история из времен снов его собственного народа, но она была сложной, и я слишком устал, чтобы понимать его неуверенный английский. Последние отблески огня замерцали и погасли, моя голова кивнула.

Задняя часть нашего Land-Rover была затхлой от запаха песка и нашего собственного пота. Той ночью мы спали под открытым небом, с северо-запада дул легкий ветерок, мух не было, а звезды проливали призрачный свет на пустыню вокруг нас. Было очень тихо. Я выкурил последнюю сигарету, гадая, что мы обнаружим утром, а затем провалился в глубокий сон. Что-то разбудило меня вскоре после двух, но я слишком устал, чтобы поднять голову, взглянул на золотого охотника, привязанного к моему носовому платку, и в тот же момент снова заснул, смутно осознавая, что звук затихает. И затем восход солнца поразил меня, снова стало жарко, и мухи ползали по моему лицу, ища влагу в глазах и ноздрях.

Я села с затуманенными глазами, все еще наполовину сонная, мои конечности свело судорогой от твердости песка. Большая многоножка пробиралась по моим ногам, рептилия, вяло ползущая под прикрытием хрупкого голого куста. Природа позвала, и я встал, пройдя несколько ярдов, прежде чем справить нужду. Когда я вернулся, Кенни зашевелился, потягиваясь. ‘Господи! Жарко. ’ Затем он сел, его лицо под бородой покраснело, глаза дико озирались по сторонам. ‘Куда подевался этот Ровер?’

Я думал, он все еще наполовину спит, "Лендровер" прямо перед нами, меньше чем в дюжине ярдов от нас. Но затем он встал на ноги, двигаясь, чтобы получить ясный обзор за ним, и внезапно я понял, что он имел в виду. Там была только наша собственная машина, другая уехала. Он провел рукой по своим взъерошенным волосам.

‘Когда он ушел? Я не слышал его.’

Я постоял там мгновение, слишком удивленный, чтобы делать что-либо, кроме как безучастно смотреть на пустыню. ‘Что-то разбудило меня. Сразу после двух.’

‘Ты видел, как он уходил?’

‘Конечно, нет. Что-то разбудило меня, вот и все. Я снова уснул мертвым сном, прежде чем успел подумать об этом.’

Мы пошли туда, где стоял его "Лендровер", его четкие следы на песке вели на восток.

‘Что нам теперь делать?’

‘Следуй за ним’, - сказал я.

‘В такую жару? Ты шутишь.’ Он повернулся ко мне, его глаза все еще были дикими, голос дрожал. ‘Играем в прятки в пустыне вот так. Ты с ума сошел?’

Затем я повернулся, внезапное предчувствие отправило меня, спотыкаясь, обратно к нашему собственному "Лендроверу". Защелки на капоте были расстегнуты, под рулем белел лист бумаги. Я схватил ее. Извини, но я не просил тебя составить мне компанию. Тебе придется подождать здесь. Вернусь через два дня.‘Что это? Что он сказал?’

Я протянула Кенни карандашные каракули и подняла капот. Головка распределителя была отключена, за ней тянулись четыре кабеля, а рычаг ротора отсутствовал.

У нас, конечно, не было запасной, и я беспомощно стоял там, задаваясь вопросом, какого черта он это сделал. Чтобы обездвижить нас, да. Но почему он был так полон решимости быть сам по себе? Все мы игроки.Я вспомнила его голос, медленный и усталый, но если он нашел Монстра, он должен знать, что не сможет держать это в себе. Медный рудник в пустыне не был чем-то вроде Золотого Соака. Для его разработки потребовалось бы финансирование крупной компании. Кенни тихо ругался про себя. ‘Два дня", - пробормотал он. ‘Два проклятых мучительных дня. И мы ничего не можем с этим поделать.’

‘Нет’. Нам просто нужно было бы это выдержать.

‘И откуда мы знаем, что он вернется?’

‘Вряд ли он мог оставить нас жариться здесь бесконечно’.

‘О, я не сомневаюсь, что он намерен вернуться. Но сможет ли он найти нас снова?’

‘С ним Том. Он должен уметь возвращаться по своим собственным следам.’

‘А что, если будет еще одна песчаная буря?’

Эта мысль приходила мне в голову, но я не хотел на ней останавливаться. ‘Нам просто придется держать пальцы скрещенными’. - Неубедительно сказал я.

‘Что ж, ты держи свои скрещенными. Я собираюсь посмотреть, смогу ли я подпилить кусок металла и соорудить замену для этого рычага винта. И если у меня получится, мы выберемся. Хорошо?’ И он подошел к задней части "Лендровера" и начал рыться среди запчастей, которые я подобрал в мастерской.

Весь тот день, несмотря на изнуряющую мухами жару, раздавался скрежет его напильника, когда он работал над куском латуни, зажатым в тисках на заднем борту, в то время как я лежал и дремал на заднем сиденье. Я знал, что это никуда не годится. Такая маленькая, незначительная вещь, но роторный рычаг - это ручная, точная работа с металлическим контактным рычагом, изолированным в корпусе из закаленного в печи бакелита. Но, по крайней мере, это отвлекало его от мыслей о смертельной опасности нашего положения, когда пыльные дьяволы, которых он называл вихрями, кружились в бесконечном танце песка, а дюны вставали на дыбы в ослепительных лужах пульсирующего жара.

Наступила ночь, и он сидел там, измученный, пламя его сигареты освещало его лицо. ‘Это не сработает. Я не могу выстрелить достаточно точно, и мне не из чего сделать ствол.’

‘Нам просто придется подождать", - сказал я. Неделю назад я рассказал Джанет. ‘Если он не вернется завтра, то у нас есть всего два дня, прежде чем они отправят поисковую группу’.

‘Отличная у них будет работа - искать наши следы под свежим слоем песка! Но самолет может вернуться.’

‘Возможно’.

Ничего не остается, как ждать. Я подумал о войне в пустыне, о людях, поджаривающихся в танках, живущих как кочевники и сражающихся в жару. Я тогда только родился, но отец Розы был в "Крысах пустыни". Мы говорили об этом за портвейном в те несколько раз, когда я навещал его. Я тоже читал об этом. Если они смогли это выдержать, то и мы сможем. Но совсем другое дело, когда за тобой нет организации, нечего делать, кроме как ждать, и все время этот тайный мучительный страх, что никто не побеспокоится и тебя оставят умирать от жажды. Я проверил воду перед тем, как лечь спать, делая это незаметно. У нас было как минимум 20 галлонов. И хотя он был тепловатым и с привкусом металла, этого было достаточно, чтобы мы пережили, если Джанет сделает то, о чем я просил.

В ту ночь, когда солнце село, песчаные холмы прекратили свой пульсирующий от жары танец, и краски вернулись в пейзаж, температура снова упала до ста, а атмосфера прояснилась, так что наш мир ослепительной, иссушенной пустоты снова обрел форму и красоту, ужасную одинокую красоту, но все же красоту, с ее оттенками красного и золотого и прозрачной невероятной зеленью неба на востоке. Если бы не жара и изоляция, крайний дискомфорт нашей ситуации, я мог бы вечно сидеть там, очарованный, веря это было самое захватывающе красивое зрелище, которое я когда-либо видел. Вместо этого это было что-то вроде ледяного ада, все это красное и золотое, а солнце - огромный диск, пылающий на краю пустыни, опускающийся, пока его нижний край не коснулся горизонта, плавящийся вдоль него, как огромная стальная форма, заливающая расплавленный металл. Вдали на востоке было какое-то движение, дрейф странных форм. Эму. В той стае, должно быть, была сотня, текущая на север, как темный прилив, сливающийся с удлиняющимися тенями.

‘Где-то должна быть вода", - пробормотал Кенни.

Наступила ночь, и мы смотрели, как звезды становятся ярче, лежа, растянувшись рядом с тлеющей золой нашего костра, измученные муравьями и слишком измученные, чтобы спать. А утром ничего не остается, кроме как ждать, когда усиливается жара и песок колышется от полуденного ветра, пыльные дьяволы покачиваются в своем извилистом песочном танце, миражи переворачивают пустыню с ног на голову. Это был долгий день, который потрепал нам нервы. Слишком уставшие, чтобы разговаривать, мы просто лежали, отгоняя мух, ненавидя себя и пустыню, безнадежно расстроенные. И затем, когда краски вернулись в эту смертельную пустыню окаменевших песчаных холмов, звук вторгся в тишину пустыни. Это было далеко, но мы оба знали, что это было, мы оба вскочили на ноги, осматривая небо на западе.

Ничего. Ничего, кроме ослепляющего блеска косого солнца. Кенни схватил свою рубашку и начал подниматься по песчаному склону позади нас. Я последовала за ним, звук самолета нарастал, когда я, спотыкаясь, поднималась по склону, острые как иглы колючки спинифекса кололи мои голые колени. Я добрался до вершины, и вот он был там, к северу от нас, вспышка солнечного света на его фюзеляже и Кенни, отчаянно размахивающий футболкой. Но он продолжал лететь, направляясь на восток на высоте около 1000 футов.

Мы наблюдали, как он уменьшался, как затихал его звук. ‘Он нас никогда не видел", - казалось, говорило тело Кенни, его руки безвольно повисли, а рубашка болталась. ‘Христос всемогущий, черт возьми! Ублюдок даже не смотрел.’

‘Он прокладывал курс", - сказал я.

‘Но он вернется. Он должен вернуться. Быстро! Сигнал из кустарника.’ Внезапно его подтолкнули к действию, он побежал вниз по склону, обратно к "Лендроверу".

Я остался там, наблюдая. Звук этого звука затих вдали, но он все еще был виден, как пятнышко, опускающееся к горизонту, а затем оно исчезло. Но только на мгновение. Я увидел это снова, намного ниже. Он накренился, ища низко вдоль края пустыни. Я позвал Кенни, чтобы взять пеленг, но он не мог видеть его с того места, где находился. Он достал одну из канистр из багажника "Лендровера", в руке у него была тряпка. Я крикнул ему, чтобы он принес мне мой компас, мои глаза были сосредоточены на самолете. ‘Компас", - заорал я на него.

Самолет все еще был там, кружил низко над землей, когда он сунул его мне в руку. Магнитный пеленг составлял 112 °, расстояние — какое? Десять миль? Пятнадцать? Было трудно сказать. Я сунул компас в карман и стоял в ожидании, держа в руке старый "охотник за золотом", подняв его так, чтобы я мог видеть его, не отрывая глаз от самолета. ‘Двухмоторный, не так ли?’

‘Я думаю, да", - сказал он.

Тогда в той же плоскости. ‘Какова его скорость?’

Но он не знал. ‘Я думаю, маленькие Cessnas развивают скорость около 140’.

Скажем, 160-180. Это был бы вопрос подсчета секунд. Краем глаза я увидел, как он бежит обратно вниз по склону. Он добрался до канистры, намочил тряпку в бензине. А затем пятнышко развернулось и направилось обратно, и я посмотрел на часы, считая вслух, когда оно стало больше, и звук его снова стал еле слышен.

В зарослях спинифекса вспыхнул огонь, потрескивание пламени на мгновение отвлекло меня. Кверху начал подниматься густой маслянистый дым. Но медленно. Слишком медленно. А самолет далеко к югу от нас, неуклонно набирает высоту. Огонь погас, и дым вместе с ним. Четыре минуты. Пять. Шесть. И двадцать-тридцать-сорок секунд. Сейчас он был точно к югу от нас, все еще набирая высоту, солнечный свет играл на его крыльях, но по меньшей мере в пяти милях от нас. В спинифексе снова затрещал огонь, густым облаком поднялся черный дым. Шесть минут сорок пять секунд. С учетом снижения скорости из-за угла набора высоты, это позволило ему проехать чуть более дюжины миль до точки, где он делал круг. Скажем’ пять часов ходьбы. Если Эд Гаррети не вернется к ночи ....

Я почти вернулся к "Лендроверу", когда внезапно осознал, что Кенни кричит на меня, обвиняя меня в том, что они нас не видели. ‘Ты и твой проклятый компас. Если бы ты оставил меня, чтобы разжечь этот огонь ...’

‘Мы все равно знаем, где это", - сказал я.

‘И какой от этого прок? Посмотри на это сейчас!’ Огонь распространился по всей территории спинифекса, смолистый дым поднимался к небу густой черной струйкой. ‘Они бы нас увидели’. Он почти плакал от раздражения.

‘Они не смогли приземлиться", - устало сказал я. Этот проклятый мальчишка! Почему он не мог заткнуться? ‘Будь практичным’.

‘Будь практичной’, - крикнул он мне. ‘Ты думаешь, что пройдешь это пешком?’

‘Может быть’.

‘Тогда ты сумасшедший. Ты бы никогда его не нашел.’

‘Есть идеи получше?’

‘Если бы ты оставил меня, чтобы подать тот сигнал ...’

‘О, заткнись!’ Я был сыт им по горло. ‘Ты тратишь свою энергию, возясь с куском металла. Тогда вы ожидаете, что самолет приземлится в этой дряни.’ Я мог слышать высокую дрожь в своем голосе, крики нервов и истощение от жары, истощающее мое терпение. ‘Мне жаль", - сказал я, заставляя себя говорить медленно, рационально. ‘Я устал, вот и все. Мы оба устали.’

‘Ты можешь сказать это снова’.

‘У нас будет немного еды — какой-нибудь напиток. Тогда мы почувствуем себя лучше.’

‘Как в аду! Говорю тебе, мы упустили свой шанс. - Я слышала, как его голос надломился.

‘Возьми себя в руки’.

‘А как насчет тебя? Заткнись, это ты мне скажи. Ну, ради всего святого, заткнись. Я не напрашивался в это чертово путешествие.’ И он добавил, его голос все еще был напряжен до писка: ‘Я не знаю, кто более сумасшедший, ты или тот старик. Я хочу выбраться отсюда, вот и все. Выбирайся отсюда, и живым, смотри.’

Я не ответил ему. Лучше держать рот на замке, или я закончу тем, что ударю молодого дурака. Я начал собирать веточки растительности, солнце садилось, а пустыня вся горела от красного света и песка. Дюжина миль. Пять часов в ночной прохладе. Тогда ищи его в свете рассвета. Это должно быть возможно. Расстояние и азимут были довольно точными. Я включил огонь для приготовления, залил почерневший билли водой и поставил его на огонь. Полночь. Я бы дал ему время до полуночи. Если бы он к тому времени не вернулся, я бы пошла пешком.

На самом деле я начал еще до полуночи. Двенадцать миль — звучит не так уж много, но в темноте, на песке, усеянном зарослями спинифекса, усеянном сухой растительностью, это все равно что пробираться сквозь кишащую массу дикобразов. И я был напуган. Теперь я могу это признать. Я боялся, что на рассвете ничего не найду. Ничего, кроме этой ослепляющей пустоты, с песчаными мостиками, головокружительно покачивающимися на жаре, и нет альтернативы, кроме как вернуться по своим следам. Страх питается бездействием, и страх во мне начался в тот момент, когда сгустилась тьма. Тогда фары "Лендровера" были бы видны за мили, но, хотя я долго стоял на вершине хребта, вглядываясь в темноту пустыни, нигде не было ни проблеска света. Только звезды над головой, а вокруг меня ледяная неподвижность, пустое безмолвие пустыни.

Вскоре после десяти я начал собирать свое снаряжение — флягу с водой, компас, фонарик, еду, спички, сигареты. И Кенни все время спорит. Это было безумие, сказал он. Я бы сбился с пути, бесцельно бродил, пока не умер бы от жажды. Сначала он пытался отговорить меня, потом захотел пойти со мной. Но как еще я мог бы снова найти наш Land-Rover, если бы его не было там, чтобы зажечь сигнал кустарника, чтобы указать мне дорогу? Он видел в этом смысл, но ему это не нравилось. Он был напуган, боялся остаться один, застрять рядом с бесполезным транспортным средством. "Если я не вернусь, - сказал я ему сердито, - тогда самолет найдет тебя.’Но я не думаю, что он был очень уверен в этом, не больше, чем я. ‘Ну, что еще ты предлагаешь?’

Это заставило его замолчать, потому что ему больше нечего было предложить.

Мы не могли просто оставаться там, ожидая и ничего не делая. Не тогда, когда был шанс, что Эд Гаррети был всего в дюжине миль отсюда. И затем, как раз когда я уходил, он сказал мне чертовски глупую вещь. Он сказал: ‘Если бы вы пошли на юг, а не на восток, то через несколько часов были бы не так уж далеко от того места, где исчез Гибсон’.

Тогда я набросилась на него. ‘Я не исчезаю", - сказал я. ‘Я проеду двенадцать миль, вот и все. И если я не найду его, я отлежусь весь день и пройду эти дюжину миль обратно завтра ночью.’ И я сказал ему поджечь лист спинифекса перед восходом солнца, чтобы направить меня внутрь.

‘Что ж, молю Бога, ты его найдешь", - сказал он.

‘Я тоже".

После этого я оставил его и пошел пешком, сумка со снаряжением болталась у меня на бедре, компас в одной руке и фляга с водой в другой.

Первый час был не так уж плох. Я переоделся в длинные брюки цвета хаки, а спинифекс был не очень густым, между кочек было много песка, и я находился на плоской равнине, пересекая ее по диагонали, до следующего песчаного моста было добрых две мили. Сначала мне было трудно придерживаться курса, свет моего фонарика ослеплял меня каждый раз, когда я проверял компас. Я решил эту проблему, выровняв подшипник звездой, тогда мне не нужно было использовать фонарик и я мог сосредоточиться на том, куда ставлю ноги.

Если бы все было так, я бы справился за четыре часа, но на следующем сэндридже движение было плохим. Я находился в узкой впадине между двумя гребнями, густо заросшими спинифексом, мои ноги спотыкались, а шипы, похожие на штопальные иглы, пронзали мои брюки. Гребень сменял гребень, между ними почти не было промежутков, склоны становились круче, а песок мягче. Я вспотел, ощущая тяжесть мешка с водой и начиная уставать. Открылся проход, и я оказался на участке мертвого кустарника мулга, корни которого походили на гигантские шипы. Мне пришлось сделать большой крюк вокруг него, и в spinifex я снова начал спотыкаться.

Затем я сделал паузу, чтобы передохнуть, и посмотрел на часы. Один час двадцать две минуты. Я мог бы поклясться, что это было дольше, чем это. Я продолжал снова, пока не отсидел два часа, а затем сел и выкурил сигарету. Мои колени дрожали, и я очень устал. Два часа. Означало ли это, что я преодолел четыре мили? Как быстро я шел? Я докурил сигарету и продолжил путь еще на час, изменив маршрут двумя длинными обходами на север через хребты. После этого было легче, участки открытого песка и гравия, но тишина, одиночество действовали мне на нервы. Я начал понимать, почему аборигены верят в своего маму.Снова и снова я мог бы поклясться, что видел движение, тени, мелькающие в пустыне. Возможно, кенгуру или евро. Я думаю, что они действительно были валлаби. Но ни звука, только мягкое шарканье моих ног по песку, царапанье спинифекса о мои брюки.

Я останавливался каждые полчаса, чтобы смочить рот несколькими каплями воды. Температура была около 100 °, и хотя я знала, что вспотела, моя кожа была сухой, только соляной налет говорил о том, что я теряю влагу из организма. Я шел дальше, прямо сквозь часы темноты, и когда небо начало светлеть с рассветом, я рухнул на землю на вершине песчаного холма, лежа там в изнеможении, наблюдая, как пустыня обретает форму вокруг меня. В плоской песчаной впадине подо мной двигались валлаби, серые фигуры, которые меняли свое положение медленными движениями, присев на корточки, когда они рылись в сухом, высушенная растительность. И маленькая крыса-кенгуру, которая, казалось, не замечала моего присутствия. Но никаких признаков "Лендровера", ничего, что указывало бы на присутствие другого человеческого существа на протяжении всех миль, которые простирались до окружающего края горизонта. Ночь отступала, размытый серый цвет раннего рассвета быстро приобретал окраску по мере того, как усиливался свет. Дюны здесь были ‘заплетены’, их суровая красота пугала. Я не видел, как ушел валлаби. Их просто внезапно больше не было. Тогда я был один, казалось, что я единственное живое существо на этой огромной красной сковороде пустыни - если не считать мух в облаке вокруг моей головы и муравьев в песке у моих ног, и той маленькой сумчатой крысы.

Я немного поел и медленно, осторожно выпил воды, а затем, когда приблизился момент восхода солнца, я начал свои поиски, держась вершины дюн и ориентируясь примерно на 120 °. Я не был уверен, как далеко я продвинулся за ночь; я думал, что чуть меньше двенадцати миль, учитывая отдых и объезды. Но хотя идея о том, что я смогу определить местонахождение этого "Лендровера" на основе курса и пройденного расстояния, с самого начала казалась достаточно разумной, теперь, когда я был в предполагаемой местности, я понял, насколько это практически невозможно на практике. Припаркованный в желобе под песчаным холмом, я мог пройти в нескольких сотнях ярдов от него и никогда его не увидеть.

Взошло солнце, и я повернул на юг, пересекая хребты, останавливаясь на каждой вершине, чтобы осмотреть долину между ними. Это была моя единственная надежда. Даже тогда я бы не увидел этого, если бы не огонь. Солнце взошло час назад, и я был близок к изнеможению, жара была невыносимой, а миражи начали затуманивать мое зрение. Мои ноги дрожали, когда я, спотыкаясь, взбирался на следующий гребень, нервы были натянуты, и панику я едва мог контролировать. И эти слова Кенни на задворках моего сознания. Выходя в море на корабле, я прочитал об экспедициях Уорбертона, Госсе и Джайлса и о том, как Гибсон, возвращаясь за свежими лошадьми, сбился с пути и исчез. Как и сказал Кенни, это было не так уж далеко на юге, где-то рядом с хребтом Альфред и Мари. Но здесь не было горных хребтов, не было призрака далекого голубого хребта - вершины, выступающей за горизонт, чтобы дать мне надежду на тень и воду. А потом я, пошатываясь, взобрался на вершину этого хребта и стоял там, солнце палило вовсю, песок и растительность танцевали перед моими глазами, мое тело обмякло, а вокруг глаз ползали мухи.

Я знал, что должен сейчас лечь, найти какую-нибудь тень, попытаться уснуть. А потом, когда наступила ночь, обратный путь. Я повернулся лицом к солнцу, думая о Кенни и "Лендровере". По крайней мере, в компании. Умереть в одиночестве. … У меня внезапно возникло ощущение, что я нахожусь в пустоте, безнадежно заблудился, без надежды найти дорогу назад. Я вспоминал, как я сказал Кенни сжечь спинифекс. Но если я потерялся, как я мог это увидеть? Как я могла быть уверена, что окажусь достаточно близко к нему на рассвете — на следующем рассвете?

Паника была очень близка тогда. Я хотел убежать. Я хотел пробежать весь обратный путь, просто чтобы быть уверенным. И тогда я увидел это, за следующим гребнем — струйку черного дыма. И на мгновение я был настолько безумен, что подумал, что пробежал эти двенадцать миль назад. Сегодня — завтра ... Время не имело значения. Я был слишком чертовски уставшим.

Струйка дыма угасала, а я бежал, бежал вниз по склону гребня, по дну впадины, дым отступал, а следующий гребень был далеко, едва приближаясь, так как кровь стучала в жилах, а ноги подкашивались. Поднялись птицы, стаи ярких цветов — я думаю, волнистые попугайчики - и огонек исчез. Боже! Мираж! Вот что заставляло меня шататься во время неуклюжего бега, страх, что это был мираж — сон, мой разум блуждал, обезумев от паники, высохшие стручки семян царапали мои брюки, и все вокруг было ярким в ослепительном свете. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я добрался до вершины песчаного склона, а затем внезапно картина изменилась, песчаные холмы исчезли, и на их месте была грубая скала с красными бугорками, превращенная в небольшие уступы. И под одним из них, далеким и мерцающим на расстоянии, мои усталые глаза увидели тупую коробчатую форму "Лендровера".

Здравомыслие вернулось, паника прошла, и идти стало легче, когда я добрался до голой поверхности скалы. Это был какой-то конгломерат, грубый и твердый под моими ногами, лишь кое-где покрытый редким слоем карликового шиповника и трав. Я услышал свой голос, неузнаваемый, когда я кричал, мой рот покрылся шерстью, а гортань звучала так, как будто я только что открыл в себе дар речи. Затем движение, фигура выходит из-за "Лендровера", стоит, уставившись, и, наконец, движется ко мне. Черное лицо и широкополая шляпа, черные руки, схватившие меня, когда я , спотыкаясь, потянулась к нему. Благословенная уверенность в том, что он был настоящим, а не каким-то миражом моего воображения. Том. Черное лицо раскололось, его зубы обнажились в улыбке узнавания. А потом я потерял сознание — не изнеможение, не шок, просто чистое кровавое облегчение.

Я отключился всего на секунду. Я даже не упал. Том обнял меня, и через мгновение сонливость прошла, знание того, что я нашла их, снова придало мне сил. Они разбили лагерь недалеко под одним из небольших уступов, углублением, выдолбленным под действием ветра и песка, Эд Гаррети сидел там, прислонившись к грубой стене из конгломерата, а в углублении у его ног песок невероятно потемнел от влаги.

Он кивнул мне, неопределенно улыбаясь. ‘Ты его приготовил, да? Я задавался вопросом, согласитесь ли вы.’ Он, казалось, совсем не удивился.

‘Ты сказал, два дня’.

‘Это верно. Но когда мы попытались снова запустить двигатель, мы обнаружили, что форсунки забиты песком, а после того, как мы разобрали карбюратор и прочистили его, резьбовое соединение протекло так сильно, что мы смогли только запустить двигатели. Это не дало бы нам никакой силы.’ Его голос затих, очень слабый, дыхание поверхностное, а кожа белая, как бумага.

‘Я попытаюсь это исправить", - сказал я.

Он покачал головой. ‘Не годится. Я пробовал. Починить нечем, - он сунул руку в карман и бросил мне рычаг привода, который позаимствовал у нашего "Лендровера". ‘Ты ведь за этим пришел, не так ли?’

‘Полагаю, да’. Теперь я растянулся в тени навеса, наступала реакция, и огромная усталость охватывала мои конечности. Снаружи ослепительно белый солнечный свет падал на прямое дерево с темным стволом, корой, похожей на пробку, и перистыми иголками, на муравейник, разбросанный под ним, и насекомых, снующих по конгломерату, больших, длинноногих и жилистых, занятых какой-то непонятной задачей.

"Муравьи-бульдоги", - сказал он. ‘Найди куркапи — это пустынный дуб - и под ним всегда будет одно из их проклятых гнезд’. Его голос был таким слабым, что я едва мог его расслышать. ‘Рад, что ты пришел. Я попросил Тома поддерживать огонь с первыми лучами солнца. Чтобы подать вам сигнал к входу. Но здесь не так много спинифекса, чтобы получился настоящий дым.’

Я закрыл глаза от яркого света, усталость усилилась, моя голова кивнула.

‘Кто послал самолет?’

Я думаю, он спрашивал меня об этом несколько раз, прежде чем я пришел в себя настолько, чтобы дать ему ответ. ‘Не знаю", - сказал я. ‘Мог быть старателем — возможно, этот Калпин, или Джанет, возможно, передумала и уведомила власти’.

Наступила долгая тишина, и я снова погрузился в летаргию полубессознательности, не спал, не бодрствовал, просто лежал в состоянии истощенного забытья. Следующее, что я помню, как меня трясут, и черная рука протягивает мне кружку с чаем. Он был крепким, сладким и очень горячим, и это сделало свое дело. Это разбудило меня и придало немного энергии.

‘Так лучше?’

‘Да’. Я сделала еще один глоток горячего крепкого чая. ‘Да, лучше, спасибо. Это было одиночество. Я, черт возьми, чуть не запаниковал.’

Он улыбнулся. ‘Я догадался, что это было так’.

Он смотрел на меня очень прямым взглядом, его голубые глаза были широко раскрыты. Я опустила свой собственный взгляд на кружку, глядя на плавающие чайные листья и мертвого муравья, мух, цепляющихся нитевидными лапками за край, внезапно осознав, что я не потрудилась скрыть свой страх. Каким-то образом этот больной, измученный человек, с лицом, настолько запекшимся от крови, что оно было похоже на лицо ящерицы, сумел заставить меня говорить правду. Что-то в его характере, или, возможно, это было из-за убогости его положения. Или это была страна? Была ли это резкость красного центра этой страны, которая столкнула человека лицом к лицу с реальностью?

Я уставился на рычаг винта в своей руке, на золотистый блеск латуни, яркий при ярком освещении, на коричневый цвет бакелита. Было ли это действительно тем, за чем я пришел? Если я вернусь к нашему собственному Land-Rover на рассвете завтрашнего дня, это означало освобождение от пыток этой красной пустыни. Двигатель снова заработал бы, и мы могли бы убраться к черту. Я прислонился спиной к неровному изгибу скалы, отгоняя мух и потягивая горячее сладкое содержимое эмалированной кружки. Весь этот путь только для того, чтобы повернуть назад. Это не имело смысла, хотя что—то в глубине моего сознания кричало мне идти - идти, пока дела идут хорошо, пока у меня еще остались какие-то запасы энергии.

Но человек не так создан. При малейшей искре энергии всегда возникает потребность к чему-то стремиться, невзирая на физический дискомфорт, невзирая даже на страх смерти. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, все время помня об Эде Гаррети, который был рядом со мной. Логические. Разумное решение. Но мой мозг, казалось, был неспособен на это, и мужчина рядом со мной — ничего логичного там не было. Авантюра, последняя отчаянная авантюра. Но если это было так, почему он остановил нашу машину? Десяток миль и в одиночку — почему? Зачем, когда у него под рукой был консультант по горному делу, который подтвердил природу месторождения?

Я высосал остатки чая, выплевывая листья и дохлого муравья, под жужжание мух. Теперь мои глаза были открыты, я смотрел в солнечные блики на покрытую красной коркой скалу, окаменевший осадок из крошечных фрагментов, спаянных в конгломерат и обнаженных ветром, истертый дующим песком в нежную волнистость, низкую зыбь, застывшую с внезапными выступами, похожими на холмы, вырезанными в странных формах. ‘Здесь нет меди", - сказал я.

‘Нет’.

‘Конгломерат, не имеющий никакой ценности’. Я посмотрела на него, мысль медленно оформлялась в моей голове. ‘Тогда почему, во имя всего святого— ‘ Но что-то в его лице остановило меня. Он обмяк там, его глаза были закрыты, мышца в уголке рта подергивалась, а на лице было выражение крайней агонии. За его головой на каменной стене был нарисован сложный узор из концентрических кругов, краски уже поблекли, но все еще слабо виднелись. Белый, охристый и, возможно, какой—то сине-индиговый. Это было похоже на старую фреску, примитивный ореол, обрамляющий пергаментное лицо, эффект святого, подчеркнутый прикрытыми веками глазами, наводящий на мысль о посмертной маске.

Веки внезапно открылись, и он снова посмотрел на меня широко раскрытыми немигающими глазами, и я увидела, что он погрузился в какой-то свой собственный ад. Боже! Я подумал. Теперь он на грани. Он сумасшедший, как и его отец. ‘Что это за место?’ Я услышал свой вопрос, мой голос был похож на шепот.

"Черные называют это рира.Это объединение, как вы говорите.’ Его слова были медленными, как у человека, говорящего во сне. ‘И вот эта мочалка — не так уж много в "Гибсоне". Это называется Замачивание в Курраджонге. Видишь вон то дерево?’ Он неопределенно кивнул в сторону ярко-зеленого дерева. ‘Это курраджонг. Так всегда бывает. Их немного, но даже в такую засуху, как эта, они остаются зелеными. Самое зеленое, что есть в пустыне.’

Я ждал, ничего не говоря. И затем, очень спокойно, очень буднично, он сказал: "В последний раз, когда я был здесь, в этой мочалке была вода. Нам нужно было выкопать всего около фута, и мы получили столько воды, сколько хотели, причем хорошей воды. Не солоноватый.’ И он добавил: ‘Тогда здесь было много дичи. Но прошлой ночью ничего. Никаких эму. Никакого валлаби.’ Его глаза снова были закрыты, так что он был похож на человека, разговаривающего во сне. ‘Если бы я не приехал на это купание, я бы потерял своих верблюдов. Они почти достигли предела. Я бы никогда не выбрался оттуда живым. Я сам сходил с ума от жажды. И, как и ты, на грани паники. Но с большим основанием.’ Он переживал то, что произошло давным-давно, снова замолчав. Я держал рот на замке, зная, что это произойдет само собой или не произойдет вообще.

Шевельнулась тень, и Том наклонился под навесом, забрал у меня кружку и исчез, вернувшись в какую-то свою отдельную нору. А потом снова голос, тихий в тишине: ‘Он никогда бы не зашел так далеко без Плаксы. Плакса Вили знал все уловки. Это был второй их лагерь, так что можно сказать, что он был обязан своей жизнью моему отцу.’

Я не знаю, осознавал ли он меня в тот момент или нет. Казалось, он разговаривал скорее сам с собой, чем со мной, говорил ради разговора, возможно, так люди делают на исповеди. Я думаю, ему нужно было снять напряжение с души, и просто так получилось, что я оказался там. Конечно, в этом было что-то еще, но я понял это только позже, когда было слишком поздно — после того, как ветер стих.

Последовало долгое молчание, и пока я обдумывал значение того, что он сказал, я, кажется, задремал, потому что следующее, что я услышал, были его слова: ‘Когда я проснулся, я сидел примерно там, где ты сейчас сидишь, прямо здесь, в этом углублении в скале. И разбудил меня звук выстрела. Я, спотыкаясь, вышел и увидел его с пистолетом в руке, а одна из трех моих верблюдиц лежала, барабаня ногами по лире. Я помню, что из дула пистолета все еще вился дымок, когда он снова поднял его к плечу. Я закричал на него, и он развернулся, направив на меня пистолет. Но мне просто было все равно. "Кэмел" был лучшим, что у меня было. Я сам сломал ее. Я пошел прямо на него, и он был в таком состоянии, когда выстрелил, что промахнулся. Выстрел прошел прямо над моей головой. И затем я был на нем, мои руки дергали пистолет, вырывая его у него из рук. Он не был крупным мужчиной, а я был молод. У него не было надежды после того, как он упустил меня. И когда я достал пистолет, я был в такой ярости, что застрелил его. Я выстрелил ему в лоб, и я до сих пор вижу выражение его лица, вытаращенные, полные ужаса глаза, когда он понял, что я собираюсь сделать. Это преследовало меня всю мою жизнь. Потому что я сделал это хладнокровно. Я убил его совершенно сознательно.’ Затем он сделал паузу, его глаза расширились, взгляд стал отстраненным, когда он увидел каждую деталь сцены, с которой он жил все эти годы. ‘Он даже не дернулся. Он просто свернулся калачиком с остекленевшим, удивленным взглядом, а затем растянулся на какой-то тонкой траве, лицом вперед. Я избавил верблюда от страданий, жалея, что не проснулся вовремя, чтобы остановить его. Солнце только садилось, все было кроваво-красным, и когда я переместил этого маленького ублюдка, клочья спинифекса, на которые он упал, тоже были красными — от крови, которая вытекла из дыры у него на затылке.’

Последовало еще одно долгое молчание, его глаза были закрыты, дыхание участилось. ‘Ну, теперь ты знаешь. Забавно, что я должен хотеть сказать тебе, когда ты сам в бегах за чем-то. Или, возможно, именно поэтому. Но я все равно хотел побыть один, когда попал сюда. Ты понимаешь?’

Я кивнул. Чтобы заключить мир, сказал он. Теперь я вспомнил это. ‘Да", - сказал я. ‘Я понимаю’.

‘Ну, ты думаешь, я поступил неправильно?’ Он ждал. А потом он сказал: ‘Хорошо. Я убил человека. Но что бы ты сделал на моем месте? В зависимости от обстоятельств. Джарра Джарра разрушена. Все, о чем я мечтал, исчезло. И во всем виноват этот жадный маленький мошенник. А потом забиваю своего верблюда на мясо. Ты бы это поддержал? Этот верблюд нес меня шесть дней. Она бы несла меня на руках до своего последнего вздоха. Она заслуживала лучшего, чем это. А Макилрой — заслуживал ли он чего-нибудь лучшего, чем я ему дал?’ Еще одна пауза, а затем он медленно сказал: ‘Нет. Верблюд был просто предлогом, искрой, которая вызвала мою ненависть к этому человеку.’ Он замолчал, и я не знала, что сказать. Что бы я сделал?

‘Я думаю, - медленно произнес я, - что я мог бы убить его в тот момент, когда поравнялся с ним’.

Я не знаю, слышал он это или нет. Как я уже сказал, он жил в своем собственном личном аду, и я сомневаюсь, имело ли какое-либо значение то, что я сказал. Я был просто его исповедником, и только потому, что случайно оказался там и у меня были свои проблемы.

Было около шести утра, когда я спустился в квартал для черных, чтобы купить Вили. Я запускал новую линию ограждения, и я хотел, чтобы Уили и двое мальчиков. Но его там не было. Отец пришел за ним около двух часов назад. Я нашел старика в его кабинете, перед ним стояла бутылка виски, а его глаза были затуманены выпивкой и недостатком сна.’ Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, облизал губы, высунул язык, но там не было влаги. ‘Он солгал мне", - медленно продолжил он. "Это то, из-за чего у меня с самого начала появилась перхоть. Я очень хорошо знал, что мы не пошли гулять.’

Он нашел немного слюны, снова облизал губы, теперь быстро говоря: ‘Мне потребовалась большая часть часа, чтобы вытянуть из него правду, и к тому времени я был так чертовски зол, что убил бы Макилроя голыми руками — если бы он все еще был рядом. Мне потребовалось шесть дней — шесть дней на верблюде, чтобы догнать его. Это долгий путь от Джарра-Джарры сюда, дни обжигающе жаркие, ночи начинают остывать. Осень, понимаешь. Это был март. Все это время я думал, что бы я сделал, если бы когда-нибудь догнал его. К счастью для меня, шел дождь, следы его старого грузовика "Остин" были отчетливо видны везде, где песок был мягким.’

Он остановился там, уставившись в пространство. ‘В конце шестидневной поездки на верблюде желание убить человека перекрывалось множеством других вещей — одиночеством, временами чувством потерянности, как будто путешествуешь в вакууме. И когда дело дошло до момента … когда я стоял здесь, противостоя ему ... все, о чем я мог думать, была вода. У меня не было воды более двадцати четырех часов; на всем пути от склада я не нашел ни одной капли. Я был там, на песке, лакал его, верблюды ревели. И болтовня этого человека, этот его проклятый язык , изливающийся оправданиями, объяснениями, побуждающий меня верить, что все обернется к лучшему. Он и я, мы бы продолжили вместе. Верблюды сейчас не нужны. И мы вернулись бы богатыми. Его монстр решил бы все.’

Он издал подобие смеха, наполовину удивленного, наполовину циничного. ‘Вместо того, чтобы убить его, я заснул посреди его монолога, слишком чертовски уставший даже для того, чтобы сказать ему что-нибудь такое, что вывело бы часть ненависти из моего организма’.

Здесь он снова сделал паузу, а затем, спустя мгновение, тихо сказал ровным голосом: ‘Это все еще было там, понимаете — я имею в виду ненависть — все готово было взорваться внутри меня в тот момент, когда этот выстрел разбудил меня’.

‘Ты похоронил тело?’

Он кивнул. "В мягкий песок на краю риры, вот здесь. Своего рода естественная могила между двумя выступающими краями скалы. Затем мы с Вили отправились в обратный путь. Я добрался на Остине почти до озера разочарования. Но ось сломалась. Бензина все равно почти не осталось. Я оставил там старый автобус, и мы вернулись в Джарра-Джарру на верблюдах, путешествуя ночью, чтобы нас никто не увидел. Отец разобрался с Вили — заставил его поклясться никогда ни одной живой душе не рассказывать о случившемся. Сделал это в священном месте своих предков в стране Водяных Змей. И затем обвал — последняя надежда исчезла. После этого старик начал пить всерьез. Макилрой все равно сломал его. Я, черт возьми, пошел в армию. Конечно, были разговоры. Но не более того. Прошло четыре месяца, следы были заметены к тому времени, когда полиция обнаружила этот автомобиль. А потом началась война, и мы оказались за границей — парней с окраинных станций убивали и брали в плен. Смерть Макилроя больше не имела значения.’ Его голос затих, глаза смотрели безучастно. "Иногда я жалею, что не убил его в тот момент, когда увидел, как он с важным видом приближается ко мне. В других случаях я пытаюсь заставить себя поверить, что я никогда не ездил в пустыню за ним. Первое было бы более честным. Второе - это то, чем я пытался жить. Потом Вестроп, эти слухи ... Спустя тридцать лет. Я должен был прийти.’

‘Почему?’

Он посмотрел на меня, озадаченно нахмурившись. ‘Чтобы увидеть, было ли это правдой, конечно. Я не знал. После всех этих лет я не мог быть уверен, что действительно убил его. Бирма. Больница, смерть старика. Это, конечно, было в дневнике. Все это было там, именно так, как я ему рассказала. Но однажды я сжег эти страницы … А потом мать Джанет, годы попыток перестроить и сделать что-то со станцией. Она поблекла, понимаете. Это было ненастоящим. Просто кое-что, что я читал.’ И затем, запинаясь: "Старик, понимаете — не в своем уме. Ты не можешь жить с такой мыслью."На его лбу выступил пот, его лицо подергивалось, и усилие, с которым он пытался выразить все это словами, было слишком большим для него, все его тело дрожало.

‘ А теперь? - спросил я.

‘Теперь я знаю’. Его голос вернулся к шепоту. ‘Теперь я больше не могу обманывать себя. То, что я сделал — это прикончило его, сломило полностью.’

‘ Я имею в виду тело - ты нашел его?

‘Не тело’. Он покачал головой. ‘Даже скелета нет. Он стал просто падалью, как только с него сдуло песок, а клинохвосты и муравьи обглодали его дочиста. Все, что осталось, - это куча костей, но они лежали именно там, где я помнил, и, конечно, тогда все это вернулось ко мне. Больше нет места сомнениям или самообману.’

Тишина, и моя голова падает на грудь, мои глаза закрываются; шелест движущихся песчинок, жаркие ветры, шевелящие пустыню. Я должен был сказать, что это больше не имеет значения. Я должен был подбодрить его, оказать ему поддержку, в которой он нуждался. Но я был слишком уставшим, слишком измотанным, чтобы беспокоиться. Какое, черт возьми, это имело значение после всех этих лет? Я погружался в сон, но еще не терял сознание, тишина раздражала. ‘ А теперь, ’ пробормотал я. ‘Теперь, когда ты нашел его, что ты собираешься делать?’

Он не ответил, тишина повисла между нами так тяжело, что я была вынуждена вернуться в сознание, мои глаза открылись. Он не двигался, его голова все еще была обрамлена тем странным рисунком на каменной стене позади него — его глаза были открыты и смотрели отсутствующим взглядом, дыхание поверхностное. Он выглядел как смерть. Это должно было предупредить меня. Но я проделал весь этот путь не для того, чтобы беспокоиться о человеке, который умер тридцать лет назад. Я думал о Джанет и Джарре Джарра и о том, что могла бы сделать настоящая большая забастовка, чтобы вытащить их из того бардака, в котором они оказались. Я подумал, да поможет мне Бог, что имело значение будущее, а не прошлое, и поэтому я сказал: ‘Ну, а как насчет монстра Макилроя? Существует ли это или нет?’ Я подумал, что это поможет сконцентрировать его мысли на чем-то практическом.

Все еще тишина, и мне пришлось повторить вопрос, прежде чем он повернул голову и посмотрел на меня, его глаза все еще были пустыми, как будто были устремлены на какой-то далекий горизонт. Он медленно сменил позу, нащупывая в заднем кармане брюк. ‘Это то, чего я никогда не узнаю’. И он протянул мне потертый кожаный бумажник. ‘Я снял это с тела Макилроя’. И затем он сказал то, что я понял гораздо позже: ‘Если это существует, и если вы это найдете, молитесь Богу о руководстве. Эта бедная страна слишком часто подвергалась насилию со стороны жадных белых, и это — это чудовище — принадлежит им, аборигенам десерт.’ И он тихо добавил: "Мне хотелось бы думать, что мечта моего детства может стать реальностью. Да, мне бы очень хотелось так думать. У меня все было спланировано — Джарра Джарра природный заповедник, благость земли постепенно восстанавливается, и чернокожие могут свободно жить своей естественной, самодостаточной жизнью.’ Его дыхание превратилось во вздох. ‘Это был просто сон, а мечты, знаете ли, тускнеют — с возрастом и течением времени. Но ты молод. Вы все еще можете воплотить это в реальность.- И затем, глядя на меня очень прямо своими поразительными голубыми глазами: - Любой мужчина, который использует это в своих целях, будет приговорен к насильственной смерти. Иначе у него руки будут в крови. Я не знаю, почему я это знаю, но это так.’

Тогда я полностью проснулся. ‘Так ты думаешь, это существует?’

Он медленно кивнул головой. ‘Да. Да, я люблю’. И после этого он больше ничего не сказал. Он казался измученным, откинувшись назад, его глаза были закрыты. Я не проверял содержимое бумажника. Не тогда. Я просто положил его в карман, задаваясь вопросом, был ли он в здравом уме или нет, думая о его словах, о том странном пророческом смысле, который он намеревался в них передать. И вскоре после этого Том пришел сказать нам, что надвигается буря. У него были с собой одеяла, и он обернул одним из них Эда Гаррети, аккуратно подоткнув его, как будто нянчил больного ребенка.

Ветер налетел быстро, песок пронесся мимо нашего убежища, сначала река мелких песчинок у поверхности скалы, затем коричневое облако поглотило все, вырванные с корнем кусты пронеслись вихрем мимо, воздух сгустился так, что стало едва возможно дышать, раскаленный солнцем песок пустыни превратился в ад. Я зарылся головой в одеяло и погрузился в ментальное забытье, неспособный думать, едва способный дышать, но не без сознания — не полностью.

Шторм продолжался до самой ночи. Я смутно ощущал движение, тело, проползающее мимо, но я был завернут в кокон страдания и едва ли заметил, лежа там, благодарный за укрытие скалы, которая защищала мое тело от полного порыва ветра, потока песка, сыплющегося на меня, и ничего не мог поделать, кроме как плотнее закутаться в невыносимо жаркое одеяло.

Наконец все стихло, завывание ветра медленно перешло в стон, наполненный песком воздух разрежался, пока не остался только шепот ветерка и мягкий абразивный скрежет песчинок по камню. Тогда я впервые осознал, что я один.

Потребовалось время, чтобы это впиталось, и даже когда это произошло, я ничего не предпринял. Я был ошеломлен и слишком измотан. Было темно, и ветер стих, все было очень тихо. Мой голос прохрипел его имя. Ответа не последовало, и когда я протянула руку, там было только одеяло, наполовину занесенное песком.

Я встал тогда во внезапной панике. Мои конечности свело судорогой, глаза и рот были покрыты пеной, и когда я, пошатываясь, выбрался наружу, метеорит, прочертивший в небе потухший след, показал мне, что "Лендровер" все еще там. Я постоял мгновение, дрожа от облегчения, а затем, подумав, что, возможно, он был застигнут врасплох и ушел на корточки, я подошел к "Лендроверу" и налил себе глоток воды. Я медленно потягивал его, разминая конечности и вытряхивая песок из одежды. Проходили минуты, а от него не было никаких признаков. Я начал звонить, но ответа не было. Том появился, как темная тень из земли, и через некоторое время, не получив ответа на наши призывы, мы начали поиски.

Мы, должно быть, искали целый час, прежде чем сдаться, и к тому времени я уже знал, что это не было случайностью. Он намеренно вышел в ту песчаную бурю. Том тоже это знал. ‘Он, больной, голонга тингари’. Тингари, как я правильно догадался, были духами времени снов. Старый черный был неразговорчив. Он принял это, возможно, даже ожидал этого, но он был глубоко тронут. Он ушел один, и я больше не видел его до рассвета. Затем мы обыскали всю риру и за ее пределами, в песках, пока изнеможение от жары не заставило меня искать укрытие. Том весь день искал, но так и не нашел его следов. Это было так, как будто та буря подняла его и унесла прочь.

Снова наступила ночь, и мы поужинали. Затем мы собрали из Лендровера все, что нам было нужно, и отправились пешком. Не было никакого смысла оставаться там. Нет смысла продолжать поиски. Песок сделал то, что, возможно, он и намеревался; он похоронил его под чистым новым сугробом. Но почему? Почему он так поступил, выйдя в песчаную бурю? Я думал об этом всю ночь, чувствуя, что было что-то, что я упустил. И затем, когда усталость заставила меня споткнуться и я начал падать, у меня возникло странное чувство, что мы с ним поменялись местами; в один момент я почувствовал, что все проблемы, из-за которых он, спотыкаясь, вышел в шторм, перешли ко мне, а в следующий раз это был я, который, спотыкаясь, шел в пустыню умирать.

Я бы не справился без Тома. Он остался со мной, и иногда он разговаривал сам с собой на своем родном языке, не утруждая себя пиджином. В конце концов, все, о чем я мог думать, был компас, который я сжимал так крепко из-за страха, что потерял его при падении, что мои пальцы в конце концов пришлось разжимать, так как металлическим корпусом была раздроблена кость. Мы придерживались направления, противоположного тому, которому я следовал две ночи назад, но когда забрезжил рассвет и я в изнеможении рухнул на самом высоком песчаном мосту, который смог найти, Том сказал, что он не думаю, мы ушли уже достаточно далеко, не более девяти миль, и поэтому мы пошли дальше, на широкую равнину между этим хребтом и следующим, когда жара усиливалась, а небо пылало к моменту восхода солнца. И он был прав. Когда солнце взошло позади нас, черный дымовой сигнал Кенни был не более чем клочком далеко на горизонте. Нам потребовалось почти два часа — два часа, прежде чем Кенни, спотыкаясь, подошел к нам, истерично крича.

Еще один долгий день в ожидании жары, а затем, когда солнце только опустилось за горизонт песчаного моря, мы тронулись в путь, направляясь прямо в последние лучи дневного света. Теперь появились новые заносы песка, местами плохая проходимость и частые остановки для охлаждения двигателя. В ту ночь у нас было два прокола, и мы проехали всего 432 мили, причем большую часть пути на полном приводе.

‘Ты в более разумном расположении духа?’

- Что ты имеешь в виду? - спросил я.

Том соорудил для нас что-то вроде укрытия, и Кенни, приподнявшись на локте, смотрел на меня, его покрытое солнечными волдырями тело было усеяно лучами света, пробивающимися сквозь кустарник.

‘Ты была довольно сумасшедшей, когда я нашел тебя вчера утром’.

‘Ты не нашел нас. Мы нашли тебя.’

‘Пусть будет по-твоему’.

Мои руки крепко сжали кружку, которую я держал. ‘Хорошо", - сказал я, мой рот, все мое горло болело. ‘Ты разожгла костер, чтобы мы знали, где ты’. Кружка была горячей, чай слишком обжигал, чтобы пить, и я вспотел, чувство тошноты поднималось из моих внутренностей.

- Что случилось? - спросил я. - спросил он. ‘Все, что ты сказал, это то, что он вышел в ту песчаную бурю’.

‘Это верно’. У меня болело горло, и мне было трудно формулировать свои слова.

‘Господи, чувак. Ты не можешь просто оставить все как есть. Должно быть что-то большее.’

Я покачала головой, и затем он наклонился вперед, схватив меня за руку. ‘Ради бога, Алек, мужчина не может просто так уйти в песчаную бурю без причины. Это то, что ты сказал. Что он просто вышел. Пока ты куталась в одеяло.’

Последовало долгое молчание. Наконец он отпустил мою руку. ‘Ты не хочешь говорить об этом’.

‘Нет’. Как, черт возьми, я мог объяснить ему сложные мотивы человека, который достиг точки невозврата. Даже если бы я понимал их сам.

Он шумно посасывал свой чай. ‘Ладно, я твой приятель, и ты не хочешь со мной разговаривать. Так что ты собираешься сказать полиции? А вот и Джанет. Что ты собираешься сказать Джанет?’

О Боже! Я подумал. Неужели он не мог оставить это в покое? Просто прими правду об этом. ‘Будь ты проклят", - пробормотал я. ‘Заткнись, не можешь’. Это странное чувство все еще было там, ощущение, что мы с Эдом Гаррети поменялись местами, что с его смертью я каким-то образом оказался на его месте. ‘Это безумие’. Я услышала свой голос, хриплый шепот, и он тоже это услышал.

‘Ты нашел Монстра? Это было там, где он умер?’ Он пристально смотрел на меня.

‘Нет. Нет, конечно, это было не так.’

"Тогда почему Гаррети остановился на этом, — сказал рира Том. Это геологическое образование.’

‘Там не было меди", - сказал я. ‘А теперь заткнись, не можешь’.

- Но ты знаешь, где это? - спросил я.

‘Заткнись, ради Христа", - заорал я на нан.

Его рука снова была на моей руке, встряхивая меня. ‘Он сказал тебе, не так ли? Ты вытянул это из него — местонахождение монстра Макилроя?’

Что-то в том, как он это сказал, заставило меня затаить дыхание, уставившись на него. ‘К чему, черт возьми, ты клонишь?’ В тот момент я ненавидел его.

Он увидел это, потому что заколебался, облизывая губы. И затем он выпалил: "Только то, что ты вытащил из него рычаг винта, и я подумал ...’

‘Ты глупая, подлая маленькая дурочка!’ Он отпрянул от меня, испуганный моим гневом и каркающей яростью в моем голосе: "Что, черт возьми, ты знаешь о таком человеке, как Эд Гаррети? Он не пошел в пустыню за монстром ...’ Я остановился там, откинувшись назад, тяжело дыша. Боже! Мальчик был прав. Если Эд Гаррети не занимался разведкой, тогда какого черта он делал? Тогда я думал о Джанет, задаваясь вопросом, как я смогу когда-нибудь встретиться с ней лицом к лицу, если выйду из Гибсона и скажу, что ее отец покончил с собой из-за убийства, которое он совершил тридцать лет назад.

Я медленно допила остаток чая, сознавая, что Кенни все время наблюдает за мной. Затем я решил закрыть глаза и попытался уснуть. Боже, что за беспорядок! И никакого выхода, который я мог видеть.

Вскоре после пяти мы снова отправились в путь, и как раз перед заходом солнца над нами пролетел одномоторный самолет. Должно быть, он поднял наш пылевой поток, потому что прилетел очень низко с севера, медленно облетел нас, а затем направился обратно в огненный шар, окрашивающий небо и пустыню в красный цвет.

В ту ночь мы добились лучшего прогресса, меньше остановок и всего один прокол. На рассвете мы увидели замерзшее, поблескивающее льдом большое соленое озеро, и к девяти мы добрались до Карара Соукс, где нас ждала полиция: сержант и констебль с двумя лендроверами и местными следопытами. У сержанта был ордер на мой арест.

Тюрьма Фримантл, 30 апреля 1970 года.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Перерыв в предварительном заключении

Что ж, вот она — вся правда о том, как я попал в Австралию и что со мной там случилось. Я работал над этим более двух с половиной месяцев, иногда в библиотеке, иногда в моей камере здесь. По крайней мере, я был честен с самим собой, или настолько честен, насколько я, вероятно, когда-либо буду честен, и теперь, когда дело закончено, я передам его своему адвокату, и он должен будет решить, сколько нужно раскрыть в мою защиту, когда иск Lone Minerals будет вынесен на слушание через две недели. В любом случае, это послужило какой-то цели. Это занимало меня мысленно, так что я все еще в разумном состоянии, даже если я жил в каком-то вакууме.

Единственное, что меня действительно беспокоит, - это Джанет. Я бы хотел сам сообщить ей новость о смерти ее отца. Но сержант отвез меня прямо в полицейский участок в Маунт-Ньюмен. У меня были гнойнички на ногах, где от шипов spinifex образовались язвы, которые начинали гноиться, и он не хотел рисковать. До Джарра-Джарры было 70 миль и 70 обратно — еще один день езды. ‘В любом случае, ’ сказал он, ‘ она уже должна была услышать об этом’. Что, вероятно, было правдой, поскольку он передал по радио ответ от Соаков.

Я, конечно, написал ей. Я написал это вскоре после того, как приехал сюда, трудное письмо, потому что я не хотел, чтобы она знала, как Макилрой встретил свою смерть или что ее отец намеренно отправился в ту песчаную бурю. Я думал, она могла прочитать между строк и догадаться, что это самоубийство, но, возможно, она не хотела. Может быть, она хотела верить, что я каким-то образом виноват в его смерти. В любом случае, я не получил от нее ни письма, ни строчки за все время, что я здесь — 81 день, если быть точным. Я не виню ее, и с участком, висящим у нее на шее, со всеми проблемами смерти ее отца, усугубленными финансовым беспорядком, в котором он находился, у нее, вероятно, не так много времени. Но я все равно сожалею. Каким-то образом письмо от нее могло бы что-то изменить. И Кенни ... Кенни, возможно, приложил усилия, чтобы увидеть меня.

Это было чувство одиночества в Австралии, без единого друга, которое побудило меня написать полный отчет обо всем, что произошло. Я закончила его вчера. Я полагаю, что идея возникла из того дневника, записи, когда она еще была ясна в моем сознании. Как я уже сказал, это помогало мне сохранять рассудок в моем одиночестве, без друзей, взаперти в моей камере, где солнечный свет заливал маленькую пустую комнату, день сменялся ночью, снова рассветом и проблеском бесконечно голубого неба, мои еженедельные визиты в суд предварительного заключения в Перте были единственным облегчением от этого однообразия.

Мой адвокат был почти единственным посетителем, невысокий темноволосый мужчина с беспокойно бегающими глазами за очками в тяжелой оправе. Его зовут Чик Дрейпер, и хотя его манеры намеренно резкие, он добрый парень и взял на себя много хлопот ради меня, хотя и знает, что у него мало надежд на достойный гонорар. Это началось как простое иммиграционное дело — въезд в страну под чужим именем и с фальшивым паспортом. Он посоветовал мне признать себя виновным, поскольку альтернативой может быть экстрадиция для предъявления уголовных обвинений в поджоге и мошенничестве в Англии. Это я сделал и был заключен под стражу в ожидании дальнейшего расследования. У меня не было достаточно денег для внесения залога, даже если бы они его предоставили, так что мне ничего не оставалось, как наблюдать за тем, как австралийская осень переходит в зиму из моей камеры, пока сотрудники иммиграционной службы и мой адвокат пытались разобраться в этом клубке. И затем, когда он думал, что у него что-то получается, он столкнулся с дальнейшим обвинением в мошенничестве, находясь на австралийской земле.

Это было возбуждено против меня компанией Lone Minerals вскоре после того, как я был заключен под стражу во второй раз. Их буровая скважина № 2 дала больше образцов, содержащих 0,2 никеля в пентландите, в полосе шириной 15 футов на глубине 600 футов. Именно эта новость, подтверждающая оптимизм их годового отчета, привела к столь резкому росту акций в январе. С тех пор они падали так же быстро, потому что Фримен привез дополнительное оборудование, и на полудюжине отверстий, просверленных в быстрой последовательности, не было видно ни следа никеля. После этого объявления акции достигли рекордно низкого уровня в 12 центов, что вызвало возмущение как общественности, так и фондовых бирж Сиднея и Перта. Я был очевидным козлом отпущения, и, полагаю, я должен был понять, что разбирательство было неизбежным, как только я согласился признать себя виновным по обвинениям в иммиграции, потому что, если я не был Алеком Фоллзом, тогда я не имел права выдавать себя за консультанта по добыче полезных ископаемых.

Признавая себя виновным, мой адвокат надеялся на более короткий срок заключения и разрешение остаться в Австралии под моей второй фамилией Вентворт, которая была фамилией моей матери. Но поскольку уголовное обвинение еще не предъявлено, он согласился, что я должен изменить свое заявление о невиновности, когда обвинение в иммиграции снова будет вынесено на рассмотрение. А потом Кадек пришел навестить меня.

С момента моего ареста меня озадачивало, как власти могли узнать, что я мог въехать в страну по паспорту человека, предположительно мертвого. Конечно, всегда существовал внешний шанс, что ревностному иммиграционному чиновнику прислали копию одной из английских газет, в которой сообщалось о пожаре в Drym. Но это действительно было слишком большим совпадением, и на том первом заседании суда не было представлено никаких доказательств по этому пункту. Это должен был быть либо Кадек, либо Роза — они были единственными, кто знал. И после того, как Кедак навестил меня здесь, в тюрьме, у меня не осталось сомнений в том, кто их предупредил. Не то чтобы он признавал это, но все равно это было там, неявно понятое между нами.

Визит Кадека был назначен на 23 февраля, всего через четыре дня после того, как мне сообщили об акции Lone Minerals. Он сидел, когда меня привели в комнату для допросов, и очень резко встал. Но он не вышел вперед, чтобы поприветствовать меня, и не пожал руку. Я помню чувство в то время, что было что-то почти виноватое в том, как он начал подниматься на ноги. ‘Извините за это", - сказал он жестом, который, казалось, охватывал не только комнату или даже тюрьму, но и всю систему. У него был с собой тот же тонкий портфель, и он не выпускал его из рук на протяжении всего интервью. - Надеюсь, с тобой все в порядке? - спросил я.

Я кивнул. ‘Все в порядке’. Тот же рот в стальной ловушке, ни намека на улыбку, а его глаза прищурены, как будто он принес с собой солнечный свет. ‘Мне становится скучно, вот и все’. Это было до того, как я начал писать.

Он снова сел, и я занял другой стул, лицом к нему через стол. Дверь закрылась, и мы остались одни. ‘ Ну? - спросил я. Я спросил. Он все еще казался нерешительным, как будто не совсем знал, с чего начать, и я спросил: ‘Это об одиноких минералах?" Ты поэтому здесь?’

‘ Да. ’ И затем быстро, как будто хотел поскорее покончить с этим: ‘ Ты в затруднительном положении, Алек. Вы признали себя виновным, что было разумно в данных обстоятельствах, но, глядя на это с точки зрения Фримена, это означает, что ваш отчет о Блэкридже был сфальсифицирован.’

‘Это была твоя идея", - сказал я. ‘Вы представили меня как представителя "Тревис, Паркес и Пирс".

‘Которым ты, конечно, не был. Но тогда я не собираюсь признаваться, что знал это.’

‘Тогда ты лжесвидетельствуешь’.

‘Если меня позовут — да’.

‘Ты будешь таким", - сказал я ему.

‘Но ты смирился с этим. Ты не отрицал этого. И ты написал это письмо. Лес включил это, каждое слово, в свой годовой отчет. Подпись — Алек Фоллс, консультант по добыче полезных ископаемых. Именно это письмо, больше, чем что-либо другое, было ответственно за рост акций; это и цифры анализа, основанные на поверхностном отборе проб ...

Но я не собиралась позволять ему безнаказанно делать это. ‘Образцы поверхности были взяты геологом Петерсена из района, рекомендованного Калпином. Если пыль была посеяна там, это не имеет ко мне никакого отношения’. И я добавил: "Я думаю, вы кое-что забыли’.

"Что это?" - спросил я.

Если кто и возьмет банку, так это Крис. Помнишь? Калпин засолил местность никелевыми отходами, добытыми аборигеном Гнарлбайном с западной добычи. Ты это знаешь, я это знаю.’

‘Я не знаю ничего подобного’.

Беспокоиться не о чем.Это то, что ты мне сказал.’

Я до сих пор вижу его тонкогубую улыбку, то, как он покачал головой. ‘Нет, боюсь, я не помню’. И затем он наклонился ко мне через стол. ‘Послушай, Алек, я здесь, чтобы помочь тебе. Но не в том случае, если ты собираешься вкладывать слова в мои уста. Ты понимаешь?’

Я все понял, все в порядке. Он бы солгал. Даже под присягой он бы солгал. Он был чертовски нечестен, но это было бы мое слово против его. ‘Нет, - сказал я, - я не думаю, что ты хотел бы, чтобы тебе напоминали о том, что ты сказал’.

Он кивнул, зная, что высказал свою точку зрения. Но на всякий случай он добавил: ‘Это дело будет передано на рассмотрение присяжных. И все они будут австралийцами.’

‘И ты австралиец, а я нет’.

‘Правильно. У тебя нет ни малейшего шанса впутать меня или Криса. На самом деле, если ты попробуешь это, я могу обещать, что у тебя все будет плохо, действительно очень плохо. У тебя был выбор, не забывай. И ты принял это — 5000 акций.’ Он улыбался, теперь уверенный в себе. ‘Ваша единственная надежда — и это то, что я хочу, чтобы вы поняли, — убедить Леса Фримена отозвать дело’.

‘И как ты предлагаешь мне это сделать?’

‘Если бы ты предложил ему что-нибудь взамен. Информация, смотри. Такая компания, как Lone Minerals, полностью зависит от потенциальных клиентов. Действительно хорошая перспектива, что-то, что поставило бы компанию на карту — если бы вы могли предложить ему это, то я уверен, что он заставил бы своих юристов отступить.’ Теперь он наблюдал за мной, его лицо сжато, глаза прищурены, все его тело напряжено, как будто он хотел, чтобы я согласилась.

Какая наглость в этом! Настоящая толстокожая дерзость … ‘ У тебя хватает наглости приходить сюда, черт возьми... — Я остановился, внезапно осознав, что кричу. ‘Чего ты хочешь?’ Я все еще дрожала, но теперь взяла себя в руки. Я очень хорошо знала, чего он хотел.

‘Давай", - тихо сказал он. ‘Ты не настолько тупой. Ты был с Гаррети, когда он умер. И мы все знаем, почему он пошел в Gibson.’ Он оставил все как есть, его глаза были прикованы к моим, ожидая. И я позволила ему ждать, тишина повисла в душном воздухе этой маленькой комнаты. В конце концов он вздохнул. ‘Ладно. Я объясню это для вас по буквам. Гаррети знал местонахождение монстра Макилроя. Это так?’

Я ничего не сказала, зачарованно наблюдая за внезапным блеском, появившимся в его глазах, неприкрытой жадностью этого человека. Я мог бы отрицать это, конечно. Но если я отрицала это, тогда должна была быть какая-то другая причина, по которой Гаррети пошел в "Гибсон", и я не собиралась этого признавать. Итак, я держал рот на замке, мы двое смотрели друг на друга в тишине. Наконец он сказал: "Мы почти уверены, что он так и не добрался до настоящего места. Его "Лендровер" сломался, и именно по этой причине он остановился там, где остановился. Насколько нам известно, там нет меди.- Он наклонился чуть дальше вперед, его глаза изучали мое лицо. ‘Или есть? Ты был с ним там, когда он умер. Ты единственный мужчина, не считая этого блэка, кто знает, что там, в земле.’ Он смотрел на меня, напряженный и ожидающий.

‘Значит, это ваш самолет пролетел над нами?’

Он кивнул. ‘Да. Крис зафрахтовал "Сессну" по моему указанию. Он совершил два полета. Во время второго полета он несколько раз пролетел очень низко над последним лагерем Гаррети. Он мог видеть, как тот работает с двигателем "Лендровера", черный стоял рядом с ним. И там был камень, проглядывающий сквозь песок. Он говорит, что это была какая-то форма конгломерата, и, насколько он мог видеть, не было никаких признаков меди. Но тогда Крис не геолог, и он не был на земле. Ты был.’

На мгновение, только на мгновение, я подумал о том, чтобы сказать ему, что это место. Но потом он сказал: "Ты говоришь мне, что Крис ошибался, и мы можем доставить бензин на склад, а вертолет и геологи будут на месте в течение недели’.

‘Нет", - сказал я. ‘Калпин был прав. Это конгломератное образование.’ Я не хотел, чтобы он посылал вертолет, когда реальное местоположение было всего в двадцати или тридцати милях от озера Курраджонг. Они легко могли бы начать радиальный поиск.

‘Так где же это тогда?’

Я не ответил.

‘Ради Христа, не будь дураком, Алек. Ты не сможешь справиться с такой вещью в одиночку. Для этого нужен консорциум. И если Лес продолжит это дело, ты надолго окажешься в тюрьме.’

Я все еще ничего не сказал. Я думал об Эде Гаррети и его любви к Джарре Джарре, о надеждах, которые у него были, о мечтах. Отдавая мне этот потрепанный бумажник, он вручил мне его на доверии — обязательство, возможно, вызов. Это было не то, что я мог бы просто отдать, даже если бы это означало мою свободу. Я бы не смог жить с самим собой, если бы сделал это.

‘Смотри", - сказал Кадек. ‘Ты получишь как минимум три года. Не думай, что за эти три года никто не отправится на поиски Монстра. Они будут. И они найдут это. Все говорят об этом. Я имею в виду старателей. Человек, умирающий подобным образом, шахтер, который был с ним в то время — только потому, что вы не на связи, не воображайте, что они не сложили два и два вместе. Если это там, они найдут это в порядке вещей, так что вы могли бы с таким же успехом ...’

‘Иди к черту!’ - Сказал я и поднялся на ноги. Тогда я был зол, зол на себя за то, что поддался искушению. Никому не нравится перспектива потратить впустую три года своей жизни, и я знал, что он был прав. Три года - вот что сказал мой адвокат. ‘Если там есть медь, значит, она принадлежит Джанет Гаррети’.

‘Это никому не принадлежит. Ты знаешь это.’ Он последовал за мной, медленно поднимаясь на ноги. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Сейчас я тебя покину. Но подумай об этом. Спешить некуда. На данный момент никто не может привязать заявку, и может пройти месяц или два, прежде чем запрет будет снят. Значит, у тебя еще есть немного времени. И твой адвокат знает, как со мной связаться.’

Я не понимал, о чем он говорил. ‘Какой запрет?’ Я спросил.

‘Разве ты не знал? Министр горнодобывающей промышленности ввел запрет на привязку, чтобы регистраторы горнодобывающей промышленности могли наверстать отставание.’

- Когда? - спросил я. Я спросил. ‘Когда был введен запрет?’

‘Первоначально 22 января, а затем 3 февраля он объявил, что резервирует все земли Короны. После этого никто не смог бы зацепиться. ’ Он сунул портфель под мышку. ‘Ну, ты подумай об этом". В дополнение к снятию обвинений, я уверен, что смог бы убедить Леса сделать что-нибудь для тебя лично, если бы это оказалось таким масштабным, как следует из названия. Консультант консорциума по добыче полезных ископаемых на протяжении всего периода разработки. Это обеспечило бы тебе пребывание в Австралии на всю оставшуюся жизнь.’ Снова эта улыбка с плотно сжатыми губами. ‘Подумай об этом. И когда ты примешь решение, все , что тебе нужно сделать, это сказать своему адвокату, приятель. Хорошо?’

Тогда он бросил меня, и когда я вернулся в свою камеру, все, о чем я мог думать, это о том, что Крис Калпин поставил точку в the hollow на Coondewanna в тот самый день, когда был наложен запрет. Это его заявление никогда не было зарегистрировано и не могло быть зарегистрировано до тех пор, пока запрет не был снят. В тот вечер я написал Джанет, а затем приступил к своей рукописи. К тому времени, видите ли, я знал, что во мне было что-то, что мешало мне когда-либо обменять возможность свободы на знания, которые передал мне Эд Гаррети. Может, это и ерунда, но это не имело значения. Я внезапно обнаружил, что у меня есть принципы, и в то время, когда я меньше всего мог их себе позволить. Небольшая шутка, которая.

Я подробно описал интервью с Кадеком, пытаясь объяснить свое собственное иррациональное поведение. Возможно, это было в характере. Я не знаю. Или, может быть, я немного повзрослел за те дни, что провел в тюрьме. Опять же, я не знаю. Я такой отрезанный, такой одинокий - но, по крайней мере, я смирился с самим собой. Я больше не принадлежу миру Кадека или Розы. Я не тот человек, который поджег Drym. Теперь я кто-то другой, хотя меня по-прежнему зовут Алек Вентворт Фоллс, и я по-прежнему обитаю в том же теле.

Но, возможно, дело не в днях в тюрьме. Возможно, это были дни в пустыне Гибсона, которые изменили меня. И Эд Гаррети. Особенно Эда Гаррети. Чтобы вернуться туда. Вернуться на место своего преступления, в поисках покоя, зная, что он умирает — и затем покончить с этим, быстро, чисто. Как ты можешь предавать такого человека? Как ты можешь не поддаваться его влиянию? Срок в тюрьме - ничто по сравнению с долгими годами, которые он провел в заточении внутри себя, и если, приняв свою судьбу, я смогу достичь чего-то такого же морального уровня … Да поможет мне Бог, я не сделан из того же материала, но, по крайней мере, я могу попытаться.

Тюрьма Фримантла, 1 мая 1970 года.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Монстр Макилроя

Я был освобожден из тюрьмы в понедельник, 18 мая, после краткого судебного заседания, на котором власти сняли с них обвинения в незаконном въезде. Уголовные обвинения в мошенничестве в связи с проспектом Блэкридж также были сняты. Даже возможность экстрадиции стала отдаленной. Как объяснил мой адвокат, чтобы страховая компания преуспела в своих обвинениях в получении денег обманным путем, когда иск подала Роза, им пришлось бы доказать либо соучастие, либо поджог. Он подумал, что в сложившихся обстоятельствах я больше ничего от них не услышу, теперь, когда моя личность была подтверждена Департаментом иммиграции Содружества. ‘Нет закона, запрещающего мужчине оставлять свою жену, и поскольку у нас теперь есть доказательства того, что она сожительствовала с мужчиной на острове Роттнест ...’ Он оставил все как есть, улыбнувшись и широко пожав плечами.

Это странное чувство - внезапно оказаться снова на свободе после столь долгого предварительного заключения — ровно сто дней. И хотя никто в здравом уме не сказал бы, что им понравилось находиться в тюрьме, я не могу сказать, что сожалел об этом или что мне это активно не нравилось. Это может показаться странным, но это дало мне возможность подвести итоги, чего у меня не было времени сделать с тех пор, как я приземлился во Фримантле 27 декабря. В каком-то смысле это было похоже на возвращение в школу или на служение, поскольку это позволило мне познакомиться с необычным сечением австралийцев, некоторыми хорошими, некоторыми плохими, но большинство из них мужчины, с которыми я не должен был встречаться иначе. Конечно, там были представители других национальностей, но меня интересовали австралийцы, и эти сто дней, проведенные в этом тесном, постоянно меняющемся сообществе, многому научили меня об этой стране и людях. Я не рекомендую это как обязательное обучение для иммигрантов, но это, безусловно, один из способов пройти ускоренный курс по модели поведения мужчин, чьи корни в низах сильно отличаются от корней практически любой другой нации. И я вышел из тюрьмы, не пребывая ни в каком состоянии неуверенности или депрессии, но точно зная, что я намереваюсь делать, мой разум чудесным образом прояснился, мой метаболизм заработал как динамо-машина, а чувства обострились. Я отпраздновал, остановившись на ночь в Parmelia, роскошном номере с видом на реку Суон и ужином, который помню до сих пор.

За две недели до моего освобождения было относительно многолюдно. Через три дня после того, как я закончил свою рукопись, Кенни пришел навестить меня. Он возвращался с разведки недалеко от Йорнапа на юго-западе. Он получил письмо от своей матери, в котором говорилось, что она все еще предоставлена сама себе, а его вернее находится в Нуллагайне, пытаясь организовать экспедицию на Гибсоне. ‘Это письмо было написано 2-го числа, так что он, вероятно, сейчас где-то там. Видите ли, ходят разговоры, что запрет на привязку скоро будет снят. И он добавил: "Мне бы не хотелось думать, что папа и этот его напарник собираются схватить Монстра, пока ты торчишь здесь в ожидании суда’. Он догадался, что Кадек имел какое-то отношение к моему аресту, и ему стало жаль меня, что почему-то меня разозлило. И он разозлил меня еще больше, когда сказал, что был у Джанет на следующий день после того, как мы обратились к Мл. Ньюману. ‘Ты знаешь, она плохо это восприняла. Смерть старика. Ты что-нибудь слышал о ней вообще?’

‘Нет’.

Он издал этот свой раздражающий смешок. ‘Ну что ж, на самом деле ничего удивительного. Она была так уверена, что ты вернешь его. А потом мне вот так сообщили о его смерти по радио. Я сделал все возможное, чтобы она поняла, что ты сделал все, что мог.’

Я задавался вопросом об этом. Был ли он влюблен в нее ... Но я не спрашивала его. Вместо этого я поймал себя на том, что спрашиваю о станции, что она сделала со скотом, и его лицо просветлело. ‘Это сработало, твое предложение о том, чтобы привести их в овраг’. Очевидно, вода с нижних уровней шахты была вытеснена на поверхность. Владельцы соседней станции одолжили ей мальчиков, и она провела неделю, которую мы провели в Гибсоне, собирая и перегоняя скот из Пукары на водопой в каналы, которые они прорубили в олд-костинсе. "Но, конечно, для них очень мало корма.’И засуха все еще продолжается, ни капли дождя за все время, что я был в тюрьме.

Встреча с Кенни заставила меня снова задуматься о Монстре, а затем, два дня спустя, меня привели в комнату для допросов, где я обнаружил Фримена и еще одного мужчину, сидящих там. Он вскочил на ноги и подошел ко мне, его короткое коренастое тело излучало жизненную силу, он протянул руку, а его круглое, гладкое лицо странно светилось торжеством. ‘Как только я узнал новости, я вылетел первым самолетом из Сиднея’. Он улыбался, сжимая мою руку, но немного неуверенно, неуверенность отражалась в нервном моргании его глаз. ‘Я просто хотел сказать, что мне жаль. Мы, разумеется, снимаем обвинения и разработаем какую-нибудь форму компенсации. Вот почему со мной мой адвокат.’ Он представил другого мужчину — Иэна Макклсфилда. ‘Но первым делом я хотел увидеться с тобой и лично извиниться’.

Все это в потоке слов, который оставил меня слегка ошеломленным. ‘Что все это значит?’ Я спросил.

Он уставился на меня, а затем внезапно рассмеялся. ‘О, боже мой", - сказал он. ‘На мгновение я забыл, где нахожусь. Все говорили об этом и о том, что акции превысили пять долларов, А потом он рассказал мне. В качестве последнего средства, прежде чем полностью отказаться от Блэкриджского проспекта, они попросили Петерсена провести IP-исследование, и исследование показало сильное аномальное образование на глубине чуть более 1500 футов, почти под тарельчатым устьем старой шахты. Три дня назад было завершено бурение первой скважины. "Петерсен вчера прислал мне результаты анализа образца керна — 4,2 никеля между 1530 и 1553 футами. Итак, ты был прав, ты видишь. Я немедленно выпустил пресс-релиз. Это то, что подняло цену акций.’

‘И вы снимаете обвинения?’

‘Конечно. Для меня не имеет значения, кто ты - Алек Фоллс или Билл Смит. Не мое дело, как ты попал в страну. Меня даже не волнует, являетесь ли вы консультантом по добыче полезных ископаемых или нет. Ты был прав. Это все, что меня интересует, и мне жаль — я хотел, чтобы вы знали это сразу, и я надеюсь, вы примете мои извинения.’

‘И ты полетел прямо сюда?’

‘Да, я прилетел ночным самолетом’.

Я подошел к столу и сел на свободный стул, внезапно почувствовав легкую слабость. Он прилетел ночным самолетом, проделал весь этот путь, две тысячи миль, чтобы извиниться. Мне хотелось смеяться или плакать, что угодно, лишь бы выразить свое чувство облегчения. Я едва мог поверить в свою удачу. Так много раз за последние месяцы я вспоминал слова Петерсена: "Итак, ко всему, к чему ты прикасаешься ... вспоминаю их как плохую шутку". И теперь Фримен был здесь, говоря мне, что Блэкридж из всех маловероятных перспектив оказался козырем. На мгновение я действительно поверил, что родился счастливчиком.

‘Надеюсь, без обид’. Я вспомнил Уэстропа, так давно это было почти нереально, и Фримена, зависшего там, неправильно понимающего мое молчание. Я ничего не сказал, чувствуя себя ошеломленным и думая о будущем. Прошла целая вечность с тех пор, как я осмеливался думать об этом. И Кадек … Я задавался вопросом, что бы сделал Кадек, если бы земля ушла у него из-под ног. И вдруг я дико и неудержимо расхохотался, а Лес Фримен и его адвокат стояли там в смущенном молчании.

В конце я рассказал ему всю историю сделки с Блэкриджем. Сначала они мне не поверили, но когда я позвонил надзирателю и получил свою рукопись, они мне сразу поверили. Не то чтобы они много могли с этим поделать, но это послужило своей цели. Это открыло Фримену глаза на Кадека и обеспечило мне поддержку, в которой я нуждался, если в конце концов вернусь в Gibson.

В любом случае, меня остановили не деньги, а запрет на предъявление претензий. Фримен оплатил услуги моего адвоката и выдал мне чек в банке компании на 10 000 долларов. Кроме того, у меня все еще были 5000 акций, приобретенных, когда я воспользовался своим опционом, и хотя к тому времени, когда я добрался до Калгурли, рынок рухнул, Lone Minerals по-прежнему стоила 9,72 доллара, так что моего совокупного капитала на тот момент было более чем достаточно для организации небольшой геологоразведочной экспедиции.

Калпин все еще был на северо-Западе, а Кенни снова жил со своей матерью. Но я не остался с ними. Я остался с Джимом и Эдвиной Норрис. Они были такими же добрыми и гостеприимными, как всегда, и именно Джим посадил меня на почти совершенно новый Land-Rover с длинной колесной базой, принадлежавший исследовательской компании, которая сокращала расходы. Никелевая лихорадка утихала, бар Palace был менее переполнен. Железо и медь, по мнению The wise boys, были будущим Австралии, и со дня на день запрет на привязку будет снят. Ходили слухи, что будут изменены требования к заявкам, так что всем тем, кто поторопился, придется снова привязываться. ‘Это будет как в старые времена золотой лихорадки", - сказал Кенни, когда я снова сидел с ним на обшарпанной веранде, курицы клевали пыль у наших ног, а его мать тихо напевала, готовя нам ужин. В особенности Лавертон. Они выстроятся в очередь в ожидании выходных — в ожидании, когда начальники рудников объявят о новых правилах привязки. Но на этот раз с небес будут спускаться люди на вертолетах. Отставание почти на шесть месяцев, это будет похоже на армию в движении.’ Его голос был взволнованным, настроение - напряженным в ожидании, и он продолжал поглядывать на меня, зная, зачем я пришел, ожидая, когда меня спросят.

Я полагаю, что в некотором смысле это была моя вина. Крис Калпин все еще был где-то в Пилбаре, и хотя Кенни слышал, что он теперь сосредоточен на перспективном кандидате в районе Бамбук Спрингс, у меня было неприятное чувство, что Кадек сообщил бы ему, что я вышел из тюрьмы, и сказал бы ему присматривать за мной. Я должен был предупредить Кенни. Я должен был абсолютно ясно дать ему понять, что вполне возможна конфронтация с его отцом, если он будет настаивать на том, чтобы сопровождать меня в "Гибсон". Но я этого не сделал. Он был опытным геологом, и теперь, когда он побывал в пустыне, теперь то, что он знал, каково это - быть только вдвоем на безлюдной песчаной равнине, я предпочла, чтобы он был со мной, а не с кем-то, кого я не знала. И он хотел кончить. В тот момент, когда я вернулся в Калгурли, он приставал ко мне, чтобы я взял его с собой. Дело было не только в том, что он был очарован, почти одержим идеей выяснить, существует Монстр или нет, я думаю, что ему также понравился вызов. И сейчас была зима, идти было бы легче, жара и мухи не так изматывали.

Это было решено в тот же вечер после ужина. Эдит Калпин знала, почему я был там. Она была очень тихой во время еды, но она знала, что ее сын должен был приготовить все по-своему, и я думаю, я ей понравилась. ‘Ты собираешься вернуться в "Гибсон", не так ли?" Она сидела лицом ко мне в викторианской гостиной, перед ней стоял лучший чайный сервиз, в свете лампы белели салфетки, мебель и безделушки сияли.

‘Не сразу", - сказал я. Спешить было некуда, поскольку я был единственным живым человеком, который знал местоположение. И теперь, когда у меня была лицензия старателя, было кое-что, что я хотел сделать в первую очередь. Но я не сказал ей, что собираюсь привязать Кунде, на которую хочу претендовать. Она была верной маленькой женщиной, и я боялся, что она может рассказать своему мужу.

- А Кенни? - спросил я. Она смотрела на своего сына без опаски, но ее лицо выглядело печальным и выдавало одиночество. ‘Он пойдет с тобой, не так ли?" Вот почему ты здесь.’ И я понял, что она держала это в себе, сознательно держа себя в узде на протяжении всего ужина.

Кенни рассмеялся тем быстрым нервным смехом, который я так хорошо помнила. ‘ Алек еще не сделал мне предложения, мам. ’ Его глаза были устремлены на меня, умоляющий взгляд.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Я спрашиваю тебя сейчас. Я бы хотел, чтобы ты был со мной, если у тебя получится. ’ Я наблюдал за его матерью и увидел непонимающий взгляд в ее глазах.

Но она сразу сказала: ‘Я думаю, тебе следует уйти, Кенни’. И затем она снова повернулась ко мне. ‘Но не рискуй, пожалуйста. Крис всегда говорил, что "Гибсон" - это самое худшее. И у вас должно быть два транспортных средства.’

‘Мы выпьем два", - сказал я. И я рассказал ей о "Лендровере", ожидающем нас в Курраджонг Соак, старом "Лендровере" Эда Гаррети. Все, что требовалось, это заменить топливопровод и штуцер карбюратора.

‘И когда ты будешь в пустыне, чтобы я знал?’ Ее голос был низким, нервозность хорошо контролировалась.

‘Я бы подумал, что в середине июня’. Запрет на привязку был снят в полдень 5 июня. Новые правила будут опубликованы в правительственном вестнике в тот же день, и нам, возможно, придется начать с Marble Bar, чтобы получить полную информацию в офисе регистратора горнодобывающей промышленности. Даже если бы они транслировались по радио, нам все равно пришлось бы пойти в Marble Bar, чтобы зарегистрировать заявку Coondewanna.

Эдит Калпин после этого почти ничего не говорила. Она согласилась, что Кенни пойдет со мной, но ей нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. И Кенни, теперь, когда все было улажено, был полон вопросов, планов, вещей, которые нам понадобятся. У него хватило ума не спрашивать меня о местонахождении, но я показал ему потрепанный бумажник, принадлежавший Макилрою. ‘Это было здесь, не так ли — в том месте?’ Он вертел ее в руках. А затем он открыл его и заглянул внутрь. Там было несколько старых австралийских фунтов, вот и все, и он вопросительно посмотрел на меня.

‘Я уничтожил это", - сказал я. ‘Теперь все здесь’. И я постучал себя по голове.

Он улыбнулся. ‘Я думаю, это самое безопасное место.’ Он передал бумажник своей матери, которая на мгновение подержала его в руках, осторожно, как будто это была тигровая змея. ‘Я тебя не укушу, мам", - сказал он, смеясь.

Она посмотрела на него, а затем снова на бумажник. ‘Значит, это принадлежало Пэту Макилрою — его настоящий бумажник’. Она повертела его в своих сухих, аккуратных руках, которые были почти такими же потертыми, как и кожа. ‘Ну, я никогда — все эти годы. Ты знаешь, Крис отдал бы свои глаза, чтобы заполучить это. Как только поползли эти слухи, он едва ли мог думать о чем-то другом.’

‘Скажи ему, чтобы он прекратил, мам. Которые ему не принадлежат. это принадлежит Джанет Гаррети, теперь, когда ее отец мертв.’

Она кивнула. ‘Я думаю, ты прав, но Крис так на это не посмотрит, и нет смысла указывать твоему отцу, что он должен делать’. Она бережно вернула его мне, как будто это был музейный экспонат. ‘Это убило двух человек", - сказала она так тихо, что я едва расслышал ее. ‘Не позволяй себе быть третьим’.

Я положил его обратно в карман, думая только об Эде Гаррети и его юных надеждах на Джарру Джарру, и три дня спустя мы отправились в Пилбару, только мы вдвоем в моем новом Land-Rover.

* * * *

Перед отъездом мы проверили, будет ли ABC транслировать подробности о новых требованиях к привязке, и в полдень 5 июня мы снова были на склоне горы Кундеванна с нашим портативным радио, настроенным на станцию Калгурли. Мы добрались до Голден Соак незадолго до семи вечера предыдущего дня, и в сумерках сцена вокруг старых шахт у входа в овраг была ужасающей: повсюду валялись обглоданные мухами туши мертвого скота, а те, кто был жив, были такими изможденными, такими поразительно тонкими, что напоминали не что иное, как ужасную карикатуру на голод. Вода у них теперь была — немного, но достаточно. Она сочилась из земли во впадинах обвалившихся костеанов. Но скот не может выжить на одной воде, и теперь вся равнина под зданиями шахты превратилась в пустыню, засушливая растительность была съедена, мулги содраны с коры, даже спинифекс обглодан до корней. Многие звери были слишком слабы, чтобы двигаться, они лежали плотным слоем в овраге, так что провести "Лендровер" можно было только с помощью ужасного процесса запугивания их криками и ревом нашего клаксона, так что их заставили подняться на ноги.

Этот овраг теперь стал кладбищем Джарры Джарры и всех надежд Эда Гаррети. Бог знает, сколько голов умерло там от голода. Отвратительная вонь от него висела в воздухе, и одна несчастная корова, все еще едва живая и лежащая с голодным выменем, распластанным, как блин, на валуне, преградила нам путь так сильно, что мне пришлось выйти и застрелить ее, а затем проехать по ней. Я включил фары во мраке оврага, и, долго лежа без сна той ночью под звездами, я все еще мог видеть его глаза, огромные на костлявом черепе и кишащие мухами, печальное терпение в их выражении, когда он неподвижно ждал конца.

Мы никого не видели по дороге в Голден Соак, и когда мы добрались до обрыва Кундеванны, лощина была пуста, небольшие кучки образцов пыли все еще были там вокруг отверстия, пробуренного буровой установкой Дюамеля. И теперь, когда мы ждали трансляции с нашим портативным устройством, стоящим на заднем борту Land-Rover, я был благодарен, что Калпин не вернулся, чтобы пересмотреть свои претензии. Предположительно, перспектива Бамбук Спрингс оказалась более многообещающей. Голос диктора, металлический и неестественный в этой дикой, удаленной обстановке, начал зачитывать подробности из Правительственной газеты, когда им позвонили прибыл из Перта. Новые правила требовали угловых колышков высотой 5 футов и 6-футовых траншей в дополнение к существенным 3-футовым угловым столбам, которые возвел Калпин, и 4-футовым наклонным траншеям, которые он вырыл. И потребовались дополнительные колышки или пирамидки высотой 3 фута, установленные в траншеях длиной 4 фута с интервалом в 15 цепочек. Диктор ABC читал достаточно медленно, чтобы мы могли все это записать, и когда он закончил, мы прочитали это до конца, а затем проверили наш запас древесины. Даже с учетом использования столбов Калпина, у нас было недостаточно места для заполнения вдоль сторон участка каждые 330 ярдов.

‘Мы могли бы закрепить по углам, зарегистрировать заявку и позже закрепить промежуточные колышки’, - предложил Кенни. Но я покачал головой. На этот раз я не хотел рисковать. ‘Ладно. Тогда нам понадобится еще немного древесины.’ Он смотрел на меня, и я знала, о чем он думал, о чем думали мы оба, о том, что в усадьбе Гаррети будут доступны столбы для забора.

‘Ты идешь, или мне?’

‘Ты", - сказал я. Я не хотел встречаться с Джанет лицом к лицу, пока нет — пока я не разберусь с этим заявлением и снова не побываю в "Гибсоне".

Он кивнул. ‘Тогда ты начинаешь с траншей. Я вернусь вовремя, чтобы помочь тебе с угловыми колышками. По крайней мере, мы доставим их до наступления темноты.’ Он уже разгружал древесину, а затем, когда начал садиться за руль, остановился. ‘Есть какое-нибудь сообщение?’

Я покачал головой. Какое, черт возьми, сообщение я мог ей отправить? И когда я стоял, наблюдая, как он съезжает с обочины в овраг, я думал о том, как больно, что она не написала, даже не потрудилась ответить на мои письма.

Он вернулся как раз в тот момент, когда я забил последний угловой колышек и начал прокладывать промежуточные траншеи. "Никаких столбов для забора", - сказал он. ‘Но у меня есть несколько досок для сарая".

‘Ты видел ее, не так ли?’

Он кивнул, глядя на меня довольно странно.

‘С ней все в порядке?’

"Да, с ней все в порядке’. Но его голос звучал не очень уверенно.

‘ Ты рассказал ей, чем мы занимались? - спросил я.

‘Да. Она сказала, что мы можем делать то, что, черт возьми, нам нравится. Это не имело никакого значения, и теперь ей было все равно.’

‘Ты сказал ей, что мы привязываем его к Джарре Джарре?’

‘Конечно. Но я не думаю, что это зарегистрировалось.’ Он колебался, все еще со странным выражением в глазах. ‘Сказать по правде, ’ сказал он, ‘ она казалась какой-то высохшей внутри’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Он пожал плечами. ‘О, я не знаю. Может быть, испугался — из-за скота, будущего. Но она казалась ошеломленной, полумертвой, если хотите — хотя больше ничего не имело значения. Но она позволила мне взять все, что мне было нужно, в одном из старых сараев.’

Если бы я не был так озабочен регистрацией заявления, я бы сам подъехал к усадьбе. Как бы то ни было, мы поехали прямо в темноту, работая при свете фар Land-Rover. Мы закончили привязку сразу после десяти, немного поели и сразу отправились в Marble Bar.

Проезжая сквозь ночь по неровному шоссе, у меня было достаточно времени, чтобы подумать о том, что сказал мне Кенни. Что, черт возьми, это была Кундеванна, все еще нужно было доказать, и Монстру, даже если бы мы его нашли, потребовались бы годы, чтобы развиться. Перспективы добычи полезных ископаемых не приносят дождя. Они не возвращают зеленый рост на измученную засухой землю. И все богатство в мире не может вернуть мертвого человека к жизни снова.

Высохшая внутри Кенни описал ее, и теперь, когда я снова был в глубинке, я мог оценить, что она, должно быть, чувствует, одиночество ее уединенной жизни разъедает ее, как язва, разрушая естественную жизнестойкость молодости. Видит Бог, теперь я знал, на что похоже одиночество, но, как ни странно, одиночество в тюремной камере сильно отличается от одиночества в огромной пустой стране. В четырех стенах есть любопытная защита. Тюрьма отрезает тебя от внешнего мира. Здесь, в этом пыльном, засушливом, пустынном мире, воздействие стихийных сил было тотальным и сокрушительным.

Я был уставшим, когда мы наконец добрались до Marble Bar. Мы оба были, потому что неровная грунтовая дорога и скорость, с которой мы ехали, мешали заснуть. Грузовики и "Лендроверы" были припаркованы по обе стороны от асфальтированной дорожки главной улицы, а за завтраком в "Броненосце" стояла очередь. У здания департамента шахт тоже собралась толпа, ожидавшая открытия офиса. Мы припарковались недалеко от асфальта у подножия склона и приготовили завтрак. Я не замечал Калпина, пока мы не встали в очередь старателей, и он не вышел после регистрации своей заявки. С ним был Смити, и он прошел прямо мимо нас, быстрый косой взгляд его глаз был единственным признаком узнавания.

Было почти одиннадцать, когда мы закончили. К тому времени толпа машин поредела, но "Шевроле" был припаркован вплотную к нашему охраннику, Калпин прислонился к нему, ожидая нас. ‘Ты заявлял о себе выше, чем Голден Соак, не так ли?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: ‘Очень жаль. Я пропустил это на день. Помнишь?’ Он улыбался, пытаясь быть дружелюбным. ‘Смити считает, что тебе повезло. Швед сказал то же самое.’ Он отошел от борта юты. "А как насчет "Гибсона"? Тебе там тоже повезет?’

‘Чего ты хочешь?’ Я спросил его.

‘Мы могли бы объединиться", - сказал он, прищурившись от солнечных бликов на асфальте. ‘Я знаю эту пустынную страну. Ты этого не делаешь.’ И он добавил, как будто это имело значение: ‘Я могу пользоваться вертолетом, когда захочу’. Он ждал, наблюдая за мной, его ноги были широко расставлены, а руки засунуты за пояс. Большой исследовательский грузовик с ревом проехал мимо нас. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Но я предупреждаю тебя. Попробуй зайти в Gibson без меня, и я буду чертовски уверен, что ты никогда не выйдешь за пределы Soaks. Для твоего же блага, ’ добавил он, наклоняя голову вперед.

Краем глаза я заметил, что Кенни внезапно очень напрягся, его лицо побелело от гнева. ‘Ты п-попробуй это, папа, и я...’ Он взял себя в руки, а затем, уже более уверенно: ‘Монстр не принадлежит тебе. Она принадлежит— ’

‘Никому не принадлежит, пока претензия не зарегистрирована. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Он развернулся и оказался лицом к лицу со своим сыном. ‘Если Алек хочет рисковать своей жизнью, это его забота. У тебя нет причин рисковать своим. Ты останешься здесь. Понимаешь?’

‘Это ему решать’, - сказал я.

‘Нет, черт возьми, это не так. Я его отец, и он делает то, что я ему говорю. Верно?’ Он не смотрел на меня. Он наблюдал за Кенни, и я думаю, он знал, что это был момент, когда мальчик, наконец, взбунтуется, потому что он быстро продолжил: ‘Теперь послушай меня, мальчик. Человек уже расстался с жизнью там. Может быть, это была не вина Алека. Но в то время он был с ним наедине, и, как я сказал его дочери, когда на карту поставлено состояние, мужчины не всегда ведут себя так, как должны.’

- Ты сказал это Джанет Гаррети? - спросил я. Я должен был выбить дух из этого ублюдка мер и тогда, но я был слишком потрясен, чтобы что-либо предпринять.

И Кенни шагнул вперед и встал между мной и своим отцом, его тело буквально дрожало от ярости. ‘ Ты все п-удешевляешь, - пробормотал он, заикаясь. ‘Ты и этот человек, Кадек. Ты т-говоришь о богатстве. Ты не можешь думать дальше своего кармана. Ты никогда не понимал, что в жизни есть другие вещи. Вот что не так с этой страной. Именно такие люди, как ты, вырезали чернокожих, разрушили экологию, так что большая часть земли превратилась в пустыню. Сначала овцы, а теперь минералы. И он продолжил, слова лились из него рекой, его худощавое тело напряглось: "Вы не можете видеть , что такие люди, как вы, уничтожат Австралию. Бери, бери, бери … ты никогда не думаешь о том, чтобы отдавать. У тебя никогда не было. Что ж, позволь мне с-сказать тебе вот что — причина, по которой я иду с Алеком, в том, что если он найдет это, он сделает то, что сделал бы Эд Гаррети. Он использует деньги для обогащения земли, а не для себя. Это перейдет к Джанет, и она выполнит желание своего отца. Ты понимаешь?’

Калпин уставился на него с открытым ртом. ‘Ты веришь в это", - пробормотал он. И затем он наклонил голову вперед, его маленькие глазки сверкнули. ‘Итак, он пустил тебе пыль в глаза так же, как он сделал с Лесом Фрименом. Тебе не удастся обмануть меня, парень. "Гибсон" крутой, и никто не пойдет туда, если за это не будут деньги.’

‘Ты действительно так думаешь?’ Кенни смотрел на него с недоверием. ‘Там есть сотрудники по делам коренных народов, миссионеры — был американский профессор и его жена, которые провели там целый год, живя с семьей аборигенов. Ты думаешь, они сделали это за деньги?’ На мгновение воцарилось молчание, а затем он сказал: ‘Ты не понимаешь, о чем я говорю, не так ли?’

‘Нет, не хочу", - отрезал его отец. И Смити сказал: ‘Давай, Крис, мы сейчас определяем мою заявку, и я не хочу, чтобы кто-то вошел в нее раньше меня’.

Калпин колебался. Он наблюдал, как Кенни отвернулся и сел на водительское сиденье нашего "Лендровера", его тяжелый лоб нахмурился. Он выглядел странно сбитым с толку. ‘Нет", - пробормотал он себе под нос. ‘Будь я проклят, если понимаю’. И он медленно повернулся и пошел к своей машине. Они уехали, выбрав трассу, которая следовала течению реки Куган в направлении шахты "Комет". Мы придерживались асфальта, дороги, которая вела к шоссе, а затем направились на юг, обратно к Нуллагайну и пику Линн.

В тот вечер мы ужинали с Энди и его семьей. За последние три месяца он видел Джанет только один раз. Она пришла, чтобы забрать месячные запасы и отменить заказ. ‘Одному богу известно, на что они сейчас живут в Jarra Jarra. У нас прошел небольшой дождь. Ничего особенного — просто короткий шторм. Но мне сказали, что к западу отсюда у них не было ни капли.’

Из скважины на Линн-Пик все еще текла вода, и после ужина мы залили ее водой и достали необходимый нам бензин. Я на мгновение остался с ним наедине в The pump и расплатился по счету Джарры Джарры. Я также дал ему запасов на следующий месяц, и он пообещал забрать их себе. ‘Должен ли я сказать ей, кто за них платит?’

‘Нет", - сказал я. ‘Просто скажи ей, что их прислал друг’. Он посмотрел с сомнением. ‘Я не очень уверен, что она это примет. Она гордая, как и ее отец, и они не привыкли к благотворительности.’

Я колебался, думая о "Гибсоне" и возможности того, что я, возможно, никогда не выйду из него живым. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Скажи ей, что это от меня — оплата в счет кое-чего, о чем мне рассказал ее отец. Этого должно хватить.’

‘И мне сказать ей, куда ты уехал?’ Любопытство, которое он сдерживал все время, пока мы были в усадьбе, отразилось в его глазах.

‘Ты думаешь, что знаешь?’

Он кивнул своей круглой темноволосой головой. ‘Да, тот самый Гибсон, которым я считаю’.

‘Ну, оставь это при себе’.

‘А что, если ты там застрянешь?’

‘Дай мне время до конца месяца", - сказал я. ‘Если мы к тому времени не вернемся...’ Я больше ничего не сказал, потому что к нам присоединился Кенни. Но Энди поняла. К концу трех недель у нас закончилась бы вода.

Мы добрались до Валгуна, прежде чем разбить лагерь на ночь, и с первыми лучами солнца снова двинулись в путь. С тем автомобилем, который у нас теперь был, и при дневном свете мы показали гораздо лучшее время. К закату мы миновали заросли и углубились в пустыню. Незадолго до полудня следующего дня мы действительно увидели скалу Виннеке, далеко к северу от нас, и к ночи мы разбили лагерь где-то недалеко от того места, где исчез Эд Гаррети. Сгущались сумерки, а мы не начинали поиски риры до рассвета следующего дня.

Его должно было быть легко найти, зная примерно, где он находится, и всю площадь этого каменного конгломерата, простирающегося на дюжину акров и более. Но в этом волнующемся песчаном море было нелегко, наш обзор был закрыт впадинами, и даже с вершин не было видно ничего, кроме следующего песчаного холма и промежуточного дна долины. Указания были взяты из фактического замачивания, так что было важно найти его. Мы провели поиск в боксах, неуклонно продвигаясь на восток по фронту в шесть миль, и снова первыми мы заметили не риру, а брошенный "Лендровер" Эда Гаррети.

Мы отпилили ее в конце неглубокого желоба. В то время мы находились на южном участке, и он был наполовину скрыт новым наносом песка, виднелся только навес. Разрушенная скала рира начиналась сразу за ней, за небольшим подъемом, удивительная зелень дерева курраджонг стала видна, как только мы поднялись на вершину дюны.

Я показал Кенни скальное убежище, где мы прятались от ярости песчаной бури, погружение в его скальную впадину, отмеченное темными следами выступающей на поверхность влаги. Теперь, когда зима охладила землю, было влажно, и, соскребая пригоршни песка, мы смогли создать нечто, очень похожее на лужицу воды. По крайней мере, мы бы не умерли от жажды, и мы отпраздновали это с банкой пива на каждого. Но мы не пили его там. The soak and the rock shelter был слишком несчастливым местом для меня, воспоминания об Эде Гаррети были очень сильны. Я молила Бога, чтобы он был сейчас с нами. Но это был его выбор, и, конечно, человек имеет право умереть в свое время.

Мы припарковали наш Land-Rover рядом с его и пили пиво, стоя у заднего борта, наблюдая за маленькими птичками, порхающими среди спинифекса, всполохами голубого и несколькими изящными маленькими серыми птичками, похожими на вьюрков. На солнце было жарко, но не так, как я помнил, небо было чистым, голубым, и на горизонте не было ни единого облачка. ‘Куда мы пойдем отсюда?’ - Спросил Кенни. И по тому, как он это сказал, я понял, что это был вопрос, который он давно хотел задать.

"Это будет нелегко", - сказал я, вспомнив, сколько времени потребовалось, чтобы найти риру. ‘Это не указания по компасу. Они зависят от солнца, некоторых деревьев и расстояния, которое человек может пройти за день.’ Я прокручивал это в уме так много раз, но это не делало его менее расплывчатым, больше похожим на принятие желаемого за действительное аборигеном, требующим платы за ложь. ‘От Kurrajong Soak пройди короткий день до восхода солнца, найди им три нгалты. Затем, повернувшись лицом к высокому солнцу, гуляйте, пока оно наполовину не сядет. Небольшой холм джиббер, все скалы на нем одинаковые нгалта.’ Я посмотрела на него, задаваясь вопросом, что бы он подумал об этом. "Это все, за исключением того, что Макилрой добавил примечание, в котором говорится, что нгалта была такой, какой черный описал зелень месторождения меди’.

‘Немного расплывчато, не так ли?’ Черты Кенни были нахмурены. ‘Короткий день до восхода солнца; предположительно, это восток — север востока, если считать, что короткий день означает, что сейчас зима. Как ты думаешь, сколько времени займет короткий дневной переход — двадцать миль?’

‘Сомневаюсь, что вы или я смогли бы покрыть столько". Я вспоминал два ночных похода, которые я совершил, песок и спинифекс, и насколько я был измотан. ‘Но абориген мог бы’.

Он кивнул. ‘Тогда назови это пятнадцатью и ориентируйся на завтрашний восход. Не должно быть далеко. Но я сомневаюсь, что мы найдем ngalta. Это слово або, обозначающее дерево курраджонг. Верно? У него водоносные корни, и черные могут практически питаться семенами, когда они созреют. Эти деревья наверняка исчезнут после всех этих лет.’

‘А как насчет здешнего курраджонга?’

‘Это мог бы быть новый саженец’.

В конце концов мы договорились, что проедем пятнадцать миль по курсу восхода солнца, затем восемь миль на север. После этого мы начинали поиск по ящикам, неуклонно продвигаясь на восток и надеясь на лучшее. К тому времени мы допили пиво и, наскоро перекусив, приступили к ремонту топливопровода в "Лендровере" Эда Гаррети, за которым наблюдала гоанна, периодически прерываемая залетами маленьких птиц, залетающих в воду. Остаток дня у нас ушел на то, чтобы завести двигатель и расчистить песчаный занос, который образовался вокруг шасси. И в тот вечер после захода солнца мы похоронили останки тела Эда Гаррети. Кенни нашел ее, когда выслеживал гоанну с моей винтовкой. Это было далеко на юге, сразу за краем риры, слой занесенного штормом песка сдуло, обнажив побелевшую кость черепа и одну руку скелета. Это было то, без чего я мог бы обойтись, и после беспокойной ночи, холодной, кишащей муравьями и присутствием нескольких маленьких змей, мы взяли направление по компасу на солнце, которое поднималось над горизонтом подобно извергающемуся шару из раскаленного металла.

В то утро у нас был наш первый прокол, но все, что сказал Кенни, было: "Повезло, что засуха, и у спинифекса нет семян, иначе у вас засорился бы радиатор, двигатель прогрелся — вы бы тоже не смогли разглядеть, это было бы слишком высоко". Тогда не стал бы беспокоиться о такой мелочи, как прокол.’ Он был на удивление терпелив, почти покорен, когда мы потели над обложкой, крапивником spinifex, мечущим синие вспышки. Нам потребовалось три часа, чтобы преодолеть пятнадцать миль. Тогда мы были в районе крутых песчаных холмов, растительность была редкой и вся выгорела, нигде не было никаких признаков деревьев, только плетень. В полдень мы направились навстречу солнцу, держа курс строго на север, пока не преодолели восемь миль. Тот же мертвый пейзаж, бедный кустарник и никаких деревьев, и бесконечные песчаные холмы, мерцающие, как жидкость в послеполуденную жару. После еды мы начали наши поиски и к наступлению темноты закончили два ящика, что означало, что мы совершили три пробега с севера на юг и переместили район поиска на восток на четыре мили.

Той ночью, я помню, мы оба были очень напряжены, когда сидели, кутаясь в свитера, у жалкого костра. После дневной жары было на удивление холодно. Кенни курил, что делал редко, и почти не разговаривал. Казалось, он замкнулся в себе. Я не уверен, что именно этот Монстр значил для него в тот момент. Но я знаю, что это означало нечто гораздо большее, чем геологическое явление.

Мы почти не разговаривали, мы оба были погружены в свои мысли, но мы обсудили поиски на следующий день. Я думаю, мы говорили об этом дважды, и каждый раз его глаза сияли странным внутренним светом. Это было не просто волнение. Это было нечто большее, нечто более глубокое. Я не знаю, что натолкнуло меня на эту мысль, но внезапно я обнаружил, что вспоминаю строки из стихотворения, которое мне пришлось выучить в детстве: Ничего вдали, кроме вечера, ничего, что указывало бы мои шаги дальше… Обжигающе, это пришло ко мне внезапно, это было то самое место! И затем, в конце стихотворения: Бесстрашный, рожденный слизняком, Я поднес к губам, я подул. ‘Чайлд Роланд пришел в Темную башню’.Я наклонился вперед, подсовывая обугленный и почерневший шип корня мульги в отсвет костра, теперь почти мертвый, с белыми усиками, улыбаясь при мысли, что я должен был вспомнить Браунинга, когда Эд Гаррети, будь он здесь, цитировал бы Шекспира. Боже, помоги мне, я не осознавал, насколько близко я подошел к пониманию. Кенни не был Чайлдом Роландом, но у него выработались твердые моральные убеждения в ответ на недобросовестного отца, и, как у многих молодых людей в процессе взросления, неуверенных в своей физической храбрости, у него была потребность проявить себя.

Это, конечно, запоздалые мысли — попытка объяснить неизбежность того, что произошло. Но я все еще не могу оправдать себя за то, что не был готов к этому. Я должен был поговорить с ним, там, над догорающим пеплом того костра. Я знал, что это второе путешествие в пустыню было добровольным испытанием, что он был напряжен и напуган. Но я думал, что это было что-то физическое, слабость, которую нужно преодолеть, вызов. Я никогда не ценил его настоящий страх. Я никогда не понимал, пока не стало слишком поздно, что эти поиски месторождения меди в пустыне Гибсона стали для него своего рода очищением от жадности, с которой он вырос.

Он проснулся с первыми лучами солнца, его глаза потемнели от недостатка сна. ‘ Мы найдем это сегодня, не так ли? ’ его голос был высоким и дрожащим. ‘Мы должны найти это сегодня’.

‘Возможно", - сказал я. ‘Если она там есть’. Инстинктивно я почувствовала необходимость приглушить его сильное рвение.

К девяти часам мы закончили с первой коробкой. Трасса была плохой, но еще хуже было на втором отрезке на севере, на крутых склонах сандхиллов, где требовалось стартовать с разбега на полном приводе. В тот момент за рулем был я, солнце светило мне в глаза; Кенни выступал в роли наблюдателя. Я увидел, как он внезапно наклонился вперед, когда колеса завертелись на вершине песчаного холма. Я подумал, что он увидел то, что мы искали, и я ударил по тормозам, капот "Лендровера" опустился в песчаную впадину внизу. ‘ Что это? - спросил я. Я смотрела на него, пока мы сидели неподвижно, из радиатора шел пар. Он все еще наклонился вперед, глядя прямо перед собой, его глаза были широко раскрыты, а лицо бесцветным, почти белым.

Он не ответил, и я заглушила двигатель, чтобы дать ему остыть, прикрыв глаза ладонью и глядя на солнце. Но вид не изменился, пустыня - череда гигантских песчаных валов, уходящих к горизонту, океан красного песка с пятнами растительности. И затем, очень слабый из-за кипения смеси, я услышал звук двигателя. ‘ Самолет? - спросил я.

Он кивнул, указывая, его руки сжались, а тело подалось вперед. Его гул двигался по нашему фронту слева направо, и мгновение спустя я мельком увидел серебро за далеким песчаным холмом. Он летел низко, буквально скользя по поверхности. Мы поймали еще один проблеск этого, вспышку солнца на металле, теперь справа от нас и летящего на юг. Звук этого стих. ‘Твой отец?’ Я спросил. Это выглядело как один и тот же самолет.

Он поднял руку, сидя и прислушиваясь, его тело напряглось. Радиатор перестал кипеть, и в наступившей тишине мы снова услышали звук, на этот раз летящий на север. Мы этого не видели. Но мы оба знали, что делал пилот. Он выполнял поиск на низком уровне, делая в точности то, что делали мы, но делал это быстрее и с гораздо меньшими усилиями.

Звук появлялся и исчезал, наверное, минут десять, а потом мы его потеряли. Мы не слышали его снова, пока в 09.42 оно не прошло к северу от нас, пятнышко высоко в небе, летящее обратно на запад. Тогда мы оба вышли из "Лендровера" и стояли под палящим солнцем на самой вершине песчаного холма, а когда звук стих и мы потеряли его из виду, Кенни повернулся ко мне. ‘Д-преследовал нас вот так - почему мы не сделали это самолетом?’ Он внезапно стал очень напряженным.

‘Ты думаешь, он нашел это?’

Он пожал плечами, его глаза все еще смотрели в пустое небо на западе.

‘Если бы я нанял самолет, и мы не смогли бы его найти, тогда ты бы сказал мне, что мы должны были провести наземный поиск’.

Затем он посмотрел на меня. ‘Ты не можешь победить, не так ли?’ Он сказал это с улыбкой, но напряжение все еще присутствовало, и его лицо выглядело бледным.

После этого мы ничего не сказали, но быстро продолжили, рискнув и продвинув область наших поисков вперед на несколько миль. Затем мы оказались на участке старого кустарника мулга, все мертвые, а их корни наполовину зарыты в песок, и у нас было два прокола подряд. В целом, это был неудачный день, когда мы завершили только две коробки с нашей новой отправной точки. Ближе к вечеру набежали тучи, и ночь была очень темной. Теперь наша позиция находилась в 26 милях к востоку от лиры, и я, помню, подумал, что або, который давал Макилрою указания, должно быть, был чертовски неутомимым ходоком. Либо это, либо Монстра не существовало.

Мы заправились и проверили наш бензин перед тем, как повернуть. Ситуация становилась критической. Каждый бокс покрывал 13 миль пути, и при нашем нынешнем расходе топлива у нас оставалось ровно на пять или шесть боксовых заездов, если только мы не решили снова рассчитывать на то, что найдем rira. Мы уже взяли две канистры из брошенного "Лендровера", но там все еще оставался достаточный запас, чтобы вернуться к Запасному маршруту. Мы некоторое время спорили об этом, лежа, завернувшись в наши пожитки, но когда на следующее утро отправились в путь, то так и не пришли к определенному решению.

Нам не нужно было беспокоиться. Наши поиски закончились тем утром, как только мы завершили первый переход на север. Я вел машину, поглядывая на часы и компас, когда мы начали милю на восток. Затем мы срезали по диагонали через песчаные холмы и чуть более трети мили ехали по ровному дну впадины, на этот раз двигаясь довольно быстро. Затем мы подошли к склону за ним. Я не стал пересаживаться на полный привод, просто сильно прижал ногу. Это была ошибка. Я заехал в мягкое место возле гребня, и мы замедлились, задние колеса зарылись, шасси завертелось и накренилось.

Нам потребовалось полчаса, чтобы откопаться и поднять "Лендровер" на вершину. Мы остановились там передохнуть, нам обоим было жарко и мы устали, наши темпераменты были на пределе. И пока мы стояли там, благодарные за ветерок и облака, закрывшие солнце, до нас постепенно дошло, что мы смотрим не на очередной песчаный холм, а на участок гиббера, размытого более молодым пермским слоем, образовавшим неглубокий округлый холм, и зелень, которая пятнами проступала на светло-коричневом гравии, не была зеленью растительности.

Я не знаю, кто из нас понял это первым. Я думаю, что это поразило нас в мгновение ока почти одновременно, потому что мы оба внезапно нырнули к "Лендроверу", и в следующую минуту мы с ревом неслись вниз по склону. Мы падаем на дно на твердом камне, наши головы ударяются о крышу. Нам повезло, что не сломался источник, и когда мы вышли, глядя вверх на округлый, пологий склон этого холма, он был похож на гигантскую тушу гигантского кита, его окаменевшая плоть была испещрена гангренозными прожилками малахита.

‘ Господи Иисусе! ’ выдохнул Кенни. ‘Это действительно похоже на монстра’. И он тут же приступил к работе, собирая и исследуя образцы, двигаясь с лихорадочной поспешностью, буквально пританцовывая на цыпочках от возбуждения. Это была медь. Об этом не может быть и речи. Весь красно-коричневый холм был покрыт пятнами светло-коричневого цвета, поверхность была гладкой и округлой и усеяна камнями и мелкими камешками, а медь, обнаженная в результате выветривания известковых отложений и песчаников, которые покрывали его, проявлялась в полосах и вкраплениях зеленовато-коричневого цвета и сливалась с редким покровом спинифекса.

Кенни сразу же убедился, что это открытие огромной важности. Я был более осторожен, опасаясь, что он позволил своему волнению улетучиться вместе с ним. Но, с детства постоянно думая о геологии Австралии, он развил в себе что-то вроде шестого чувства, которое я уважал, и после того, как мы поднялись на вершину, откуда нам был хорошо виден весь холм, он очень убедительно доказал, что это была старая зона выщелачивания, пермские отложения, размытые ветрами и экстремальными температурами за миллионы лет, обнажили захваченную руду в архейских породах под ней.

Первым делом нужно было нанести на карту всю местность, и когда мы обсуждали это в "Лендровере", планируя, как мы это сделаем, тишину этого странного места нарушил низкий гудящий звук. Это было высоко на юго-западе, но все время росло, а потом мы увидели, как оно, похожее на насекомое, спускается к нам. На некоторое время он пропал из виду за холмом китовая спина, слышно было, как он бьется о песчаные холмы позади нас, а затем внезапно он появился справа от нас, зависнув над хвостом Монстра.

Мы наблюдали, как она оседала, и лезвия перестали вращаться. Из машины вылез мужчина, быстро взглянул в нашу сторону, а затем начал выгружать алюминиевый колышек длиной около 6 футов. Потрепанная шляпа, громоздкое тело — без сомнения, кто это был. И Кенни уставился, его тело напряглось, лицо стало белым как смерть. Я буквально чувствовал гнев в нем, когда он наблюдал, как его отец начал устанавливать первый попавшийся пост. Пилот вышел, и еще один мужчина, и они начали атаковать скалу молотком и зубилом.

Это было, когда Кенни переехал. Он издал что-то вроде ворчания, не совсем крик, но яростный выдох, который выразил сдерживаемую ярость внутри него. Затем он двинулся, очень быстро, и следующее, что я осознал, это то, что он был в "Лендровере", двигатель взревел, когда он включил передачу и понесся по скалистому склону к вертолету.

Я последовал за ним пешком. Но я не торопился. Я не думал, что в этом была какая-либо необходимость. Я знал, что он должен был снять это с себя, разобраться со своим отцом, и там были еще двое мужчин, если дело дойдет до драки. Я видел, как остановился "Лендровер", видел, как он выпрыгнул и направился к своему отцу, который стоял там, опираясь на столб, ожидая его. Они спорили там около минуты. Я мог слышать голос Кенни, высокий и резкий, но не голос его отца. Калпин, казалось, спокойно рассуждал с ним.

Затем внезапно вся сцена взорвалась насилием. Калпин уронил "пост", схватил сына за воротник рубашки и встряхнул его. Другие говорили позже, что он просто пытался вбить в него немного здравого смысла, что у него не было причин так называть своего отца. Но, должно быть, за этим было что-то еще, потому что я слышал, как Кенни что-то кричал ему, а затем Калпин на него.

Вот тогда я и начал убегать. Но слишком поздно.

Кенни оторвался от земли с нечленораздельным криком, который, казалось, выражал какой-то внутренний ужас. Он в мгновение ока обогнул "Лендровер" сзади и вышел, держа в руках мою винтовку. Он сделал около дюжины шагов к своему отцу, затем остановился и поднял пистолет. Калпин ничего не сказал, не пошевелился; он просто стоял там с открытым ртом и выражением шока на лице. Движения Кенни были довольно обдуманными. Он тщательно прицелился и выстрелил.

К тому времени я, конечно, уже перестал. Но при звуке этого выстрела я снова побежал.

Телу Калпина потребовалось долгое время, чтобы упасть, медленно согнувшись в коленях. Мальчик, по сути, выстрелил ему в сердце. Но я этого не знал. Я крикнул двум другим. Я хотел, чтобы они схватили его, прежде чем он выстрелит снова. Песчаные заносы цеплялись за мои ноги, скалы были каменистыми и неровными, и когда я пробежал последние несколько ярдов, Кенни стоял ошеломленный, его отец был мертв у его ног, а пистолет лежал там, где он его уронил, я увидел, что его ноги начали отказывать. Он был в состоянии шока, сильно дрожал и не мог говорить, а затем он упал вперед, раскинув руки, потянувшись к камню, как будто хотел обнять все чудовищное тело руды.

Десять дней, которые мне потребовались, чтобы выбраться из Gibson, были самыми одинокими, которые я когда-либо проводил в своей жизни. Настоящая реакция на случившееся наступила только после того, как вертолет взлетел с Кенни и телом его отца. Остаток того дня я просто сидел у "Лендровера" или слонялся без дела, не в состоянии ни думать, ни даже что-либо чувствовать. И все это время зеленовато-коричневый оттенок меди просвечивает сквозь камни тарабарщины и более красно-коричневый цвет спины кита.

И той ночью, лежа без сна и в холоде, не имея ничего, из чего можно было бы развести огонь, я вспомнил Макилроя. Боже мой, он правильно назвал это! Макилрою, Эду Гаррети, а теперь и Кенни предъявлено обвинение в убийстве — в убийстве собственного отца. И вина была моей, по крайней мере, так я чувствовал, один там, в "Гибсоне", с пустыней вокруг и этим медным холмом, возвышающимся рядом со мной. Предостерегающие слова Эдит Калпин, Кенни и его разговоры о мамусе, так похожей на его мать, и я лежал там, вспоминая его голос, то, как он вскидывал голову, когда длинные волосы падали ему на лицо, раздражающий смешок. Я молила Бога, чтобы у меня снова был тот день, чтобы изменить то, что произошло.

Утром я поехал на "Лендровере" туда, где росли плетень и хрустящие камеди, развел костер, выпил кофе и плотно позавтракал. И после этого я вернулся и привязал кровавого Монстра, используя кирку, чтобы установить колья и прорезать траншеи. Это была тяжелая, медленная работа на солнце, и у меня ушло два дня на то, чтобы все сделать самому. И когда я закончил устанавливать промежуточные колышки, я достал свою камеру и сфотографировал базовый столб в качестве доказательства того, что я это сделал. Затем я начал возвращаться.

Я и близко не подходил к лире. Я не смог бы снова оказаться в том месте в одиночку. Я просто направился обратно на запад, держа курс по компасу на Соакс, моля Бога, чтобы я добрался на том топливе, которое у меня осталось. А потом начался дождь. Это была одна вещь, которой я не ожидал. Дождь. Был день разорванных облаков, второй, я думаю, после того, как я отправился обратно, а затем около полудня следующего дня это началось. Сначала шли ливни, некоторые из них были довольно сильными, но с перерывами, так что я смогла продолжать. Так продолжалось всю ночь. А затем утром облака сгустились, очень низкие облака и сильный дождь, временами проливной, с молниями и громом около полудня.

Пустыня внезапно изменилась, впадины песчаных холмов затоплены водой, воздух влажный, дышать трудно, дует холодный ветер. Я пролежал весь тот день, а на следующий "Лендровер" оказался чуть ниже гребня песчаного холма. А затем облака рассеялись, небо снова стало голубым, и засияло солнце, и пустыня на моих глазах приобрела блеск свежей зелени. Это было внезапное, необычайное чудо возрождения.

Я пробыл там в общей сложности четыре дня, пока песок не впитал всю паводковую воду. И после этого я смог ехать довольно быстро местами, на удивление уверенно, почти как по асфальтированной дороге на равнинах между горными хребтами.

Мое топливо пронесло меня до самого Линн-Пика, но когда я добрался туда, я внезапно почувствовал, что слишком устал, чтобы ехать дальше. Они приготовили для меня постель, и я оставался там два дня, большую часть времени спал, слишком измученный, чтобы беспокоиться даже о бритье. Они знали, что произошло, но у них хватило ума не говорить об этом. Доброта - великий целитель, и они не могли быть добрее, Мария хлопотала надо мной, а Энди подолгу сидела у моей кровати в течение дня, почти ничего не говоря, просто сидела там, чтобы я не была одна. И дети приходили и уходили, маленькая Анна Мария, пяти лет, и Брюс, который был на два года младше. Они сделали больше, чем что-либо, чтобы вернуть мне рассудок.

На третье утро я встал. Это было, когда Энди дала мне посмотреть газеты. Тело Калпина доставили самолетом в Калгурли, и там было проведено дознание. Смити и пилот вертолета дали показания. Но именно Эдит Калпин рассказала суду, что стояло за трагедией. ‘Кенни пошел в меня. Он выращивал скот. Он всегда работал на будущее. Он верил в это. Мой муж жил настоящим. Эти двое просто не подходили друг другу.’ И там была ее фотография, одетая в черное, опрятная, как всегда, но с каменным лицом. Это была грустная картина, которая, казалось, говорила обо всем.

Когда-нибудь скоро состоится суд, и мне придется давать показания. Я много думал об этом, и об Эдит Калпин — это было то, что я мог сказать ей, что беспокоило меня больше всего. И там тоже была Джанет. Энди рассказал мне, что, когда он поехал в Джарра-Джарру с припасами, она расплакалась. Она хочет тебя видеть, - сказал он. Но с этим тоже придется подождать.

Я выехал в то утро, направляясь на север по шоссе, и из-за плохого состояния дна ручья после наводнения я добрался до Марбл-бара только ближе к вечеру. Я поехал прямо в офис Департамента шахт и там зарегистрировал заявку на монстра Макилроя, думаю, первую, которая когда-либо была зарегистрирована глубоко в пустыне Гибсона. Я мог бы остаться на ночь в Ironclad. Вместо этого я поехал вверх по долине реки Кунган к шахте "Комета" и разбил лагерь над бассейном Чайнамена, у бара "Джаспер", который дал название городу золотой лихорадки. Река быстро бежала по мрамору бара в кремовых и охристых полосках, а бассейн под ним был тихим в тихий вечер, песок у кромки был исчерчен лапами бесчисленных птиц.

Я не спал той ночью. Это было сразу после самого короткого дня, полнолуние миновало, и я сидел там у бассейна, звук бегущей воды, успокаивающая тишина ночи дарили мне ощущение покоя. Он все еще был там, когда зашла луна и наступил рассвет, несколько кенгуру спустились на водопой, цапля и другие птицы пролетели совсем близко. И после завтрака я отправился в Джарра-Джарру, чувствуя себя лучше, но все еще удивленный тем, что веду "Лендровер" в одиночку по знакомой дороге.

Я добрался до усадьбы как раз перед заходом солнца. Загон был весь зеленый от молодой травы, масса скота паслась, а призрачные камеди на ветрозащитных полосах имели свежий блеск, который мерцал в косых лучах солнца. Верблюд Клео лежал под деревьями пойнчиана, точно так же, как она лежала, когда я впервые приехал в Джарра-Джарра, и сука Ила вышла с лаем, затем, казалось, узнала меня, ее хвост завертелся от внезапного удовольствия, когда я неуклюже слез с руля. Я медленно прошел между хозяйственными постройками и был на полпути через вымощенный кварцем внутренний дворик, когда Джанет появилась из одного из французских окон, выходивших на веранду. Я остановился, не зная, что сказать или как поприветствовать ее, эльзасец ткнулся носом в мою руку.

Она стояла там мгновение, абсолютно неподвижно, ее лицо застыло, как будто она увидела привидение. Я помню, что на ней были синие джинсы, заправленные в забрызганные грязью ботинки, темно-синяя рубашка, а ее волосы выглядели растрепанными, яркий ореол отражал свет. И затем она двинулась, ее ботинки гулко стучали по голым доскам, и внезапно она побежала ко мне, ее лицо, ее глаза, все ее существо светилось возбуждением. ‘Алек, паддок. Ты видел это?’ Она подошла ко мне, схватила меня, ее голова уткнулась мне в грудь. ‘Она вся зеленая."Она смеялась и плакала одновременно и очень крепко обнимала меня. ‘Это как новый мир. Все свежее. Боже мой, как чудесно тебя видеть.’

Тогда я почувствовал покой, настоящий покой - как будто я наконец вернулся домой. И эта искра между нами. Я почувствовал это снова. Но это была не та искра. Это было там. Но теперь все было по-другому.

Только позже, за вечерней трапезой, когда нас было только двое и горели свечи, я начал говорить. И когда я рассказал ей все, я передал ей зарегистрированную заявку на Coondewanna. ‘Это тебе, оставь себе. Я не знаю, стоит это чего-нибудь или нет. Но если это ...’

‘Ты уже дал мне то, что мне было нужно", - сказала она. ‘ Только я была— ‘ Она заколебалась. ‘Мне жаль. Я должен был написать, приехать повидаться с тобой. Но я была слишком потрясена тем, что случилось с папой, и здесь было так много дел, что я, казалось, не могла мыслить здраво.’

‘Что я тебе дал?’ Я спросил.

‘Ну, золотая замачка. Вода с нижних уровней. Как раз когда ты уезжал — помнишь? Ты сказал мне попробовать Golden Soak для получения воды, которая нам нужна. Это спасло более двух тысяч голов. А теперь дождь.’ Она улыбалась, ее веснушчатое лицо выглядело почти красивым, а ее глаза, эти голубые глаза, внезапно напомнившие мне ее отца, светились надеждой.

Тогда я объяснил ей, что нам придется делать с иском Гибсона, как надежды Кенни совпадали с мечтой, которая когда-то была у ее отца. Но я не рассказал ей о другой параллели, о том, что Эд Гаррети также убил человека там, в Гибсоне. Теперь она, конечно, знает. Но тогда было слишком рано говорить ей об этом.

Я боюсь, что мы все еще расстраиваем некоторых из более традиционных людей здесь, живущих вместе, ожидающих моего развода, чтобы пройти. И на подходе ребенок, что, конечно, все выглядит еще хуже. В течение этого периода я работал усерднее, чем когда-либо прежде — новые ограждения, глубокая скважина и резервуар, проложенные компанией Golden Soak, и бурение на Коондеванне. Мы доказали, что здесь есть подводный камень, но тем временем цены на сурьму резко упали. То же самое относится и к цене меди. Фондовый рынок достиг дна, и пока не появятся какие-либо признаки восстановления, с Монстром ничего нельзя сделать.

Но это уже кое-что сделало для нас. Лес Фримен взял в аренду участок, и до окончания зимы 1970 года Lone Minerals завершила геофизические и две разведочные буровые скважины, подтвердив, что это крупное месторождение меди. В качестве платы за аренду мы получили 20 000 долларов наличными, на которые мы жили последние восемнадцать месяцев. Большая часть денег уже ушла на улучшения и покупку акций. Я сомневаюсь, что мне когда-нибудь удастся вернуть станцию к тому, какой она была во времена дедушки Джанет. Но, по крайней мере, мы положили начало, и будущее у нас светлое.. Цена на сурьму все еще находится на самом низком уровне, но кризис американского доллара поднял стоимость золота, и я считаю, что Golden Soak выгодна при цене выше 50 долларов за унцию. И если медь тоже восстановится, то частью сделки с Lone Minerals является то, что мы получаем роялти в размере 5 процент от стоимости всей руды, добытой из Монстра. Это долгий путь в будущее, но что бы ни случилось с Монстром, Джарра Джарра теперь в безопасности, трава возвращается, а вода высыхает. Мой сын унаследует хотя бы часть мечты своего дедушки ... Или, если это девочка, то моли Бога, чтобы она выросла с теми же качествами, что и ее мать, с той же любовью к этому суровому требовательному месту, где я теперь пустил свои корни.

Джарра Джарра, Нуллагайн, Пилбара, У.А. Февраль 1972 года.

Хэммонд И. Королевство Кэмпбелла 643k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Голубой лед 355k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Сигнал тревоги при атаке 493k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Воздушный мост 653k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Одинокий лыжник 370k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Черный прилив 757k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Разгневанная гора 543k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд И. Северная звезда 648k "Роман" Детектив, Приключения

Хэммонд Иннес

Королевство Кэмпбелла

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИДИ СЧАСТЛИВЫМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я колебался, переходя дорогу, и остановился, чтобы взглянуть на знакомое лицо дома номер тридцать два. На крыше отсутствовал выступающий камень, а одно из почерневших от грязи стекол фонаря было треснуто. Свет, горевший в одной из верхних комнат, придавал ему покосившийся вид. В течение многих лет я возвращался домой из офиса в этот довольно унылый старый дом с фасадом в георгианском стиле на краю Мекленбург-сквер, но сейчас мне казалось, что я смотрю на это впервые. Мне пришлось напомнить себе, что эти окна на втором этаже справа от входной двери были моими окнами, что за ними была вся моя одежда, бумаги и книги, все вещи, из которых состоял мой дом.

Но теперь это не было реальностью. Это было так, как будто я жил во сне. Полагаю, я все еще был ошеломлен новостями.

Мне было интересно, что скажут в офисе — или мне следует продолжать, как будто ничего не произошло? Я подумал обо всех тех годах, когда я покидал этот дом в восемь тридцать пять утра и возвращался в него вскоре после шести вечера; одинокие, потраченные впустую годы. Люди, которые служили со мной во время войны, теперь занимали хорошие руководящие должности. Но для меня Армия была большим шансом. Оказавшись вне этого, я поплыла без стремления к цели, без соревновательного порыва тесного мужского мира. Я с внезапным отвращением уставился на безжизненный фасад "Тридцать два", как будто он символизировал все эти потраченные впустую годы.

Засигналила машина, и я встряхнулся, осознавая ужасное чувство усталости, охватившее мое тело; осознавая также внезапную срочность. Мне нужно было придать какой-то смысл своей жизни, и мне нужно было сделать это быстро. Когда я пересекал улицу, автоматически доставая ключи, я внезапно решил, что не собираюсь ничего говорить в офисе. Я не собирался никому рассказывать. Я бы просто сказал, что у меня отпуск, и тихо исчез.

Я вошел и закрыл дверь. В темноте неосвещенного зала послышались шаги.

"Это вы, мистер Уэзерл?" - спросил я.

Это была моя квартирная хозяйка, крупная, жизнерадостная и очень разговорчивая шотландка, которая вместе со своими лордами Адмиралтейства умудрялась содержать пьяницу-мужа, который ни разу не сделал ни единого штриха на работе с тех пор, как ему оторвало ногу во время Первой мировой войны.

‘ Да, миссис Бэрд.’

‘Ты рано вернулся домой. Они дали тебе выходной на вторую половину дня?’

‘Да", - сказал я.

‘Ох, представьте себе это. Это был бы какой-нибудь саксонский праздник или никто не хотел застраховать себя от всех этих вещей, таких как поджог, несчастный случай и аннуитет, о которых вы говорили на днях?’

Я улыбнулся про себя, задаваясь вопросом, что бы она сказала, если бы я сказал ей правду. Когда я начал подниматься по лестнице, она остановила меня. ‘В твоем номере для тебя два письма — судя по всему, счета. И я положил туда цветы, видя, что в последнее время ты неважно себя чувствуешь.’

‘Это очень любезно с вашей стороны, миссис Бэрд’.

‘Ох, чуть не забыл. К тебе приходил джентльмен. Его не было больше десяти минут. Он сказал, что это очень важно, поэтому я сказал ему прийти снова в шесть. Он сказал, что это нормально, потому что он мог бы обратиться в суд по любому другому вопросу.’

‘Суды?’ Я остановился и уставился на нее сверху вниз. ‘Он был похож на адвоката?’

‘Да, он сделал это. У него была черная шляпа, портфель и свернутый зонтик. Вы ведь не втянули себя ни в какие неприятности, мистер Уэзерл, не так ли?’

‘Конечно, нет", - ответил я, озадаченный. ‘Вы уверены, что он был адвокатом?’

‘Да, он действительно был адвокатом. Должен ли я привести его прямо наверх, когда он придет? Я сказал ему, что ты вернешься в шесть. Если у тебя нет никаких неприятностей, возможно, это хорошие новости — может быть, кто-то из твоих родственников умер?’

‘Я составляю завещание", - сказал я и засмеялся, поднимаясь в свои комнаты.

Последние красные отблески заката проглядывали сквозь деревья на площади. Я включил свет. Деревья голыми силуэтами выделялись на фоне зловещего неба. Но на другой стороне улицы уже темнело. Мое отражение смотрело на меня из длинных французских окон, ведущих на балкон — призрачное отражение меня на фоне кирпичных фасадов домов.

Я быстро задернула шторы и вернулась в комнату. Я внезапно почувствовал себя отчаянно одиноким, более одиноким, чем когда-либо в своей жизни.

Некоторое время я ходил взад-вперед, задаваясь вопросом, какого дьявола адвокату могло понадобиться от меня. Затем я резко повернулся и прошел в спальню. Боже! Я устал. Я снял пальто и лег на кровать. и закрыл глаза. И пока я лежал там, обливаясь потом от страха и нервного истощения, моя жизнь пронеслась перед моим мысленным взором, насмехаясь надо мной своей пустотой. Тридцать шесть лет, и что я сделал за них — чего я достиг!

Должно быть, я уснул, потому что, вздрогнув, проснулся, услышав голос миссис Бэрд, зовущий меня из гостиной. ‘А вот и адвокат, который хочет снова встретиться с вами, мистер Уэзерл’.

Я встал, чувствуя себя ошеломленным и продрогшим, и прошел в другую комнату. Он действительно был адвокатом; безошибочно угадывались аккуратный синий костюм, белый воротничок, сухая, пропыленная аура властности. - Мистер Уэзерл? - спросил я. Его рука была белой и мягкой, а кожа на его длинном печальном лице выглядела так, словно ее накрахмалили и выгладили.

‘Чего ты хочешь?’ Грубость моего тона была непреднамеренной.

‘Меня зовут Фозергилл", - осторожно ответил он. ‘Энсти, Фозергилл и Энсти, адвокаты Линкольнс-Инн-Филдс. Прежде чем я изложу свое дело, мне необходимо будет задать вам несколько личных вопросов. Вопрос идентичности, вот и все. Могу я присесть?’

‘Конечно", - пробормотал я. ‘Хочешь сигарету?’

‘Я не курю, спасибо’.

Я закурил и увидел, что моя рука дрожит. За последние несколько дней у меня было слишком много профессиональных собеседований.

Он подождал, пока я устроюсь в мягком кресле, а затем сказал. ‘ Ваши христианские имена, пожалуйста, мистер Уэзерл?

‘Брюс Кэмпбелл’.

‘Дата рождения?’

‘20 июля 1916 года’.

‘Родители живы?’

‘Нет. Оба мертвы.’

‘Назовите, пожалуйста, христианские имена вашего отца’.

‘Послушай", - сказал я немного раздраженно. ‘К чему все это ведет?’

‘ Пожалуйста, ’ пробормотал он. ‘Просто потерпи меня еще немного’. Его голос был сухим и незаинтересованным. ‘Христианские имена вашего отца?’

‘Джон Генри’.

- Инженер? - спросил я.

Я кивнул. ‘Он погиб на Сомме в год моего рождения’.

‘Как звали твою мать?’

‘Элеонора Ребекка’.

- А ее девичья фамилия? - спросил я.

‘Кэмпбелл’.

‘Знали ли вы кого-нибудь из Кэмпбеллов, мистер Уэзерл?’

"Только мой дедушка; я встречался с ним однажды’.

‘Ты помнишь его имена?’

‘Нет, я не думаю, что я когда-либо знал их. Он назвал мою мать Эллой, если это хоть как-то поможет.’

"Где ты с ним познакомился?’

‘Выходит из тюрьмы’.

Он уставился на меня с выражением легкого отвращения на лице, как будто я был виновен в какой-то шокирующей шутке.

‘Он отсидел пять лет в тюрьме", - быстро объяснил я. ‘Он был вором и мошенником. Мы с мамой встретились с ним, когда он вышел. В то время мне было около девяти. Прямо из тюрьмы мы поехали на такси к поезду на лодке.’После всех этих лет я не смог скрыть горечь в своем голосе. Я затушил свою сигарету. Черт возьми, почему он должен был приходить и задавать вопросы именно в этот день из всех дней. ‘Почему ты хочешь все это знать?’ - Раздраженно спросила я.

‘Еще только один вопрос’. Казалось, его не смутило мое нетерпение. ‘Ты был в армии во время войны. Во Франции?’

‘Нет, Пустыня, а потом Сицилия и Италия. Я был в R.A.C.’

‘Ты вообще был ранен?’

‘ Да.’

- Где? - спросил я.

‘Клянусь Богом!’ - Воскликнула я, вскакивая на ноги. Это уже слишком.’ Мои пальцы автоматически потянулись к шраму над сердцем. ‘Вы приходите сюда, суете нос в мои дела, задаете мне кучу дурацких вопросов, даже не проявив вежливости ...’

‘Пожалуйста’. Он тоже поднялся на ноги и выглядел довольно испуганным. ‘Успокойтесь, мистер Уэзерл. Я всего лишь выполняю свои инструкции. Теперь я вполне удовлетворен. Мне было поручено найти Брюса Кэмпбелла Уэзерла, и я получил определенную информацию, включая тот факт, что он был капитаном Королевского бронетанкового корпуса во время войны и что он был ранен вскоре после Аламейна. Теперь я вполне удовлетворен тем, что вы тот человек, которого я искал.’ ‘Ну, теперь, когда ты нашел меня, чего ты хочешь?"Если вы снова присядете на минутку..." Я откинулся на спинку стула и прикурил сигарету от наполовину раздавленного окурка. - Ну? - спросил я.

Он взял свой портфель и нервно потеребил ремни, присаживаясь на краешек стула напротив меня. ‘В этом вопросе мы действуем от имени фирмы Дональда Маккрея и Ачесона из Калгари. Они - поверенные, назначенные по завещанию вашего дедушки. Поскольку вы встречались с ним всего один раз, возможно, вас не будет сильно беспокоить, что он мертв. Что вас, однако, беспокоит, так это то, что вы являетесь единственным наследником по его завещанию.’ Он положил документ на стол между нами. Это копия завещания вместе с запечатанным письмом, написанным вашим дедом и адресовано вам. Оригинал завещания находится у поверенных в Калгари. Они также хранят все документы, сертификаты акций и так далее, относящиеся к Campbell Oil Exploration Company, вместе с контрактами, договорами аренды, соглашениями и так далее, а также все бухгалтерские книги компании. Теперь вы контролируете эту компанию, но она практически умирает. Однако оно владеет территорией в Скалистых горах, и Дональд Маккрей и Ачесон советуют избавиться от этого актива и ликвидировать компанию.’ Он снова порылся в своем портфеле и достал другой документ. "Итак, вот акт купли-продажи на территорию, о которой идет речь ...’

Я уставился на него, слыша его монотонный голос и помня только о том, как я ненавидел своего дедушку, как все мое детство было несчастным из-за этого большого, костлявого шотландца с яростными голубыми глазами и коротко остриженными седыми волосами, который сидел рядом с моей матерью в том такси и которого я видел всего один раз.

‘Вы уверены, что мой дедушка вернулся в Канаду?’ - Недоверчиво спросила я.

‘Да, да, совершенно уверен. Он основал там эту компанию в 1926 году.’

Это было через год после того, как он вышел из тюрьмы. "Эта компания", - сказал я. ‘Был ли человек по имени Пол Мортон вовлечен в это вместе с ним?’

Адвокат сделал паузу в том, что он говорил, с выражением легкого раздражения на лице. Он просмотрел пачку документов на столе. ‘Нет", - сказал он. Двумя другими режиссерами были Роджер Фергюс и Люк Тревидиан. Фергус был одним из крупных игроков в области Тернер-Вэлли, а Тревидиан владел золотым рудником. Итак, как я уже говорил, акции этой компании ничего не стоят. Единственный оборотный капитал, который у него, по-видимому, был, был предоставлен Фергюсом, и единственная работа, которую он выполнил, по-видимому, финансировалась им, деньги были предоставлены по ипотеке. Это включало в себя опрос - ’

‘Вы хотите сказать, что мой дедушка был разорен, когда вернулся в Канаду?’

‘Похоже на то’. Фозергилл вгляделся в документы, а затем кивнул. ‘Да, я должен сказать, что это определенно было так’.

Я откинулся назад, уставившись на лампу, пытаясь приспособиться к внезапному и совершенно новому представлению о моем дедушке. ‘Как он умер?’ Я спросил.

‘Как?’ Адвокат снова просмотрел бумаги на столе. ‘Здесь сказано, что он умер от холода’.

‘От холода?’

‘ Да. Он жил один высоко в Скалистых горах. Теперь, что касается компании; маловероятно, что акции можно продать и...

‘Должно быть, он был очень старым человеком’. Я думал о том, что моей матери было тридцать два, когда она умерла в 1927 году.

‘Ему было семьдесят девять. Теперь эта земля, которая принадлежит компании. Ваши представители в Калгари сообщают мне, что им посчастливилось найти покупателя. На самом деле, у них есть предложение... ’ Он остановился, и гладкая кожа его лба сморщилась в нетерпеливой гримасе. ‘Вы меня не слушаете, мистер Уэзерл’.

‘Мне жаль’, - сказал я. ‘Мне просто интересно, что делал семидесятидевятилетний старик, живущий один в Скалистых горах’.

‘Да, да, конечно. Очень естественно. Дай-ка я посмотрю сейчас. Все это есть в письме мистера Ачесона. А, вот и мы — очевидно, с возрастом он стал немного странным. Его вера в то, что на этой территории в горах есть нефть, стала для него навязчивой идеей. С 1930 года он жил там в бревенчатой хижине один, почти никогда не спускаясь в города. Именно там его нашла поздняя охотничья партия. Это было 22 ноября прошлого года.’ Он положил письмо на стол рядом со мной. ‘Я оставлю это вам, и вы сможете прочитать это на досуге. Здесь также есть вырезка из местной газеты. Теперь об этой земле. По-видимому, существует какая-то схема перекрытия долины плотиной и использования вод для гидроэлектрического проекта. Одна из горнодобывающих компаний...’

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Итак, он вернулся. Это было то, что засело у меня в голове. Он действительно верил, что там есть нефть.

‘Пожалуйста, мистер Уэзерл, я должен попросить вашего внимания. Это важно. Самое важное.’

‘Мне жаль’, - пробормотал я. Я пытался вспомнить каждую деталь той единственной встречи, но все было размыто. Я мог вспомнить тюремные ворота, потрепанный кожаный чемодан, который он нес, медные фары такси — но ни слова из разговора между ним и моей матерью. Я посмотрел через стол на маленького адвоката. ‘Вы говорили что-то о гидроэлектростанции’.

‘Мы должны немедленно получить вашу подпись под этим документом. Дело в высшей степени срочное. У рассматриваемой компании, по-видимому, есть альтернативные источники энергии, которые, если мы будем медлить гораздо дольше, могут сделать вашу работу бесполезной. Как я уже сказал, ваши адвокаты в Калгари считают условия щедрыми и советуют немедленно согласиться. Когда все долги будут выплачены и компания распадется, по их оценкам, поместье будет стоить около девяти или десяти тысяч долларов.’

‘Сколько времени все это займет?’ Я спросил.

‘Дональд Маккрей и Ачесон - очень деловые люди. Мы имели с ними дело несколько раз.’ Он поджал губы. ‘Я думаю, мы можем рассчитывать на утверждение завещания, скажем, примерно через шесть месяцев, если эта сделка пройдет так гладко, как они ожидают’.

‘Шесть месяцев!’ Я рассмеялся. Это всего лишь на шесть месяцев больше, чем нужно, мистер Фозергилл.’

‘Что ты имеешь в виду? Уверяю вас, мы сделаем все возможное, чтобы ускорить разбирательство, и вы можете быть уверены ...

‘Да, конечно, - сказал я, ‘ но через шесть месяцев...’ Я остановился. Почему я должен утруждать себя объяснениями?

Я откинулся назад и закрыл глаза, пытаясь ясно все обдумать. Деньги мне были ни к чему. Мне не на кого это оставить. ‘Я не уверен, что хочу продавать", - сказал я, почти бессознательно озвучивая свои мысли.

Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня с удивлением. ‘Я не думаю, что вы вполне понимаете, мистер Уэзерл. Исполнители сообщают нам, что сама земля совершенно бесполезна. Как я уже говорил вам, оно расположено на высоте более 7000 футов в самом труднодоступном районе Скалистых гор. Большую часть года оно покрыто снегом...’

‘Могу я взглянуть на эту газетную вырезку?’ Я спросил его.

Он передал его мне. Это было из "Калгари Трибьюн" с указанием даты — Джаспер, 4 декабря: Все те, кто совершил паломничество вверх по Тандер-Крик в Королевство Кэмпбелла, будут оплакивать потерю друга. Стюарт Кэмпбелл, один из старожилов долины Тернер и человек, который придумал фразу "В Скалистых горах есть нефть", мертв. Его тело было найдено запоздалой охотничьей группой, возглавляемой Джаспером пэкером, Джонни Карстейрсом. Оно лежало, растянувшись, на полу его бревенчатой хижины, орлиного гнезда, которое он построил для себя на высоте 7000 футов в Скалистых горах, к востоку от знаменитого района Карибу.

Кэмпбелл был отличным персонажем. Охотники, шахтеры и лесорубы будут с любовью вспоминать его, а также туристы, которые посещали его в его горном королевстве и слушали его рассказы о нефтяных месторождениях и слышали, как он заставляет окружающие вершины звенеть от звуков его трубок. Даже те, кто потерял деньги в его злополучной нефтеразведочной компании "Роки Маунтин" и объявил его мошенником и хуже того, не могут не отдать дань восхищения человеку, который был настолько убежден в своей правоте, что посвятил последние двадцать шесть лет своей жизни попыткам доказать это…

Я начал перечитывать абзац снова, но шрифт расплывался, сливаясь с изображением человека, стоящего на скамье подсудимых в Олд-Бейли, обвиняемого в обмане общественности, когда он создал компанию для бурения несуществующей нефти, а затем скрылся с капиталом. Он был арестован на борту "Маджестика" в Саутгемптоне. Другой режиссер, Пол Мортон, ушел от ответственности. Большая часть средств компании исчезла. Такова была история, какой я ее знал. И тогда я подумал о себе, как о ребенке в той убогой школе, над которым смеялись, потому что у меня не было футбольных бутс, и моя одежда была поношенной, и потому что мой дедушка был вором. Я никогда не думал о том, чтобы заступиться за него. Я смирился с его виной, как смирился с нашей крайней нищетой. Они были частью условий моей жизни. И теперь … Я уставилась на вырезку, пытаясь приспособить свой разум к новому представлению о нем. Он вернулся. Это была невероятная вещь. Он вернулся, как будто был убежден… Я поднял глаза на адвоката. ‘Он действительно верил, что там, наверху, есть нефть", - сказал я.

‘Просто блуждающий огонек’. Фозергилл сухо улыбнулся мне. ‘Мистер Ачесон освещает этот вопрос в своем письме. Я думаю, вы можете быть удовлетворены тем, что убеждения мистера Кэмпбелла были полностью ошибочными и что мнение исполнителей о том, что имущество само по себе не имеет ценности, является правдивым изложением ситуации. Итак, вот акт купли-продажи. Вы увидите, что на данный момент подробности относительно цены и даты приобретения не были указаны. Это все еще вопросы для переговоров, но если вы подпишете оба экземпляра ...’

‘Я не думаю, что буду продавать", - сказал я. Мне нужно было время, чтобы все обдумать, привыкнуть к новому взгляду на моего дедушку.

‘Но, мистер Уэзерл. Действительно, в вопросе такого рода мы должны руководствоваться людьми на месте. Если мистер Ачесон посоветует ...

‘Я не могу принять решение сейчас", - сказал я. ‘Вы должны дать мне время подумать’.

‘Вы не можете ожидать, что эта компания будет бесконечно ждать вашего ответа. Мистер Ачесон был самым настойчивым. Вот почему я взялся найти вас сам. Каждый день задержки...’

‘Уже произошла задержка на четыре месяца", - сказал я. ‘Еще несколько дней не должны иметь большого значения’.

‘Возможно, нет. Однако я должен напомнить вам, ’ продолжил он терпеливым голосом, - что только тот факт, что крупнейшим кредитором был друг мистера Кэмпбелла, давным-давно спас компанию от банкротства. Ваш долг как наследника мистера Кэмпбелла рассмотреть этого джентльмена.’

‘Я не позволю обратить себя в паническое бегство", - сказал я раздраженно.

Он в замешательстве оглядел комнату. Я думаю, ему было трудно примирить мое нежелание продавать с однообразием моего окружения. Он поднялся на ноги. ‘Я оставлю эти документы у вас, мистер Уэзерл. Я думаю, когда у вас будет время обдумать их... ’ Он щелкнул замком своего пустого портфеля. ‘Вот моя визитка. Я буду в своем офисе между девятью и десятью утра. Может быть, вы позвоните мне тогда, или, еще лучше, зайдите и навестите меня.’

‘Я дам тебе знать, что я решу", - сказал я и повел его вниз к входной двери.

Затем я нетерпеливо поспешил обратно в свою комнату. Я хотел прочитать личное письмо, приложенное к завещанию. Адрес был написан смелым, прямым, довольно детским почерком. Я вскрываю конверт. Внутри был один лист: это было очень прямолинейно и просто. Слова не были потрачены впустую. Это было письмо человека, который большую часть своей жизни прожил в одиночестве в глуши.

‘Королевство Кэмпбелла’, к счастью, 15 марта 1947 года до н.э. Для моего внука

Быть привязанным к моей воле, Дорогой Брюс,

Возможно, вы помните нашу единственную встречу, поскольку обстоятельства были необычными. Со смертью твоей матери я оказался полностью отрезан от тебя, но за последние несколько недель я смог получить некоторую информацию о твоих успехах и твоем военном послужном списке в недавнем конфликте. Это наводит меня на мысль, что в вас достаточно Кэмпбелла, чтобы я мог передать вам цели, надежды и обязательства, которые из-за возраста и несчастий я не смог выполнить.

Я полагаю, что вы полностью осведомлены об обстоятельствах моего заключения. Однако, в любом случае, вам следовало бы приписать веру вашей матери в мою невиновность сыновней преданности, вот свидетельство человека, который, когда вы получите это письмо, будет мертв:

Я, Стюарт Маколей Кэмпбелл, клянусь перед Богом и на Его Священной Книге, что все, что я делал и говорил в связи с размещением нефтяной компании в Лондоне, известной как Rocky Mountain Oil Exploration Company, было сделано и сказано со всей добросовестностью и что каждое слово в этом разделе проспекта, посвященном нефтяным возможностям на территории, ныне широко известной как "Королевство Кэмпбелла", было правдой в меру моих знаний и убеждений, основанных на более чем двенадцати годах работы на месторождении Тернер Вэлли и на соседних территориях. И пусть Господь осудит меня на вечные муки ада, если это свидетельство окажется ложным.

Подпись: Стюарт Маколей Кэмпбелл.

После моего освобождения я вернулся в Канаду, чтобы доказать, что то, что я знал, было правдой. С помощью добрых друзей я основал компанию Campbell Oil Exploration Company. Все мои доли в этом я оставляю тебе, вместе с территорией, на которой будут покоиться мои кости. Если ты тот человек, которым я надеюсь ты являешься, ты примешь этот вызов, чтобы я мог покоиться с миром и моя жизнь была оправдана в конце. Пусть Благой Господь направляет вас и хранит в выполнении этой задачи, и пусть успех, в котором мне отказано из-за немощи старости, сопутствует вашим усилиям.

Ваш смиренный и благодарный дедушка Стюарт Маколей Кэмпбелл

P.S. Дневник моих попыток доказать существование нефти вы найдете здесь, рядом с моей Библией. S.M.C.

Я отложил письмо и сел, уставившись в стену, представляя себе этого странного, богобоязненного человека, одинокого в бревенчатой хижине высоко в Скалистых горах, изолированного зимним снегом, аккуратно пишущего это письмо своему неизвестному внуку. Я мог видеть, как он сидит в одиночестве за каким-нибудь грубо сколоченным столом, рядом с ним Библия, и борется с непривычной задачей облекать мысли в слова.

Я перечитываю это снова, более медленно. Каждое слово имело вес — и его честность и простота сквозили в нем, как чистый ветер с высоких гор.

У меня было чувство вины за то, что я с такой готовностью принял вердикт суда, за то, что никогда не потрудился выяснить, что он сделал, выйдя из тюрьмы. И внезапно я обнаружил, что стою на коленях на полу, клянясь перед Богом, которого я почти не потрудился узнать за все свои тридцать шесть лет, что все, что мне осталось от жизни, я посвящу наследию, оставленному мне моим дедом.

Когда я поднялся на ноги, я понял, что больше не боюсь, больше не одинок. У меня была цель и неотложность.

Другие бумаги, которые оставил мне Фозергилл, показались мне прозаичными и скучными после прочтения того, что написал мой дед. Там было завещание, изложенное в юридических терминах и подписанное ‘Пятнадцатого марта тысяча девятьсот сорок седьмого года’. Оно завещало ‘моему внуку, Брюсу Кэмпбеллу Уэзерлу, бывшему капитаном Королевского бронетанкового корпуса, все мое имущество вместе с такими долгами, обязательствами и надеждами, которые у меня будут на момент моей смерти’, и назначило господ Дональда Маккрея и Ачесона, адвокатов, душеприказчиками. От них пришло письмо с объяснением гидроэлектростанции проект и приложенный к нему договор купли-продажи за моей подписью. ‘О получении лучшего предложения не может быть и речи. Действительно, вы должны согласиться, что нам повезло в продвижении интересов компании в конкретной области, включенной в ваше наследие, и мы уверены, что вы оцените срочность вашей подписи на прилагаемом акте продажи, если ваше наследие должно иметь какую-либо ценность и если. Долги и обязательства, упомянутые в завещании вашего дедушки, должны быть выполнены. Пожалуйста, доставьте подписанный документ мистеру Фотергиллу из "Энсти, Фотергилл и Энсти", который представляет нас в Лондоне.’

Каждая строка их письма принимала как должное, что я должен согласиться продать. Я бросил его обратно на стол, и когда я это делал, я заметил газетную вырезку, лежащую на полу, где я ее уронил. Я взял ее и продолжил чтение с того места, на котором остановился:

‘... Только те, чьи ценности полностью материальны, будут принижать его усилия, потому что время доказало, что он ошибался. Он был человеком безграничной энергии и безрассудно растратил ее в погоне за блуждающим огоньком черного золота. Но люди, которые знают его лучше всего, такие как Джонни Карстерс и Джин Лукас, молодая англичанка, которая последние несколько лет присматривала за ним в летние месяцы, утверждают, что на склоне лет им двигала не погоня за богатством, а желание доказать свою правоту и возместить убытки, понесенные столькими людьми, вложившими деньги в его ранние предприятия.

Как и многие старожилы, он был богобоязненным человеком и отличным персонажем. Его фраза —В Скалистых горах есть нефть" стала частью словаря нефтяника, обозначая область, которую не стоит исследовать: но кто знает? Когда ему сообщили об открытии месторождения Ледюк, Кэмпбелл, как сообщается, сказал: ‘Уверен, что там есть нефть. И здесь, наверху, тоже есть нефть. Скалистые горы - это молодые горы, выступающие из той же области внутренних морей.’ Результат одного опроса не изменил бы его убеждений. Он всегда верил, что есть один способ определить площадь, и это - пробурить ее.

Возможно, однажды он окажется прав. Тем временем местные жители во главе с мистером Уиллом Полдером организуют фонд для возведения памятника в память о ‘короле’ Кэмпбелле. Он будет возведен примерно в миле от его хижины на месте первоначального бурения в 1913 году. Джонни Карстерс надеется перевезти это в Королевство, как только растает снег. На нем будет изображен дизайн канатной буровой установки и надпись "В Скалистых горах есть нефть".’

Я отложил вырезку и сел, уставившись на стену, не видя ничего от выцветшей фотографии Нельсона, умирающего при Трафальгаре, только маленькую бревенчатую хижину высоко в Скалистых горах и старика, чьи надежды так тяжело умерли. В Скалистых горах есть нефть. Эта фраза звенела у меня в голове. Я перевернул это и произнес так, как это использовали нефтяники, презрительно. Но все равно в этом было что-то особенное. Я мог видеть слова, глубоко выгравированные на мраморном памятнике, и представить, как туристы в последующие годы приходят туда, чтобы поиздеваться над их апельсинами и съесть их. Это было бы чем-то, что подтвердило бы правдивость фразы, стерло бы клеймо позора, которое преследовало меня всю мою молодость, доказало бы его невиновность. Почему в Скалистых горах не должно быть нефти? Может быть, я был дураком. Я ничего не знал о геологии или Скалистых горах. Но теперь у меня было за что ухватиться — цель, предназначение. И каким-то образом это уменьшило шок от заявления Маклина-Харви.

И пока я сидел там, думая о Королевстве Кэмпбелла высоко в горах, пытаясь представить это место в своем воображении, мной внезапно овладело страстное желание увидеть его, открыть для себя что-то от веры, неукротимой надежды, которая отправила моего дедушку обратно туда после осуждения и заключения в тюрьму. Я

наставление. Это не могло быть легким решением для него. Газетная вырезка намекала на то, что многие люди там сильно проиграли, поддерживая его. Должно быть, это был ад для него. И все же он вернулся.

Я встал и начал расхаживать взад-вперед. Неудача и двадцать два года полного одиночества не разрушили его веру. Его письмо доказало это. Если бы я мог продолжить с того места, на котором он остановился…

Я с ужасом осознал, что преодолел пропасть в 6000 миль, отделявшую меня от Королевства Кэмпбелла, и представлял себя уже там, наверху. Это было абсурдно. Я ничего не знал ни о нефти, ни о деньгах. И все же… Альтернативой было подписать договор купли-продажи. Я подошел к столу и взял его. Если я подпишу его, сказал Фотергилл, я смогу получить по нему 10 000 долларов через шесть месяцев. Это оплатило бы мои похороны, вот, пожалуй, и все, что было бы хорошего для меня. Подписать это было немыслимо. И тогда до меня постепенно дошло, что то, что поначалу казалось абсурдным, было самым разумным для меня поступком, единственным. Оставаться в Лондоне страховым агентом в той же монотонной колее до конца было невозможно с такой перспективой, с этой надеждой на достижение, маячившей перед моими глазами. Я разорвал купчую на куски и швырнул их на пол. Я бы поехал в Канаду. Я бы попытался выполнить положения завещания моего дедушки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мне потребовалась всего неделя, чтобы добраться до Калгари. Принимая во внимание, что это включало ночной перелет через Атлантику и два с половиной дня на поезде через Канаду, я думаю, что справился довольно хорошо. Мне не потребовалось много времени, чтобы разобраться со своими делами, но основным препятствием была иностранная валюта. Я преодолел это, эмигрировав, и здесь мне повезло вдвойне: Маклин-Харви знал, что Верховный комиссар и канадское правительство субсидируют поездки иммигрантов воздушным транспортом через Трансканаду, так что самый быстрый маршрут до Монреаля стал также и самым дешевым. Я также думаю, что мое чувство срочности передалось тем, кто отвечал за оформление моих документов.

На протяжении всего путешествия у меня было то странное чувство отрешенности, которое возникает у любого, внезапно вырванного из колеи жизни и оказавшегося в новой стране. Я помню, что чувствовал себя очень уставшим, но физическое истощение перекрывалось душевным возбуждением. Я чувствовал себя первопроходцем. В картине, которую я создал о себе, было даже что-то от странствующего рыцаря, мчащегося через весь земной шар, чтобы покорить Скалистые горы и воплотить в жизнь мечту старика. Все это было немного нереально.

Это чувство нереальности позволило мне откинуться на спинку стула и расслабиться, с удовольствием впитывая в себя просторы Канады из окна вагона. Единственной частью организации, помимо того, что я сел в самолет как иммигрант, было договориться с другом, чтобы он посмотрел газетные репортажи о суде над моим дедушкой и отправил мне резюме, когда я смогу дать ему адрес. Остальное я оставил на волю случая.

Ночью перед нашим прибытием в Калгари, сразу после того, как мы покинули Мус Джоу, цветной служащий принес телеграмму моему спящему. Это было от Дональда Маккрея и Ачесона:

Для Брюса Кэмпбелла Уэзерла, Канадские тихоокеанские железные дороги, тренер BII, Доминион, № 7.

ВАЖНО, ЧТОБЫ ВЫ ПРИШЛИ В НАШИ ОФИСЫ СРАЗУ ПО ПРИБЫТИИ. ПОКУПАТЕЛИ ДАЛИ НАМ ВРЕМЯ ДО ЗАВТРАШНЕГО вечера, чтобы ЗАВЕРШИТЬ СДЕЛКУ. ЭТО ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС РАСПОРЯДИТЬСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ. ПОДПИСЬ — АЧЕСОН.

Я откинулся на спинку кресла и уставился на сообщение, думая обо всех телеграммах, которые, должно быть, были отправлены, прежде чем они смогли обнаружить меня в поезде, пересекающем половину Канады. Они, безусловно, были очень основательной и решительной фирмой. Они заставили бы меня продать, хотел я того или нет. Я скомкал бланк и бросил его на пол. Как и Фозергилл, они сочли невозможным принять мое отношение.

Мы прибыли в Калгари в 8.30 утра по горному времени, и я отправился прямо в отель Pallister. Это был роскошный дворец, принадлежавший железной дороге, как и многие канадские отели, символ открытости страны. Я позавтракал, а затем позвонил в офис Ачесона и договорился о встрече на одиннадцать часов. Это дало мне время осмотреться. Калгари - город коров, столица скотоводства Альберты, но на улицах, которые были холодными и пыльными, было мало свидетельств этого. В центре города были хорошие, прочные каменные здания — магазины, подобные магазину компании Гудзонова залива , и офисы, подобные тому, в котором размещалась газета "Калгари Геральд", — но они быстро уменьшались, когда улицы заканчивались под плоским серым небом. Здесь было на удивление без атмосферы, тихий провинциальный городок, занимающийся своими делами.

Офисы фирмы Дональда Маккрея и Ачесона располагались в старом кирпичном здании среди множества нефтяных компаний. Увеличенные фотографии нефтяных вышек и месторождения Тернер-Вэлли украшали лестницу, а из офисов с деревянными перегородками на втором этаже доносился стук пишущих машинок и более отрывистое щелканье магнитофона. Для сравнения, на третьем этаже было тихо, почти сдержанно. Двери из красного дерева окружали лестничную площадку, на которой был ковер, большой черный кожаный диван и пепельница на подставке, основание которой было сформировано из сверла. Я присел на мгновение на диван, чтобы перевести дух. Названия различных фирм, имевших офисы на этом этаже, были написаны черной краской на матовых стеклянных панелях дверей, которые были обращены ко мне. Там было четыре двери, та, что справа от меня, была дверью Дональда Маккрея и Ачесона. Но мое внимание привлекло имя на двери слева от меня, потому что это было имя человека, который поддерживал моего дедушку. На вершине была Roger Fergus Oil Development Company Ltd., а ниже — операционные компании: Fergus Leases Ltd., T.R.F. Concessions Ltd. и T. Stokowski-Fergus Oil Company Ltd. Две другие двери были заняты Луисом Винником, консультантом по нефти и геодезистом, и Генри Фергусом, биржевым маклером. Под последним и недавно вписанным значилось название — The Larsen Mining and Development Company Ltd.

Я взглянул на свои часы. Было всего одиннадцать. Я обнаружил, что странно нервничаю. Атмосфера этого места была пропитана бизнесом и деньгами. Сантименты казались неуместными. Я заставил себя подняться на ноги и вошел в дверь с надписью "Дональд Маккрей и Ачесон, адвокаты". Девушка-секретарь спросила меня, чем я занимаюсь, и провела меня в небольшую комнату ожидания. В помещении слегка пахло кожей и сигарами. Обстановка была в эдвардианском стиле. Но через открытую дверь я увидел молодого человека, который сидел в рубашке с короткими рукавами и диктовал в диктофон.

Несколько минут спустя секретарша вернулась и провела меня в кабинет Ачесона. Он был крупным мужчиной, довольно румяным, с гладкими щеками, которые слегка лоснились, как будто их натерли пемзой. У него был высокий, выпуклый лоб и круглые голубые глаза. - Мистер Уэзерл? - спросил я. Он встал, чтобы поприветствовать меня, и его рука была мягкой и пухлой. ‘Рад тебя видеть’. Он указал мне на стул и сел. - Сигару? - спросил я.

Я покачал головой. Позади него был его портрет в ковбойском костюме верхом на большом гнедом. По стенам были развешаны фотографии нефтяных вышек. ‘Жаль, что ты не написала мне до того, как вышла", - сказал он. ‘Я мог бы избавить тебя от поездки. Однако, теперь, когда ты здесь, возможно, я смогу прояснить любые моменты, которые тебя беспокоят. ’ Он щелкнул выключателем на домашней телефонной будке. ‘Эллен. Принеси досье Кэмпбелла, ладно? Итак, тогда...’ Он откинулся на спинку стула и обрезал кончик сигары. ‘Фозергилл пишет, что по какой-то причине, лучше известной вам самим, вы не хотите продавать’.

‘Нет", - сказал я. ‘По крайней мере, пока я не увижу это место’.

Он хмыкнул. ‘И так уже было слишком много задержек’. Дверь позади меня открылась, и секретарша положила папку на его стол. Он открыл его и пролистал документы, кончиками пальцев поглаживая щеки вдоль линии подбородка. Затем он откинулся на спинку стула и закурил сигару. ‘Я весьма ценю ваше желание осмотреть собственность перед ее утилизацией, но в данном случае это просто невозможно. Фозергилл посвятил тебя во все подробности?’

‘Да", - сказал я. ‘Но я не смог прояснить позицию относительно прав на добычу полезных ископаемых и ...’

‘Права на полезные ископаемые!’ Он рассмеялся. ‘На твоем месте я бы не беспокоился о правах на добычу полезных ископаемых’. Он откинулся назад и уставился на меня маленькими ясными голубыми глазами. ‘Ты думаешь о нефти, не так ли? Я предупредил Фозергилла, чтобы вам было совершенно ясно, что никакой нефти там не было. Он передал тебе мое письмо?’

‘Да", - сказал я.

‘И ты не удовлетворен? Хорошо. Что ж, позвольте мне сказать вам, что прошлым летом у Роджера Фергюса было геофизическое подразделение в Королевстве, и отчет Луиса Винника об этой съемке окончательно опровергает идеи Кэмпбелла о нефти там, наверху, как о большом количестве самогона.’ Он потянулся вперед и вытащил документ из папки. ‘Вот копия этого отчета’. Он бросил его на стол передо мной. ‘Забери это и прочти на досуге. В любом случае, права на добычу полезных ископаемых принадлежат не вам. Они принадлежат Роджеру Фергусу.’

‘Но я думал, что у меня контрольный пакет акций компании Campbell Oil Exploration Company?’

‘Конечно, знаешь. Но права на добычу полезных ископаемых были заложены в качестве обеспечения денежных средств, которые Фергус предоставил компании. Конечно, ’ добавил он, пожимая плечами, ‘ это был просто вопрос формы. Они ничего не стоили. Роджер Фергюс знал это. Он просто был добр к старику, и мы все уладили таким образом, чтобы Кэмпбелл не подумал, что это благотворительность.’

Он сделал паузу, очевидно, чтобы дать этой информации осмыслиться. Его манеры сильно отличались от Фозергилла — от любого адвоката, которого я когда-либо встречал, если уж на то пошло. Это была скорее манера делового человека, жесткого и основанного на фактах. Он был как таран, и я чувствовал, что он пытается заставить меня продавать. Чтобы выиграть время и разобраться в своих впечатлениях, я просмотрел отчет, и мое внимание привлек последний абзац: ‘... Поэтому я ‘ без колебаний заявляю, что на этом участке нет абсолютно никакой возможности обнаружить нефть. -Подпись — Луис Винник, консультант по нефти.’ ‘Является ли исследование такого рода окончательным?’ Я спросил его.

‘Не совсем. Это не докажет наличие нефти. Но это на сто процентов указывает на то, что территория не является нефтеносной. В этом случае, когда вы прочтете отчет до конца, вы обнаружите, что слои под поверхностью слишком разрушены, чтобы содержать какие-либо нефтяные ловушки.’

‘Я понимаю’.

Так вот что это было. Видение моего дедушки о большом новом нефтяном месторождении в Скалистых горах было научно разрушено.. Я внезапно почувствовал усталость и уныние. Я прошел долгий путь, воодушевленный ощущением, что у меня есть миссия, которую нужно выполнить. ‘Я бы хотел увидеть это место", - пробормотал я.

Он откинулся назад и медленно затянулся сигарой. Я думаю, он давал мне время приспособиться. ‘Когда-нибудь видели большую горную цепь?’

‘Я катался на лыжах в Альпах’.

Он кивнул. ‘Ну, Скалистые горы примерно такие же высокие. Разница в том, что они простираются на север и юг по всей длине Североамериканского континента и имеют протяженность около 500 миль. Путешествовать в это время года становится довольно сложно. В горах все еще зима, и большинство дорог перекрыто. Королевство находится на приличном расстоянии от любой железной дороги. Вы можете не дозвониться в течение месяца, может быть, больше. Тем временем компания, которая заинтересована в объекте, должна организовать работу на плотине так, чтобы она началась, как только они смогут туда подняться.

Сезон короткий.’ Он наклонился вперед и порылся в бумагах на своем столе. ‘Вот ты где’. Он подтолкнул ко мне документ. ‘Все, что вам нужно сделать, это подписать это. Я позабочусь об остальном. Вы увидите, что цифра, которую они согласны заплатить, составляет 50 000 долларов. Это чертовски много больше, чем стоит недвижимость. Но они готовы заплатить эту сумму, чтобы избежать судебного иска о компенсации. У них уже есть полномочия парламента провинции на продолжение строительства, поэтому, подпишете вы или нет, они в состоянии завладеть имуществом и затопить его, при условии выплаты компенсации.’

Я ничего не сказал, и наступило неловкое молчание. Я думал, что плотину еще предстоит построить. На несколько месяцев Королевство могло бы стать моим. Даже если там не было нефти, это был клочок земли, который принадлежал мне. У меня никогда раньше не было никакой собственности. Я никогда ничем по-настоящему не владел.

‘Я должен предупредить вас, ’ сказал Ачесон, - что первоначальный план покупателей состоял в том, чтобы отобрать власть у одной из существующих компаний. Эта гидроэлектрическая схема является вспомогательной по отношению к их основному бизнесу, который заключается в открытии нескольких рудников по добыче свинца низкого качества. Если ты не подпишешь контракт сейчас, есть вероятность, что они откажутся от проекта.’

Итак, Королевство все еще можно спасти. Я закурил сигарету, обдумывая это.

- Ну? - спросил я.

Я уставился на купчую. ‘Я заметил, что вы не указали название закупающей компании’.

‘ Нет. ’ Казалось, он колебался. ‘Для управления энергетической схемой будет сформирована дочерняя компания. Если вы подпишете акт, я вставлю название компании, как только она будет создана. Затем нужно будет уладить только документы и регистрацию земли. Я позабочусь обо всем этом. ’ Его глаза впились в мои, ожидая.

‘Вы, кажется, очень хотите, чтобы я продал", - пробормотал я.

‘Это в твоих интересах’. Он вынул сигару изо рта и наклонился вперед, его глаза сузились. ‘Я тебя не понимаю’, - сказал он. Его тон был полон раздражения. ‘В письме, которое я отправил тебе через Фозергилла, я совершенно ясно дал тебе понять, что моим советом было продавать. Вместо этого ты проделал весь этот путь сюда, теряя время и откладывая весь проект.’ Он внезапно поднялся на ноги. ‘Я должен сказать тебе, Уэзерл, что во многом благодаря моим усилиям эти люди вообще заинтересовались Королевством. Как я уже говорил вам, их первоначальный план…’ Он повернулся и направился ко мне через комнату. ‘За две булавки я бы посоветовал тебе нанять кого-нибудь другого для ведения твоих дел. У меня не было ничего, кроме проблем с актерством у Стюарта Кэмпбелла, и я не получил за это ни цента. Если бы не интересы другого клиента...’ Он стоял надо мной. ‘Я играю для старого‘Роджера Фергюса. Он вложил в компанию Кэмпбелла почти 40 000 долларов. Теперь, когда Кэмпбелл мертв, я считаю своим долгом позаботиться о том, чтобы компания была ликвидирована и этот долг был выплачен.’ Он наклонился, похлопав меня по плечу большой пухлой рукой. ‘Я бы пошел дальше. Я бы сказал, что у вас есть моральный долг позаботиться о том, чтобы Роджеру Фергусу воздалось по заслугам. ’ Он медленно отвернулся и вернулся на свое место за столом. ‘У тебя есть время до сегодняшнего вечера", - сказал он. ‘Где ты остановился?’

Паллисер.’

‘Что ж, возвращайся в свою комнату и подумай над этим’. Он поднялся на ноги. ‘Возьмите отчет с собой. Прочти это. Если есть что-то, что ты хочешь узнать, позвони мне.’

Он сделал паузу, а затем сказал: ‘Я бы добавил еще только одно. Роджер Фергюс оплатил расходы на это исследование из своего собственного кармана. Ты ничего ему не должен на этот счет, но...’ Он пожал плечами. ‘Я думаю, вы согласитесь, что в интересах всех, чтобы сделка состоялась’. Он нажал кнопку звонка на своем столе. ‘Приходи ко мне около пяти’.

Секретарь проводил меня до выхода. Направляясь к лестнице, я остановился при виде двери напротив меня. Нефтяная компания Роджера Фергюса по разработке месторождений. Повинуясь внезапному импульсу, я открыл дверь и вошел. Там была стойка, а за стойкой - довольно душный офис с одной пишущей машинкой и стенами, заваленными папками. Там был электрический камин и несколько немытых чашек на пыльном столе. Из него вела дверь с именем Роджер Фергюс на ней. Дверь была открыта, и я увидел пустой письменный стол, на котором не было ничего, кроме телефона. Дверь соседнего офиса хлопнула, и девичий голос позади меня произнес: ‘Чем я могу вам помочь?’

‘Я ищу мистера Фергюса’, - объяснил я.

‘Старый мистер Фергюс?’ Она покачала головой. ‘Он уже давно не приходит в офис. Он был болен.’

‘О’. - Я колебался.

"Ваше дело срочное?" Потому что его сын, мистер Генри Фергюс...

‘Нет", - сказал я. ‘На самом деле это был не бизнес — скорее светский визит. Он был большим другом моего дедушки, Стюарта Кэмпбелла.’

Ее глаза загорелись на довольно бледном лице. ‘Однажды я встречался с мистером Кэмпбеллом’. Она улыбнулась. ‘Он был замечательным стариком — настоящий персонаж. В газетах было ужасно много о нем, когда он умер.’ Она поколебалась, а затем сказала: ‘Я позвоню мистеру Фергусу домой. Я уверен, что он хотел бы увидеться с вами, если он достаточно здоров. У него был инсульт, вы знаете. У него парализована вся одна сторона тела, и он очень легко устает.’

Но, по-видимому, все было в порядке. Он бы увидел меня, если бы я подошел прямо. ‘Но медсестра говорит, что вы не должны оставаться больше пяти минут. Ферма Фергюса находится немного за городом, на дальнем берегу реки Боу. Все водители такси знают это.’

Я поблагодарил ее и спустился по лестнице, мимо фотографий нефтяных скважин и стука бегущей ленты и пишущих машинок на втором этаже. Мое внимание привлекла доска объявлений у входа, на которой перечислялись компании, занимающие здание. Второй этаж занимал Генри Фергюс, биржевой маклер. Я смутно задавался вопросом, как фондовая биржа Калгари могла поддерживать бизнес, который казался таким же большим, как большинство лондонских брокерских контор.

Дом Фергуса был низким, раскидистым зданием, похожим на ранчо. Когда мы проезжали мимо конюшен, я увидел нескольких прекрасных негров, которых выводили на тренировку, их одеяла были помечены монограммой RF. Во дворе стояло нечто, похожее на небольшой крытый фургон, на его навесе было написано "Ранчо РФ". ‘Это фургон старика", - сказал мой водитель. ‘Всегда входит в команду для участия в гонках chuck wagon в the Stampede. У него большое ранчо в Дикобразовых холмах. Он начал, когда открывалось поле в Терни-Вэлли. С тех пор я делаю тесто.Уголки его рта опустились, и он усмехнулся. ‘Тем не менее, я полагаю, мы все приходим к одному и тому же концу. Говорят, он долго не протянет.’

Это был слуга, который впустил меня, и меня провели в большой холл, полный трофеев, призов, взятых крупным рогатым скотом и лошадьми на выставках по всей стране. Медсестра взяла на себя заботу обо мне, и меня провели в мрачный кабинет с температурой, как в теплице. Там было несколько книг. Стены были увешаны фотографиями — фотографиями нефтяных вышек, буровых бригад, нефтяных пожаров, панорамы заснеженных гор, лошадей, крупного рогатого скота, ковбоев, гонок на повозках, выставок крупного рогатого скота. И там были сверла, странные куски металла, трофеи от дюжины различных открытий, приносящих доход. Все это я осмотрел с первого взгляда, а затем мой взгляд остановился на мужчине, сидящем в кресле-каталке. Он был крупным мужчиной, широкоплечим, с массивными, скрюченными руками и большой копной седых волос. У него было красивое лицо с кустистыми бровями и манерой вытягивать шею вперед, как у птицы. Его кожа была загорелой и сморщенной от непогоды, но теперь в загаре была очевидна прозрачность, и создавался эффект сухого, сморщенного пергамента. ‘Так ты внук Стюарта’. Он говорил одним уголком рта, другой был скручен параличом. ‘Садись. Он часто говорил о тебе. Возлагал большие надежды на то, что однажды ты будешь управлять нефтяным месторождением для него. Проклятый старый дурак.’ Его голос был на удивление нежным.

‘Пять минут, это все’, - сказала медсестра и вышла.

‘Хочешь выпить?’ Он протянул свою длинную руку к шкафу под ближайшей подставкой стола. ‘Она не знает, что у меня это есть", - сказал он, кивая в сторону двери, через которую прошла медсестра. ‘Не предполагалось, что у него это будет. Генри привозит его контрабандой для меня. Это мой сын. Надеется, что это убьет меня, ’ добавил он со злобным блеском. Он разлил два виски чистыми. ‘Твое здоровье, юноша’.

‘И ваше, сэр", - сказал я.

"У меня их нет’. Он неопределенно махнул левой рукой. ‘Они все слоняются вокруг, ожидая, когда я умру. Вот что происходит, когда ты сколотил состояние.’ Он наклонился вперед, вглядываясь в меня из-под бровей. ‘Вы из Старой Англии, не так ли? Что привело тебя в Канаду? Думаешь, ты собираешься пробурить разведочную скважину в Королевстве?’

‘Похоже, на это не так уж много шансов", - сказал я. ‘Ачесон только что показал мне отчет об этом исследовании’.

‘Ах, да. Жаль. И Блейден был полон энтузиазма. Хороший мальчик, Блейден. Отличный пилот. Наполовину индеец, ты знаешь. Кажется, он не так хорош как геодезист.’ Его голос понизился почти до бормотания. Но он взял себя в руки и сказал: ‘Ну, а теперь, какова цель этого визита?’

‘Вы были другом моего дедушки", - сказал я. ‘Я хотел встретиться с тобой’.

‘Прекрасно’. Он пристально посмотрел на меня. "У тебя есть какие-нибудь финансовые предложения в рукаве?’

‘Нет", - сказал я. ‘ Мне никогда не приходило в голову...

‘Все в порядке.’ Он одарил меня кривой улыбкой. ‘Когда ты стар и богат, ты начинаешь немного подозрительно относиться к мотивам людей. А теперь расскажи мне о себе.’

Я начал рассказывать ему о визите Фозергилла на мои раскопки в Лондоне, а затем внезапно я рассказал ему всю историю, о вердикте Маклин-Харви и моем решении эмигрировать. Когда я закончил, его глаза, которые были закрыты, открылись. ‘Мы прекрасная пара", - сказал он, и ему удалось криво усмехнуться, что каким-то образом заставило меня понять, что в глубине души он все еще был мальчишкой. ‘Итак, теперь они собираются утопить Королевство, а вы здесь, чтобы присутствовать на похоронах. Что ж, может, это и к лучшему. Это не принесло Стюарту ничего, кроме неприятностей. ’ Он слегка вздохнул и закрыл глаза.

Он мне нравился, и из-за этого я чувствовал, что должен урегулировать финансовые обязательства. ‘Я видел Ачесона", - сказал я. ‘Он рассчитается с вами за сумму, которую вы выплатили компании. Но я боюсь, что цена покупки, которую они готовы заплатить, не покроет исследование.’

Он устремил на меня свои серые глаза. ‘Я думал, это не деловой визит", - рявкнул он. ‘К черту деньги. Тебе не нужно беспокоиться об этом. Насколько я понимаю, у тебя нет никаких обязательств. Ты понимаешь? Если вы хотите выбросить хорошие деньги вслед за плохими и пробурить скважину, вы можете идти вперед.’

Я рассмеялся. ‘Я не в том положении, чтобы бурить скважину", - сказал я. ‘В любом случае, ты единственный человек, который мог это сделать. Вам принадлежат права на добычу полезных ископаемых.’

‘ Да. Я забыл об этом. ’ Он взял мой стакан и вернул его вместе с бутылкой и своим собственным стаканом в буфет. Затем он откинулся назад и закрыл глаза. ‘Права на полезные ископаемые’. Его голос был едва слышным бормотанием. ‘Интересно, почему Блейден был таким увлеченным; таким же увлеченным, как Стюарт’. Его левое плечо дернулось в легком пожатии. ‘Я хотел бы увидеть еще одно открытие, которое было бы сделано должным образом, прежде чем я умру. Я хотел бы еще раз показать нос всем этим всезнайкам в крупных компаниях. В Скалистых горах есть нефть.’ Он устало рассмеялся. ‘Что ж, вот оно. Винник - натурал. Он бы не стал ничего вытягивать из меня. Тебе лучше пойти домой, юноша. Ты хочешь, чтобы друзья были рядом с тобой, когда ты умрешь. В любом случае, это одинокий бизнес.’

Вошла медсестра и сказала, что мое время вышло. Я поднялся на ноги. Он протянул мне свою левую руку. ‘Удачи", - сказал он. ‘Я рад, что ты пришел. Если твой доктор Феллер прав, возможно, мы скоро встретимся снова. Тогда у нас будет хорошая беседа, у нас впереди целая вечность.’ Его глаза улыбались; губы были усталыми и скривленными.

Я вышел к своему такси и поехал обратно в отель, воспоминание об этой прекрасной старой оболочке мужчины осталось со мной.

Я поднялся в свою комнату и сел, уставившись на отчет Винника и думая о старике, который был другом моего дедушки. Я мог понять, что он хотел этого единственного окончательного оправдания своего существования, желая доказать, что эксперты ошибаются. Мне нужно было то же самое. Я отчаянно нуждался в этом. Но был отчет, и он сам сказал, что Винник был натуралом. Я думаю, что я уже принял решение подписать договор купли-продажи. Я мог бы сделать это там и тогда, и в таком случае мне не следовало бы сейчас писать эту историю, когда вокруг меня заснеженные вершины и приближается зима. Вероятно, меня следовало тихо похоронить под замерзшим дерном Канады. Но я был голоден, я запихнул бумаги в чемодан и спустился перекусить. Вместо того, чтобы положить ключ в карман, я автоматически передал его на стойке регистрации. Таким тривиальным поступком можно изменить все будущее человека, потому что, когда я вышел из столовой, мне пришлось подойти к столу, чтобы взять его, а за столом сидел невысокий, коренастый мужчина в куртке летчика с дружелюбным лицом под стетсоновской шляпой, покрытой пятнами пота. Он выписывался, и когда я стоял позади него в ожидании, он сказал клерку: "Если парень по имени Джек Харбин спросит меня, скажите ему, что я вернулся в Джаспер. Он может позвонить мне домой.’

‘Хорошо, Джефф", - сказал клерк. ‘Я скажу ему’.

Джаспер! Джаспер был на перевале Йеллоухед, канадских национальных воротах в Скалистые горы и долину реки Фрейзер. Королевство было всего в пятидесяти милях от Джаспера, по прямой. ‘Прошу прощения. Ты едешь на машине?’ Слова вырвались прежде, чем у меня было время обдумать это.

‘Да.’ Он оглядел меня, а затем его лицо расплылось в дружелюбной улыбке. ‘Хочешь прокатиться?’

‘У вас найдется место для меня?’

‘Конечно. Вы можете занять переднее сиденье и всю заднюю часть. Я полагаю, вы из Старой Англии.’ Он протянул руку. ‘Я Джефф Харт’.

‘Меня зовут Уэзерл", - сказала я, сжимая его руку. ‘Брюс Уэзерл’.

‘Ладно, Брюс. Тогда давай побыстрее. Я должен быть в Эдмонтоне ко времени чаепития.’

Все это было сделано под влиянием момента. У меня не было времени думать об Ачесоне, пока я не оказался в большом универсале, катящем на север из Калгари, а потом мне стало все равно. Я приближался на один шаг к Королевству и был доволен тем, что все так и осталось. Звук колес затерялся в снежной пудре, которая кружилась за ветровым стеклом, а передо мной до самого горизонта простирались ранчо. Я откинулся на спинку сиденья и расслабился в тепле обогревателя и ровном гудении двигателя, слушая нежный, ленивый голос Джеффа Харта, устно знакомящий меня с провинцией Альберта.

Мы добрались до Эдмонтона незадолго до шести и сняли номер в отеле Macdonald. Я переместился в другой мир. Там, где Калгари был статичным, устоявшимся, респектабельным городом, Эдмонтон был в движении. Это место бурлило жизнью, захватывающей, экзотической жизнью, которая пришла сюда издалека, из Техаса и дальше — с Юкона и северо-Западных территорий. Оно хлынуло через вестибюли отелей на улицы и в кафе — нефтяники, трапперы, старатели, лесорубы, лесозаготовители, ученые и геодезисты. Это было отправной точкой для освоения Арктики, первым форпостом цивилизации на Аляскинском шоссе. В нем была атмосфера, атмосфера пограничного городка, на который наложился нефтяной бум.

Мы выехали после обеда на следующий день, и примерно в четыре пополудни мы достигли вершины подъема на Джаспер-роуд, и я впервые увидел Скалистые горы, сплошную стену снега, льда и холодных серых скал, простирающуюся на север и юг, насколько хватало глаз. Солнце светило тускло, и на сильном морозе хрустальная стена мерцала и искрилась морозом. И над вершиной этого первого вала поднимались ледяные пики и черные, истерзанные ветром скалы.

‘Неплохое зрелище, да?’ Джефф зевнул. ‘Ты видишь их в нужное время. К концу лета они становятся немного пыльными.’

Мы побежали к усыпанному камнями руслу реки Атабаска и миновали контрольно-пропускной пункт, отмечавший вход в национальный парк Джаспер. Горы сомкнулись над нами, мрачные, продуваемые ветрами вершины, которые торчали мордами из серого камня и белого снега над темным лесом, покрывавшим нижние склоны. Под нами текла река, холодная и молочно-белая от ледников. Теперь на дороге лежал потускневший снег, а в воздухе чувствовалась прохладца. Хотя солнце все еще сияло в голубом небе, его тепло, казалось, не могло проникнуть в эту ледяную долину.

Но хотя это место выглядело мрачным с его темными бревнами, серыми скалами и мертвенной белизной снега, я почувствовал волнение от того, что достиг важной вехи на долгом пути, который я проделал. Теперь я мог видеть железную дорогу, две черные линии, проложенные сквозь снег, взбирающиеся большими изгибами к перевалу Йеллоухед. Этим путем пришел мой дедушка, путешествуя с караваном повозок, запряженных волами, потому что он был слишком беден, чтобы путешествовать по недавно открытой железной дороге.

‘Вы знаете человека по имени Джонни Карстерс?’ Я спросил своего спутника.

‘Конечно. Он перегоняет кучу лошадей и действует как упаковщик для посетителей летом.’

Джефф Харт высадил меня у отеля. Я не мог смотреть ни на какую еду и сразу поднялся в свою комнату. Я чувствовал усталость и одышку. Посмотрев в зеркало, я был потрясен, увидев, каким изможденным было мое лицо, кожа была белой и прозрачной, так что сквозь нее просвечивали вены. Щетина моей бороды, по контрасту, казалась металлически-синей. Я лег на кровать, закурил сигарету и достал из кармана единственную карту, которую мне пока удалось раздобыть, — дорожную карту Esso для Альберты и Британской Колумбии. Оно уже было помято и порвано, потому что я приобрел его в Канадском доме в Лондоне и всю дорогу постоянно вспоминал о нем.

Я знал это почти наизусть. Через двойное стекло окна я мог видеть вершину горы Эдит Кэвелл, одинокую вершину изо льда и снега. Словно холодный палец, оно указывало в холодную синеву неба, предупреждая, что мое наследие не было мягким. Королевство Кэмпбелла находилось чуть более чем в 60 милях к западу по прямой. Лежа там, чувствуя крайнюю усталость своего тела, я задавался вопросом, попаду ли я когда-нибудь туда.

Должно быть, я впал в нечто вроде комы, потому что, очнувшись, обнаружил, что Джефф Харт склонился надо мной и трясет меня за плечи. ‘Господи! Ты заставил меня повернуться, ’ сказал он. ‘Думал, ты никогда не придешь в себя. Ты в порядке?’

‘Да", - пробормотала я и заставила себя спустить ноги с кровати. Я сидел там минуту, тяжело дыша и чувствуя, как кровь стучит в ушах.

"Хотите, я вызову врача?" - спросил я.

‘Нет", - сказал я. "Со мной все в порядке’.

‘Ну, ты так не выглядишь. Ты выглядишь как смерть.’

‘Я в порядке", - выдохнула я, пытаясь отдышаться. ‘Как высоко мы здесь находимся?’

‘ Около трех тысяч пятисот.’ Он склонился надо мной, вглядываясь в меня. ‘Ты действительно плохо выглядишь, Брюс’.

‘ Говорю тебе, со мной все в порядке, ’ раздраженно прошептала я.

‘Конечно, конечно. Вот, взгляни на себя.’

Я поднял голову от своих рук. Он снял зеркало со стены и держал его передо мной. Я уставился на себя. Моя челюсть, казалось, посинела во сне, вены на лбу обозначились глубже, губы были бескровными, а рот открытым, хватающим ртом воздух. Я ударила по зеркалу, выбив его у него из рук. Оно рассыпалось на тысячу осколков на полу.

‘Это обойдется вам в два доллара", - сказал он, пытаясь рассмеяться.

‘Мне жаль", - пробормотала я, довольно глупо уставившись на разбитое стекло.

Все в порядке. Я пойду и приведу доктора.’

Я вскочил на ноги и схватил его за руку. ‘Нет. Он ничего не может с этим поделать.’

‘Но запомни это, парень, ты болен’.

‘Я знаю’. Я подошел к окну и уставился на вершину Эдит Кэвелл, теперь беломраморный монумент на фоне сгущающихся ночных теней. ‘У меня анемия.

Что-то связанное с кровью. Мне не хватает кислорода.’

‘Тогда, я думаю, тебе лучше снова лечь спать’.

‘Нет, со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Просто подожди, пока я умоюсь, а потом мы спустимся в бар’.

Когда мы спускались, вошла группа лыжников. Они были американцами, и их ветровки ярких расцветок создавали яркий всплеск красок на фоне унылого входа в отель. Мы прошли в салун. Это было голое, довольно утилитарное заведение, полное маленьких столиков с мраморными столешницами и неудобных стульев. Зал был заполнен примерно наполовину, в основном рабочие с железнодорожных верфей, их куртки военного образца преобладали над более яркими деревянными куртками и лыжной одеждой. Там не было женщин.

‘Я послал сообщение Джонни, чтобы он встретил нас здесь", - сказал Джефф Харт. Он взглянул на свои часы. ‘Он будет здесь с минуты на минуту’. Подошел бармен. ‘ Четыре кружки пива.

‘Нет", - сказал я. ‘Это на моей совести. И я хочу бренди. А как насчет тебя — у тебя будет короткометражка?’

Джефф рассмеялся. ‘Любой может увидеть, что он родом из Старой Англии", - сказал он бармену. ‘Позвольте мне рассказать вам о привычках канадцев пить на Западе. Это пивная. Женщинам вход воспрещен, нельзя пить стоя и нельзя заказывать больше пинты за раз. Если вы хотите крепкого алкоголя, вы покупаете его в государственном винном магазине и пьете у себя в комнате. Его взгляд метнулся к двери. ‘А вот и Джонни теперь. Сделай шесть кружек пива, будь добр, Джордж. Джонни. Это Брюс Уэзерл!’

Я обнаружил, что смотрю на мужчину с узкими бедрами в куртке из овчины и потрепанном стетсоне. У него было доброе лицо, загорелое ветром и солнцем, а в его глазах был отсутствующий взгляд, как будто они постоянно искали далекую вершину. Его веки казались лишенными ресниц и были слегка припухшими, как будто он с рождения всматривался в снег и ветер. ‘Я понимаю, что ты спрашиваешь обо мне, Брюс?’ Он улыбнулся и взгромоздился на стул с непринужденностью человека, который большую часть своего времени сидит на лошади. ‘Наверное, я не привык бывать в таких низкопробных местах, как это’.

‘Не обращай на него никакого внимания", - сказал Джефф. ‘Старый койот является сюда каждую ночь’.

‘Чего ты хочешь — лошадей?’ У него была мягкая, ленивая улыбка, от которой в уголках рта и глаз появлялись морщинки.

‘Я здесь не по делу", - сказал я. ‘Я просто хотел с тобой познакомиться’.

‘Это действительно мило с твоей стороны’. Он улыбнулся и ждал.

‘Вы знали старика по имени Стюарт Кэмпбелл, не так ли?’

‘Король Кэмпбелл? Конечно. Но теперь он мертв.’

‘Я знаю. Ты был одним из тех, кто нашел его тело.’

‘Я думаю, это так’.

‘Не могли бы вы рассказать мне об этом?’

‘Конечно’. Его глаза слегка сузились, и он нахмурился. ‘Ты газетчик или что-то в этом роде?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я внук Кэмпбелла’.

Его глаза широко раскрылись. ‘Его внук!’ Он внезапно улыбнулся. У него была самая мягкая, нежная улыбка, которую я когда-либо видел на лице мужчины. ‘Так, так — внук короля Кэмпбелла’. Он перегнулся через стол и сжал мою руку. И Джефф Харт похлопал меня по плечу. ‘Какого черта ты не сказал, кто ты такой? Я бы никогда не позволил тебе остановиться в отеле, если бы знал.’

Подошел бармен с шестью полупинтовыми бокалами пива. ‘Сделай все так же еще раз, Джордж", - сказал упаковщик, раздавая пиво.

‘Ты знаешь правила, Джонни’.

‘Конечно, хочу, но мы празднуем. Знаешь, кто это, Джордж? Внук короля Кэмпбелла.’

‘Ты не говоришь’. Бармен вытер руку о фартук и протянул ее мне. ‘Рад с вами познакомиться. Почему я помню то время, когда старый Кэмпбелл останавливался в Джаспере — помнишь, Джонни? За Желтоголовым было сильное падение. Ему пришлось задержаться на воскресенье, и они заставили его прочитать урок.’

‘Конечно, я помню. Думаю, это был единственный раз, когда они затащили меня в это место.’

‘Да, я тоже. И это был, пожалуй, единственный раз, когда им пришлось вывешивать объявления о посещении дома за дверью.’

‘Это уж точно’. Джонни Карстерс рассмеялся. ‘А теперь принеси это пиво, Джордж. Мы закончим к тому времени, как ты вернешься.’ Он повернулся ко мне. ‘Что привело тебя сюда? Ты его наследник или что-то в этом роде?’

Я кивнул.

Он улыбнулся своей ленивой улыбкой. ‘Думаю, он не так уж много тебе оставил. Что происходит с Королевством? Теперь оно принадлежит тебе?’

‘ Да.’

‘Так, так’. Улыбка стала шире, превратившись в озорную ухмылку. ‘У тебя вся нефть в Скалистых горах, Брюс’.

‘Ты собирался рассказать мне, как ты нашел его тело", - напомнил я ему.

‘Да.’ Он откинулся на спинку стула, насыпал соли в один из своих стаканов с пивом и выпил его. ‘Странная штука", - сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. ‘Он был прекрасен и щеголеват, когда мы приехали туда. А неделю спустя он был мертв.’

‘Что случилось?’ Я спросил.

‘Ну, это было так далеко. Я таскал за собой пару американцев большую часть двух месяцев. Они были альпинистами и писали материал для журналов в Штатах.’ Он достал маленький белый хлопковый пакетик с табаком и скрутил себе сигарету. ‘Ну, мы загнали наших лошадей в дом Кэмпбелла и отправились на юг через Джилли. Нас не было около недели, а когда мы снова приехали в Королевство, шел сильный снег. Я понял, что что-то не так, как только услышал лошадей. Кроме того, ни из одной из труб не шел дым , и следов на снегу снаружи тоже не было. У всего этого места был мертвый вид. Старик лежал лицом вниз на полу прямо за дверью, как будто он изо всех сил пытался выбраться наружу и принести несколько поленьев. Судя по состоянию конюшни, я думаю, он был мертв около трех дней.’

‘Как вы думаете, что стало причиной его смерти?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Наверное, от старости. Или, может быть, у него был инсульт и он умер от холода. Надеюсь, когда дойдет до моей очереди, я поступлю так же. Никакой суеты, никаких болезней — и никаких сожалений. До самого конца он верил, что там, наверху, есть нефть.’

Он снова зажег окурок своей сигареты и откинулся назад, его глаза были полузакрыты. ‘Ты когда-нибудь слышал, как он играет на свирели, Брюс?’

Я покачал головой. "Я встречался с ним всего один раз. Это было в Англии, и он только что вышел из тюрьмы.’

Его песочного цвета брови слегка приподнялись. ‘Значит, тюремные истории были правдой, да? Это была единственная история, которую я когда-либо слышал от него более одного раза — это и о нефти. Может быть, они оба верны, и ты самый богатый человек по эту сторону 49-й параллели.’ Он рассмеялся. ‘В Скалистых горах есть нефть. Шутка ли, Джефф, если бы это было правдой, разве не так было бы сейчас?’ Он наклонился ко мне. ‘Так всегда заканчивались вечера — старик стучал кулаком по столу, свирепо смотрел на своих посетителей сквозь спутанные седые волосы и ревел, что в Скалистых горах есть нефть, которую можно добыть. Он рассмеялся и покачал головой. ‘Но он умел играть на свирели’.

Он снова откинулся назад и потер рукой глаза. ‘Я вспоминаю один вечер несколько лет назад; было очень тихо, и он вышел из дома на ранчо, когда солнце садилось, и начал маршировать взад и вперед, играя на свирелях. Звук был чистым и тонким, и все же он возвращался с гор, как будто все горцы, которые когда-либо жили, собрались там, на вершинах, и все они дули, чтобы выбить из своих труб ад. И когда он сыграл The Campbells are Coming, миллион Кэмпбеллов, казалось, ответили ему. Думаю, это была самая странная вещь, которую я когда-либо слышал.- Он наклонился вперед и поднял свой бокал. ‘Ваше здоровье!’

Я поднял свой бокал, думая о фотографии моего дедушки и Королевства, которую он мне подарил. ‘Как мне туда добраться?’ Я спросил.

‘До Королевства?’ Джонни покачал головой. ‘Ты еще какое-то время не доберешься туда - пока не растает снег’.

‘Когда это будет?’

‘О, примерно через месяц, я думаю’.

‘Я не могу ждать так долго", - сказал я.

Глаза Джонни сузились, когда он посмотрел на меня. ‘Ты, кажется, чертовски спешишь’.

‘Да", - сказал я.

‘Что ж, Макс Тревидиан мог бы пригласить тебя. Он выступает в роли упаковщика и гида по всему городу Come Lucky. Но это была бы тяжелая поездка, а он в любом случае злобный криттур. Что касается меня, я бы не стал смотреть на это, пока не растает снег. Но тогда от меня мало толку без пони. Прошлой осенью у него была дьявольская работа.’

Я достал из кармана карту с загнутыми углами и расстелил ее на столе. ‘Ну, и как мне все-таки добиться, чтобы мне повезло?’ Я спросил.

Джонни вгляделся в него и покачал головой. ‘Карты не по моей части’, - сказал он. ‘Я ориентируюсь на внешний вид страны’.

Именно Джефф дал мне информацию, которую я хотел.

"Вам придется доехать на "Континентале" до Эшкрофта. С этого момента это поездка на машине через 150 Mile House, Hydraulic, Probably и Keithley Creek. Как ты думаешь, Джонни, дороги будут открыты?’

Джонни Карстерс пожал плечами. "Зависит от "чинука". Если будет дуть, то ты можешь найти кого-нибудь, кто проведет тебя через это.’

Я поблагодарил его и сложил карту.

Он посмотрел на меня, и его рука сомкнулась на моей руке. ‘Ты больной человек, Брюс. Прислушайся к моему совету. Подождите месяц. Еще слишком рано для путешествий по горам, кроме как по железной дороге. Ты не согласен, Джонни?’

‘Конечно, конечно. По крайней мере, я бы не стал этого пробовать.’

‘Я не могу ждать так долго", - пробормотал я.

‘Будь благоразумен’, - умолял Джефф. ‘Мы с Джонни долгое время жили в этой стране’.

‘Я должен подняться туда", - настаивал я.

‘Что ж, тогда подожди месяц’.

‘Я не могу’.

‘Почему, черт возьми, нет?’

‘ Потому что... ’ Тут я остановился. Я не мог просто сказать им, что у меня не так много времени.

‘Позволь ему выяснить это самому, Джефф.’ Голос Джонни был хриплым от гнева. ‘Некоторых людей просто ругают. Им пришлось учиться на горьком опыте.’

‘Дело не в этом", - быстро сказал я.

‘Хорошо, тогда — в чем дело? К чему эта позолоченная спешка?’

‘Это не твое дело’. Я поколебался, а затем добавил: ‘Мне осталось жить всего два месяца’.

Они уставились на меня. Глаза Джонни изучали мое лицо, а затем неловко опустились. Он достал табак и сосредоточился на сворачивании сигареты. ‘Мне жаль, Брюс", - мягко сказал он. Привыкший иметь дело с животными, я думаю, он прочитал правду мнения Маклина-Харви в моих чертах. Но Джефф был механиком. ‘Откуда ты знаешь?’ - спросил он. ‘Ты не можешь знать ничего подобного’.

‘Ты можешь, если у тебя рак желудка’. Мой голос звучал резко. ‘У меня был лучший мужчина в Лондоне. Он дал мне максимум шесть месяцев. Анемия вторична, ’ добавил я. Я поднялся на ноги. Мои губы неудержимо дрожали. ‘Спокойной ночи", - сказал я. ‘И спасибо за вашу помощь’. Я не хотел, чтобы они видели, что я был напуган.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Той ночью я часами лежал без сна, пытаясь отдышаться и глядя на замерзший лунный свет, поблескивающий на белой игле Эдит Кэвелл. Теперь я могу это признать — я был напуган. Мысль о том, что я мог бы за несколько месяцев сделать то, что не удалось моему дедушке за тридцать с лишним лет, перенесла меня через первое препятствие шока и преодолела 5000 миль земной поверхности. Теперь, когда эта идея была окончательно разрушена, казалось, что земля ушла у меня из-под ног. Но чем больнее у меня было на сердце, тем решительнее я становился достичь Королевства Кэмпбелла. Как собака, я хотел заползти в какое-нибудь безопасное убежище, чтобы умереть, подальше от любопытных глаз моих собратьев.

На следующий день Джефф Харт и Джонни Карстейрс оба спустились после обеда, чтобы проводить меня. Они не спрашивали меня, как у меня дела, и старательно избегали смотреть на меня. Они настояли на том, чтобы нести две мои рукоятки и шли по обе стороны от меня, как будто боялись, что я умру прямо на них. ‘Черт возьми, ’ прорычал Джефф, ‘ если бы это было на месяц позже, я бы сам переехал тебя’. Холодный ветер швырял нам в лица клубы снежной пудры.

Они проводили меня до моей кареты и оставили сигареты и журналы, как посетители оставляют цветы в комнате больного. Когда поезд тронулся, Джонни позвал меня: "В любое время, когда тебе понадобится помощь, Брюс, прямо здесь, в Джаспере, есть пара приятелей, к которым ты можешь обратиться’.

‘Мы как-нибудь заглянем к вам’, - добавил Джефф.

Я помахал рукой в знак подтверждения и, наблюдая, как черные очертания станции исчезают в гонимом ветром снегопаде, почувствовал комок в горле. Чувство одиночества снова охватило меня, и я вернулся на свое место.

Поезд, пыхтя, с трудом въехал в мир девственно-белого цвета. Нашим единственным контактом с внешним миром были две черные нити линии, тянущиеся обратно в прерии. Горы сомкнулись вокруг нас, чудовищные белые очертания, испещренные тут и там черными выступами истерзанных ветром скал.

Поезд неумолимо продвигался на юг, через Тандер-Ривер, Редсэнд, Блу-Ривер и Ангушорн. В Коттонвуд Флэтс начался дождь, и с наступлением сумерек мы подъехали к Берч-Айленду, и я впервые увидел участок дороги, свободный от снега.

Мы добрались до Эшкрофта незадолго до полуночи. Все еще шел дождь. Темнота была полна шума воды, и огромные кучи грязного снега заполняли двор журчащими ручейками. Когда я спросил в отеле о дорогах, мне сказали, что они были открыты в течение последних двух дней. Я чувствовал, что тогда мне улыбнулась удача, и ничто не могло меня остановить. На следующее утро я купил пару хороших водонепроницаемых ботинок и обошел местные гаражи. Мне не изменила удача. У одного из них я обнаружил забрызганный грязью "Форд", заправляющийся бензином, лесоруб, направляющийся в Принс-Джордж. Он подвез меня до дома 150 Mile House. В стране вода лилась из каждой расщелины, ручьи были ревущими потоками, и мы прокладывали себе путь через каменные обвалы и небольшие лавины. Нам потребовалась большая часть дня, чтобы преодолеть 100 с лишним миль до 150-Майл Хаус.

Я провел там ночь, а утром меня подвезли до гидравлического. К тому времени дождь превратился в мокрый снег. Я возвращался в высокие горы. После двух-трех часов ожидания и небольшого ланча фермерский грузовик отвез меня в Кейтли-Крик. Когда я приехал, было темно. Страна была покрыта глубоким снегом, и стоял сильный мороз. Я забрался в постель, чувствуя себя мертвым для всего мира, и впервые за несколько месяцев спал как убитый.

Я проспал ровно до одиннадцати часов и был разбужен новостью, что упаковщик прибыл из Come Lucky и уедет после обеда. Дул слабый шторм и шел сильный снег. Мне подали стейк и две яичницы-глазуньи, а когда я собрал вещи и оплатил счет, меня вывели и представили здоровенному, как бык, мужчине, который загружал продукты в бывшую армейскую машину весом в пятнадцать центнеров.

Мы выехали из Кейтли сразу после двух, скрежет цепей был приглушен мягким снегом. Видимость была очень плохой, снег валил позади нас и пролетал мимо окон, пока мы медленно ехали по неровной трассе. Я взглянул на своего спутника. Он был закутан в огромную медвежью шубу, на голове у него была меховая шапка-ушанка и большие кожаные перчатки. Его лицо было цвета красного дерева. У него были толстые, отвисшие губы, и он постоянно слизывал струйку слюны, которая стекала из уголков его рта. У него был широкий и плоский нос, а маленькие глазки вглядывались в темноту из-под широкого лба, который быстро скрывался под кепкой русского покроя. Его огромные руки вцепились в руль так, как будто ему приходилось бороться с грузовиком на каждом ярде пути. ‘Ты живешь в Come Lucky?’ Я спросил его.

Он хмыкнул, не отводя глаз от дорожки.

‘Я полагаю, там есть отель?’

На этот раз ворчание сопровождалось кивком. На этом я успокоился и сонно расслабился под шум двигателя в кабине.

Долгое время мы бежали по миру девственной белизны, между нагромождениями снежных насыпей, где дорога была очищена от сугробов, и только случайная черная линия ручья нарушала монотонность. Затем мы поднимались, и постепенно лес сомкнулся вокруг нас. Снег больше не летел мимо окон кабины. Деревья были неподвижны и черны. Я смутно задавался вопросом, почему тропа, ведущая к Везению, была расчищена от снега, но я был слишком сонным, чтобы расспрашивать водителя. Оно было открыто, и это было все, о чем я заботился. Я был на последнем этапе своего путешествия.

Я попытался представить, каково было здесь, наверху, менее ста лет назад, когда была золотая лихорадка Карибу и эти русла ручьев были переполнены людьми со всех концов света. Но это казалось невозможным. Это была просто пустыня из снега, гор и леса.

Через полчаса снегопад прекратился. Мы неуклонно поднимались вдоль черных вод Маленькой реки. Покрытые лесом горные склоны круто вздымались надо мной, и я на мгновение увидел высоко над нами косматую вершину скалы, наполовину скрытую облаками. Я взглянул на своего спутника, и внезапно мне пришло в голову, что это, возможно, тот самый упаковщик, о котором говорил Джонни Карстерс. ‘Тебя зовут Макс Тревидиан?’ Я спросил его.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Да, это мое имя’. Казалось, он на мгновение задумался, откуда я это знаю, а затем снова обратил свое внимание на трек.

Итак, это был тот человек, который мог отвезти меня в Королевство Кэмпбелла до того, как растает снег. ‘Ты знаешь Королевство Кэмпбелла?’ Я спросил его.

‘Королевство Кэмпбелла!’ В его голосе прозвучал внезапный неистовый интерес. ‘Почему ты спрашиваешь о Королевстве Кэмпбелла?’ ‘Я хочу подняться туда’.

‘Почему?’

По какой-то причине я не хотел говорить ему, почему. Я уставился в боковое окно. Теперь мы бежали вдоль берега небольшого озера. Все это было заморожено, и плоская поверхность льда была покрыта снежной пылью.

‘Почему ты хочешь отправиться туда?’ он спросил снова.

‘Я слышал об этом, вот и все", - неопределенно ответил я, удивляясь, почему упоминание о Королевстве Кэмпбелла так внезапно вывело его из тактичного молчания.

‘Почему ты идешь в Come Lucky, а? Еще слишком рано для посетителей. Вы нефтяник?’

‘Нет", - сказал я.

‘Тогда зачем ты пришел?’

‘Это мое дело", - ответил я, раздраженный его детской настойчивостью.

Он хмыкнул.

‘Что заставило вас спросить, был ли я нефтяником?’

‘Нефтяники приезжали сюда в прошлом году. Высоко в горах жил старый дьявол, который думал, что там есть нефть.’ Внезапно он начал смеяться, это был великолепный, глубокий горловой звук. ‘Проклятый старый дурак! Все, что они нашли, были камни. Я мог бы сказать им, что там нет нефти.’

‘Откуда ты знаешь?’

‘Откуда я знал?’ Он сердито уставился на меня.

‘Почему ты так уверен?’

‘Потому что он мошенник’, - прорычал он. ‘Грязный, лживый, ублюдочный старик, который всех обманывает’. Его голос внезапно повысился до писка, и его маленькие глазки горячо уставились на меня. ‘Спроси у моего брата’.

Его слова вернули меня в детство, к насмешкам, от которых я страдал. ‘Ты имеешь в виду Кэмпбелла, не так ли?’

‘Ar. Кэмпбелл.’ В том, как он произносил это имя, была невероятная вибрация ненависти. ‘Король Кэмпбелл! Ты поэтому пришел сюда — увидеть Кэмпбелла?’ Он рассмеялся. ‘Потому что, если у вас есть, вы зря потратите свое время. Он мертв.’

‘Я знаю это’.

‘Тогда зачем ты пришел, а?’

Я начинал понимать, что имел в виду Джонни Карстейрс, когда сказал, что этот человек - злобный криттур. Я не ответил ему и больше не задавал никаких вопросов. Это было похоже на путешествие с животным, в котором ты не совсем уверен, и дальше мы ехали молча.

Когда начали опускаться сумерки, мы вышли на берег узкого озера. Во главе всего этого стоял Лаки. Я впервые увидел это место, когда мы выскользнули из леса на берег озера. Город был наполовину занесен снегом, темная кучка лачуг, цепляющихся за голые, покрытые снегом склоны горы и наклоняющихся к озеру, как будто их вот-вот снесет лавина. За ним узкое ущелье врезалось обратно в горы и терялось в серой пелене облаков. Дорога, казалось, продолжалась вдоль берега озера и вела в ущелье. Однако мы повернули направо, к Счастью, и остановились у длинной низкой лачуги, бревна которой были обшиты желтыми досками из необработанной сосны. На одной из дверей висела табличка — Транспортная компания Треведиана: Офис. Это было настолько далеко, насколько была расчищена дорога в Come Lucky. Из железной трубы струился дымок. Хлопнула дверь, и толстый китаец вразвалку вышел нам навстречу. Он и Макс Тревидиан исчезли в кузове грузовика и начали выгружать припасы. Я стоял вокруг и ждал, и вскоре два моих захвата были брошены в снег у моих ног. Китаец высунул голову из кузова грузовика. ‘Ты остаешься здесь?’ - спросил он.

- Это тот самый отель? - спросил я.

‘Нет. Это ночлежка для мужчин, работающих на дороге вверх по Тандер-Крик.’

‘ Где находится отель? - спросил я. Я спросил.

"Вы имеете в виду заведение мистера Мака — "Золотой теленок"?" Он указал на занесенную снегом улицу. ‘Вы найдете там, наверху, с правой стороны’.

Я поблагодарил его и поплелся по снегу в город Come Lucky. Это была единственная улица, ограниченная с обеих сторон лачугами, обшитыми непогодой. Среди них были разбросаны бревенчатые домики из ободранной сосны Джек. Место казалось пустынным. Вокруг не было ни души, и только в двух случаях я видел дым, идущий из уродливых жестяных труб. Крыши многих лачуг провалились внутрь. У некоторых были вырваны окна, рамы и все остальное. Двери стояли, гниющие на своих петлях. Необработанные доски были серыми от времени и влажными от влаги. Обрывки бумаги, одиноко свисавшие с щиты и едва различимые надписи над пустыми магазинами и салунами возвещали о цели, для которой первоначально была собрана рассыпающаяся связка дерева. В баре "Король Гарри" все еще висел потрепанный временем портрет английского короля, а по соседству висела медная табличка доктора, теперь представляющая собой зеленый прямоугольник разлагающегося металла. Деревянные тротуары возвышались над уровнем снега - безумное изобретение с бессистемным дизайном и сомнительной безопасностью. Казалось, что оно построено на сваях. На самом деле все это место было построено на сваях, и оно наклонилось вниз по склону к озеру, как будто напор берегового ветра выдвинул его наружу, как непрочный карточный домик. Кое-где лачуги скреплялись кусками упаковочных ящиков и грубо обтесанных досок; свидетельства человеческого существования. Но в основном Come Lucky представлял собой прогнившее нагромождение пустых лачуг.

Это был мой первый взгляд на город-призрак.

"Золотой теленок" был, пожалуй, самым большим зданием в этом месте. Выцветшая позолоченная надпись гласила название заведения, а под ней я смог разобрать слова: "Если для вас это город веселья, то это лучшее место во всем Карибу". И там была фотография теленка, теперь серого от возраста. Тротуар здесь был сплошным, а крыша образовывала что-то вроде веранды со стороны улицы.

Дверь отеля открывалась прямо в огромный зал бара. Сам бар тянулся вдоль всей стены, а за ним были пустые полки, подпертые пятнистыми зеркалами. Там были выцветшие фотографии обнаженных и почти обнаженных женщин и пожелтевшие счета, рекламирующие местные мероприятия прошлых лет. Несколько столов с мраморными столешницами и расшатанных стульев, пианино в железной раме и барабанная печь, которая ревела у противоположной стены, занимали небольшую часть въевшегося в грязь пола. В комнате было тепло, но в ней чувствовалась казарменная пустота, которая только усиливалась признаками некогда эдвардианской элегантности.

Двое стариков, игравших в карты за столом у плиты, повернулись и уставились на меня. Над ними была фотография чувственной юной красавицы периода кан-кан. В соответствующих местах были добавлены карандашные штриховки, и ей подрисовали усы. Грубость этого блюда, однако, породила лишь предположения относительно обстоятельств, при которых были добавлены украшения. Я поставил свои сумки на пол и придвинул стул к плите. Тепло в комнате уже растопило снег на моей ветровке. От моих брюк шел пар. Я снял верхнюю одежду и откинулся назад, позволяя теплу проникать в мое тело. Я чувствовал смертельную усталость.

Двое стариков продолжали пялиться на меня. Они выглядели грустными и удивленными. Их усы поникли. - Отель открыт? - спросил я. Я спросил их.

Шок от того, что им задали вопрос, был, по-видимому, слишком сильным для них. Один из них неуверенно моргнул, другой кашлянул. Как будто они поняли мысли друг друга, они молча повернулись и продолжили свою игру.

За плитой была дверь, а рядом с ней кнопка звонка. Я заставил себя подняться на ноги и позвонил. В глубине здания раздался звонок, и по деревянному полу коридора зашаркали тапочки. Дверь медленно открылась, и вошел пожилой китаец. Он остановился передо мной и бесстрастно уставился на меня с застывшей улыбкой, обнажившей коричневые от гниения зубы. Он был маленьким сморщенным человечком с обезьяньим лицом. Его одежда висела на нем, как куча тряпья, и он носил бесформенную матерчатую кепку. На его ногах была пара потрепанных ковровых тапочек. ‘Ты чего-нибудь хочешь?’

‘Да", - сказал я. ‘Я бы хотел снять комнату на ночь’.

‘ Я приведу мистера Мака. ’ Он зашаркал прочь, и я снова сел.

Через некоторое время дверь открыл мужчина с суровым лицом, чье длинное тело было сутулым в плечах. Он был лысым, за исключением бахромы серо-стальных волос. Его веки и уголки рта опустились. У него была внешность довольно пожилой цапли, и он оглядел меня с безразличием человека, который повидал много путешественников и ничему не удивляется.

"Вы мистер Мак?" - спросил я. Я спросил его.

Казалось, он обдумывает вопрос. ‘Меня зовут Макклеллан", - сказал он. ‘Но большинство людей здесь зовут меня Мак. Мне сказали, что ты хочешь комнатные тапочки. ’ Он вздохнул. ‘О да, осмелюсь сказать, мы справимся с этим. Судя по звуку твоего голоса, ты из Старой Родины.’

‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Брюс Уэзерл. Я только что прибыл из Англии.’

‘Что ж, в это время года для нас немного воздушно, мистер Уэзерл. Обычно мы не рассчитываем на посетителей, пока рыбаки не приплывут с побережья примерно в конце июня. Но у нас уже остался инженер, так что один месяц ничего не изменит. Ты не против поесть на кухне вместе с семьей?’ ‘Конечно, нет’.

В комнате, куда он меня привел, было пусто, за исключением самого необходимого: железной кровати, умывальника, комода и стула. Текст — Угости меня бутылками, утешь меня яблоками; ибо я устал от любви — был единственным украшением на облупившейся краске стен с деревянными перегородками. Но в комнате было чисто, и кровать выглядела удобной.

В отеле был режим фермерского хозяйства, и у меня едва хватило времени умыться и распаковать свои вещи, прежде чем старый китаец позвал меня пить чай. К тому времени, как я спустился, вся семья Макклеллан была в сборе на кухне, огромном помещении, предназначенном для того, чтобы накормить бурлящее население Come Lucky в его лучшие дни. Кроме старика и его сестры Флоренс Макклеллан, там был его сын Джеймс и его семья — его жена Полин и двое их детей, Джеки девяти лет и Китти шести с половиной. Джеймс Макклеллан был маленьким, жилистым человеком. Проницательные голубые глаза смотрели из-под опущенных век его отца, а его нос был таким же резко очерченным, как клюв ястреба. Выражение его лица было угрюмым, почти кислым, и когда он говорил, что случалось редко, в нем чувствовалась резкость горячего, вспыльчивого человека. Полин была наполовину француженкой, черноволосой и пышногрудой, с привлекательным акцентом и широким ртом. Она смеялась слишком часто, показывая большие белые зубы.

За большим, выскобленным столом из сосен сидел еще один человек, коренастый мужчина лет сорока с жесткими, заостренными чертами лица и песочного цвета волосами, которые торчали дыбом на голове и тыльной стороне больших рук. Его звали Бен Кризи, и он был представлен мне как инженер, который строил дорогу вверх по Тандер-Крик. Обед был приготовлен и подан старым китайцем. Он перебрался на золотые прииски из китайского квартала Ванкувера во время Первой мировой войны и с тех пор жил в отеле.

За едой никто не произнес ни слова, даже дети. Еда была серьезным делом. У нас был суп из моллюсков и стейки, а для тех, кто хотел попить, был кувшин молока.

‘Вы мало едите, мистер Уэзерл", - сказала Полин Макклеллан. ‘Мясо, оно жесткое? Я принесу тебе еще один стейк, если хочешь.’

‘Нет", - сказал я. ‘Нет, я просто не голоден’.

Весь стол уставился на меня, как будто я был каким-то странным уродом. За яблочным пирогом последовал крем из большой миски на столе. К пирогу подали кофе. После ужина мужчины подошли к раскаленной плите, сели и закурили, пока женщины убирали посуду.

Старина Мак и его сын разговаривали о скоте, а я откинулся на спинку стула с полузакрытыми глазами, поддаваясь теплу. Я узнал, что Джеймс Макклеллан управлял гаражом в Кейтли-Крик и выращивал часть. высадитесь на другой стороне озера.

‘И что привело вас к тому, что вам повезло в это время года, мистер Уэзерл?’ - внезапно спросил меня старик.

Вопрос вырвал меня из задумчивости. Он смотрел на меня, его опущенные веки почти скрывали глаза, его морщинистое лицо было наполовину скрыто дымом от шиповника с коротким стеблем. ‘Ты знаешь место неподалеку отсюда под названием Королевство Кэмпбелла?’ Я спросил его.

‘Да’. Он кивнул, ожидая, что я продолжу.

‘Я пришел взглянуть на это", - сказал я.

Они молча смотрели на меня с любопытством.

‘Как мне туда попасть?’ Я спросил.

‘Лучше спроси Бена’. Старик повернулся к Кризи.

‘Ты знаешь, какой снег в верховьях ручья, Бен?’

‘Конечно. Это довольно глубоко. В любом случае, он не мог пережить падение, пока все не прояснится.’

‘Почему ты хочешь отправиться в Королевство?" - спросил младший Макклеллан.

Было что-то в том, как он задал вопрос, что заставило меня заколебаться. ‘Я просто хотел взглянуть на это", - сказал я. Я повернулся к Кризи. ‘Ведет ли эта дорога, которую вы строите, к Королевству?’

‘Да’.

‘Для чего это?’

‘В любом случае, это не для удобства туристов’.

Старина Мак прочистил горло. ‘Вы говорили мне, мистер Уэзерл, что приехали прямо из Англии?’ Я кивнул. Тогда как получилось, что название "Королевство Кэмпбелла" так вертится у тебя на языке?’

‘Я внук Кэмпбелла", - сказал я.

Они уставились на меня в изумлении. ‘Его внук, вы сказали?’ Старик наклонился вперед, уставившись на меня, и в его тоне было недоверие.

‘ Да.’

‘Ты не совсем похож на него внешне. Он был крупным мужчиной — широким в плечах и жестким.’ Он медленно покачал головой. ‘Ох, хорошо, мужчина не несет полной ответственности за своих родных и близким, я полагаю. Так вы пришли посмотреть на Королевство?’

Я кивнул.

Джеймс Макклеллан резко наклонил голову вперед. ‘Почему?’

В том, как он поставил вопрос, была внезапная жестокость.

‘Почему?’ Я уставилась на него, удивляясь напряженности выражения его лица. ‘Потому что оно принадлежит мне’.

‘Принадлежит тебе!’ Он уставился на меня, не веря своим глазам. ‘Но это место продано. Они продали его, чтобы заплатить долги старого Кэмпбелла.’ Он взглянул на своего отца, а затем снова на меня. ‘Оно было продано горнодобывающей и девелоперской компании Ларсена’;

- "Горнорудная компания Ларсена"? - спросил я. Это имя было недавно нарисовано на матовой двери кабинета Генри Фергюса. ‘У меня было предложение от одной компании", - сказал я. ‘Но я отказался от этого’.

‘Ты отказался от этого!’ Макклеллан выбил из-под него стул, когда он рывком поднялся на ноги. ‘ Но... ’ Он остановился и медленно посмотрел на Кризи. ‘Нам лучше пойти и перекинуться парой слов с Питером’. Другой кивнул и поднялся на ноги. ‘Ты уверен, что ты действительно наследник Кэмпбелла?" - спросил он меня.

‘Это как-то связано с тобой?’ Я был немного неуверен, встревожен жестокостью его реакции. Он выглядел испуганным.

‘Клянусь Богом, это так", - сказал он. ‘ Если... ’ Он, казалось, взял себя в руки. ‘Вы все еще являетесь законным владельцем собственности, не так ли?’

Я кивнул.

‘Ты можешь это доказать?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘У тебя есть с собой что-нибудь, чтобы показать, что ты действительно владелец этого места?’

Он казался таким чертовски обеспокоенным, что я достал свою записную книжку и показал ему телеграмму, полученную от Ачесона в поезде. Он почти вырвал это у меня из рук, и я мог видеть, как шевелятся его губы, когда он читал это. ‘Ты видел Ачесона?’ Его руки слегка дрожали, а лицо было серым, когда он посмотрел на меня сверху вниз.

‘ Да.’

‘Что ты решил?’

‘Я сказал, что подумаю об этом, и пришел сюда. Почему?’

‘Христос Всемогущий!’ - выдохнул он. ‘ Это значит... ’ Он замолчал и перевел взгляд на окно, как будто там было что-то, на что он хотел посмотреть. Но стекла были темными квадратами, отражающими интерьер кухни.

‘Могу я взглянуть на это?’ Кризи протянул руку, и Макклеллан передал ему телеграмму. Он прочитал это от начала до конца, а затем сказал: "Да, нам лучше сразу увидеть Питера’. Он вернул квитанцию Макклеллану, который спросил меня, может ли он ее одолжить.

‘Ты можешь оставить это себе, если хочешь’, - сказал я. ‘Но в чем проблема?’

‘Ничего", - быстро ответил он. ‘Совсем ничего. Мы просто думали, что заведение продано, вот и все. ’ И он поспешил из комнаты, сопровождаемый Кризи.

Я повернулся и в изумлении уставился им вслед. ‘Что все это значило?’ Я спросил старика. Он все еще сидел там, набивая табак в свою трубку.

С минуту он ничего не говорил, а когда раскуривал трубку, пристально смотрел на меня поверх пламени спички. ‘Итак, ты наследник Кэмпбелла и законный владелец Королевства", - пробормотал он. ‘Что привело тебя в такую даль из Старой Страны?’

‘Я хотел увидеть это место’.

‘Ты, конечно, не будешь таким же безмозглым, как старик?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘У Кэмпбелла была нефтяная лихорадка, как у некоторых людей малярия. Если бы ему повезло, он мог бы стать великой фигурой. Как это было... ’ Он пожал плечами.

‘Вы хорошо его знали?’ Я спросил.

‘Да, примерно так же, как и любой мужчина в этом городе. Но узнать его было не так-то просто. Уединенный тип криттура со вспыльчивым характером. Он говорил очень быстро и яростно, и у него был убедительный язык, черт бы его побрал.’ Он вздохнул и покачал головой. ‘Река нефти была просто сном, я полагаю’. Он посмотрел на меня, а затем резко спросил: ‘Что бы ты планировал делать с Королевством теперь, когда ты приехал сюда?’

‘Я думал, что мог бы жить там, наверху", - сказал я.

‘Живи там, наверху!’

"Там жил мой дедушка", - напомнил я ему.

‘Да. Почти двадцать лет старый Кэмпбелл жил там.’ В его голосе звучала горечь, и он выплюнул кусочек табака. ‘Не будь дураком, парень", - сказал он. ‘Королевство - не место для тебя. И если вы ищете нефть, вы ее не найдете, поскольку многие из нас в этом городе научились этому на собственном опыте. В этих горах нет нефти. Исследование Блейдена доказало это раз и навсегда. Это место не стоит и двух центов. Ох, там нужно немного заняться скотоводством. Люцерна хорошая, и если чинук задует, то нет необходимости таскать корм. Но это не всегда взрывается."Он поднялся на ноги, подошел и встал надо мной. ‘Это не твоя страна", - сказал он, протягивая костлявую руку и сжимая мое плечо. ‘Это суровая страна, и она нелегко принимает незнакомцев’.

Я уставился на него. ‘Летом здесь должно быть очень красиво", - пробормотала я. ‘Много посетителей...’

‘О, да, посетители. Но ты не гость. Ты наследник Кэмпбелла.’ Он уставился на меня сверху вниз. ‘Послушай моего совета; продайся и возвращайся домой, где тебе самое место’.

Его жесткие серые глаза, не мигая, смотрели на меня сверху вниз. Как будто его слова были задуманы как предупреждение. ‘Я подумаю об этом", - пробормотала я, чувствуя себя странно неловко под его пристальным взглядом.

‘Да, ты подумай об этом.’ Он заколебался, как будто собирался сказать что-то еще. Но он покачал головой. Его веки опустились на глаза, он отвернулся, слегка пожав плечами, и шаркающей походкой вышел из комнаты.

Я расслабленно откинулся на спинку стула. Все так отличалось от того, что я ожидал — место, люди, то, как они относились к моему дедушке. Я внезапно почувствовал себя очень усталым. Мое путешествие подошло к концу, и я лег спать, гадая, что принесет завтрашний день.

Когда на следующее утро я спустился к завтраку, за длинным столом из сосен было накрыто только одно место. Было восемь тридцать, но остальные уже закончили. Китаец подал мне яичницу с беконом и кофе, а после того, как я поел, я взял пальто и вышел посмотреть на Come Lucky. Снег прекратился. Было серое, безветренное утро. Место казалось совершенно пустынным. Я прошел всю улицу по шатким доскам тротуара и увидел только одну лачугу со стеклами в окнах и занавесками. Город был самым заброшенным местом, которое я когда-либо видел, хуже, чем разбомбленные деревни Италии во время войны. Это слегка напомнило мне Помпеи — место, где люди жили давным-давно.

Я повернул по снегу в сторону барака. У офиса Треведийской транспортной компании стоял тяжелый американский грузовик с загруженным в кузов бульдозером. Водитель вышел как раз в тот момент, когда я подошел к нему. ‘Опоздаешь на автобус этим утром?’ спросил он с усмешкой. Он был крупным, жизнерадостным мужчиной в старой куртке из оленьей кожи и оливково-зеленых брюках.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Разве ты не работаешь над. дорога?’

‘Нет’.

‘Ты хочешь сказать, что живешь здесь. Христос. Я не знал, что в этой дыре живет кто-то моложе шестидесяти.’

‘Нет, я просто посетитель. Ты поведешь этот бульдозер вверх по Тандер-Крик?’

‘Да. Хочешь прокатиться вместе и посмотреть, как продвигается работа?’

Казалось, не было смысла болтаться поблизости, если повезет. Теперь, когда я был здесь, у меня было все время в мире. ‘Да", - сказал я. ‘Я приехал только прошлой ночью. У меня еще не было возможности увидеть большую часть страны.’ Я забрался в кабину рядом с ним, и он развернул большой грузовик вниз по укатанному снегом склону к дороге, ведущей к озеру. Там мы повернули направо и покатили вдоль покрытого льдом края озера к темной расщелине Тандер-Крик. ‘Куда приведет эта дорога, когда она будет закончена?’ Я спросил его.

Он удивленно уставился на меня. ‘Не должен был думать, что ты можешь остаться на ночь в Come Lucky и не знать ответа на этот вопрос. Оно поднимается к канатному подъемнику у подножия Соломонова Суда. Жаль облако. В погожий день отсюда открывается прекрасный вид на горы. Ты вообще знаешь эту часть?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я никогда раньше не был в Скалистых горах’.

‘Ну, я думаю, ты не так уж много пропустил. Зима длится здесь почти круглый год.’ Он посмотрел через лобовое стекло. ‘Кажется, что тучи рассеиваются. Может быть, вы все-таки получите представление о Суде Соломона. Довольно зрелищное место, где произошел большой обвал. Произошло примерно в то же время, что и the Come Lucky slide.’ Он кивнул через боковое окно. ‘Отсюда не очень-то похоже, когда все покрыто снегом, как сейчас. Но ты видишь те две большие скалы там, наверху? Примерно там находился вход в старую шахту "Приходи, счастливчик". Они считают, что прямо сейчас над этим входом триста или четыреста футов горного склона.’

Впереди замаячила линия леса. Вскоре оно сомкнулось вокруг нас, деревья были безмолвными и черными, их верхние ветви прогибались под тяжестью снега. Дорога была изрыта следами колес, и кое-где сквозь снежный ковер проглядывали широкие следы бульдозера. Везде, где были сугробы, снег был убран лопатами в большие сугробы, а по краям дороги были навалены обломки, которые были вырваны, чтобы сделать это: маленькие деревья, куски льда и утрамбованного снега, гравий и грязь, камни и обломки небольших водопадов.

Дорога была шириной около двенадцати футов с переходными пунктами почти на каждой миле. Там, где спускались ручьи, что случалось часто, овраги были забиты бревнами, чтобы образовать мост, а влажные участки были покрыты бревнами, уложенными вельветовым способом.

Теперь мы поднимались круто, возвращаясь к притоку Тандер-Крик, чтобы набрать высоту. Дорога петляла и сворачивала, иногда пересекая голые, гладкие скальные выступы, иногда под нависающими скалами.

Мы взобрались на выступ скалы, без деревьев, и я мельком увидел две покрытые снегом вершины, возвышающиеся над темными лесистыми склонами, и отвесную стену скалы, которая черным занавесом опускалась на конец долины, ее мрачность подчеркивалась узором заснеженных расщелин и случайными участками льда. ‘Это тот самый спуск, о котором я вам говорил", - крикнул водитель. ‘И это Суд Соломона, эти Твин Пикс’. Он завел мощный дизельный двигатель и переключил передачу.

‘Ты знаешь Королевство Кэмпбелла?’ Я спросил его. ‘Слышал об этом", - сказал он, не сводя глаз с дороги, которая резко спускалась к ложу оврага. ‘Не могу сказать, что я когда-либо был там’.

‘Ты знаешь, где это находится?’

‘Конечно’. Он переехал большой грузовик через бревна, которыми было перекрыто русло ручья, и перевез его на другую сторону. Когда нос грузовика поднялся над склоном, навстречу нам над деревьями поднялись вершины-близнецы, пока не заполнили все небо впереди. ‘Королевство Кэмпбелла там, наверху", - сказал он, указывая на вершины.

Мое сердце упало. Это выглядело адским восхождением. ‘Как далеко уходит дорога?’ Я спросил.

‘Дорога? Ну, это не относится к Королевству.’ Он рассмеялся. ‘Там утес высотой в две тысячи футов’.

Он завел грузовик за поворот, и там, прямо перед нами, два бульдозера и группа мужчин работали на участке трассы, который был полностью уничтожен. В конце дороги был припаркован закрытый трехтонник, мы заехали за него и остановились.

Мы стояли на краю почти отвесного обрыва в несколько сотен футов. Каким-то образом соснам удалось уцепиться за склон, и я обнаружил, что смотрю вниз поверх их покрытых снегом вершин на ручей внизу. Теперь, когда двигатель был заглушен, я мог слышать рев воды. Впереди нас, где работала строительная бригада, дорога поворачивала под навесом. Часть скалы исчезла, забрав с собой дорогу. Место выглядело так, как будто в него попал снаряд. Все деревья были начисто сметены широким фронтом, сметены на дно долины миллионами тонн снега. ‘Судя по всему, это сделала лавина", - сказал водитель. Снег полностью поглотил воды Громового ручья, который вытекал из черной арки под ним. ‘Хех, Бен! Я достал для тебя второй бульдозер.’

Кризи возвращался по дороге к нам. Он был одет в куртку на флисовой подкладке и лыжную шапочку. ‘Как раз вовремя", - сказал он. ‘Это честная корова, эта’.

Он посмотрел на меня через стол. ‘Ты не потратил много времени, добираясь сюда’. Он повернулся к водителю, который уже находился в кузове грузовика и ослаблял крепление бульдозера. ‘Ладно, Джордж. Вон там хороший сугроб. Я немедленно отправлю туда несколько человек, затем ты вернешься, и мы угоним ее так же, как мы сделали с другими.’

Я оставил их наедине с этим и пошел по дороге туда, где работали бульдозеры. Они врезались обратно в скалу, и большие D7 вытаскивали камни своими широкими лопастями и перекладывали их через край, неуклонно продвигаясь наружу. Я стоял на краю дороги и смотрел на два пика Соломонова Суда. С их вершин порошкообразный снег лениво струился вверх, как дым. Две вершины разделяла узкая расщелина, темная рана на склоне горы, и поперек верхнего конца ее был вклинился выступ скалы, похожий на стену. Что-то в этой стене привлекло и удержало мой взгляд. Хотя в центре было проломлено, оно было слишком правильным, чтобы быть естественным, и оно было более светлого оттенка, чем каменные стены расщелины.

‘Хочешь взглянуть на это?’ Водитель стоял рядом со мной и протягивал мне бинокль. Я сфокусировал их на расщелине, и мгновенно более светлый камень превратился в бетонную стену. Я смотрел на плотину, завершенную, за исключением центральной части.

‘Когда это было построено?’ Я спросил водителя.

‘Это было начато летом 1939 года, ’ ответил он, ‘ когда правительство посчитало, что им нужно открыть шахты Ларсена для перевооружения. Они прекратили работу, когда Штаты вступили в войну. Доставлять руду из-за границы, я полагаю, стало дешевле. Теперь, конечно, при цене на свинец на сегодняшнем уровне...

‘Они собираются достроить плотину — это все? Так вот для чего эта дорога?’

Он кивнул. ‘Вы можете просто увидеть трос подъемника, если внимательно присмотритесь. Оно ведет к пилону на самом верху.’

Я осмотрел склон утеса и постепенно разглядел тонкую нить кабеля, поднимающуюся к бетонному столбу на вершине утеса и змеящуюся обратно к приземистому зданию слева от плотины и немного выше нее.’

Я опустил бинокль, истина медленно доходила до меня. ‘Где именно находится Королевство Кэмпбелла?’ Я спросил его.

‘Там, наверху’. Он кивнул в сторону плотины. ‘Просто через расселину’.

‘Где проходит граница собственности?’

‘Я бы точно не знал’.

Я обернулся, когда бульдозер отбросил огромную груду разрушенного взрывом камня к краю дороги. Они были так чертовски уверены, что я продам, что начали работу, даже не дожидаясь, пока я подпишу документы.

Я огляделся. Кризи стоял немного дальше по дороге. У меня создалось впечатление, что он наблюдал за мной. Неудивительно, что они волновались прошлой ночью. Гнев вскипел во мне. Если бы они рассказали мне подробности, если бы они объяснили, что плотина уже построена на три четверти… Я подошел к нему. ‘Кто приказал вам построить эту дорогу?’ Я потребовал.

‘Это какое-нибудь твое дело?’ Его тон был угрюмым.

‘Эта дорога строится для доставки материалов для завершения строительства плотины, не так ли?’ Я спросил. ‘ И если плотина находится на моей территории...

‘Это не на вашей территории’.

‘Ну, а где начинается земля Кэмпбеллов?’

‘Как раз на другой стороне плотины.’ Он отвернулся и двинулся к поверхности выступа. ‘Похоже, нам придется провести еще несколько взрывных работ", - сказал он своему бригадиру. Я последовал за ним и слушал, как он дает инструкции бурильщику. Установка сжатого воздуха с ревом запустилась, и сверла начали вгрызаться в породу.- Перекрывая шум, я крикнул: "Вы все еще не сказали мне, для кого вы строите эту дорогу?’

Он сердито повернулся ко мне. ‘Предположим, ты оставишь меня заниматься этим. Мне платят за то, чтобы я строил эту чертову штуку, а не за то, чтобы я отвечал на множество вопросов. Ты можешь владеть Королевством старого Кэмпбелла, но это земля Тревидиана, и то, что здесь происходит, тебя не касается.’

‘Я думаю, что это так’.

‘Хорошо. Тогда иди и поговори с Питером Тревидианом и перестань меня беспокоить. Взорвать это вещество не так просто, как кажется.’ Он повернулся ко мне спиной и выкрикивал инструкции своим бурильщикам. Кто-то крикнул мне, чтобы я убирался с дороги, и бульдозер двинулся к краю дороги, выбрасывая около пяти тонн щебня перед своим лезвием.

Я прошел немного назад по дороге и остановился, глядя на расселину в горе, которую они называли Судом Соломона. Звук бульдозеров, безжалостно прокладывающих себе путь к Королевству, эхом отдавался в моих ушах. Я не ожидал ничего подобного. С таким же успехом я мог бы подписать документы о продаже, взять взаймы за полученный результат и провести несколько приятных беззаботных месяцев в путешествиях.

Водитель крикнул мне, что уезжает, и я медленно пошел обратно по дороге и забрался в кабину рядом с ним. Когда мне повезло, я заехал в офис Треведийской транспортной компании, но он был заперт, и я отправился в отель. В баре было несколько стариков, которые пили пиво. Они обернулись, когда я вошел, и с любопытством уставились на меня. ‘Вы знаете, где я могу найти человека по имени Питер Тревидиан?’ Я спросил одного из них.

‘Конечно. Там, в Кейтли-Крик. Он и Джейми Макклеллан ушли рано утром.’

Я сел за один из столиков с мраморной столешницей и попросил китайца принести мне пива. Я не знал, что делать для лучшего. Казалось абсурдным пытаться остановить завершение строительства плотины, которая была на две трети построена ради прихотей мертвеца. И все же… Я поймал себя на том, что вспоминаю ту единственную встречу, которая у меня была с моим дедушкой. В этом, несомненно, должно было быть что-то такое, чтобы человек вернулся сюда и провел остаток своей жизни в этой горной твердыне. Пока я сидел и пил свое пиво, мне пришло в голову, что самое время перекинуться парой слов с Ачесоном. Я встал и подошел к тому месту, где сидел старина Мак с несколькими своими дружками. ‘Могу я воспользоваться твоим телефоном?’

Он посмотрел на меня. ‘Да, ты можешь им воспользоваться", - сказал он. "Но ты ни с кем не будешь" связываться. Линия отключена уже неделю назад. ’ Он мрачно улыбнулся. ‘Видите ли, сейчас в Come Lucky только два подписчика — я и Тревидиан. Компания не слишком беспокоится о нас.’

Я вернулся на свое место и заказал еще пива. У меня внезапно возникло ощущение, что я отрезан. В глубине отеля прозвенел звонок, и ко мне подошел китаец, чтобы сообщить, что ужин готов. Когда я поднялся на ноги, мужчина толкнул дверь с улицы и вошел. Он был невысоким и смуглым, с черными волосами и гладкой кожей медного оттенка. Было что-то завораживающее в том, как он распахнул дверь и стоял там, оглядывая комнату. Но именно этот шрам заставил меня присмотреться к нему повнимательнее. Она покрывала всю правую сторону его лица, от уголка губы до уха, половины которого не хватало. Это не совсем обезобразило его лицо, но придало причудливый изгиб чертам, которые были почти классическими в своей чистоте линий, челюсть твердая и квадратная, лоб широкий, а нос резко очерченный и довольно прямой. ‘ Привет, Мак. ’ Он вошел в бар с приятной, жизнерадостной улыбкой на лице, обнажившей ровный ряд очень белых зубов. Он носил кожаную рукоятку, а тыльные стороны его ладоней были отмечены темно-фиолетовыми ожогами.

Старина Мак поднялся на ноги и пожал ему руку. ‘Рад тебя видеть, мальчик’. В голосе старика звучало неподдельное удовольствие. ‘Джин только на днях говорила, что тебе пора вернуться за своими грузовиками’.

‘Значит, она все еще здесь?’

‘Да’.

‘Они уже добрались до подъемника?’

‘Не совсем. Но теперь они не заставят себя долго ждать. Кризи переживает падение прямо в эту минуту.’ Мак покачал головой. ‘Той осенью мне не повезло. Как вы провели эту зиму?’

Другой ухмыльнулся. ‘О, не так уж плохо. Разгуливал с бандой хулиганов в Маленькой Дымной стране. У тебя найдется комната для меня? Думаю, я останусь здесь, пока подъемник не заработает и я не смогу спустить свои грузовики.’

‘Да, для тебя найдется комната. И вы как раз вовремя к ужину.’

‘Что ж, спасибо, но я подумал, что пойду и стащу что-нибудь поесть у Джин’.

‘Ты думаешь, девчонка тосковала по тебе, да?’ Старик ткнул его в ребра.

‘Я бы об этом не знал’, - ухмыльнулся другой. ‘Но я тосковал по ней’.

Их смех преследовал меня, когда я проходил на кухню. Когда Мак вошел, я спросил его, кто этот новичок. ‘Это был Бой Блейден", - сказал он.

‘Блейден?’

‘Да. Это тот парень, который прошлым летом проводил исследование в Королевстве.’

Блейден! ‘… Блейден был увлечен, не менее увлечен, чем Стюарт.’ Я все еще мог слышать слова старого Роджера Фергюса. Казалось, что провидение отдало Блейдена в мои руки с единственной целью - узнать правду об этом исследовании.

‘... и ему пришлось бросить все свое снаряжение, оставить его в Королевстве на всю зиму", - говорил старый Мак. ‘Ты видел тот водопад, который они расчищали, когда ты шел сегодня по дороге?’ Я кивнул. ‘Ну, это случилось как раз перед тем, как он должен был спуститься’. Он печально покачал головой. ‘Это тяжело для мальчика, когда весь его капитал заперт в таком месте, как это. От Королевства никогда не было ничего, кроме неприятностей, ’ прорычал он.

‘Насчет того опроса’, - сказал я. ‘Знал ли мой дед, к чему это привело?’

‘Нет. Он ушел и умер, пока письмо с отчетом ждало его здесь, в моем кабинете. Это все равно чуть не убило бы его.’

После еды я поднялся в свою комнату, лег на кровать, закурил и попытался все обдумать.

Вскоре после четырех я услышал, как Джеймс Макклеллан зовет своего отца. Если он вернулся, то, по-видимому, Тревидиан тоже. Я встал, надел пальто и спустился по утрамбованному снегу в барак. Дверь офиса транспортной компании была приоткрыта, и, поднимаясь по деревянным ступенькам, я услышал звуки голосов. Я колебался, моя рука лежала на ручке двери. ’... тебе следовало подумать об этом до того, как ты повел туда свои грузовики’. Тон мужчины был легким, почти жизнерадостным. "Если бы я не расчищал тот обвал и не восстанавливал дорогу, вы бы никогда их не вытащили . У меня много денег, вложенных в...

Я как раз отворачивался, когда в разговор вмешался другой голос, более резкий и менее контролируемый. ‘Ты можешь владеть долиной, но у тебя есть только половина доли в подъемнике. Макклеллан имеет право голоса в...’

‘Макклеллан сделает то, что я ему скажу", - ответил другой. ‘Делайте, как я говорю, и вы уберете свои грузовики’.

‘Будь ты проклят, Тревидиан!’ Дверь распахнулась, и оттуда вышел Блейден, протиснувшись мимо меня и сердито направляясь вверх по склону к Come Lucky.

Я постучал и вошел. Офис был маленьким, пустым и пыльным. Старомодный телефон стоял на столе, заваленном бумагами и сигаретным пеплом, а за столом сидел коренастый мужчина лет сорока пяти. Кость его черепа проглядывала сквозь коротко остриженные седеющие волосы, и, поскольку это была круглая, крепкая голова, плотно прилегающая к плечам на короткой шее, она имела поразительное сходство с теми бетонными шарами, которые украшают колонны ворот викторианских домов. Но, хотя голова была круглой, расположение скул и челюсти придавало чертам лица длину, так что с длинным носом и довольно поджатыми губами под подстриженными седыми усами черты лица, казалось, теряли часть силы головы. Глаза были черными, и под ними были маленькие мешочки с дряблой плотью. Он был похож на отличного скрама из регби - наполовину выбывшего из строя, и все же тяжесть его тела не была жирной, потому что, если не считать серости кожи, он выглядел подтянутым. ‘Мистер Питер Тревидиан?’ Я спросил.

Он встал, чтобы поприветствовать меня. ‘Вы, должно быть, Брюс Уэзерл’. Его рука была твердой и шершавой, приветственная улыбка была словно оттиснута на его кожистых чертах. ‘Садись. Джеймс сказал мне, что ты прибыл. Сигарету?’ Он достал серебряный портсигар из кармана своего пиджака и протянул его мне. ‘Насколько я понимаю, вы наследник Кэмпбелла’. Он щелкнул зажигалкой для меня, и его маленькие черные глазки были прикованы к моему лицу.

Я кивнул.

‘Что ж, думаю, я могу догадаться, почему вы пришли ко мне’. Он улыбнулся и с ворчанием откинулся на спинку стула. ‘Дело в том, что я как раз поднимался, чтобы поговорить с тобой’. Он зажег сигарету и выпустил облако дыма. ‘Буду с тобой предельно откровенен, Уэзерл, твой отказ продать Королевство поставил меня в некоторое затруднительное положение. Как вы, вероятно, знаете, благодаря моему участию в шахтах Ларсена, я получил контракт на поставку всех материалов для завершения строительства плотины "Суд Соломона". Но контракт - дело непростое. Строительство плотины должно быть завершено этим летом. Чтобы поднять все материалы на одном подъемнике, я должен был быть в состоянии начать упаковку материала в тот момент, когда строители были готовы приступить к работе на плотине. Для этого мне нужно было подготовить расчищенную дорогу. Я не мог дождаться согласия от Фергюса. Так что я рискнул этим.’

‘Немного рискованно, не так ли?’ Я сказал.

Он пожал плечами. ‘Если вы хотите зарабатывать здесь деньги, вы должны рисковать. Если бы я дождался согласия Фергюса, я бы опоздал, чтобы погрузить все вещи на один подъемник. Мне пришлось бы построить второй подъемник, и, поверьте мне, это обошлось бы дорого по нынешним ценам.’ Он откинулся назад. ‘Ну, теперь, чего ты добиваешься — еще бабла?’ Немигающий взгляд его маленьких черных глаз приводил в замешательство: "Нет", - сказал я. ‘Дело не в этом’.

‘Что же это тогда? Мак сказал что-то о твоих планах жить там, наверху.’

‘ Да.’

‘Какого черта? Там чертовски одиноко, а зимой...

‘Там, наверху, жил мой дедушка", - сказал я. ‘Если бы он мог это сделать ...’

‘Кэмпбелл жил там не потому, что ему это нравилось", - резко перебил он. ‘Он жил там, потому что должен был; потому что он не осмеливался жить здесь, среди людей, которых он обманул’.

‘Вы предполагаете, что он был мошенником?’ - Сердито потребовала я.

Он наклонился вперед и затушил сигарету в большой кварцевой пепельнице. ‘Смотри сюда, Уэзерл. Ты знаешь историю Кэмпбелла так же хорошо, как и я. Он предстал перед судом и был приговорен английскими присяжными за мошенничество. Если я правильно помню, он получил пять лет. Для присяжных это был просто скачок на фондовой бирже. Но здесь это была последняя авантюра людей, пытающихся отыграться за потерю рудника Come Lucky. Они верили в Кэмпбелла. Может быть, я немного озлоблен. Возможно, вы лучше поймете мое отношение, если я скажу вам, что мой отец, Люк Тревидиан, поддержал Кэмпбелла, когда тот решил углубиться за пределы расселины Соломонова Суда. Большинство старожилов были с ним в том предприятии. Что ж, это провалилось. Рок был тяжелым, это стоило больше, чем они планировали, чтобы доставить туда оборудование. Когда они обнаружили, что откусили больше, чем могли прожевать, Кэмпбелл отправился в Англию, чтобы собрать капитал. Мой отец вложил все до последнего пенни, что у него было, в геологоразведочную компанию "Роки Маунтин", и когда он получил известие, что Мортон, директор, которого твой дед назначил финансовым консультантом, исчез со всем капиталом, он сел на лошадь и ускакал в снежную зимнюю ночь. Мы его больше никогда не видели.’

‘Мне жаль’, - сказал я.

Он рассмеялся. ‘Не нужно извиняться. Он сам виноват в том, что был таким простаком. Я рассказываю вам это, чтобы вы поняли, почему старый Кэмпбелл жил в Королевстве. Не стоит придавать слишком большое значение газетным статьям. Это просто туристическая чепуха, и я признаю, что он хорошо разыграл для них спектакль. Но правда заключается здесь, в Come Lucky. Это заброшенное скопище лачуг - его рук дело. Здесь, в этом городе, было много богатства, когда большой обвал запечатал шахту.’ Он зажег еще одну сигарету и щелкнул зажигалкой, зажав ее в кулаке, как будто хотел раздавить. ‘И заброшен не только город’, - добавил он. ‘Взгляните на здешних стариков. Все они старожилы, люди, которые вложили свои деньги в нефтяные компании Кэмпбелла, а теперь зарабатывают гроши, занимаясь фермерством на равнинах вокруг озера Бивер-Дам. Они просто набивают себе животы, вот и все.’

Я ничего не мог сказать. Он показывал мне другую сторону картины, и жестокость в его голосе подчеркивала, что он говорил мне правду. Это многое объясняло, но ничуть не облегчало мою проблему.

‘Ну, - сказал он, ‘ что ты собираешься делать? Если вы продадите Королевство, то Генри Фергюс продолжит строительство гидроэлектростанции, и, если повезет, он снова станет процветающим маленьким городком.’

‘А если я этого не сделаю?’ Я спросил.

Он колебался. ‘Я не знаю. Это просто зависит.’ Он встал и подошел к окну. Какое-то время он стоял там, глядя на извилистую длину главной улицы Come Lucky. Затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Это место - то, что они называют городом-призраком. У тебя есть шанс вернуть его к жизни.’

‘Завещание моего дедушки налагало на меня определенные обязательства", - сказал я. ‘ Видишь ли, он все еще верил...

‘Обязательства, черт возьми!’ - огрызнулся он. Он подошел и встал надо мной. ‘Полагаю, ты пойдешь и обдумаешь это дело’. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза слегка сузились, нервы в уголках слегка подрагивали. ‘Я позвонил Генри Фергусу этим утром, когда был в Кейтли. Я пытался убедить его увеличить предложение для тебя.’

‘Дело не в деньгах’, - сказал я.

‘ Ну, может быть. ’ Он кисло улыбнулся. ‘Но деньги все равно полезный товар. Он приезжает, чтобы увидеть прогресс, которого они добиваются в Ларсене. Я предложил ему подняться сюда и поговорить с тобой. Он сказал, что сделает.’ Его рука опустилась на мое плечо. ‘Подумай об этом очень тщательно, будь добр. Это много значит для здешних людей.’

Я кивнул и поднялся на ноги. ‘Очень хорошо", - сказал я. ‘Я подумаю над этим’.

‘ Да. Сделай это.’

Когда я вернулся в отель, было время чая. За большим столом было накрыто дополнительное место, и сразу после того, как мы сели, вошел Блейден. Несколько раз во время еды я замечал, что Джеймс Макклеллан смотрит на меня краешками глаз. Он почти ничего не ел, и как только с едой было покончено, он поспешил к выходу, предположительно в Треведиан, чтобы узнать результат нашего интервью. Я перешел на сторону Блейдена. ‘Могу я перекинуться с вами парой слов?’ Я спросил его.

Он колебался. ‘Конечно’. Его голос звучал неохотно. Мы отодвинули наши стулья немного в сторону от остальных. ‘Ну?’ - сказал он. ‘Я полагаю, это о Королевстве?’ Его голос звучал нервно.

‘Я полагаю, вы проводили там что-то вроде опроса прошлым летом?’

Он кивнул. ‘Сейсмографическая съемка’. Его голос был очень тихим, нежным, музыкальным. Шрам был белым на гладкой, цыганской коже. Его глаза были прикованы к его руке, когда он отодвигал кутикулу ногтей. Ногти были бледными на фоне темной кожи. ‘Если вам нужны результаты этого опроса, отчет был опубликован в Edmonton Journal от 3 декабря’.

‘Результаты были неблагоприятными?’

‘ Да.’

‘Насколько надежна сейсмографическая съемка?’

Затем он поднял голову и посмотрел на меня. ‘Это не скажет вам определенно, где есть нефть, если вы это имеете в виду. Но это дает довольно точную картину пластов, и на основании этого геофизик может решить, подходит ли это место для бурения.’

‘Я понимаю’. Это было то, что сказал Ачесон. ‘Нефть заключена в скальных образованиях, не так ли?’ Я спросил.

‘Да, как в антиклинали, где образуется куполообразная формация, а нефть задерживается под верхней частью купола’.

‘Значит, исследование, которое вы провели в Королевстве Кэмпбелла в прошлом году, на сто процентов показывает, где нет вероятности наличия нефти?’

Он кивнул.

‘По вашему мнению, из этого опроса стало ясно, что в Королевстве не может быть нефти?’

‘Я думаю, вы обнаружите, что в отчете это совершенно ясно сказано’.

‘Меня не интересует отчет. Я хочу знать ваше мнение.’

Его взгляд снова опустился на свои руки. ‘Я не думаю, что вы до конца понимаете, как это работает. Мое оборудование регистрирует время, за которое ударная волна отражается от различных слоев к полудюжине детекторов. Это тот же принцип, что и эхолотирующее устройство, используемое кораблями в море. Все, что я делаю, - это полевая работа. Я получаю цифры, и на основе них компьютеры отображают слои под поверхностью.’

‘Но вы должны иметь хоть какое-то представление о том, как продвигается исследование", - настаивал я.

‘Все, что я делаю, это получаю цифры’. Он поднялся на ноги. ‘Вам лучше пойти и поговорить с Винником в Калгари, если вы хотите запросить результаты. Он нанес этот район на карту.’

Я поймал его, когда он поворачивался к двери. ‘Я всего лишь спрашиваю ваше мнение", - сказал я. ‘У меня нет времени снова ехать в Калгари’.

‘У меня нет мнения", - ответил он, его глаза смотрели в сторону двери, как будто он хотел убежать от моих вопросов.

‘Все, что я хочу знать, - сказал я, - это есть ли какой-либо шанс на то, что под поверхностью Королевства есть нефть’.

‘В отчете говорится, что нет", - ответил он. ‘Почему бы тебе не написать Виннику для копии и не прочитать это?’

Что-то в его настойчивости в отношении отчета заставило меня задуматься. ‘Согласны ли вы с отчетом?’ Я спросил его.

‘Послушай, я спешу. Я уже говорил тебе...

‘Я задаю вам очень простой вопрос", - сказал я. ‘Согласны вы с отчетом или нет?’

Казалось, он колебался. ‘Да", - сказал он и быстро прошел мимо меня к двери.

Я постоял там мгновение, уставившись на все еще открытую дверь, задаваясь вопросом, почему он так неохотно связывал себя обязательствами. Я вернулся к плите и некоторое время сидел там, куря сигарету и размышляя. Я снова прокрутил свой разговор с Роджером Фергюсом. Он дал мне понять, что Блейден был таким же энтузиастом, как и мой дед. И все же теперь, когда я спросил Блейдена …

Я оглядел комнату. Там было совершенно пусто, но через дверь в кладовку я мог видеть, как Полин хлопочет у раковины. Я подошел к ней. ‘Не могли бы вы сказать мне, здесь все еще живет девушка по имени Джин Лукас?’ Я спросил. Ее маленькая девочка вцепилась в ее фартук и уставилась на меня большими круглыми глазами, посасывая грязный палец. ‘Она англичанка, и она раньше поднималась ...’

‘Да, она все еще здесь", - ответила она. ‘Она живет с мисс Гаррет и ее сестрой’. Она посмотрела на меня раскосыми карими глазами, когда потянулась, чтобы поставить тарелку на стойку. У нее была прекрасная, крепкая фигура. ‘Если хочешь, я отведу тебя туда, когда уложу Китти спать’.

Я поблагодарил ее и вернулся к плите.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Было около половины восьмого, когда мы вышли из "Золотого тельца". Мы вышли через бар. Небольшая группа мужчин столпилась вокруг плиты. Их разговор внезапно прекратился, когда мы вошли, и они уставились на меня тупо, с любопытством. Там были Джеймс Макклеллан и Кризи, а также мужчина в меховой шапке и те двое, которые играли в карты, когда я впервые пришел. Были и другие, которых я никогда раньше не видел, и немного в стороне от них была неотесанная фигура Макса Тревидиана, тупо уставившегося на красное пламя плиты. За столиком в одиночестве сидел Блейден с бокалом пива, шрам был заметнее, чем когда-либо, его темные глаза были прикованы к моему лицу.

‘Я просто веду мистера Уэзерла вниз, чтобы он повидался с Джин", - сказала Полин своему мужу.

Я увидел, как Блейден вздрогнул, и внезапно понял, что это тот самый Жан, которого он так хотел увидеть, когда приехал. Джеймс Макклеллан хмыкнул. Остальные молча наблюдали за нами, пока мы шли к двери.

Снаружи была кромешная тьма. Нигде не было видно ни огонька. Было теплее, чем днем, и с запада дул легкий ветерок. Мы остановились за дверью, и в ночной тишине единственным звуком было тихое журчание воды, стекающей в озеро. Из-за закрытой двери я услышал, как снова зазвучал шепот разговора. ‘Я полагаю, они говорят обо мне?’ Я сказал.

‘Ну конечно’. Мой спутник рассмеялся. ‘О чем еще они могли говорить? Нам и так не о чем говорить зимой. Они неделями не будут говорить ни о чем другом’..

‘Кажется, они не очень любили моего дедушку", - сказал я.

‘О, они горькие, вот и все. Все время, пока он жил там, в Королевстве, им было на что надеяться. Теперь он мертв, и у них нет ничего, что могло бы стоять между ними и реальностью их жизни здесь. Посмотри на это место.’ Она посветила фонариком на снег, на полуразрушенные очертания лачуг на другой стороне улицы. В ярком свете они выглядели заброшенными и жалкими. ‘Вас удивляет, что они горькие? Пойдем. ’ Она взяла меня за руку. ‘Я буду направлять тебя, потому что это опасно. На этом тротуаре не хватает многих досок. Видите ли, на их ремонт нет денег . Если что-то прогнило в этом городе, оно останется прогнившим. Если вы пробудете здесь до весны, вы увидите, насколько ужасно это место. Главная улица по уши в грязи, и кажется, что весь горный склон уходит под дома. С каждым годом все больше и больше домов разрушается, когда появляется грязь. Ты увидишь.’

Скажите мне, ’ спросил я, - Макс Тревидиан - брат человека, который управляет транспортной компанией?

‘Вон. Вы бы никогда не поверили, взглянув на них, не так ли?’ Она издала небольшой булькающий смешок. ‘Сводные братья, я думаю. Но не говори им об этом. Это всего лишь сплетни, ты знаешь. Джимми говорит, что Питер пошел в своего отца и является настоящим корнуолльцем, в то время как младший, Макс, очень похож на свою мать по-немецки.’ Ее рука крепче сжала мою руку. ‘Будь осторожен здесь. Это очень плохо.’ Единственная прогнившая доска закрывала щель в тротуаре. ‘Ты знаешь, как мои дети называют Макса?" - добавила она, когда мы, спотыкаясь по размягчающемуся снегу, добрались до следующего безопасного участка тротуара. "Они называют его Человек-лось. Вы когда-нибудь видели лося?’

‘Нет", - сказал я. ‘Только на картинках’.

‘Вы многое увидите здесь, если зайдете в лес, тогда поймете, насколько забавно это название’. Она направила свой фонарик на бледный отблеск освещенного окна впереди. Именно там живут мисс Гарретс. Они ужасные сплетницы и очень старомодны. Но они мне нравятся.’

‘А Джин Лукас — какая она из себя?’ Я спросил.

‘О, она тебе понравится. Я думаю, она очень интересная.’ Она сжала мою руку. ‘Мы с ней большие друзья. Мы вместе разговариваем по-французски.’

‘Она говорит по-французски?’ Почему-то мысль о том, что английская девушка здесь, в глуши, говорит по-французски, казалась абсурдной.

‘Но, конечно. Она англичанка, но в ней есть немного французской крови.’

"Что она делает в "Приди счастливой"?’ Я спросил. "У нее есть здесь родственники?’

‘Нет. Я также думаю, что это странно.’ Я почувствовал, как она пожала плечами. ‘Я не знаю. Я думаю, возможно, это потому, что она несчастлива. Она работала во Франции во время войны. И вот мы здесь.’ Она постучала и толкнула дверь. ‘Мисс Гаррет", - позвала она. ‘Это Полин. Можно нам войти?’

Открылась дверь, и мягкий свет лампы залил небольшую прихожую. ‘Конечно. Проходите.’Мисс Гаррет была маленькой и изящной, как изделие из дрезденского фарфора. На ней было длинное черное бархатное платье с маленьким кружевным воротничком и бархатной лентой на шее, с которой свисала большая камея. К моему изумлению, она внимательно посмотрела на меня через золотой лорнет, когда я вошел в комнату. ‘О, как мило с твоей стороны, Полин", - проворковала она. ‘Вы привели к нам мистера Уэзерла’.

‘Ты знаешь мое имя?’ Сказал я. � ‘Конечно’. Она повернулась к другому обитателю комнаты. ‘Сара. Полин привела к нам мистера Уэзерла.’ Она говорила громко, и ее сестра бросила быстрый, птичий взгляд в мою сторону и снова отвернулась. ‘Моя сестра немного глуховата. Это заставляет ее стесняться. А теперь снимайте пальто, мистер Уэзерл, и подойдите и расскажите нам все о своем наследии.’

‘Ну, вообще-то, - сказал я, - я пришел сюда, чтобы повидать мисс Лукас’.

У нас еще много времени.’ Она одарила меня поджатой, чопорно-кокетливой улыбкой. ‘В Come Lucky есть одна особенность: времени всегда предостаточно. Прямо сейчас Джин в своей комнате; читает, я полагаю. Она много читает, ты знаешь. Она очень хорошо образована. Но я действительно думаю, что ей следует чаще выходить зимой, не так ли, Полин? Я всегда говорю, что с ее образованием все очень хорошо, но какой от этого прок здесь, в Come Lucky. Просто положите свое пальто вон туда, мистер Уэзерл. Нет, не на этом стуле — на табуретке. Сара. Мистер Уэзерл пришел повидаться с Джин.’

Другая пожилая леди бросила на меня еще один быстрый взгляд, а затем встала. ‘Я пойду и приведу ее, Рут’. Она убежала к двери, быстро топая ногами. Внешне она была копией своей сестры. Но ее лицо было мягче, полнее, и на нем не было лорнета. Я обвел взглядом комнату. Это было фантастически. Я был в маленькой копии викторианской гостиной. У стены стояло пианино, на стульях были вышитые крестиком сиденья, а спинки кресел были обтянуты кружевными салфетками. Там была даже аспидистра. Все это место, включая обитателей с их чрезмерно изысканной речью, было маленьким старинным произведением в канадских дебрях.

‘А теперь, мистер Уэзерл, будьте добры, сядьте вон туда. А ты, Полин, подойди и сядь рядом со мной’. Она посадила меня так, чтобы сама могла сидеть и наблюдать за мной. ‘Итак, вы внук мистера Кэмпбелла’.

‘Да", - сказал я.

Она подняла свой лорнет и уставилась на меня. ‘Вы не выглядите очень сильным, мистер Уэзерл. Вы были больны?’

‘Я выздоравливаю’.

‘О, и твои врачи сказали, что высокогорный воздух пойдет тебе на пользу’. Она кивнула, как будто соглашаясь с их вердиктом. ‘Я так рад слышать, что вы не позволяете нашему маленькому захолустью снова превратиться в промышленный центр. Вы знаете, мистер Уэзерл, у них даже японцы работали здесь во время войны, когда они строили плотину. Я уверен, что если бы вы позволили им завершить это, у них сейчас была бы китайская рабочая сила. Страшно подумать, что может случиться. Опиум, знаете ли, и теперь, когда все они коммунисты...

‘Но разве это не было бы хорошо для Come Lucky?’ Я сказал. Это ’означало бы новые дома здесь и дорогу’,

‘Это то, что говорит Питер Тревидиан. Но мы с сестрой помним, каково было здесь в начале войны. Все дома находятся в большом будущем. Тем временем нам приходится мириться с рабочими бригадами. Вы не представляете, на что это было похоже, когда здесь начали работать над плотиной. Мы едва осмеливались выходить за пределы дома. У них, конечно, были хижины, построенные для мужчин в долине, но старый салун "Король Гарри" был переоборудован для них в больницу, и некоторые японцы были фактически расквартированы в городе. Какие ужасные маленькие человечки! Их не должны были выпускать за пределы их лагеря, но тогда Питер Тревидиан владеет большей частью Come Lucky, и он собирал арендную плату, а также зарабатывал деньги на продаже земли и эксплуатации канатной лебедки. Я так рад, мистер Уэзерл, что вы не корыстный человек. Все здесь...’

‘Я удивлен, что мой дедушка согласился на строительство плотины", - сказал я.

‘О, это был не мистер Кэмпбелл. Это был Питер Тревидиан. Это на его территории, ты знаешь. Я уверен, что Люк не сделал бы этого, не тогда, когда это означало превращение собственности мистера Кэмпбелла в озеро.’ Она слегка вздохнула. ‘Боюсь, Питер гораздо более жесткий человек, чем его отец’. Она наклонилась вперед и игриво похлопала меня своим лорнетом по руке. ‘Но вы цивилизованный человек, мистер Уэзерл, я вижу это. Вы будете стоять между нами и фабриками и тем, что они планируют. Мы с сестрой помним времена, когда здесь работали шахты. Ты понятия не имеешь, что за люди, которых привлекает золото. Они были самыми неотесанными, не так ли?’ Она повернулась к Полин. ‘О, конечно, ты не помнишь, дитя. Знаете, мистер Уэзерл, я помню дни, когда улица снаружи была бурлящей массой дерущихся шахтеров. В те дни каждое второе здание было салуном. Действительно, девушка не была в безопасности. Нам никогда не разрешали выходить ночью, и даже в уединении нашей комнаты мы не могли уснуть из-за шума, который они производили.’

В холле послышались шаги, а затем в комнату вошел Жан Лукас. - Мистер Уэзерл? - спросил я. Она протянула руку. ‘Я ждал тебя некоторое время’.

Ее манеры были прямыми, хватка твердой. Она была уверена в хорошем воспитании. В своем хорошо сшитом твидовом костюме она привнесла в комнату дух английской сельской местности. Я уставился на нее сверху вниз, задаваясь вопросом, что, черт возьми, она делает, похороненная здесь, в этом богом забытом городке. Ее глаза встретились с моими — серые, умные глаза.

Я думаю, она, должно быть, догадалась, о чем я подумал, потому что в них было выражение вызова.

‘Ты знал, что я приду?’ Я спросил.

Она медленно кивнула. ‘Я знал ваш военный послужной список. Я не думал, что ты его подведешь.’

В комнате, казалось, внезапно воцарилась тишина. Я мог слышать тиканье часов в стеклянном футляре. Казалось, там никого не было, кроме нас двоих. Я больше ничего не сказал. Я стоял там, глядя вниз на ее лицо. Ее кожа была бледной, а уголки рта устало опущены, что, поскольку губы были довольно полными, придавало им угрюмый вид. У нее были морщины на лбу и морщинки напряжения в уголках глаз. Левая щека и челюсть были пересечены шрамами, которые слабо просвечивали сквозь кожу. Черты ее лица, казалось, были отражением ее настоящего "я", и, глядя на нее, я внезапно почувствовал, что должен узнать ее.

‘Мы пойдем в мою комнату, хорошо?" - сказала она.

Я смутно осознавал неодобрение мисс Рут Гаррет. Затем я оказался в комнате с поленьями, пылающими в камине, и книжными полками, заполняющими стены. Она была обставлена как спальня, и хотя большая часть мебели принадлежала дому, в ней царила дружелюбная атмосфера. Белые нарциссы расцвели в свете масляной лампы и наполнили комнату своим ароматом, а на столе рядом с ними стояла большая фотография пожилого мужчины в армейской форме.

‘Мой отец", - сказала она, и по тону ее голоса я понял, что он мертв. Большая коричневая колли лежала на коврике у камина перед огнем. Он постукивал хвостом и смотрел на меня, не шевелясь. ‘Это Моисей’, - сказала она. ‘Он принадлежал твоему дедушке. Он нашел его щенком на бобровых болотах по другую сторону озера. Отсюда и название.’ Она быстро взглянула на меня, а затем наклонилась, чтобы погладить собаку. ‘Что вы думаете о двух моих старушках?’

‘Они твои родственники?’ Я спросил.

‘Нет’.

‘Тогда почему ты живешь здесь, наверху?"

‘Это мое дело’. Ее голос внезапно стал ледяным. ‘В коробке рядом с тобой есть несколько сигарет. Не передашь ли ты мне одну, пожалуйста?’

‘ Попробуй для разнообразия английское, - сказал я, доставая пачку из кармана. ‘Мне жаль’, - сказал я. ‘ Мне не следовало пытаться...

‘Не нужно извиняться’. Ее глаза встретились с моими поверх пламени моей зажигалки. ‘Просто я знаю, что это странно, и я чувствителен к этому. Полагаю, ты думаешь, что с моей стороны было странно жить в Королевстве с твоим дедушкой в летние месяцы?’

‘Теперь, когда я увидел тебя — да’.

Она коротко рассмеялась. ‘Чего ты ожидал? Что-нибудь из Диккенса?’

‘Возможно’.

Она отвернулась и поворошила в камине. ‘Я полагаю, в городе все еще есть люди, которые убеждены, что я незаконнорожденная дочь Стюарта’. Она внезапно подняла глаза и улыбнулась. ‘Между прочим, мы называем это ветхое скопление лачуг городом. Не хотите ли чего-нибудь выпить? У меня здесь есть немного скотча. Только не говорите двум моим дорогим старушкам, иначе меня вышвырнут на улицу.

Естественно, они не одобряют спиртное — по крайней мере, Рут не одобряет.’

Мы некоторое время сидели за нашими напитками, ничего не говоря. Хотя это не было неловким молчанием. В то время это казалось естественным, как будто нам обоим нужно было время, чтобы разобраться в наших впечатлениях друг о друге. Наконец она посмотрела на меня со слегка вопросительным выражением. Свет от камина падал на ее правую щеку, и, поскольку шрамов не было видно, я с удивлением понял, что она выглядит довольно симпатично. ‘Что вы делали после войны?’ Она улыбнулась. ‘Это очень грубый вопрос, но, видите ли, Стюарту очень хотелось узнать, что с вами случилось. Она поколебалась, а затем сказала: ‘Видишь ли, после смерти твоей матери он потерял связь с домом. Это было только тогда, когда я вышла сюда... ’ Она отвела взгляд в огонь. ‘Я написал своим друзьям, и я думаю, что они связались с военным министерством. В любом случае, они сообщили, что вы работали в Городе до войны и что вы были капитаном Королевской армии на Ближнем Востоке. Они не смогли выяснить, что с тобой случилось после того, как тебя выписали по инвалидности.’

‘Вы были очень привязаны к нему, не так ли?’ Я спросил. Она кивнула. ‘Достаточно, чтобы снова услышать его голос в твоем. В тебе тоже есть что-то от его манер, хотя и не его телосложения. Он был очень могущественным человеком.’ Она внезапно посмотрела на меня. ‘Почему ты никогда не писал ему и не приезжал повидаться с ним? Вы стыдились его — потому что он сидел в тюрьме?’

‘ Я не знал его адреса, ’ пробормотал я.

‘Ты мог бы это выяснить’.

‘Я–я просто не подумал о нем", - сказал я. "Я встречался с ним всего один раз. Это было все. Когда мне было девять лет.’

‘Когда он только вышел из тюрьмы’.

‘ Да.’

‘И поэтому ты решила, что совсем забудешь о нем. Потому что он отсидел пять лет за — за то, чего он не совершал.’

‘Откуда мне было знать, что он этого не делал?’ Я плакала, потрясенная ее отношением к любому притворству, что он ничего не значил в моей жизни. ‘Если хочешь знать, я ненавидел его’.

Ее глаза расширились. ‘Но почему?’

"Из-за того, что он сделал с моей жизнью’.

‘Что он сделал?’

‘О, он не хотел причинить нам вред. Послушай. Мой отец умер, когда мне было всего несколько месяцев. После войны моя мать устроилась на работу медсестрой. Она работала в нескольких больницах Лондона, а затем, когда мне было девять, мы переехали в Кройдон, и она стала старшей сестрой в школе-интернате. Это было для моей пользы, чтобы я мог получить хорошее образование. Затем мой дедушка вышел из тюрьмы. Кажется, в одной из газет был абзац о нашей встрече с ним. В любом случае, директор узнал, что моя мать была его дочерью, и он уволил ее. Он позволил мне остаться в школе из милосердия. Тогда здоровье моей матери пошатнулось. Уход за больными стал для нее непосильным трудом, и она пошла работать на фабрику одежды в лондонском Ист-Энде.’

‘А как насчет тебя?’

‘ Я оставался в школе, пока... ’ Я закурил еще одну сигарету. Я никогда никому не рассказывал об этом раньше. ‘Пропало немного денег. Я не нравился парням — я не носил подходящую одежду или не имел подходящего происхождения. Они верили, что я забрал это, и они состряпали доказательства, соответствующие их убеждениям. Был такой случай. Директор предоставил информацию о том, что мой дедушка сидел в тюрьме. Я думаю, он стремился избавиться от меня. Меня отправили в исправительную школу. Несколько месяцев спустя умерла моя мать. Итак, вы видите, я не испытывал особой привязанности к своему дедушке.’

Она грустно посмотрела на меня. ‘Вам никогда не приходило в голову, что он также мог быть ошибочно осужден?’

‘Нет, это никогда не приходило мне в голову’.

Она вздохнула. ‘Это странно, потому что ты много для него значил. Ты был его единственным родственником. Он был стариком, когда умер, старым и уставшим. О, он держался молодцом, когда Джонни и другие приводили посетителей. Но в глубине души он устал. Он пал духом, и ему нужна была помощь.’

‘Тогда почему он не написал мне?’ ”Гордость, я думаю. Он был не из тех, кто взывает о помощи, когда попадает в затруднительное положение.’ Она уставилась на меня, слегка нахмурившись. ‘Вы бы приехали, если бы он написал вам, если бы вы знали, что он невиновен?’

‘Я–я не знаю", - сказал я.

‘Но ты пришел, когда услышал, что он мертв. Почему? Потому что вы думали, что здесь может быть нефть?’

Нотка горечи в ее голосе заставила меня подняться на ноги. ‘Зачем я пришел - это мое личное дело", - резко сказал я. ‘Если хочешь знать, мой план состоял в том, чтобы жить там, наверху’.

‘Живи там’. Она уставилась на меня. ‘Круглый год?’

‘ Да.’

‘Для чего?’

Я повернулся и сердито уставился на нее. ‘У меня есть свои причины, те же, что и у тебя, жить в этой дыре’.

Она перевела взгляд на огонь. ‘ Трогательный, ’ тихо сказала она. ‘ Я только хотела знать... ’ Она поколебалась, а затем поднялась на ноги. ‘У меня здесь есть кое-какие вещи, которые принадлежат тебе’. Она подошла к пуфику и достала картонную коробку, перевязанную лентой. ‘Я не мог принести больше, но я знаю, что он хотел, чтобы эти вещи были у тебя’. Она поставила коробку на стол рядом со мной. Выпрямляясь, она сказала: "Есть вопрос, на который ты все еще не ответил". Что вы делали после войны?’

‘Просто занесло", - сказал я.

‘Ты вернулся в Город?’

‘ Да.’ Я думал о грязном кирпичном здании на улице Королевы Виктории, о длинной комнате с машинистками и счетными машинками и маленькими кабинками из матового стекла, которые служили офисами. В ее устах это звучало так чертовски важно.

Она колебалась, ее рука все еще лежала на коробке. ‘Ты сказал, что твой план состоял в том, чтобы жить в Королевстве?’

Я кивнул. ‘Да, но это было до того, как я пришел в Come Lucky’.

‘Значит, ты передумал?’

‘Я не знал, что там, наверху, была наполовину достроенная плотина’.

‘Я понимаю. Так что, теперь ты собираешься все продать и вернуться в Англию?’

Я рассмеялся. Звук был резким в этой приятной маленькой комнате, но он дал выход моим чувствам. ‘Это не так просто, как кажется. Я скорее сжег свои лодки. Видите ли, я эмигрировал.’

‘Ты...’ Она уставилась на меня, тонкая линия ее бровей удивленно изогнулась. ‘Ты странный человек’, - медленно произнесла она. ‘В тебе есть что-то, чего я не совсем понимаю’. Она говорила больше сама с собой, чем со мной. Я наблюдал за ней, когда она вернулась на свое место у камина и села там, глядя на языки пламени. Наконец ее глаза остановились на моем лице. ‘Что заставило тебя изменить свое мнение?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Когда вы приехали сюда, вы уже отклонили предложение Генри Фергюса о Королевстве’.

‘Откуда ты это знаешь?’ Я спросил.

‘ Сплетни. ’ Она немного нервно рассмеялась. ‘В этом месте ничего нельзя сохранить в секрете’. Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. ‘Почему ты передумал?’

‘Я еще не сделал", - сказал я ей.

Нет, но ты собираешься. ’ Она подождала мгновение, и когда я ничего не сказал, она сказала: "Я полагаю, Питер добивался тебя. И старики...’ В ее голосе звучали гнев и презрение. ‘Я полагаю, они пытались сказать вам, что вы обязаны возместить часть их потерь?’

Казалось, она ожидала какого-то ответа, поэтому я сказал: ‘Ну, я полагаю, с их точки зрения, я веду себя немного неразумно’.

‘Неразумно! Была ли вина Стюарта в том, что они помешались на нефти и скупили половину горных вершин в округе, невзирая на геологические возможности, только потому, что он сообщил о большом утечке нефти в верховье Тандер-Крик.’ Она внезапно наклонилась вперед. ‘Ты думаешь, они помогли ему, когда все пошло не так? Когда его судили в Англии за мошенничество, они дали показания под присягой, что он был лжецом и мошенником. И когда он вернулся сюда, они загнали его в Королевство, так что все последние годы его жизни прошли в одиночестве и лишениях. Когда умер Люк Тревидиан, у Стюарта не было друга , которому повезло. Вы ничего не должны здешним людям. Ничего.’ Она сделала паузу, чтобы перевести дух. В свирепости ее тона было что-то личное, и я поймал себя на том, что бессознательно забавляюсь мыслью, что она, в конце концов, могла быть внебрачным ребенком старика. ‘Теперь, когда ты здесь, ’ добавила она более спокойным тоном, - не верь всему, что тебе говорят люди. Пожалуйста. Проверьте все сами.’

Она говорила так, как будто у меня было все время в мире. Я устало провел рукой по глазам. ‘Должен ли я понимать это так, что вы верите, что мой дед был прав?’

Она медленно кивнула. ‘ Да. Было невозможно жить с ним какое-то время и не верить ему. У него была огромная вера — в себя, в других людей и в Бога. Он бы не понял, что некоторые люди... - Она замолчала, ее рот внезапно сжался в жесткую линию. ‘Я встретил много прекрасных людей — во время войны. Но он был одним из лучших...’ Ее голос затих, и она уставилась в пламя. ‘Я хочу, чтобы его правота была доказана’. Ее рука крепче сжала подбородок. ‘Я отчаянно хочу, чтобы мир знал, что он не был чудаком, что он верил во все, что говорил, и что это была правда’.

‘Но как насчет этого опроса?’ Я сказал. ‘Я понимаю, это убедительно доказало, что в Королевстве не было нефти’.

‘Конечно, так и было. Как вы думаете, согласился бы Генри Фергюс отложить свои планы на целый сезон, не убедившись, что результаты доказали то, что он хотел, чтобы они доказали? Я пытался предупредить Стюарта. Но он старел. Он не мог поверить, что не получит прямой сделки от своего старого друга Роджера Фергюса. Он не мог понять, что Роджер Фергюс тоже был стариком - что на самом деле его делами управлял его сын Генри. И Генри обладает всей низостью человека, который завладел богатством, созданным для него кем-то другим.’ Она посмотрела на меня. "Прежде чем ты что-нибудь сделаешь, пойди и поговори с Мальчиком Блейденом. Теперь он здесь, в Come Lucky. Спросите его, что он думает об этом отчете.’

‘ Но... ’ я уставился на нее. ‘Я уже говорил с Блейденом. Он согласен с этим.’

Ничья - нет.’ Ее глаза были широко раскрыты. ‘С тех пор, как он увидел результаты первой атаки, он был полон энтузиазма, как твой дедушка. Это просто неправда, что он согласен с отчетом.’

‘Ну, это то, что он мне сказал, и всего два часа назад’.

‘Я поговорю с ним", - сказала она. ‘Он придет повидаться со мной этим вечером. За этим что-то кроется. Я пришлю его прямо к тебе, когда он уйдет отсюда.’

Я внезапно вспомнил выражение сильного гнева на лице Блейдена, когда он протиснулся мимо меня на ступеньках кабинета Тревидиана. ‘Да", - сказал я. ‘Возможно, если вы поговорите с ним ...’

Раздался стук в дверь, и вошла мисс Рут Гаррет с подносом. ‘Я принес тебе чаю, дорогая’. Ее острые, пытливые глаза, казалось, ничего не упускали.

‘ Это очень любезно с вашей стороны. ’ Джин Лукас встала и взяла поднос. ‘Полин все еще здесь?’ ‘Да, она ждет мистера Уэзерла’.

‘Мы ненадолго’.

Мисс Гаррет на мгновение застыла в нерешительности, ее взгляд был прикован к коробке на столе рядом со мной. Затем она неохотно повернулась и покинула нас. ‘Бедняжка", - сказала Джин. ‘Она просто любит все знать. Однажды они доехали до Принца Джорджа и увидели речные пароходы и поезда. Это было тридцать лет назад, и я не думаю, что с тех пор им не переставало везеть.’ Она взглянула на коробку рядом со мной. ‘Тебе лучше взглянуть на вещи, которые я принес для тебя. Это может помочь вам узнать кое-что о вашем дедушке.

Я взяла коробку на колени, развязала ленту и подняла крышку. Внутри все было аккуратно завернуто в папиросную бумагу. Там были выцветшие фотографии и медали времен первой войны. На крышке маленькой серебряной баночки из-под табака были изображены контуры нефтяной вышки, а внутри надпись: Стюарту Кэмпбеллу от руководства нефтяной компании "Эксельсиор" из долины Тернер в связи с его уходом, чтобы основать собственную компанию — 8 апреля 1912 года. Удачи, Стюарт! Первой из подписей был Роджер Фергюс. Там было несколько других личных вещей, в том числе диплом горного дела.

Раскладывая их на столе рядом со мной, я спросил: ‘Когда он дал тебе это?’ Я думал, он, должно быть, знал, что умрет.

‘Он не давал их мне. Я сам их уничтожил. Я знал, что он хотел, чтобы у тебя было. Полагаю, я должен был отправить их вам, но я не знал вашего адреса и почему-то был уверен, что вы придете сюда сами.’

‘Вы поднялись после его смерти?’ Я спросил.

‘ Да.’

‘У подъемника?’

‘Нет, подъемник тогда не работал’.

‘Но...’ Я пытался примирить эту тихую, довольно напряженную девушку с путешествием по тем горным склонам к расселине Соломонова Суда. ‘Вы хотите сказать, что отправились туда самостоятельно?’

‘Конечно’. Она улыбнулась. ‘Там есть старая индейская тропа. Это всего лишь день пути в одну сторону. Я просто хотел убедиться, что все в порядке.’

Но когда я увидел Джонни Карстерса в "Джаспере", он сказал, что начался снегопад, и ему было очень трудно доставить свою группу вниз.’

‘Да, я знаю. Но потом начался ветер "чинук", и когда сошел снег, я решил подняться наверх. Боюсь, я смог принести только кое-что из более легких вещей. Но вы найдете много образцов горных пород на дне. Он всегда очень хотел, чтобы они у вас были. Они были доказательствами в поддержку его дела.’

‘Здесь случайно нет его Библии?’ - Спросила я, начиная доставать образцы, которые также были завернуты в папиросную бумагу.

‘ Да. Почему ты спрашиваешь?’

‘Он сказал, что с ним будут какие-то бумаги’. Я вытащил его и снял оберточную бумагу. Она была размером примерно в четверть старомодной семейной Библии, переплетенная в кожу и удерживаемая кожаной закладкой и позолоченным засовом. ‘У тебя есть ключ?’ Я спросил ее.

‘Нет. Он носил его на маленькой серебряной цепочке на шее.’ Она снова смотрела в огонь. ‘Там было кольцо с печаткой, золотые часы и цепочка, которые тебе тоже следовало бы иметь. Но они похоронили его таким, каким он был.’ Она медленно встала и принесла мне ножницы. ‘Тебе придется это отрезать’.

Я разрезал кожу над засовом и открыл книгу. Это казалось в некотором смысле кощунственным, потому что я открывал его, чтобы найти бумаги, в то время как владелец всегда открывал его, чтобы прочитать. Но там не было никаких документов. Я пролистал страницы. Из блокнота выпал единственный листок. Я уставился на него, задаваясь вопросом, куда подевался отчет о проделанной работе. И затем содержание записки приковало мое внимание:

Королевство, 20 ноября, Дорогой Брюс, Когда ты прочитаешь это, Королевство будет твоим. Я не переживу зиму. И у меня больше нет энергии или желания бороться за свои убеждения.

Сегодня я получил результаты опроса Блейдена. На графике показано совершенно невероятное нагромождение слоев горных пород под поверхностью. Оно у меня перед глазами, когда я пишу вместе с отчетом консультанта…

Я уставился на абзац и перечитал его еще раз. Затем я посмотрел на Джин.

‘Что это?’ - спросила она.

‘Я думал, он умер, так и не узнав о результатах этого обследования?’ Я сказал.

Она кивнула. ‘ Да. Я был так рад. Я не думаю, что он в точности понимал, что такое сейсмографическая съемка, но он знал, что нефтяные компании могут быть убеждены, если съемка пройдет успешно, и, учитывая реакцию Боя, он был очень оптимистичен, что наконец-то ...

‘Он знал результат", - сказал я.

‘Но это невозможно. Джонни был последним человеком, поднявшимся туда - за исключением меня.’

‘Ну, послушай это", - сказал я. ‘Сегодня я получил результаты опроса Блейдена’. ‘Но...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Когда это было написано?’ Она протянула руку. ‘Дай мне посмотреть’.

‘Это было написано 20 ноября", - сказал я. ‘Джонни Карстерс нашел его 22-го’. Я передал ей лист бумаги.

Она уставилась на это, не веря своим глазам. ‘Следовательно, ясно, — ее голос дрожал, когда она читала, ‘ что в результате переворота, поднявшего эти горы, как и следовало ожидать, произошло такое нарушение слоев горных пород, что о возможности нефтяных ловушек, как стратиграфических, так и в форме антиклиналей, не может быть и речи’. Ее голос затих, и она уставилась на бумагу, которая сильно дрожала в ее руках. ‘О, боже мой!’ - выдохнула она. Ее руки внезапно сжались. ‘Как они могли быть такими жестокими?’ Она повернулась ко мне, ее лицо внезапно стало старше и сильнее от неистовства ее чувств. ‘Какой невероятный, зверский способ убить человека — убить его через его надежды. Если бы они воткнули в него нож... ’ Она отвернулась, пытаясь взять себя в руки. ‘Здесь’. Она протянула письмо мне. ‘Прочти остальное, будь добр. Я не могу.’

Я взял смятый лист и расправил его:

... итак, наконец, я должен признать тот факт, что больше ничего не могу сделать. Вы можете расценивать это как упрямство капризного старика, твердо стоящего на своих убеждениях. Я только прошу вас помнить, что я изучал слои горных пород всю свою жизнь, и я абсолютно отказываюсь верить, что очень изломанный характер слоев под Королевством, как показано этим исследованием, может быть правильным. Вам стоит только взглянуть на разлом в верховье Тандер-Крик, чтобы убедиться, что это правда. Далее, хотя я не могу ручаться за наличие нефти, я знаю, что нефть здесь была в 1911 году, когда произошло большое оползание. Ловушка, в которой находилась эта нефть, должна была быть показана на графике, если это исследование было точным. Я боюсь, что происходят события, которых я не понимаю, живя в одиночестве здесь, в моем королевстве.

Моя последняя и срочная просьба к вам заключается в том, чтобы вы каким-то образом нашли деньги, чтобы проверить мои убеждения с помощью бурения, что является единственно верным методом. Сделай это, пока они не достроили плотину и не затопили Королевство навсегда.

Я молю Бога, чтобы ты принял мантию моих убеждений и носил ее до проклятия моих врагов. Храни тебя Бог, и если я ошибаюсь, знай, что я буду испытывать муки Проклятых, ибо я потратил впустую половину жизни, которую дал мне Бог.

С любовью и с большими надеждами на Вас, Стюарт Кэмпбелл.

Мои руки упали на колени, и я сидел, уставившись на огонь, мысленно видя старика, пишущего эту последнюю жалобную просьбу, зная, что в долине были люди, которые ненавидели его настолько, что пробрались сквозь снежную бурю, чтобы сообщить ему плохие новости, прежде чем зима настигнет его. ‘Я хотел бы добраться до человека, который передал ему этот отчет’. Мой голос резко прозвучал в тишине комнаты.

‘ Если бы они убили его своими собственными руками, ’ прошептала Джин, ‘ они не смогли бы сделать это более жестоко.

‘Кто его так сильно ненавидел?’

‘О, Джордж Райли, тредианцы, Макклелланы, Дэниел Смит, хаттерит, Эд Шиффер — все, кто потерял деньги’. Она внезапно повернулась ко мне. ‘Ты должен доказать, что он прав. Он так верил в тебя.’

Я откинулся назад и уставился на огонь. Все это было очень хорошо, но это означало бурение. Это требовало времени и денег, а у меня было не так уж много ни того, ни другого. ‘Я посмотрю, что скажет Блейден’.

Она кивнула, а затем медленно поднялась на ноги. ‘Ты должен идти сейчас. Он скоро будет здесь, и я не хочу, чтобы он встречался с вами, прежде чем я поговорю с ним. Кроме того... ’ Она заколебалась. ‘У него бывают приступы капризности, которые, я думаю, ты не поймешь, и я хочу, чтобы он тебе понравился’.

Я тоже поднялся на ноги, и мне стало интересно, что будет дальше. Она смотрела на свои ногти, сцепив пальцы. Внезапно она подняла голову. ‘Я думаю, возможно, мне лучше рассказать тебе кое-что о нем, на случай, если другие люди заговорят с тобой первыми. Мальчик - единственный сын канадского актера Бэзила Блейдена. Его мать была чистокровной ирокезкой. Кстати, ирокезы - одно из немногих индейских племен, которые были поглощены миром белого человека без каких-либо негативных последствий. Но это все равно не сработало. Это было некоторое время назад, имейте в виду. Я думаю, что сейчас все было бы по-другому. Они были идиллически счастливы, но Бэзилу Блэйдену стало трудно достать роли, особенно в Штатах, где он был очень хорошо известен. Это была обычная история: он пристрастился к выпивке. Он стал наркоманом. Его периоды отдыха становились все длиннее и, в конце концов, он даже не смог достать запчасти в Канаде. Когда они были на мели, он застрелил свою жену, а затем себя.’ Она сделала паузу. ‘Мальчику в то время было тринадцать’.

‘Кто его воспитал?’ Я спросил.

Она пожала плечами. ‘Жизнь, я полагаю. Он был кем угодно — золотоискателем, траппером, трейдером компании Гудзонова залива. Затем он начал летать. Он стал одним из лучших пилотов на северо-Западных территориях. Может быть, это было в нем от индейца. Он мог найти дорогу куда угодно. Затем началась война, и он был сбит в огне над Германией. Вот где он получил шрам и обожженные руки. У него был year.in лагерь для военнопленных, и когда он вернулся в Канаду, он обнаружил, что больше не может летать. У него было плохое зрение, и он потерял самообладание. Она посмотрела на меня и добавила: "Я хотела, чтобы ты знал о нем, чтобы...’ Она пожала плечами. ‘Он - странная смесь дерзости, поэзии и абсолютного, жалкого молчания. В одну минуту он полон детского энтузиазма, а затем внезапно он проходит, становится молчаливым и угрюмым и уходит сам по себе.’ Она коротко рассмеялась. ‘Боюсь, в моих устах он прозвучал действительно очень странно. Но он один из милейших людей ...’ Она повернулась к двери. ‘Полин, наверное, устанет ждать’.

Она отвела меня обратно в викторианскую гостиную к двум пожилым леди. Несколько минут спустя я шел по мокрому снегу по темной, унылой улице Come Lucky.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Возвращаясь в отель, я неосознанно размышлял о ненависти, которую эти люди питали к моему дедушке, и размышления об этом оказали странное влияние на то, каким я увидел Come Lucky. Это место больше не было обычным городком-лачугой, который постепенно приходил в упадок. Казалось, что в запустении внезапно появилась собственная угроза. Это стало чем-то живым и позитивным. Казалось, что суровость гор переместилась в темные фигуры, скорчившиеся на фоне мерцающего снега, и когда я пробирался по крошащемуся тротуару, зажимая картонную коробку подмышкой, я почувствовал, как страх ползет вверх по позвоночнику и покалывает кожу головы.

Я думаю, что что-то из этого передалось Полин, потому что она внезапно спросила: ‘Как долго ты останешься здесь?’

‘Я не знаю", - ответил я.

Ее рука крепче сжала мою руку. ‘Не забывайте, что зимы здесь долгие’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Мы достигли Золотого Тельца. В окне показался свет, и послышался гул голосов. Она остановилась, положив руку на дверь. ‘То, что для тебя мало, становится большим для нас здесь, в это время года’.

Я вспомнил викторианскую гостиную и проницательные серые глаза мисс Гаррет, падкой на сплетни, внезапную жестокость Макса Тревидиана и угрюмость Джеймса Макклеллана. Ветер принес в долину влажный холод моря. Вода булькала под снегом.

‘Мы пойдем. заходим через бар, ’ сказала Полин. ‘Снег сейчас слишком мягкий, чтобы мы могли обойти его сзади. Так всегда бывает, когда дует "чинук".’ Она нажала на защелку двери и распахнула ее. Гул голосов стих, когда мы вошли. Теперь вокруг костра собралась добрая дюжина мужчин, и они уставились на нас немым, любопытным взглядом скота, почуявшего незнакомца. ‘Теперь он здесь’, - прошипел один из них. ‘Дай ему телеграмму, Хат’. Я увидел, что Питер Тревидиан наблюдает за мной. Он сидел со своим братом за одним из столов. Блейден тоже был там, разговаривал с Маком.

Старик с длинными грустными усами медленно поднялся и подошел ко мне. Он был одет во все черное с бесформенной широкополой шляпой на голове, и у него были тонкие бедра, как у мальчика. - Вы Брюс Уэзерл? - спросил я. Его голос был мягким.

‘Да", - сказал я.

‘Тогда, я полагаю, это будет для тебя’. Он протянул телеграфный бланк. ‘Я привез кое-что из Кейтли этим вечером’.

Бумага была измята и сильно помята. Я развернул его и поднес к лампе, задаваясь вопросом, кто мог знать, что я здесь.

Брюс Уэзерл, "Пусть повезет", Британская Колумбия.

Сообщение гласило: Убедили компанию Larsen увеличить предложение. Срочно, я вижу тебя. Надежда прибудет, наступит счастливый вторник, и мы привезем Генри Фергуса, председателя Larsen Mines. Пожалуйста, дождитесь нашего прибытия. Жизненно важно, чтобы мы наконец пришли к соглашению о повторной покупке королевства или альтернативный план, безусловно, будет принят. Подпись — Ачесон.

Я взглянул на начало формы. Оно было вручено в Калгари в 16.10.

Тишина в комнате была напряженной, когда я засовывал его в карман. Глаза мужчин жадно впились в мое лицо, и было очевидно, что они знали содержание этой телеграммы. Зверь, который притаился там, в темноте разрушенного города, казалось, вселился в огромный пустой зал бара. Я быстро повернулась и направилась к двери, намереваясь сбежать в свою комнату.

Но старик, который дал мне проволоку, преградил мне путь. ‘Мы сочли бы за одолжение, если бы вы уделили нам минутку вашего времени", - сказал он.

- Что это? - спросил я. Я спросил его.

Он неловко подергал себя за усы. ‘Мы-элл. Я думаю, это так, мистер Уэзерл. Что мы хотим знать — вы собираетесь продавать или нет?’

‘Я не вижу, что это вас касается’. Я старался, чтобы мой голос звучал естественно, но это прозвучало резко на фоне напряженности в этой комнате.

Он уставился на меня. ‘Я думаю, тебе не понять. Ты здесь чужой. Но завершение строительства плотины "Суд Соломона" очень много значит для нас. Вы видели, что такое "Come Lucky" — они называют это городом-призраком.’ Он внезапно поднял скрюченный кулак и провозгласил. ‘Гнев Господень обрушился на него и на нас, его жителей. Огонь и сера были посланы, чтобы уничтожить города Содом и Гоморру. Здесь за наши грехи Господь послал старость и разложение.’ Его глаза блестели, как яркие камни, когда он вошел в ритм. "Мы - приехали издалека, из приличных сообществ честных, трудолюбивых людей, привлеченных богатствами золота и нефти. Мы поклонялись Маммоне и были унижены - Мы поклонялись золотому тельцу, а Господь послал лавины, чтобы уничтожить наши шахты. Из камней вытекла нефть, и мы приняли это за знак 9.’ Он широко раскинул руки, как какое-то фантастическое пугало. ‘ Говорю вам, это был Дьявол, который...

‘Это был старик Кэмпбелл, Хат", - вмешался кто-то.

‘Кэмпбелл был инструментом — средством нашего искушения’, - воскликнул старик. ‘Мы были искушаемы. Мы забыли о сорока днях в пустыне. Мы забыли слова Священной Книги. Мы были искушаемы и пали, и за наши грехи Господь постановил, чтобы наши сыновья покинули нас, а наш город пришел в упадок, чтобы мы растратили наши жизни в бесплодных надеждах и, в конце концов, погибли и были приговорены к вечному адскому огню.’

‘Ближе к делу, Хат’. Это был мужчина в меховой шапке.

Старик сердито посмотрел на то, что его прервали. ‘Мир, Джордж Райли… Путь нечестивых подобен тьме. Мы были искушаемы и пали на пути зла, но день нашего искупления близок.’ И затем, вернувшись к своему обычному голосу с поразительной резкостью, он добавил: ‘Вы, сэр, обладаете властью спасти нас’.

‘Он имеет в виду, что, если они достроят дамбу, у "Коме Лаки" начнется новая жизнь". Это от Джеймса Макклеллана. Он повернулся к своей жене. ‘Ты убирайся, Полин. Ты не должен быть здесь.’ Его взгляд вернулся ко мне, жесткий и встревоженный. ‘Возможно, ты этого не осознаешь, но твой дедушка в значительной степени ответственен за то, как обстоят дела в этом городе. В эту проклятую историю о нефти, вытекающей из скал под Королевством, поверил мой отец и большинство мужчин, находящихся сейчас в этой комнате. Кэмпбелл уговорил их положить...

‘Он был самим дьяволом", - воскликнул старый хаттерит. ‘Сам дьявол пришел, чтобы искушать нас. Он предложил нам богатство, а мы продали наши семьи в рабство и принесли разорение в наш город. Несчастный он...

‘Кэмпбелл был мошенником’. Пронзительный крик вырвался из огромного тела Макса Тревидиана. ‘Кровососущий...’

‘ Заткнись, Макс. ’ Тихий голос Питера Тревидиана мгновенно заставил его брата замолчать.

‘Макс прав", - сказал Макклеллан. ‘Твой дедушка заставил людей этого города вложить свои деньги в его нефтяные компании, и они потеряли все. Это место постепенно приходило в упадок, и когда их сыновья и дочери выросли, они покинули дом и отправились...

‘Грехи отцов..." - воскликнул старик.

‘О, ради бога, Хат". Макклеллан слегка пожал плечами, а затем медленно направился через комнату ко мне. ‘Смотри сюда, Уэзерл. Твой дедушка был упрямым стариком. Он больше думал о своем проклятом королевстве, чем о людях, которых погубил.’ Раздался одобрительный рокот. ‘Об этой схеме говорят уже больше года. Но он не хотел продавать и он поклялся, что не уедет. Они не посмели утопить старого... ’ Он не закончил фразу, и его рука крепко сжалась. Проклятые посетители, которые приходили сюда, считали его персонажем. Они пошли туда и наполнили его ржаным хлебом и слушали его истории. Газетчики тоже. Они писали о нем колонки, и они бы подрались с компанией, если бы те попытались его затопить. Что ж, теперь он мертв. И никто не собирается сражаться за тебя, Уэзерл. Ты здесь чужой.’ Он обвел взглядом мужчин за столами. ‘Мы хотим быть уверены, что вы не встанете на пути здешних горожан, как это сделал старик’.

Остальные кивнули. ‘Мы хотим быть уверены, что вы собираетесь продавать компании", - сказал узел со старым тряпьем и меховой шапкой пронзительным голосом. ‘Если ты сделаешь это, то, я думаю, в "Come Lucky" снова будут деньги. Я могу открыть свой магазин. Мусорное ведро закрыто с 1941 года.’

‘Джордж прав’, - воскликнул другой. Будут деньги и работа для тех, кто этого хочет. Питер снова подключит кабель, не так ли, Питер? Там будет вся техника для подъема и материалы для завершения строительства плотины. Здесь, в Come Lucky, все будет как в старые времена.’

‘Несомненно, так и будет’.

- Ну? - спросил я. - Спросил Макклеллан. ‘Что ты собираешься делать? Давайте сделаем это прямо здесь и сейчас, чтобы мы знали, где мы находимся.’

‘Ар. Давайте послушаем сейчас’.

Я уставился на них, все смотрели на меня, теперь все молчали, ожидая. Глаза Макклеллана были жадно устремлены на меня. И внезапно у всех них, казалось, в глазах появилась жажда жадности, как будто былые дни бума были не за горами. Они были похожи на кучку бестолковых псов, уставившихся на кость.

- Ну? - спросил я. Голос старого хаттерита был жестким от нетерпения.

‘Я ничего не продаю", - сказал я.

Стул Питера Тревидиана с грохотом отлетел к стене, когда он поднялся на ноги. ‘Ты сказал, что собираешься обдумать это’.

‘Я так и сделал", - сказал я. ‘И я принял решение. Я ничего не продаю.’

Он повернулся к остальным. ‘Я говорил тебе, что это будет. У нас снова будет та же самая чертова бессмыслица.’ Тогда он взял себя в руки и подошел ко мне. ‘Послушайте, местные жители хотят, чтобы этот план состоялся. Это важно для них.’ Его тон был обдуманным и разумным, но его глаза были жесткими и сердитыми, когда он смотрел на меня. ‘Ты в долгу перед людьми, которых погубил твой дед’.

‘А если предположить, что он был прав?’ Я сказал.

— Что... насчет нефти? - спросил я.

Раздался взрыв смеха.

‘Тогда покажите нам реку нефти", - выкрикнул кто-то. И другой крикнул: ‘Да. Ты утонешь, если повезет с нефтью. Мы затопим Королевство водой. Посмотрим, кого затопит первым.’ За этим последовал взрыв смеха.

Под прикрытием этого Тревидиан тихо сказал: ‘Послушай моего совета, продай это место и убирайся’.

Я повернулся к Блейдену. ‘Расскажи мне правду об этом исследовании", - сказал я.

‘О, к черту разведку’, - огрызнулся Тревидиан. ‘Почему бы тебе для разнообразия не подумать о здешних людях?’

‘Почему я должен?" - воскликнул я. ‘Что они вообще сделали для моего дедушки, кроме как попытались нажиться на его открытии, а затем обвинить его, когда потеряли свои деньги. Возможно, я был готов продать ... ’ Я оглянулся на группу, стоящую передо мной. Водянистые глаза стариков блестели в свете лампы. Они выглядели такими же призрачными, как и город, а в их глазах горел лихорадочный блеск людей, готовых заявить о своих правах. ‘Но я только что обнаружил, что мой дедушка знал результаты этого опроса. Кто-то передал ему копию отчета как раз перед наступлением зимы.’

‘Какое это имеет к этому отношение?’ - Потребовал Джеймс Макклеллан.

‘ Только это. ’ Мой голос дрожал. ‘По моему мнению, человек, который это сделал, был ответственен за смерть моего дедушки. Из-за этого благополучие этого города, насколько я понимаю, больше не имеет значения. И если бы я знал, кто это сделал...

‘Если бы ты знал, что бы ты сделал, а?’ Макс Тревидиан поднял свое массивное тело на ноги. ‘Я изучил этот отчет. Я отдал его Кэмпбеллу.’ Он качнулся вперед, в его глазах горела горячая ненависть. ‘Это убило его, не так ли? Это хорошо.’

Я уставился на глупую ухмылку на его толстых губах. ‘Ты сумасшедший", - услышал я свой голос.

‘Откуда моему брату было знать, что в отчете указано, что там, наверху, нет никакой возможности найти нефть?’ Сказал Питер Тревидиан. ‘Мы, естественно, подумали, что старик захочет узнать результат’.

Я повернулась к нему, уставившись на него. ‘Ты послал своего брата с этим отчетом", - сказал я.

Он кивнул. ‘ Да. Я послал его.’

- А как вы раздобыли второй экземпляр? - спросил я. Он ничего не сказал, а просто стоял и улыбался мне. ‘Этот человек, Генри Фергюс, прислал это вам?’

Он придвинулся на шаг ближе, и его рука сжала мою руку: ‘Ты что, думаешь, мы — стадо скота, которое высасывают досуха без каких-либо чувств по этому поводу? В этом городе сорок лет копилась ненависть, ненависть к Кэмпбеллу и всему, что он с нами сделал.’ Он отпустил мою руку и отвернулся.

Я оглянулся на остальных. То, что я увидел в его глазах, отразилось в их. Именно тогда я заметил, что Блейден ушел. Внезапно почувствовав тошноту на сердце, я подошел к двери и поднялся в уединение своей комнаты. Там было голо, холодно и очень тихо. Я осторожно ставлю картонную коробку на комод. Я сжимал его очень крепко, как будто это был прах старика, и мои пальцы одеревенели.

В запятнанном зеркале мое лицо выглядело серым и изможденным. Я налил себе крепкого виски, но ликер меня не согрел, и я все еще дрожал, когда плюхнулся на кровать. Тишина, казалось, сомкнулась вокруг меня, воплощение полного одиночества, которое я чувствовал. Сцена в баре дала мне представление о предстоящей борьбе. Все, что я хотел сделать, это уползти в уединение королевства моего дедушки и забыть о внешнем мире. Я услышал свой смех. Я не знал, что над этим местом возвышается наполовину достроенная плотина. Эта плотина разрасталась в моем воображении до кошмарных размеров. Казалось, это нависло надо мной.

Должно быть, я заснул, потому что внезапно вздрогнул от стука в дверь. ‘Войдите", - пробормотал я. Это была Полин Макклеллан. Она стояла, нервно глядя на меня. "С тобой все в порядке?’

‘Да", - сказал я, приподнимаясь на локте. - Что это? - спросил я.

‘Мальчик Блейден внизу. Он хочет поговорить с тобой. Должен ли я сказать ему, чтобы он поднялся?’

‘ Да.’

Она колебалась. ‘Я могу вам что-нибудь принести?’ % ‘Нет, спасибо’.

‘ Тогда спокойной ночи. Она улыбнулась и закрыла дверь. Я сел и закурил сигарету. Мгновение спустя я услышал шаги Блейдена на лестнице. Он постучал и толкнул дверь. ‘Не возражаешь, если я войду?’ Его голос был тихим, но в его темных глазах был особый блеск. Он закрыл дверь и нерешительно постоял там. ‘Я только что разговаривал с Джин’.

Казалось, он не знал, как продолжить, поэтому я сказал: ‘Придвинь стул’.

Я не думаю, что он услышал меня, потому что отвернулся к окну. ‘Когда ты говорил со мной сегодня вечером после чая, я не знал, что ты эмигрировал в Канаду, приготовился жить в Королевстве и начать там, где остановился Стюарт’.

Он внезапно развернулся на каблуках быстрым, гибким движением. ‘Почему ты мне этого не сказал?’

‘Я не видел никакой необходимости", - пробормотал я.

‘Нет, конечно, нет’. Он закурил сигарету быстрыми, нервными движениями. У меня было ощущение, что внутри него что-то вскипает. ‘Ты был возле офиса Тревидиана сегодня днем. Как много вы слышали из того, что мы говорили?’

‘Думаю, достаточно, чтобы понять, почему вы согласились с отчетом о вашем исследовании’.

‘Ты все время знал, что я не был честен с тобой?’

‘Нет", - сказал я. ‘Только когда Жан Лукас подтвердил, что вы с энтузиазмом отнеслись к перспективам поиска нефти в Королевстве, я начал складывать два и два вместе’.

‘Я понимаю’. Он снова отвернулся к окну. ‘Мне жаль’, - сказал он, все еще стоя ко мне спиной. ‘Я думал, вы просто хотели получить лучшую цену, какую только могли, за недвижимость. Я думал… Черт! ’ сказал он, резко поворачиваясь ко мне лицом. ‘Я боялся потерять свои грузовики. Я вложил много денег в это оборудование, и если бы Тревидиан отказался спустить их на подъемнике... ’ Он пожал плечами. ‘Все, что я заработал за годы полетов и разведки после войны, вложено в это снаряжение’.

Он внезапно придвинул стул и сел на него верхом, вцепившись руками в спинку. ‘Теперь о проведенном мной исследовании: я не знаю, во что, черт возьми, играл Винник, но у меня сложилось впечатление, что я изучал идеальную антиклиналь. Я не могу быть уверен. Мне нужно было бы отобразить цифры, которые я получил на сейсмограмме. Но это, безусловно, было моим впечатлением. Оно простиралось примерно на восток и запад по всему королевству. Была ли природа слоев породы, вероятно, нефтеносной, я бы не знал. Нужно быть опытным геологом, чтобы определить это. Но я действительно знаю это — отчет Винник, сделанный по рисункам, которые я ему отправил, - это большая чушь. Я никогда в жизни не был так удивлен, как когда увидел эту статью в "Эдмонтон Джорнэл". Я наткнулся на это совершенно случайно в баре на Пис-Ривер. Я был в городе, чтобы пару дней отдохнуть от "дикой кошки", над которой я работал. Я сразу же написал Луису, но все, что он сказал в ответ, было то, что если я потрудлюсь приехать и сверить цифры с сейсмограммами, подготовленными его офисом, я найду их точными.’ Он сделал паузу и выпустил струйку дыма. ‘Может быть, я допустил ошибку. Я не эксперт, и я в игре всего три года. Но я взял тайм-аут, чтобы получить практическое представление о том, как были обработаны результаты сейсмографической съемки, и я не могу поверить, что цифры, которые я отправил ему, могли дать результаты, о которых он сообщил.’

‘Ты видел его?’ Я спросил.

‘Нет. У меня не было шанса. Я только что оторвался от этой дикой кошки. Но я сделаю это.’

‘Ты знаешь его, не так ли?’

‘О, конечно. Я хорошо его знаю.’

‘Он натурал?’

‘Луис Винник? Честный, как жребий. Он не был бы консультантом старого Роджера Фергюса, если бы это было не так. Почему. Что у тебя на уме?’

‘Мне просто интересно, как он мог подготовить отчет, который так сильно отличается от вашего впечатления’.

‘Ну, может быть, я был неправ. Но Джин попросила меня прийти и сказать вам, что я на самом деле думаю.’

‘Вы сверили свои данные с теми, с которыми работал Винник?’

‘Говорю вам, я его не видел. Но как только я вернусь в Калгари... ’ Он замолчал. ‘К чему ты клонишь?’

‘Вы сами отнесли результаты своего опроса в Винник?’

‘Конечно, нет. Я все время работал в Королевстве. Мы отправляли их ему пачками.’

‘Как?’

‘Мы отправили их по почте из Кейтли’.

‘Да, но как ты доставил их в Кейтли?’

‘У подъемника. Макс Тревидиан доставлял нам припасы, и каждую неделю... ’ Тут он замолчал. ‘Конечно. Все, что им нужно было сделать, это заменить цифры какого-то неудачного опроса.’ Он вскочил на ноги и начал яростно расхаживать взад и вперед по комнате. ‘Неудивительно, что Тревидиану нужно было убедиться, что я держу рот на замке’. Он остановился у окна и долго стоял там в молчании, затягиваясь сигаретой. ‘В Королевстве есть что-то особенное", - медленно произнес он. "Это цепляется за память, как женщина, которая хочет иметь детей и ищет мужчину, который стал бы их отцом. В прошлом году, когда я уезжал, у меня было чувство, что я должен вернуться. В разных местах есть своя судьба. Для каждого человека есть кусочек территории, который взывает к нему, который обращается к чему-то глубоко внутри него. Я объездил полмира. Я знаю северные территории и арктические регионы Канады как свои пять пальцев. Но. ничто никогда не взывало ко мне с фатальной настойчивостью Королевства. Всю эту зиму это было в моих мыслях, и я боялся этого. ’ Он медленно повернулся и посмотрел на меня, глаза горели, как будто он увидел видение. "Я просто хотел забрать свои грузовики и уехать. Но теперь...’ Он слегка пожал плечами и подошел ко мне. ‘Джин сказала, что ты хотел доказать правоту Стюарта’. Его голос внезапно стал практичным. ‘Она сказала, что у тебя есть мужество, и ты бы сделал это, если бы с тобой был кто-то, кто занимался технической стороной’.

‘Она права насчет первой части", - сказал я. ‘Но это означает бурение’.

‘Конечно, это означает бурение. Но... ’ Он заколебался. ‘Сколько для вас стоит операция по бурению?’

Тогда я рассмеялся. ‘Все, что у меня есть, - это несколько сотен долларов’.

‘Я не это имел в виду.’ Он вернулся на свое место верхом на стуле лицом ко мне. ‘Смотри. Если я найду капитал и оборудование, вы разделите пятьдесят на пятьдесят? Под этим я подразумеваю пятьдесят на пятьдесят всей прибыли, получаемой от буровых работ в Королевстве.’

‘Не слишком ли ты забегаешь вперед?’ Я сказал. ‘Даже предположив, что ваша съемка действительно показала антиклиналь, вы сами признаете, что это не обязательно означает, что там есть нефть’.

Он медленно кивнул. ‘Ты чертовски уравновешенный’, - сказал он, ухмыляясь. ‘Хорошо. Давайте пройдем это шаг за шагом. Завтра я уезжаю в Калгари. Я поговорю с Луисом и просмотрю цифры, на основе которых он подготовил этот отчет. Тем временем, вы поднимаетесь в Королевство, как только они закончат дорогу и заработает подъемник. Вы найдете мои грузовики в одном из тамошних сараев. Где-то в грузовике с приборами лежат результаты последних исследований, которые я провел. Беспокоясь о том, что не смогу вывезти свои грузовики, я совсем забыл о них. Захватите их с собой и отправьте их по почте непосредственно Луису. Пока ты этим занимаешься, я пойду и повидаюсь со стариной Роджером Фергюсом. Он всегда был очень добр ко мне. В прежние времена я довольно часто пилотировал для него. Сейчас он довольно больной человек, но если бы я мог его заинтересовать, он мог бы выложить бабки.’ Он поднялся на ноги, в его темных глазах вспыхнуло возбуждение. ‘С тех пор, как я начал заниматься этим бизнесом, я мечтал о строительстве скважины, о том, чтобы увидеть все от разведки до завершения бурения, зная, что я заинтересован в результате. Если я могу сделать Роджеру Фергусу предложение... - Он сделал паузу и закурил еще одну сигарету. ‘Разделили бы вы пятьдесят на пятьдесят за шанс доказать правоту Стюарта?’

‘Конечно’, - сказал я. ‘ Но...

Он поднял руку. ‘Предоставь это мне. Роджер Фергюс - пожилой человек, и он игрок. Вот почему он выделил деньги на опрос. Я не думаю, что он верил в Стюарта, но он потерял много денег на своих предприятиях и был готов рискнуть.’

‘Единственный человек, с которым ты мог бы это сделать, - это Фергюс", - сказал я. ‘Иначе мы бы столкнулись с компанией его сына. Кроме того, ему принадлежат права на разработку полезных ископаемых. Конечно, - добавил я, ‘ если бы вы могли заинтересовать одну из крупных компаний ...

Он рассмеялся. ‘В Скалистых горах есть нефть! Попробуй продать им это. Они были пойманы на миллион долларов за одну дикую кошку в Скалистых горах, и она принесла пересохший колодец. Нет, если мы собираемся построить колодец, это должно быть сделано без помощи компаний.’ Он повернулся к двери. ‘Предоставь это мне. До тех пор, пока у меня есть ваши заверения, что вы готовы разделить пятьдесят на пятьдесят?’

‘Конечно’, - сказал я.

‘Тогда ладно. Ты отдашь Луи эти фигурки, как только сможешь их достать. Его офис находится на Восьмой авеню. Я забыл номер...

‘У меня есть его адрес", - сказал я. "Его офис находится прямо по соседству с "Генри Фергюсом и компанией Ларсена’. % Он быстро взглянул на меня. ‘Ты же не думаешь...’ Послушай, Брюс, Винник в порядке. В нем нет ничего извращенного. В этом я уверен. Я поговорю с ним, а потом увижу старика. Я отправлю тебе телеграмму, как только у меня будут какие-нибудь новости.’

‘А как насчет ваших грузовиков?’

‘О, к черту грузовики’, - ухмыльнулся он. ‘В любом случае, возможно, они понадобятся нам, чтобы проверить антиклиналь’. Он взялся за ручку двери. ‘Сейчас я тебя покину. Джин сказала, что ты очень устал. Все дело в высоте. Ты скоро привыкнешь к этому. Спокойной ночи.’

‘Спокойной ночи", - сказал я. ‘И спасибо за вашу помощь’.

Он улыбнулся. ‘Достаточно времени, чтобы поблагодарить меня, когда мы принесем колодец’.

Дверь закрылась, и я снова остался один. Я закурил еще одну сигарету и откинулся на кровать. Казалось, что все это внезапно вышло за пределы моего понимания. Я не чувствовал, что у меня хватит сил справиться с этим.

В течение следующих нескольких дней я довольно часто виделся с Жаном Лукасом. Она нашла мне старую пару лыж, и с собакой мы дошли до леса и пересекли озеро до небольшого ручья, где в темной заводи среди камней плавала форель. Она была странной, тихой девушкой. Она никогда не говорила ради разговора, только когда у нее было что сказать на самом деле. Она, казалось, немного боялась слов, и в основном мы шли молча. Когда мы разговаривали, она всегда уводила разговор подальше от себя. Я находил эти экспедиции очень утомительными физически, но я не говорил ей об этом, потому что мне они нравились. И у них было одно преимущество, они заставляли меня спать лучше, чем я делал годами.

Тем временем Кризи и его строительная бригада преодолели обвал, где лавина унесла старую дорогу, и после ужина все говорили о том, чтобы разбить лагерь в верховьях ручья и наладить подъемник.

Когда я пришел в субботу, Мак вручил мне листок бумаги. ‘Телеграмма для вас’, - сказал он. Это было от Блейдена. ‘Убежденные цифры - не мои. Отправь Виннику письма из Королевства как можно скорее. Роджер Фергюс умер два дня назад. Отправляемся в Пис-Ривер. Подпись — Блейден. Я посмотрел на старика через стол. ‘Как это произошло?’ Я спросил.

‘Телефонная линия была отремонтирована", - сказал он. ‘Мне перезвонили по телефону из Кейтли’.

Я поблагодарил его и поднялся в свою комнату. Итак, Роджер Фергюс был мертв, и на этом все закончилось. Мне было жаль. В нем было что-то от первопроходца, и он был другом моего дедушки. И тогда я вспомнила, как он говорил о нашей скорой встрече, и я вздрогнула.

Когда Кризи вернулся той ночью, он объявил, что они закончили с лагерем. ‘Нас интересует подъемник’, - сказал он Джеймсу Макклеллану.

‘Ты не обязан’. - ответил Макклеллан. ‘Все будет хорошо работать — я построил его на века’.

‘Да, ты сделал это", - сказал его отец, и в голосе старика послышалась насмешка.

Горячий, внезапный гнев вспыхнул в глазах молодого человека. ‘Повезло, что я это сделал", - сказал он. ‘Я полагаю, нет ничего более бесполезного, чем неработающий подъемник; если только это не золотая жила, прикрытая сотней футов обуви, или права на добычу полезных ископаемых в стране, где нет нефти’.

Отец и сын угрюмо уставились друг на друга. Затем пожилой мужчина пожал плечами. ‘Да, возможно, ты прав, Джейми’.

Сын отодвинул свой стул и поднялся на ноги. ‘Ты получишь свои деньги обратно", - угрюмо сказал он.

Когда я спустился к Джин в тот вечер, шел сильный дождь и с запада дул почти ураганный ветер. Мисс Сара Гаррет открыла мне дверь. ‘ Входите, мистер Уэзерл, входите. ’ Она закрыла дверь. ‘Мы с сестрой были так опечалены известием о смерти Роджера Фергюса’.

Я уставился на нее. ‘Как вы узнали, что он мертв?’

‘Но вы получили сегодня телеграмму от Боя, в которой говорится об этом’.

Я задавался вопросом, знал ли Тревидиан тоже содержание той телеграммы, и если да, то что он собирался с этим делать. Теперь я пожалел, что не сказал Блейдену написать.

‘... такой выдающийся мужчина. Он приезжал сюда несколько раз. Это было, когда он заинтересовался нефтяной компанией мистера Кэмпбелла. Знаешь, ты очень похож на мистера Кэмпбелла.’ Она бросила на меня птичий взгляд. ‘Не внешне, конечно. Но каким—то не поддающимся определению образом. В Come Lucky всегда что-то случалось, когда мистер Кэмпбелл был рядом. И мне действительно нравится, когда все происходит, а тебе?’ Она улыбнулась мне, и ее глаза заблестели. ‘Так разумно с вашей стороны поручить Бой организовать ваше предприятие’.

‘Почему?’ Я спросил.

‘Почему?’ Она постучала по мне пальцами. ‘Иди дальше с собой. Думаешь, я не знаю почему? Знаешь, когда-то я была молодой, и я слишком хорошо понимаю, как одиноко может быть девушке здесь, в Come Lucky.’

‘Но...’ Я не знал, что сказать, пока она стояла там, подмигивая мне. ‘Я не посылал Боя в Калгари", - сказал я.

‘Конечно, нет. Ты просто позволил его энтузиазму улетучиться вместе с ним. ’ Она издала легкий звенящий смешок, а затем быстро обернулась на звук шагов. ‘А, вот и она", - сказала она, когда Джин вошла в комнату.

‘Я полагаю, вы знаете о телеграмме, которую я получил от Мальчика", - сказал я.

Она кивнула. ‘Мисс Макклеллан была здесь два часа назад с подробностями этого. Если повезет, новости уже разойдутся по всему миру.’ Она провела меня в свою комнату. ‘Ты выглядишь усталым", - сказала она.

‘Я чувствую это", - ответил я. ‘ Смерть Фергюса... ’ я колебался. Я думаю, что только тогда до меня дошел весь смысл этого. Я внезапно обнаружил, что смеюсь. Это было так чертовски иронично.

‘Пожалуйста’, - взмолилась она. Она держала меня за руку и трясла меня. - Что это? - спросил я.

‘Ничего", - сказал я, контролируя себя. ‘Только то, что Генри Фергюс теперь унаследует права на добычу полезных ископаемых в Королевстве’.

Она отвернулась и уставилась на огонь. ‘Я об этом не подумала’. Она потянулась к моей руке. ‘Но это сработает. Вот видишь.’ Ее глаза внезапно заблестели. "У тебя хороший партнер в "Мальчике". Он получит поддержку, в которой вы нуждаетесь.’

Она говорила с необычной теплотой. ‘Ты влюблена в него?’ Я спросил.

Она уставилась на меня с внезапным потрясением, а затем отвернулась. ‘Мы поговорим о Королевстве, не обо мне, если ты не возражаешь", - сказала она слегка дрожащим голосом. Она медленно села у камина и некоторое время смотрела на языки пламени, погруженная в свои мысли.

‘Почему мальчик отправился в Пис-Ривер, ты знаешь?’ Я спросил ее.

Она слегка вытаращила глаза. ‘ Так ли это? Я не знал.’ Ее голос был ровным. Она повернула голову и посмотрела на меня. ‘Он работал там зимой’.

По какой-то причине она замкнулась в себе. Вскоре после этого я ушел и вернулся в отель. Я все равно устал. Лил дождь, стальные прутья бились о освещенные лампами окна бара, сверля дыры в сером снегу. Джин одолжила мне несколько книг; редким вещам повезло — в отеле были только американские журналы и несколько глянцевых книг в мягких обложках с аляповатыми обложками. Я планировал полежать и спокойно почитать перед сном. Когда я поднимался наверх, Полин вышла из кухни. ‘Уже собираешься спать, Брюс?’

‘Можете ли вы предложить мне что-нибудь получше в "Приди удачливым"?" Я спросил ее.

Она улыбнулась немного неуверенно. ‘Мне жаль’, - пробормотала она. ‘Здесь очень скучно’. Она колебалась. ‘ И я боюсь, что мы были не очень ‘отзывчивы’. И затем быстро, как будто она хотела сказать это, пока не забыла. ‘Завтра Джимми отправляется на плотину’.

‘Ты имеешь в виду, на вершину, в Королевство?’ Я спросил.

Она кивнула.

‘Когда?’

‘Они уезжают завтра после завтрака — он уезжает с Беном’.

‘Зачем ты мне это рассказываешь?’

‘Он просил меня рассказать тебе’.

‘Почему?’

Она колебалась. ‘Возможно, он думает, что если вы увидите плотину своими глазами, то поймете, что это значит для него и для других’. Она наклонилась вперед и коснулась моей руки. ‘Ты пойдешь с ним, не так ли, Брюс? Он так сильно хочет, чтобы вы поняли, почему мы не хотим, чтобы этот план провалился. Если бы вы могли видеть подъемник, который он построил...’ Она неловко остановилась. ‘Знаешь, на самом деле он не такой уж недружелюбный. Это всего лишь то, что он обеспокоен. Дела на ферме идут неважно, а этот отель... ’ Она пожала плечами. ‘Посетителей недостаточно, чтобы поддерживать в рабочем состоянии такой амбар, как этот".

‘Скажи ему, что я хотел бы пойти с ним, при условии, что он отведет меня наверх, если подъемник работает’.

‘Да, я передам ему это’. Она одарила меня улыбкой. ‘Спокойной ночи, Брюс’.

‘Спокойной ночи, Полин’.

Я поднялся в свою комнату, внезапно слишком взволнованный, чтобы думать о чтении. Наконец-то я собирался взглянуть на Королевство.

Я проснулся и обнаружил, что в комнату проникает дневной свет. Ветер все еще выл, и лист гофрированного железа уныло лязгал. Но дождь прекратился. Облака рассеялись, рваные клочья проплывали над холодными белыми вершинами. Внизу послышались шаги по голым доскам и хлопнула дверь. Затем снова тишина; тишина, за исключением неустанного шума ветра и журчания воды, достигающей своего естественного уровня, начиная свой долгий путь к Тихому океану.

Меня вызвали в семь. Старый китаец прошаркал через комнату к умывальнику с дымящимся кувшином воды. ‘Вы хорошо спали, мистер?’ Его морщинистое лицо бескорыстно улыбнулось мне, когда он приветствовал меня так же, как каждое утро, когда я был там. ‘Весь снег сошел. Много воды. Много грязи. Сегодня ты доберешься до плотины нормально.’

К тому времени, как я закончил завтракать, Джеймс Макклеллан уже ждал меня. Он повел меня в барак через море грязи. Там стоял грузовик, и Макс Тревидиан загружал в него бочки с дизельным топливом.

‘Все готово?’ Я обернулся и увидел Питера Тревидиана, который скользил по грязи к нам. На нем была старая летная куртка с поднятым меховым воротником и мохнатая шапка из медвежьей шкуры.

‘Вот-вот", - сказал Макклеллан.

Макс Тревидиан сделал паузу с одним из барабанов на плечах. ‘Сегодня ты отправляешься в Королевство Кэмпбелла’. У него было глупое выжидающее выражение на лице, и его глаза были взволнованы.

‘Мы идем к дамбе", - ответил его брат, взглянув на меня.

Плотина — Королевство, то же самое, ’ прорычал Макс. ‘Мы пойдем вместе, да?’

‘Нет’.

‘ Но... ’ Его толстые, обвисшие губы задрожали. Я подумал, как они похожи на лошадиные губы. ‘Но я должен подняться. Ты говоришь мне, что он не отдыхает. Ты говоришь мне...

‘Заткнись!’ Голос его брата был жестоким, и бедный дурачок съежился от него. ‘Принимайся за работу и заканчивай загружать грузовик’.

Макс колебался, полуобернувшись. Но затем он протянул длинную руку и сжал локоть своего брата. ‘Может быть, старый дьявол все еще жив, а? Может быть, если мы... ’ Затем его брат ударил его по губам, схватил за куртку и встряхнул. ‘Может, ты заткнешься?" - крикнул он. И затем, когда Макс уставился на него с потерянным, сбитым с толку выражением на его уродливом лице, Тревидиан нежно обнял его за плечи и отвел в сторону, за пределы слышимости. Он поговорил с ним мгновение, а затем Макс кивнул. ‘Ja, ja. Я делаю это. Он, спотыкаясь, вернулся к грузовику, что-то бормоча себе под нос, поднял барабан и забросил его в кузов..

‘Ну, что тебе здесь нужно, Уэзерл?’ Я обернулся и увидел Питера Тревидиана, идущего ко мне.

‘Макклеллан предложил отвезти меня взглянуть на плотину", - сказал я.

‘Он сделал, не так ли?’ Он позвал Макклеллана и отвел его в сторону. ‘Это не может причинить никакого вреда", - услышал я слова Макклеллана. Они оба смотрели на меня, пока разговаривали. Наконец Тревидиан сказал голосом, который был достаточно громким, чтобы я мог услышать: ‘Ну, он не приедет ни на одном из моих грузовиков. Если он хочет подняться туда, он может найти свой собственный чертов путь наверх. Макклеллан что-то сказал, но Тревидиан повернулся, пожав плечами, и забрался в кабину грузовика.

Макклеллан колебался, взглянув на меня. Затем он подошел. ‘Мне жаль, Уэзерл", - сказал он. Тревидиан говорит, что здесь нет места для всех нас. Боюсь, нам придется оставить вас позади. Как видите, приходится расходовать много топлива, ’ добавил он неубедительно.

‘Ты хочешь сказать, что он отказывается позволить мне подняться?’

‘Примерно так, я полагаю’.

‘И ты выполняешь его приказы?’

Он быстро взглянул на меня, в его глазах был жесткий, сердитый взгляд. Затем он отвернулся, не сказав больше ни слова, его плечи сгорбились. Они с Кризи забрались в такси. Двигатель взревел, и я стоял там, наблюдая, как грузовик скользит по грязи к дороге, ведущей к озеру, и поворачивает к Тандер-Крик. Мои глаза поднялись к вершинам Соломонова Суда, наполовину скрытым двумя шапками облаков. Королевство казалось таким же далеким, как и всегда. Когда я сердито отвернулся, я увидел Макса, стоящего там, где его оставил брат, его длинные руки свободно свисали, глаза смотрели на грузовик. Его рот был открыт, и в нем чувствовалась странная аура сдерживаемого возбуждения. Внезапно он повернулся с быстротой медведя и неуклюжей рысцой направился к хижинам Come Lucky.

Я медленно пошел обратно в отель. Мак был в баре, когда я вошел. ‘Разве ты не пойдешь к подъемнику с Джейми?’

‘Тревидиан отказался взять меня", - сказал я.

Он что-то прорычал себе под нос. ‘Что ж, у меня есть для тебя сообщение. Двое твоих друзей находятся в 150-мильном доме. ‘Звонил, чтобы узнать, здесь ли ты все еще’.

‘Двое друзей?’ Я уставился на него. ‘Кто они были?’

‘ Джонни Карстерс и еще один парень, которого звали. Джефф Харт. Сказали, что они были бы здесь сегодня днем, чтобы увидеть вас, если бы дорогу не размыло.’

Я отвернулся к окну. Джонни Карстерс и Джефф Харт. Это были лучшие новости, которые я получил за неделю. И затем мои глаза сфокусировались на фигуре верхом на лошади, скользящей по дорожке от барака. Он добрался до дороги, ведущей к озеру, повернул направо и перешел на длинный, легкий галоп. Не нужно спрашивать себя, кто это был. Размер мужчины подсказал мне это. Но он больше не был неуклюжим мужланом. Лошадь была крупным животным с грубыми костями, и они слились воедино, образуя рисунок движений, за которым было приятно наблюдать.

‘Почему Макс Тревидиан так стремится попасть в Королевство?’ - Спросил я, когда потерял его из виду за лачуг напротив.

Старина Мак отвернулся. ‘Ох, этот человек просто прост. Ты не хочешь беспокоиться о нем. Он долгое время был сумасшедшим. Все, что он понимает, - это лошади.’ И он прошаркал на кухню.

Примерно во время чаепития Джонни и Джефф прикатили в "Come Lucky" на забрызганном грязью универсале. Я встретил их внизу, в ночлежке, и проводил до отеля. И прошло совсем немного времени, прежде чем я понял, что их привело. Джефф встретил боя Блейдена в Эдмонтоне. ‘Он сказал что-то о том, что это исследование было фальшивым", - сказал Джонни. ‘Он сказал, что Тревиан все уладил, а затем отправил своего брата в Королевство с отчетом’. Его глаза были жесткими и прищуренными под припухшими веками. ‘Он сказал, что вы могли бы рассказать нам всю историю. Дорога просто открыта, поэтому мы приехали. Мне вроде как нравился этот старик, ’ добавил он.

Я отвел их в свою комнату и дал им выпить, а затем рассказал им, что произошло. Когда я закончил, Джонни был на ногах, сердито расхаживая взад-вперед. ‘Значит, они вышли на него через опрос. Ублюдки! Меня не волнует, что они думают о нем здесь, Кэмпбелл был прекрасным стариком.’

‘Ты знал, что они его ненавидели?’ - Спросил Джефф.

‘Конечно, конечно. Но я не думал, что они опустятся до такой подлой уловки, как эта.’ Он повернулся к Джеффу. ‘Ты никогда не поднимался в Королевство, не так ли? Тогда ты не поймешь, что я чувствую по этому поводу. Вы должны были видеть этого человека в том месте, которое он создал для себя. Клянусь Богом...’ Его длинные костлявые руки были сжаты в кулаки, а глаза горели гневом на бледно-загорелом лице. ‘Когда человек так одинок, как был Кэмпбелл, он говорит. Ночь за ночью я сидел с ним … Я знаю его так же хорошо, как самого себя. Он был прекрасным человеком — просто, я думаю, удача отвернулась от него. Он внезапно повернулся к окну, глядя сквозь него на вершины Соломонова Суда, глядя в сторону Царства.

Он резко повернулся лицом ко мне. - Где Тревидиан? - спросил я.

‘Наверху, у подъемника", - сказал я. И затем, поскольку я был потрясен напряженностью его черт, я добавил: ‘Ты ничего не можешь с этим поделать, Джонни’.

‘Нет?’ Внезапно он мягко улыбнулся. ‘Я безумнее ада. И когда я в таком состоянии, самый подлый криттур на четырех ногах не одолеет Джонни Карстерса — да и на двух ногах тоже.’ Он резко повернулся к двери. ‘Смотри дальше. Пойдем ’покормимся’.

Джонни был одним из тех людей, чьи ценности реальны. Я думал о нем как о тихом, довольно замкнутом человеке. И все же жестокость его реакции не была неожиданной. Его кодекс был кодексом природы, физически жестким, но без изломов. Неестественное было чем-то, что глубоко затронуло его корни. Я наблюдал за ним, когда он сидел за едой, тихий, непринужденный и дружелюбный, обмениваясь шутками со стариной Маком. Только его глаза отражали настроение, которое все еще кипело внутри него.

Макклеллан и Кризи вернулись поздно, и мы почти закончили наш ужин к тому времени, когда они прибыли. ‘Все было в порядке, Джейми?’ - Спросил Мак.

‘Конечно, так и было’. Впервые с тех пор, как я его знал, Джеймс Макклеллан улыбнулся. Это придало странный изгиб его чертам, поскольку это не было их привычным выражением. ‘Мотор был в порядке, как и кабель. Сверху на нем было много льда, но под ним все еще виднелись следы смазки, которую я намазал в прошлом году.’ Он небрежно кивнул Джонни, когда тот сел и сразу приступил к еде. ‘Что привело тебя сюда?’ - спросил он. ‘Немного рановато для сезона посетителей, не так ли?’

‘Это Джефф Харт из Джаспера’, - сказал Джонни. ‘Мы пришли сюда, чтобы повидаться с другом Брюсом. Пойми, ты бы не взял его с собой в Королевство этим утром.’

‘Транспортом здесь управляет Питер Тревидиан", - угрюмо ответил Макклеллан.

‘Конечно, конечно. Питер Тревидиан управляет вами и всем наукоемким городом, насколько я слышал. Ты знал о том, что он отправил своего брата к старому Кэмпбеллу с отчетом о той съемке?’ Джонни сворачивал себе сигарету. ‘Жаль, что я не знал, что произошло. Со мной была пара мальчишек-газетчиков, которым было бы интересно.’

Никто ничего не сказал. За столом внезапно воцарилась тишина. Гнев скрывался за мягкостью тона Джонни, и это отражалось в его глазах.

‘Вам лучше пойти и поговорить с Питером Тревидианом", - неловко сказал Макклеллан.

‘Конечно, я так и сделаю, но в данный момент я разговариваю с тобой. Джефф видел боя Блейдена в Эдмонтоне на днях.’

- Ну? - спросил я.

‘Парень казался чем-то вроде помешанного. Ты бы не знал, что это было за "что-то", не так ли?’

‘Нет’.

Джонни прикуривал сигарету, и его глаза были устремлены на Макклеллана сквозь дым. ‘Я думал, вы партнер Тревидиана?’

‘Только на подъемнике’.

‘Я понимаю. Не тогда, когда дело доходит до подмены фальшивых данных опроса и доведения старика до смерти.’

Макклеллан отодвинул свой стул и поднялся на ноги. ‘К чему, черт возьми, ты клонишь?’

‘Ничего такого, чего ты не мог бы понять сам’. Джонни отвернулся. ‘Мой тебе совет, Макклеллан, будь осторожен’, — бросил он через плечо. ‘Ты путешествуешь в плохой компании, парень’. Он внезапно обернулся. ‘Итак, где мне найти Тревидиана?’

Макклеллан не ответил. Он просто развернулся на каблуках и вышел. Джонни слегка пожал плечами. ‘Знаешь, где Тревидиан, Мак?’ - спросил он.

Я не думаю, что старик услышал вопрос. Он казался погруженным в свои мысли. Ответил Кризи. ‘Ты найдешь его внизу, в бараке. Если он не в своем кабинете, то, скорее всего, в своих апартаментах в задней части дома.’

‘Хорошо, спасибо’. Джонни повернулся к двери. Мы с Джеффом встали и последовали за ним. ‘Вы, ребята, остаетесь здесь", - сказал он. ‘Ты можешь заказать мне пива. К тому времени, как я закончу с Тревидианом, я буду испытывать адскую жажду.’

Мы сидели и ждали его у плиты в баре. Его не было почти час, и к тому времени, когда он вернулся, люди из строительной бригады Кризи просачивались по одному и по двое. Они были разношерстной компанией, с жесткими и мозолистыми руками: поляки, украинцы, итальянцы, негр и два китайца. Они были одеты в военную форму, дополненную яркими шарфами и рубашками ярких расцветок. Это была та же толпа, которую я видел в баре каждый вечер. - Ну? - спросил я. - Спросил Джефф, когда Джонни скользнул на свободный стул за нашим столом.

‘Тревидиана там не было", - сказал он и крикнул китайцу, чтобы тот принес еще пива. ‘Я пошел и вместо этого увидел Джин’. Его глаза прищурились, когда он посмотрел на меня. ‘По крайней мере, у тебя есть хоть один друг, которому повезло. Она настоящий денди, эта девушка. Если бы я был на несколько лет моложе...’ Он мягко улыбнулся сам себе и допил свое пиво.

‘Будь ты на несколько лет моложе, ты бы все еще был холостяком", - сказал Джефф.

‘Конечно, я знаю’. Он медленно кивнул. ‘Девушка - это все очень хорошо, но когда дело доходит до жизни с ней...’ Он внезапно остановился, его взгляд остановился за моим плечом.

Я повернулся на своем стуле. Питер Тревидиан стоял в дверях, оглядывая бар. Он подошел к Кризи и задал ему вопрос. Кризи покачал головой. ‘Нет. Не видел его. Тревидиан выпрямился, повернувшись лицом к комнате. ‘Минутку, мальчики’. Его твердый, хриплый голос заглушил шум разговоров. ‘Кто-нибудь здесь видел моего брата сегодня?’

‘Не он ли загружал грузовик возле барака, когда мы уезжали этим утром?’ произнес голос.

‘Конечно, он был… Я сам его видел.’ По всему залу прокатился одобрительный хор.

‘Я знаю это", - ответил Тревидиан. ‘Мы оставили его в бараке, когда пошли к подъемнику. Я хочу знать, что с ним случилось с тех пор.’

‘Может быть, он вышел прогуляться и заблудился’. Это был водитель одного из бульдозеров.

‘Макс не теряет себя", - резко сказал Тревидиан.

‘Может, он потерял память, а?’

Раздался смех, и кто-то добавил: "Возможно, он забыл, куда идет’.

Глаза Тревидиана сузились. ‘Еще одна такая выходка, и я отправлю человека, который справится, туда, откуда он пришел. Просто ограничьтесь констатацией факта. Кто-нибудь видел Макса с сегодняшнего утра?’

‘Да. Я видел его. ’Это был один из стариков, которого они называли Эд Шиффер. ‘Я видел его сразу после того, как ты ушел. Оседлал свою лошадь и ускакал. Я видел его из окна своей хижины.’

‘Куда он направлялся?’

‘Он последовал за тобой. Вверх по Тандер-Крик.’

Тревидиан прорычал проклятие и повернулся к двери. Именно тогда Джонни поднялся на ноги. Я схватил его за руку. Но он оттолкнул меня. ‘Одну минуту, Тревидиан’.

Что-то в тишине его голоса заглушило гул разговоров, начавшийся в баре. Тревидиан повернулся, положив руку на дверь. ‘Почему, если это не Джонни Карстерс’. Он пересек комнату, протягивая руку. ‘Что привело тебя сюда в такое раннее время года?’ Его тон был приветливым, но голова была втянута в плечи, а глаза из-под косматых бровей смотрели настороженно.

Теперь Джонни был в центре комнаты. Он проигнорировал руку другого. Он мягко покачивался на своих ботинках на высоких каблуках, гнев нарастал внутри него, как пар в котле. ‘Я пришел из-за того, что услышал от Блейдена’.

- Ну? - спросил я. Тревидиан остановился. Его рука упала вдоль тела … ‘Что ты слышал от Блейдена?’

‘Тебе обязательно было играть подобную грязную шутку со стариком, который никогда не делал тебе ...’

‘О чем ты говоришь?’

‘Ты чертовски хорошо знаешь, о чем я говорю. Я говорю о Стюарте Кэмпбелле. Ты убил его. ’ Голос Джонни вибрировал в тишине комнаты. ‘Какого черта тебе понадобилось делать это вот так, ударив его через его...’

‘О, перестань нести чушь. Я не прикасался к старику, и ты это знаешь. Глаза Тревидиана обежали комнату, видя, что она молчит и прислушивается. ‘Нам лучше спуститься в мой кабинет. Мы можем поговорить там.’ Он повернулся к двери.

‘В том, что я хочу сказать, нет ничего личного’.

Джонни не пошевелился, но его руки переместились к кожаному ремню на талии. ‘Чего ты боялся — что он поговорит с каким-нибудь газетчиком, что он расскажет им все, что знает о плотине?’

‘Что ты имеешь в виду?’ Другой развернулся.

‘Кэмпбелл не был дураком. Как вы думаете, почему он позволил им продолжать строительство плотины в начале войны, не выдвинув никаких требований о компенсации?’

‘Он подал бы иск, только Перл-Харбор привел янки в ...’

‘Это был не Перл-Харбор. Это было потому, что он знал, что плотина не выдержит веса воды.’

‘ Я не понимаю, о чем, черт возьми, ты говоришь ...

‘Конечно, знаешь. Я говорю о "Мэри Белл" и ее грузе цемента. В 1940 году я возил судовладельца из Ванкувера в Королевство, и он рассказал нам обо всем.’

‘Строительство плотины не имеет ко мне никакого отношения — и никогда не имело. Я просто упаковываю материалы. ’ голос Тревидиана слегка повысился. Он подошел на шаг ближе. Это было похоже на то, как бык собирается напасть на матадора.

Джонни тихо рассмеялся. Это подействовало на Тревидиана как пощечина. Его голова опустилась, а кулаки сжались. По комнате пробежал трепет ожидания. ‘Думаешь, я не знаю, каковы расценки на упаковку?’ Сказал Джонни. ‘Ты недостаточно заработал на перевозке вещей, чтобы основать транспортную и строительную компанию на Аляске’.

‘Правительство было ответственно за строительство плотины’, - отрезал Тревидиан. "У них были инспекторы’.

‘Конечно, у них были инспекторы. Но откуда им было знать, что вы упаковывали цемент, который целый год пролежал на скалах островов Королевы Шарлотты.’

‘Это ложь’. Лицо Тревидиана было мертвенно-бледным. ‘Весь цемент, который я доставил, был от американской компании из Сиэтла’.

‘Конечно. Они перевозили цемент на Аляску для военных объектов. Один из их кораблей...

Тревидиан внезапно выпрямился. Он взял себя в руки, и его громкий смех прогремел по комнате. ‘Итак, предполагается, что я убил Кэмпбелла, потому что он знал, что я поставлял негодный цемент для плотины.’ Он весело хлопнул себя по бедру. ‘Это чертовски забавно. Во-первых, я не убивал Кэмпбелла, и каждый проклятый Богом человек в этой комнате знает это. Во-вторых, этот негодный цемент, о котором вы говорите, кажется, довольно хорошо выдерживает это, поскольку плотина все еще там, и во всей конструкции нет ни единой трещины. Вы хотите получить правильные факты, прежде чем ворваться сюда с кучей диких обвинений.’ И, все еще смеясь, он развернулся на каблуках и вышел в ночь, оставив Джонни стоять посреди зала.

Джонни не пошевелился. Он стоял там, уставившись на закрытую дверь, и на мгновение я подумал, что он собирается последовать за Тревидианом. Но вместо этого он вернулся к нашему столику и допил остатки своего пива. ‘Что все это значит по поводу плотины?’ - Спросил Джефф.

‘К черту плотину’. Глаза Джонни были сердитыми.

‘ Но если этот ублюдок... ’ Он внезапно рассмеялся. ‘Что ж, возможно, Стюарт был прав. Если он был готов пустить все на самотек, я думаю, я тоже должен быть таким.’ Он поставил свой стакан. ‘Я собираюсь спуститься, чтобы поговорить с Джин’. Затем он повернулся и вышел из комнаты. И когда дверь за ним закрылась, насыщенную дымом атмосферу наполнил гул разговоров.

‘Что он имел в виду — насчет плотины?’ Я спросил Джеффа.

‘Я не знаю. Никогда не слышал, чтобы он упоминал об этом раньше.’

Мы обсуждали это некоторое время, а затем Джефф сказал: ‘Знаешь, я бы хотел посмотреть на эту плотину, из-за которой столько шума. Ты видел это?’

‘Да", - сказал я. ‘Я видел это на днях из Тандер-Крик. Что я хочу сделать, так это подняться туда. Я хочу увидеть Королевство.’

‘Тандер-Крик - это место, где строят дорогу, не так ли?’

‘Это верно’.

Он внезапно рассмеялся. ‘Ну, чего мы ждем? Сегодня прекрасная ночь, и на небе луна. Давайте отправимся прямо туда.’

Я уставился на него. ‘Сейчас?’

‘Конечно. Почему бы и нет?’

Но какой-то инстинкт осторожности заставил меня заколебаться. ‘Было бы лучше подняться засветло", - сказал я. ‘Не могли бы мы отправиться туда завтра? Тогда вам открылся бы хороший вид на плотину, и я, возможно, смог бы убедить...

‘Завтра нехорошо", - сказал он. ‘Мы уезжаем завтра’. Он поднялся на ноги. ‘Давай", - сказал он. ‘Мы сейчас поднимемся туда’.

- А как насчет Джонни? - спросил я.

‘Джонни?’ Он рассмеялся. ‘Джонни все равно бы не пришел. Он просто ненавидит автомобили. Мы оставим для него сообщение. Как далеко нам нужно идти вверх по Тандер-Крик?’

‘Я думаю, это около десяти или одиннадцати миль", - сказал я.

‘И дорога только что была проложена. Ад! Мы можем быть там и обратно за полтора часа. Давай. Тебе не нужно пальто. У нас есть немного в универсале, и в нем тоже есть обогреватель.’

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КОРОЛЕВСТВО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дорога вверх по Тандер-Крик была похожа на русло ручья. Его заливала вода. Сцепные устройства большой машины либо скользили и вращались в болоте из желтоватой грязи, либо натыкались на камни и небольшие валуны, смытые сверху. Некоторые из бревенчатых мостов не смогли справиться с объемом воды, стекающей по оврагам, через которые они были перекинуты. Вода вздымалась над ними и разливалась, местами на фут глубиной, так что они выглядели как маленькие плотины. Но Джефф ни разу не предложил повернуть назад. Автомобиль для него был расходным материалом, вещью, с помощью которой можно бороться с природой, и он тихо напевал про себя, сражаясь с рулем.

Над нами, сквозь деревья, луна быстро плыла среди рваных клочьев облаков, полный круг ярко-желтого цвета, который освещал извилистую тропу жутким светом, наполовину заглушая блеск фар. Громовой ручей, расположенный под нами слева, представлял собой темный каньон тени, из которого доносился ровный, безжалостный рев воды. И пока мы взбирались, черная тень разлома, увенчанного белоснежными пиками, прокладывала себе путь по небу, пока не заслонила луну и, казалось, не возвышалась прямо над нами.

Именно здесь, в темных тенях, мы внезапно вышли из леса на поляну, где среди молодых деревьев раскинулись бревенчатые хижины без крыш. Мы добрались до лагеря, построенного в 1939 году, когда начались работы на плотине. Тропа, проложенная кучами щебня с обеих сторон, пересекала его и снова углублялась в лес. Постепенно деревья поредели. Поверхность дороги под слоем замерзшего снега стала твердой и ухабистой. Затем лес, наконец, отступил позади нас, и фары осветили самый колоссальный камнепад, который я когда-либо видел. Огромные каменные блоки размером с дом были нагромождены один на другой, ненадежно сбалансированы и свисали, как игрушки корнуоллских великанов, на освещенные луной края мчащихся облачных клочьев. А над горкой — высоко, очень высоко над ней — возвышалась черная тень скалы, белый отблеск на вершине, где луна освещала снежные шапки, белый отблеск, который колебался и двигался, когда с гребней срывались снежные хвосты, гонимые ветром.

Свет фар скользнул по фантастическому, гигантскому нагромождению горки, когда трасса повернула в сторону ветра, который поднимался вверх по темной расщелине долины. Дорожка здесь была выбита из самого края горки, и колеса подпрыгивали на неровной поверхности камней. Мы круто снизились на несколько сотен футов и остановились у квадратного здания, которое выглядело как огромный дот. На стороне, обращенной к нам, была деревянная сцена, на которой стояла тяжелая деревянная клетка, подвешенная на проволоках к большому кабелю толщиной с человеческую руку. Джефф остановил машину и переключил свой прожектор на кабель, следуя по нему вверх по склону горки. Оно тускло поблескивало на свету, как толстая нить паука, длинной петлей уходящая вверх по слайду, пока не превратилось в ничто, выйдя за пределы действия прожектора. Под ним два вспомогательных кабеля повторяли контур петли.

‘Ну, вот и все, я полагаю", - сказал Джефф. ‘Отличное место, не правда ли?’

Я ничего не сказал. Я смотрел вдоль нитевидной линии кабеля, следуя за ней в своем воображении вверх по темному склону утеса, в узкую V-образную щель между пиками Соломонова Суда. Тонкая нить была связующим звеном, преодолевающим темную пропасть, которая отделяла меня от Королевства. Если бы я мог путешествовать по этому кабелю … Странное настроение возбуждения овладевало мной. Я толкнул дверь. ‘Давайте заглянем в машинное отделение", - сказал я.

‘Конечно’.

Дверь захлопнулась за мной, захлопнутая ветром. В машине у нас был обогреватель, работающий на полную мощность, и мы были защищены от ветра. Выйдя на улицу, я обнаружил, что едва могу стоять. Ветер разорвал долину. Это не был холодный ветер, но у него не было силы развеять ледяной привкус воздуха, пойманного в ловушку в круге верховья долины. Это был пронизывающий холод, который проникал сквозь одежду и разъедал внутренности.

Джефф бросил мне спортивную куртку с заднего сиденья машины, а затем мы спустились вниз, преодолевая ветер, к корпусу двигателя. Хотя Макклеллан покинул это место всего несколько часов назад, у двери из соснового дерева скопился снег, и нам пришлось разгребать его, прежде чем мы смогли ее открыть. Внутри мы были защищены от ветра, но холод был пронизывающим. Снежный покров, устилавший пол, и сквозняк, со свистом врывавшийся через горизонтальное щелевое окно, выходящее на горку, не могли развеять сырой запах бетона и менее неприятный запах масла и гари.

Внутренняя часть корпуса двигателя была размером с большую комнату. Одна стена была полностью занята огромным железным колесом, вокруг которого проходил приводной трос подъемника. Это было соединено шахтой с большим дизельным двигателем, который стоял у другой стены, накрытый брезентом, продетым веревкой через отверстия для глаз. Следы лопаты виднелись на полу, где группа, которая приехала тем утром, расчищала скопившийся за зиму снег. Панель управления была прикреплена к бетону под щелью, а на деревянном кронштейне висел полевой телефон, бывший в употреблении. Позади главного машинного отделения была кладовая, и в ней я увидел бочки с мазутом, которые были доставлены из Come Lucky.

Я постоял там мгновение, впитывая все это, в то время как Джефф заглядывал под брезент на двигатель. Я медленно повернулся, влекомый непреодолимым порывом. Я подошел к щели и, опершись руками на подоконник, посмотрел на покрытую снегом вершину утеса. Луна как раз поднималась над левой вершиной горы. Я наблюдал, как клочья облаков разрывают его поверхность, видел, как отступают тени горы, наблюдал, пока весь спуск не залился его белым светом. Теперь была отчетливо видна толстая нить кабеля, неглубокая петля, идущая от корпуса двигателя, в котором я стоял, к большому бетонному столбу, стоящему на огромной каменной плите, отмечавшей самую высокую точку спуска. Оттуда кабель круто поднимался, взбираясь по черной поверхности утеса и исчезая в тени. Мои глаза проследили за его невидимой линией, поднялись на вершину утеса, и там, на фоне яркого сияния неба, был выгравирован еще один столб, не больше иглы, стоящий, как древний кромлех, на краю утеса.

То, что было у меня в голове с тех пор, как я увидел тонкую нить этого кабеля, внезапно выкристаллизовалось, и я повернулся к Джеффу. ‘Они запустили этот двигатель сегодня, не так ли?’

Он кивнул, выпрямляясь и глядя на меня, нахмурившись на своих дружелюбных, открытых чертах. ‘Что у тебя на уме?’

Я колебался, странно не желая облекать свою идею в слова из страха, что это может оказаться невыполнимым. ‘Вы механик, не так ли?’ Я сказал.

‘Я управляю гаражом, если ты это имеешь в виду’.

‘Ты можешь завести двигатель?’

‘Конечно, но..." Он остановился, а затем шагнул вперед и схватил меня за руку. ‘Не будь сумасшедшим, Брюс. Ты не можешь подняться туда в одиночку. Предположим, что штуковину заклинило или мотор сломался?’

Эта мысль уже приходила мне в голову. ‘Должно быть какое-то предохранительное устройство", - сказал я.

Он неохотно кивнул. ‘Думаю, будет что-то в этом роде. Если бы приводной трос был отсоединен, гравитация должна была бы вывести его из строя.’ Он вывел меня наружу, и мы забрались на клетку. Это было большое хитроумное устройство, больше всего, что я видел в Швейцарских Альпах. Он направил луч своего фонарика на подставку, где на тросе находились два колеса с фланцами. Вот ты где, ’ сказал он. Это было очень простое устройство. Приводной трос был прикреплен к подставке с помощью шестерни на шарнирном рычаге. Если двигатель отказывал, все, что нужно было сделать, это выбить шестерню. Затем приводной трос опустился на ролик, и автоматически пришло в действие тормозное колесо. Тогда можно было позволить клетке соскользнуть на тормоз. ‘Посмотри, сможешь ли ты завести мотор", - сказал я.

Джефф колебался, его взгляд был прикован к затененной пустоте скалы с сахарной глазурью снега на вершине. Затем он повернулся, слегка пожав плечами. ‘Хорошо, - сказал он, - но там, наверху, будет холодно’. Там был пилотный двигатель для запуска большого дизеля. Это был бензиновый двигатель с аккумуляторным стартером. Это началось от нажатия кнопки. Джефф снял брезент с дизеля, включил подачу масла, и мгновение спустя бетонный корпус содрогнулся от рева мощного мотора. Я пошел к машине и взял другое пальто и плед. Джефф встретил меня у входа в корпус. ‘Лучше позволь мне подняться’, - сказал он. ‘Скажи мне, где та кассета, которую хочет этот мальчик, и я ее достану’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я не механик, и я не смог запустить двигатель. Кроме того, я хочу увидеть это место.’

Он колебался. ‘Мне это не нравится’, - сказал он. ‘Это не английские горы. Ты же не хочешь дурачиться с ними.’

"Со мной все будет в порядке", - сказал я.

Он посмотрел на меня, слегка нахмурившись. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Лучше возьми это’. Он протянул мне свой факел. ‘Судя по всему, они подстроили телефон. Провод, вероятно, проходит через главный кабель. Позвони мне с самого верха.’ Он взглянул на свои часы. ‘Если с телефоном что-нибудь не так, я принесу клетку в девять часов, сделав один фальстарт, чтобы предупредить вас. Если ты не спустишься, я снова включу его и буду спускать каждые полчаса. Понятно?’

Я кивнул и сверил свои часы с его. Затем я взобрался на деревянную платформу клетки. Он крикнул мне ‘Удачи’ и исчез в бетонном корпусе. Мгновение спустя звук дизеля стал глубже, поскольку он восполнял провисание приводного троса. Я наблюдал, как петля троса выровнялась и стала натянутой. Клетка слегка затряслась, а затем поднялась с места. Колеса люльки начали поворачиваться, слегка поскрипывая. Клетка мягко раскачивалась взад и вперед. Я наблюдал, как корпус двигателя медленно уменьшается в размерах, а затем повернулся лицом к черному выступу скалы.

Это было странное путешествие, в одиночестве, в космосе, в лунную ночь. Каменная россыпь оползня круто обрывалась подо мной, черно-белая шахматная доска. Но впереди все было погружено в глубокую тень. Огромная бетонная колонна двинулась ко мне и скользнула мимо в ночи, смутные очертания, когда клетка переходила из лунного света в тень. На мгновение звук колес люльки изменился, когда они проехали по прочному креплению троса. Затем вся колыбель начала резко наклоняться, и скорость продвижения замедлилась, когда она начала взбираться по отвесному утесу . Теперь я мог только разобрать это: стена из голой скалы, пересеченная белым узором там, где снег и лед застряли в расщелинах и на выступах. Оглядываясь назад, лунно-белая долина казалась за много миль отсюда. Я едва мог разглядеть крошечный квадрат корпуса двигателя. Не было слышно ни звука, кроме поскрипывания колес. Ветер свистел в трещинах в деревянных перекрытиях. Было ужасно холодно. Казалось, я повис в пространстве, как воздухоплаватель, пойманный восходящим потоком воздуха и медленно поднимающийся. У меня не было чувства головокружения. Только огромное чувство одиночества.

Могло пройти всего несколько минут, но казалось, что прошла целая вечность, пока клетка взбиралась по голой скальной поверхности разлома. Затем мы подняли крышку, и я снова оказался в лунном свете, а мир вокруг был видимым и белым. Бетонный столб прошел мимо меня так близко, что я мог бы коснуться его. Колыбель опрокинулась почти до горизонтального положения. На затененном дне расщелины послышался шум воды, и я мельком увидел тонкую завесу водопада, колеблющуюся, когда она обрушивалась на всю длину разлома. Теперь впереди я мог видеть плотину, гигантскую бетонную стену, недостроенную наверху и осыпающуюся в центре, где протекал ручей. Клетка взбиралась по северному склону расщелины, пока я не оказался на вершине плотины. Затем он замедлился и плавно въехал на деревянную площадку, которая резко закончилась у бетонного корпуса, похожего на тот, что внизу. Клетка остановилась с легким рывком, от которого тросы закачались.

Я неуклюже выбрался наружу и огляделся. Плотина была подо мной, выглядя как какой-то доисторический вал, построенный древними жителями для защиты перевала. Местами бетон осыпался, высыпав огромные валуны, которые образовали его сердцевину. Недостроенная центральная секция, где вода вспенилась белой пеной над небольшим водопадом, придавала ей вид пробитой во время какого-то раннего рейда.

Верхняя часть плотины была частично покрыта снегом, но все еще можно было разглядеть характер ее строительства; две внешние стены из бетона и пространство между ними, заполненное камнем и заделанное бетоном.

Мой взгляд переместился на само Королевство. Это была естественная чаша в горах длиной от пяти до десяти миль; при таком странном освещении было невозможно оценить расстояние. Я не мог определить ширину, потому что каменный выступ, часть горного выступа, загораживал мне обзор. Место было совершенно голым, белое снежное пространство, по которому бежала черная нить ручья, разветвляясь тут и там, как корешок листа, на притоки, которые быстро исчезали под снегом. Не было никаких признаков жилья.

Я вошел в бетонный корпус. Мотора здесь, конечно, не было. В нем не было ничего, кроме большого железного колеса, вокруг которого проходил приводной трос, и нескольких банок со смазкой. Там был полевой телефон на деревянном кронштейне. Я поднял трубку и повернул ручку. Слабый звук голоса Джеффа донесся до моего уха. "С тобой все в порядке, Брюс?’

‘ Да. Я в порядке.’ Было странно думать о том, что он все еще там, в долине, с машиной снаружи и дорогой, вьющейся обратно к Come Lucky. Казалось, я переместился в другой мир. ‘Я отсюда не вижу хижину Кэмпбелла", - сказал я ему. ‘Это, вероятно, на северной стороне Королевства, и это скрыто от меня каменным выступом. Я позвоню тебе, когда буду готов спуститься.’

‘Ладно. Но не задерживайся слишком долго. И смотри, чтобы ты не поскользнулся или что-нибудь в этом роде,’

"Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Это, вероятно, займет около часа, если я собираюсь осмотреться и получить эти цифры’.

‘Хорошо’.

Я повесил трубку и вышел на улицу. Я постоял там мгновение, глядя поверх опоры на Королевство. Это была хрустальная чаша, окруженная вершинами, и было нетрудно представить, что почувствовал мой дедушка, когда впервые увидел ее. Весна придет сюда поздно, но когда она придет, здесь будет великолепно и уединенно. Свет погас в белизне плато, пока не превратился в не более чем отдаленное мерцание. Луна скрылась за пеленой облаков. Горы смыкались с обеих сторон, темные, неуклюжие очертания. Я оглянулся через край разлома на долину, теперь погруженную в глубокую тень. Далеко-далеко, за пределами Счастливой страны, луна казалась белой на заснеженных горных склонах. Я наблюдал, как свет плыл вверх по долине, пока плотина и скала вокруг меня снова не проявились в призрачном сиянии. Луна выплыла из-за облачной завесы. Звезды сияли в бледно-фиолетовом пространстве, и далеко, далеко на западе по небу поднималась темная тень. Тучи сгущались. Я повернулся и поднялся по усыпанному камнями склону к контрфорсу.

Мне не потребовалось много времени, чтобы добраться до него, и с вершины передо мной открылось все Королевство. И там, прижавшись к нижним склонам горы слева от меня, виднелся невысокий ряд зданий, наполовину занесенных снегом. В них не было ничего от лачуги, и они казались построенными из бревен по образцу норвежских саетеров. Лесная полоса окаймляла склоны над ними.

У меня не должно было занять много времени, чтобы добраться до них, потому что это было не более мили, но идти было очень скользко, снег смерзся в твердую корку и покрылся глазурью, так что походил на лед. Высота также влияла на меня, и мне приходилось неоднократно останавливаться, чтобы отдышаться. Одиночество было пугающим. У меня было странное чувство, как будто я попал в мир мертвецов. Все было таким белым и таким неподвижным.

Я был защищен от ветра горой, но со склонов надо мной обрушился снежный вихрь, кружась и изгибаясь к луне, как лезвие ятагана. Скопление зданий, казалось, пригнулось к земле под натиском, пытаясь спрятаться под снежными насыпями. Кружащийся снежный дьявол пронесся над ними и набросился на меня, воющий порыв ветра и ледяная крошка размером с толченое стекло. Оно обожгло мое лицо и пронеслось дальше, и все снова стихло.

Я оглянулась, тяжело дыша. У меня перехватило дыхание. Линия моих следов едва виднелась в припорошенном верхнем слое снега, ведущая обратно к контрфорсу и темной тени расщелины. Я больше не мог видеть долину Громового ручья. Я был окружен камнями и снегом, а плотина снова была жалкой рукотворной стеной на фоне огромной массы южного пика Суда Соломона.

За кристально белой вершиной тяжелая туча закрыла небо, словно глубокий черный провал, воздвигнутый, чтобы компенсировать холодную отдаленность горы. Это было чудовищное облако, огромные валы громоздились все выше и выше в ночи. Даже когда я смотрел, я видел, как его твердый край вытянулся и вцепился в луну.

Тень от него мчалась ко мне по снегу. Я взглянул на здания, теперь менее чем в пятистах ярдах от нас. Свет был странным, искаженным и преломляемым снегом. Мне показалось, что там стояла фигура, наблюдавшая за мной из-за угла ближайшего здания. Мне показалось, я видел, как он двигался. Но затем тень облака упала на меня, и мне пришлось отрегулировать фокусировку моих глаз. И в эту секунду тень прошла дальше и поглотила здания, и я не мог видеть ничего, кроме снега, мерцающего белизной в лунном свете на дальней стороне Королевства. А затем вершины тоже исчезли, как будто их стерла гигантская рука.

Внезапно все погрузилось в непроницаемую тьму, и с вершин над головой донесся сухой шелест, шорох, подобный шороху листьев или мягкому выходу пара.

Я колебался, не зная, что делать; идти ли дальше к усадьбе или повернуть обратно к дамбе. Затем начался настоящий ад. На горных склонах надо мной раздавался постоянный рев. Налетел ветер с заносом порошкообразного снега, поднятого с промерзшей земли, а вслед за ветром налетел снег, тяжелые, несущие хлопья, холодные и липкие, которые ослепили мои глаза и застилали весь мир, который всего мгновение назад был таким ярким и ясным в лунном свете.

Теперь не было и речи о том, чтобы пробиваться обратно к вершине подъемника. Я знал направление, в котором находилась усадьба, и направился к ней, пригнув голову от ослепляющей ярости снежной бури и считая шаги, чтобы не промахнуться в непроницаемой темноте. Я включил фонарик, который дал мне Джефф, но это было хуже, чем бесполезно. Это превратило абсолютную черноту в ослепительно белый мир движущихся хлопьев.

Я шел прямо, подгоняемый ветром через левое плечо, семьсот отсчитанных ярдов, а затем остановился. Я ничего не мог видеть. Абсолютно ничего. Я подставил ветру спину и прошел двести ярдов, повернул направо и прошел еще двести; повернулся лицом к ветру и завершил квадрат, глаза и ноздри почти заблокированы ледяными, прилипшими частицами снежной бури. Я прошел по нему еще двести шагов и снова сделал квадрат. Но я ничего не мог видеть, и я даже не мог сказать, иду ли я по равнине или нет. Насколько я знал, я мог бы споткнуться прямо о крыши зданий, наполовину скрытые сугробами. Только если бы я наткнулся на стену усадьбы, у меня был бы хоть какой-то шанс обнаружить это.

Я на мгновение замер и задумался, зная, что я не должен паниковать, что я должен сохранять спокойствие. Осторожно, ориентируясь на ветер как на единственную неподвижную точку, я обследовал землю, разбивая ее на квадраты. Но я, возможно, спотыкался на пустой равнине. Я начал сомневаться, видел ли я вообще какие-либо здания. И эта фигура, стоящая на снегу… В Королевстве не было ни души, кроме меня. Если бы я мог представить себе что-то одно, я мог бы представить и другие. Я остановился и вытер снег со своего замерзшего лица. Боже, как было холодно! Я взглянул на светящийся циферблат своих часов. Девять пятнадцать. До начала рассвета оставалось почти девять часов. Эти здания должны были быть настоящими — они должны были быть!

Я начал снова, а затем остановился, пытаясь вспомнить, какой квадрат в моем узоре я закончил последним, пытаясь извлечь какую-то искру смысла из моего онемевшего мозга. Именно тогда я увидел слабое свечение сквозь снег, ауру тепла, как будто слабое солнце пыталось взойти и пробиться сквозь мрак снежной бури. Оно было далеко слева от меня, и я уставился на него, задаваясь вопросом, было ли это игрой моего воображения или это было реально. Я моргнула и потерла свои запорошенные снегом глаза. Но сияние осталось, мягкое излучение, которое освещало падающий снег, как более глубокие оттенки радуги. Это было неестественно, странная цветная нация эма, которая согревала ледяное одиночество Королевства.

Я автоматически повернулась к нему, привлеченная, как мотылек на пламя свечи в темноте. С каждым шагом цвета становились ярче — оранжевый, красный и желтый пылали в темноте, придавая розовые оттенки хлопьям свежевыпавшего снега. И затем внезапно завеса снежной бури, казалось, отступила, и я увидел языки пламени, лижущие небо, и на фоне их зловещего света был выгравирован грубо обтесанный угол бревенчатого здания. Еще несколько шагов, и я оказался в укрытии группы зданий, низких, бревенчатых сараев, тянувшихся, как две руки, от центрального дома ранчо, в котором были двери и окна. Это был один из амбаров, который горел.

Тепло пламени лизало шторм, и я побежал к ним, привлеченный жаром, впитывая его с чувством внезапной усталости и удивительной, усталой благодарности. И когда тепло сомкнулось вокруг меня, растопив снег с моей одежды, послышался медленный скрип, потрескивание досок, движение, проседание в сердце пламени. Затем с оглушительным грохотом рухнула крыша. Сноп искр взметнулся вверх, чтобы быть мгновенно подхваченным и потушенным бурей. Казалось, что весь центр пожара провалился внутрь, и когда он провалился, в щель из сугроба сзади закатился наполовину растаявший снег. С ревом поднялся пар, огромное облако, которое на мгновение осветилось заревом пожара. Затем огонь исчез. Черная тьма сомкнулась, и все, что осталось, - это несколько тлеющих угольков и мягкое шипение снега, тающего при соприкосновении с раскаленной золой.

Мгновение я стоял совершенно неподвижно. Думаю, я был сбит с толку. Все произошло так внезапно. Но это осветило меня, как маяк. Это было так, как будто Бог простер Свою руку, чтобы направлять меня. И все же молнии не было. Не было ничего, что могло бы вызвать пожар. Внезапное чувство благоговения снизошло на меня.

Я задрожала, когда холод снова охватил меня. Какова бы ни была причина этого, огонь показал мне место, которое я искал. Я ощупью пробирался через лужи растаявшего снега к главному зданию, на ощупь шел по теплому дереву бревенчатого фасада, пока не нашел дверь. Она поддалась моему прикосновению, и я, спотыкаясь, вошел внутрь, закрывая ее за собой.

В помещении было холодно, пронизывающим холодом комнаты, в которой долгое время не было отопления. Я снова нащупал фонарик и в его луче увидел большую призрачную комнату, полную теней. Стены были бревенчатыми, потолок и пол - из расщепленных сосновых досок, а в огромном каменном дымоходе зияла дыра. На столе стояла лампа. В нем все еще было масло, и я снял стеклянную трубу и зажег фитиль. Когда я вернул дымоход на место, теплый свет лампы залил помещение. Я отступил назад и уставился на комнату, которая, возможно, была построена одним из первопроходцев, переселившихся в страну вдоль реки Фрейзер сто лет назад.

В этом месте доминировал огромный каменный дымоход, который расширялся чуть ниже стропил до большого открытого камина. Оно было построено из камней, скрепленных цементным раствором, и с обеих сторон были печи для выпечки. На каминной решетке все еще лежало несколько полусгоревших сосновых поленьев и большая куча золы. Балки и стропила, которые поддерживали крышу, были грубо обтесаны, на них отчетливо виднелись следы топора моего деда. Большая часть мебели была ручной работы, но было несколько небольших предметов, которые были импортированы. Дверь справа вела на кухню. Небольшая плита была встроена в грубый камень камина, а в одном углу стояла бак для горячей воды и старая ванна из оцинкованной жести. Рядом с ним был туалет, а против окна - раковина. Дверь вела в неповрежденный амбар, длинное низкое здание, полное тени, сквозь которую не мог проникнуть свет лампы. По другую сторону гостиной находилась спальня. В одном углу стояла старая барабанная печь с железной трубой, проходящей через крышу. Кровать была неубрана. Повсюду была разбросана одежда — тяжелые лыжные ботинки, старые джинсы, куртка из оленьей кожи, красиво расшитая бисером, старый и потрепанный "стетсон", ковбойские сапоги на высоком каблуке с причудливым рисунком, яркая клетчатая рубашка, выцветшая и в пятнах пота под мышками.

Я чувствовал себя незваным гостем в частном доме, а не единственным наследником человека, умершего четыре месяца назад, который пришел, чтобы осмотреть его должным образом. Куда бы я ни повернулся, везде были свидетельства моего дедушки. Казалось немыслимым, что этот человек сам не войдет через парадную дверь в любой момент.

У моих ног образовалась лужа воды. В корзине рядом с камином были сложены поленья, принесенные Джонни и его компанией, когда они вернулись. Там была коробка с обрезками от топора и опилками. Через несколько минут у меня в камине пылал огонь, и я снял с себя одежду. Я прошел в спальню и взял кое-какие вещи моего дедушки — пару джинсов, клетчатую рубашку и большую куртку с меховой подкладкой. Они были старыми и были залатаны с большой тщательностью. Я стояла вплотную к огню, когда надевала их. Пламя взревело, подхваченное ветром, который пронесся по верху дымохода. Тепло от этого медленно проникало в мои кости, согревая холодную сердцевину моего тела. В незанавешенных окнах в свете лампы был виден густой снег. Но единственным звуком было потрескивание пламени в очаге. Шторм был приглушен снегом. Оно не проникло в этот теплый, хорошо построенный дом на ранчо.

Я закурил сигарету и подошел к письменному столу. Ящики были забиты неописуемым количеством корреспонденции, счетов, квитанций, копий журналов о масле, заметок о посевах, разрозненных кусков камня, корешков чековых книжек, каких-то документов, нескольких фотографий, старых ключей, части сломанного долота. Некоторые письма датированы началом тридцатых годов.

На дне пустой коробки из-под Библии, лежащей на полу рядом со столом, я нашел то, что искал: свернутые листы картографической бумаги и книгу в черном кожаном переплете. Сейсмограммы были совершенно непонятны для меня. Я свернул их и положил обратно в ящик. Затем я открыл книгу.

Это было то, что я надеялся найти. На первой странице было написано: Отчет об усилиях некоего Стюарта Кэмпбелла установить правду о том, что в Скалистых горах есть нефть. Отчет был написан чернилами. Оно немного выцвело с возрастом, бумага пожелтела и стала хрупкой. Все записи были датированы. Оно начиналось с 3 марта 1911 года и продолжалось прямо до записи, сделанной 20 ноября предыдущего года, в тот же день, когда он написал мне это письмо, в день его смерти. Почерк повсюду был явно узнаваем как его собственный, но он постепенно менялся, смелость размывалась из-за возраста, и использовались другие чернила.

Я вернулся к началу и с восхищением прочитал рассказ о его открытии нефти в долине Тандер-Крик.

‘В этот день, находясь в гостях у моего старого друга Люка Тревидиана, я был вовлечен в ужасную катастрофу, которая постигла сообщество золотодобытчиков Come Lucky. В течение недели шел сильный снег, и ветер "чинук", начавший дуть там, вызвал в половине девятого утра серию схода лавин высоко на пике Оверлендера. Эти лавины быстро переросли в огромный обвал, который поглотил все горные выработки и распространился на целую милю по равнинам Тандер-Крик, причем некоторые камни были размером с большие дома. В течение следующей недели все трудились ради освобождения шахтеров, оказавшихся в ловушке в выработках. Но это было безнадежно. В общей сложности сорок семь мужчин и одиннадцать мальчиков пропали без вести в шахте, и тридцать пять человек, включая восемь женщин и десять детей, погребены полностью, их жилища стоят в процессе обвала.’

Далее следовало больше подробностей, а затем этот отрывок:

‘... 11 марта я смог продвинуться вверх по долине Тандер-Крик, снега в значительной степени растаяли. С геологической точки зрения это было самое интересное путешествие, поскольку я огибал край оползня и мог исследовать породы, которые совсем недавно находились глубоко под поверхностью горы… Обогнув бастион горы Раздвоенной Молнии, я впервые увидел водопад. Представьте мое изумление, когда я обнаружил, что вся голова Долины Грома откололась. Вместо серии падений из спрятанной чаши для пунша, которую Люк показал мне во время моего предыдущего визита, теперь там был отвесный утес из новой породы. Все русло ручья оборвалось и разлилось вперед … Внушающий благоговейный трепет вид нового утеса, не отмеченного растительностью и стоящего прямо и отвесно на сотни футов, был наиболее поучительным в отношении слоев страны… Спускаясь вниз, чтобы утолить жажду, я увидел черную слизь на камнях у края разлившегося ручья. Эти скалы были недавно отколоты и не должны были иметь следов растительности. Воды ручья были темными и густыми, с необычной вязкостью, и хотя они бурлили и грохотали среди камней, они текли так гладко … Это была река нефти. В какой пропорции было масло, а в какой вода, я не мог сказать, но отложения на камнях, несомненно, были сырой нефтью. Это было самое большое просачивание, которое я когда-либо видел. Я приложил огромные усилия, чтобы взобраться по склону к источнику утечки, но вскоре после полудня пошел снег. Произошли новые обвалы камней, и мне было очень трудно безопасно спуститься.

13 марта: Вчера весь день шел снег, и я с величайшим нетерпением ждал, когда смогу отвезти Люка и других к месту утечки нефти. Сегодня нам удалось пройти, но, увы, произошли новые обвалы, и не было никаких доказательств того, что мы могли найти какое-либо просачивание, и я не смог обнаружить никаких следов первоначального просачивания, хотя я обыскал русло ручья везде, где это было возможно. Мне было очень трудно убедить своих товарищей, что то, что я видел два дня назад ...’

Порыв холодного воздуха коснулся моей щеки, и я посмотрела вверх. Дверь в спальню была открыта. Я вздрогнула, когда что-то шевельнулось в комнате позади меня. Фигура мужчины медленно шла к огню, волоча ноги, его длинные руки свободно болтались. Его огромное тело было белым от снега, и он прижимал руку к лицу, и оно почернело, как будто обуглилось огнем. Он остановился перед камином, уставившись на пламя. Было что-то пугающее в его неподвижности, в его полной поглощенности огнем. Его тень замерцала на бревенчатых стенах, и у его ног образовались лужи воды.

Я поднялся на ноги, и от скрипа моего стула он резко обернулся. Его глаза расширились при виде меня, а губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука. Это был Макс Тревидиан, и неприкрытый страх отразился на его почерневшем лице. Он пробормотал что-то бессвязное. Его взгляд метнулся мимо меня к двери, и он слепо побежал к ней, белки его глаз выделялись на почерневшей маске его лица. Его большие руки неуклюже возились с засовом; затем он поднял его, и ветер вырвал дверь из его рук и широко распахнул ее. Порыв холодного воздуха ворвался в комнату. Я на мгновение увидел, как он борется в ослепительном вихре снега, а затем лампа погасла, и пламя в камине вспыхнуло красным на сугробе, который быстро покрывал пол.

На мгновение он исчез в черной пустоте дверного проема. Но это было только на мгновение. Он не мог устоять против чудовищной силы ветра и снега и, пошатываясь, снова вошел, низко согнувшись, его руки почти касались земли, чудовищная, бесформенная фигура, окутанная снегом. Я навалился на дверь и заставил ее открыться. Когда я повернулся, тяжело дыша от усилий, я обнаружил, что он стоит лицом ко мне, темный силуэт на фоне огня. Он дрожал, и его зубы стучали. Я до сих пор помню звук, который они издавали, странный, как у грызунов на фоне рева ветра. Затем он, казалось, согнулся, упав на колени, его губы издавали невнятное бормотание, которое было лишь наполовину понятным:

‘... всего лишь письмо. Я никогда не причинял тебе боли. Никогда не прикасался к тебе. Макс никогда не хотел никому навредить… как я делаю с Альфом Робенсом. Не так. Никогда не причиню тебе боль… Пожалуйста, Боже, поверь ...’ Его голос затих в бессвязном бормотании. И затем совершенно четко: ‘Ты спроси Питера. Питер знает.’

Я сделала шаг к нему, всматриваясь в него сверху вниз, пытаясь разглядеть его лицо, понять, что его так напугало, но он отполз от меня на коленях, как ужасно похожий на человека сухопутный краб. ‘Уходи. Уходи.’ Он выкрикнул эти слова. ‘Дорогой Боже, поверь мне. Я не причиню тебе вреда.’

‘Это Питер послал тебя сюда?’ Я спросил. Мой голос звучал хрипло и неестественно.

‘Да, да. Питер, пошли меня. Он сказал мне, что ты не успокоишься, пока все не будет сожжено. Ты убил моего отца, поэтому я пришел сюда, чтобы сжечь это место. Я люблю своего отца. Я делаю это для него. Я клянусь в этом. Я делаю это для него.’

‘Кем был Альф Робенс?’ Я спросил.

‘Альф Робенс!’ Я переместился так, что оказался между ним и огнем. Упало бревно, и во внезапном пламени я увидел его лицо. Глаза были широко раскрыты, как два коричневых стеклянных шарика, нижняя губа отвисла. Это единственный раз, когда я видел человека, окаменевшего от страха. Его мышцы казались напряженными. Пот блестел на его лице и покрывал черными рубцами обугленную кожу. Затем его рот начал шевелиться, и, наконец, раздался звук: ‘Он был мальчиком. Старше, чем я был. Намного старше. Но я не хотел его убивать. Раньше они привязывали меня к "Бронкс" — ради спорта. Затем они привязывают меня к быку. И когда я буду свободен, я схвачу Альфа Робенса за горло и разобью его голову о камень. Но я ничего не имею в виду под этим. Как это было с Люси. Она забавляется со мной, и когда я возбуждаюсь, она пугается. Я не причиняю ей вреда, но они, ’ он сглотнул и облизал сухие губы— ‘ они пытаются повесить меня. Я не хочу никому причинять боль. Я не причиняю тебе вреда. Пожалуйста, оставь меня. Пожалуйста.’ Это последнее на задыхающихся рыданиях страха.

Я постоял там мгновение, глядя на этого по-детски неуклюжего мужчину, который был напуган чем-то, что было у него на уме, и испытывая к нему странное чувство жалости. Наконец я протянул руку и коснулся его плеча. ‘Все в порядке, Макс. Я не Стюарт Кэмпбелл.’ Затем я подошел к письменному столу и снова зажег лампу. Когда я вернул дымоход на место и стало светлее, Макс медленно поднялся на ноги. Его челюсть все еще была отвисшей, а глаза широко раскрытыми. Он тяжело дышал. Но выражение его лица менялось от страха к гневу.

Глубоко внутри себя я чувствовал, как растет страх. Как только я показал это, я понял, что должен быть потерян. Этот человек обладал колоссальной силой. Секрет, который я знал, заключался в том, чтобы обращаться с ним как с животным — не показывать страха и относиться к нему с добротой и авторитетом. ‘Сядь, Макс", - сказал я, не глядя на него, сосредоточившись на регулировке фитиля лампы. Мой голос слегка дрожал, но, возможно, мои уши были слишком чувствительны. ‘Ты устал. Я тоже’ Я взяла лампу и направилась на кухню, заставляя себя идти медленно и легко, не глядя на него. ‘Я собираюсь приготовить чай’.

Я не думаю, что он двигался все то время, пока я пересекал комнату. Затем, наконец, я добрался до кухни. Я оставила дверь открытой и подошла к буфету. В круглой жестянке был чай. Я нашел чашки и большой чайник. У двери послышалось какое-то движение. Я огляделся. Макс стоял там, уставившись на меня, озадаченно нахмурившись.

‘Ты знаешь, где мой дедушка хранил сахар?’ Я спросил его.

Он покачал головой. У него был растерянный вид маленького мальчика. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Я найду это. Ты берешь этот чайник и наполняешь его снегом.’ Я протянул ему чайник, и он медленно подошел и взял его. ‘Утрамбуйте снег плотнее", - сказал я. И затем, когда он стоял там в нерешительности, я добавила: ‘Ты любишь чай, не так ли?’

Он медленно кивнул своей большой головой. ‘ Да. ’ И затем внезапно он улыбнулся. Это почти преобразило его тяжелое, довольно грубое лицо. ‘Мы заварим немного хорошего чая, а?’ И он, волоча ноги, вышел.

Я вытер пот со лба и постоял там мгновение, думая о Максе, думая о том, каким адом, должно быть, было его детство — без матери, мальчишки из Come Lucky смеялись над ним и запрягали его в "бронкс" и "буллз", устроив собственную жестокую давку, а затем убитый мальчик и кричащая об изнасиловании девочка, и город, пытающийся линчевать его. Я задавался вопросом, как его брат поддерживал свое господство над ним в течение многих лет отсутствия. Его детские воспоминания, должно быть, остались очень яркими.

Я нашла немного печенья и мясных консервов. Мы ели их перед огнем, ожидая, пока в котелке растает снег и закипит вода. Ветер стонал в большом камине, а Макс сидел там, завернувшись в одеяло, молчаливый и замкнутый. Чайник вскипел, и я заварила чай. Но пока мы сидели и пили его, я внезапно почувствовал, что тишина становится напряженной.

Я подняла глаза, и Макс уставился на меня. ‘Зачем ты приходишь сюда?’ Его голос был похож на рычание. ‘Питер сказал, что ты не должен приходить — ты такой же, как Кэмпбелл’.

Тогда я начал говорить, рассказывая ему о моем дедушке, каким он мне явился, о том, как я проделал весь этот путь из Англии, о том, что я был больным человеком и не надеялся выжить. И все это время шторм бил по дому. И когда между нами снова воцарилось молчание, и я почувствовала, что напряжение растет, потому что его интерес больше не поддерживался, я поискала в уме, о чем бы с ним поговорить, и вдруг я вспомнила Книгу джунглей и начала рассказывать ему историю о Маугли. И к тому времени, когда я рассказал ему о первом визите Шер хана, я знал, что мне больше не нужно беспокоиться. Он сидел в восторге. Возможно, это был первый раз, когда у кого-то возникли проблемы с ним. Конечно, я убежден, что ему никогда раньше не рассказывали историю. Он слушал как зачарованный, выражение его лица реагировало на каждое настроение истории. И всякий раз, когда я делал паузу, он яростно бормотал: ‘Продолжай. Продолжай.’

Когда, наконец, я дошел до конца, по его лицу текли слезы. ‘Это очень — красиво. Да, очень красиво.’ Он медленно кивнул головой.

‘Сейчас лучше немного отдохнуть, Макс", - сказал я. Казалось, он меня не услышал, но когда я повторил это, он покачал головой и озабоченно нахмурился, наморщив лоб. ‘Я должен уйти, чтобы стать счастливым’. Он с трудом поднялся на ноги. ‘Питер будет сердиться на меня’.

‘Вы не можете спуститься вниз, пока шторм не закончится", - сказал я.

Он направился к двери. Вой ветра и снега ворвался в комнату, когда он открыл ее. Он постоял там мгновение, его тело было неуклюжей тенью на фоне освещенного лампами белого снега. Затем он снова закрыл дверь и медленно вернулся к огню, качая головой. ‘Ничего хорошего’, - сказал он.

‘Как ты думаешь, это надолго?’

‘Два часа. Два дня.’ Он пожал плечами. Он привык к своенравию гор.

‘Как ты сюда попал?’

‘По старой пони-тропе’.

‘Значит, вы подъехали верхом?’

‘ Ja, ja. Я еду верхом.’

‘Где твоя лошадь?’

‘В конюшне. С ним все в порядке. Там хорошее сено.’

‘Что ж, тебе лучше спуститься со мной на подъемнике, когда прояснится’, - сказал я. ‘Не думаю, что ты далеко продвинешься на пони-трейле к тому времени, как все это закончится’.

‘Посмотрим", - сказал он, завернулся в одеяло и лег перед огнем. Я пошел в спальню, взял несколько одеял и растянулся рядом с ним. Я чувствовал себя отчаянно уставшим. Я тоже беспокоился о Джеффе, там, внизу, в одиночестве, у подножия подъемника.

Я мало что помню о той ночи. Однажды я встал и подбросил еще поленьев в огонь. В основном я спал в коме истощения. И затем внезапно я проснулся. Было ужасно холодно, огонь в камине превратился в мертвую кучку белого пепла, и бледный отблеск дневного света проникал в комнату через окаймленные снегом окна. Макса не было в комнате.

Я заставил себя подняться на ноги и, спотыкаясь, направился к двери. Снег прекратился, и я посмотрел на белый мир под серым небом. Следы вели к открытой двери в дальнем конце полуобгоревшего сарая. Они не вернулись. ‘Макс!’ Мой голос, казалось, терялся в бесконечной тишине. ‘Макс!’ Я пошел по следам через глубокие сугробы свежего снега к двери конюшни. Место было пустым. Снег здесь был затоптан, и следы лошади уходили в выжженную белизну Королевства, направляясь к расщелине.

Я вернулся в дом, разжег камин и приготовил себе завтрак. Тепло и еда оживили меня, и как только я закончил, я провел быстрый осмотр помещения. Дом был построен с видом на юг, амбары тянулись с обеих сторон дома, как две руки. К счастью, грузовики Блейдена стояли в неповрежденном сарае, и мне не потребовалось много времени, чтобы найти катушки с записями его последнего опроса. Я сунул контейнеры в карман, а затем отправился по тропе, проложенной Максом. Местами снег был глубоким, и мне потребовалась большая часть часа, чтобы добраться до выступа скалы. С его вершины я мог видеть подъемник. Клетка не была в своей постановке. Мысль о том, что это, возможно, сломалось, вспыхнула у меня в голове. В этом месте было чертовски тихо. Казалось, что ледяная тишина охватила весь мир. На вершинах Соломонова Суда не было кобыльих хвостов. Не шевельнулось ни дуновения воздуха.

Макс отвел свою лошадь от контрфорса. Выступающую скалу покрывал лишь тонкий слой снега. Это было скользко, как лед. Черная линия воды виднелась сквозь брешь в плотине; это было единственное, что двигалось. Слева от меня были ржавые остатки какого-то механизма и часть деревянных лесов.

Я очень устал к тому времени, когда, пошатываясь, добрался до бетонного корпуса подъемника. Я направился прямо к телефону, снял трубку и повернул ручку. Ответа не последовало. Чувство паники поднялось из моего желудка. Это было совершенно неразумно, потому что я всегда мог вернуться на ранчо. Я пытался снова и снова, и вдруг в моих ушах зазвучал голос. ‘Hallo! Hallo! Это ты, Брюс?’ Это был Джефф Харт. Чувство облегчения охватило меня, и я прислонился к ледяной бетонной стене. ‘Да", - сказал я. ‘Брюс слушает. Подъемник работает...’

‘Слава Богу, ты в порядке’. Его голос звучал тонко и далеко. ‘Я до смерти испугался, что ты заблудился. А потом этот дурак, Макс Тревидиан, спустился и ускакал, прежде чем я смог спросить его, все ли с тобой в порядке. У Кэмпбелла дома с тобой все было в порядке?’

‘Да", - сказал я. И я рассказал ему, как я его нашел.

‘Тебе чертовски повезло. Я попрошу их прислать за тобой подъемник. Джонни здесь. Он придумает это. Я почти полностью согласен. Что за адская ночь. Ладно. Она сейчас на пути наверх.’

Я положил трубку. Большое канатное колесо монотонно лязгало при вращении. Я подошел к щели, наблюдая за краем утеса. Вся долина была белой и замерзшей.

Десять минут спустя клетка с глухим стуком опустилась на свое место, и Джонни был там, сжимая мою руку, как будто я вернулся из Арктики. ‘Ты, ученый сумасшедший дурак!’ Это было все, что он сказал, а затем он подошел к телефону и позвонил, чтобы они забрали нас. Он не разговаривал, пока мы падали сквозь космос к горке и бетонному корпусу у ее подножия. Я думаю, он понял, что я был на грани срыва.

Когда мы спустились в подвал, я заметил, что машина Джеффа исчезла. На его месте стоял один из грузовиков транспортной компании. Джонни пришлось помочь мне перебраться через край клетки. Теперь, когда я был за пределами Королевства, мое тело казалось слабым и вялым. Двигатель подъемника заглох, и из кабины к нам вышел мужчина. Мое зрение было затуманено, и я не узнал его. И затем внезапно я посмотрел в злые, черные глаза Питера Тревидиана. ‘Похоже, теперь нам придется запереть здесь нашу собственность", - сказал он твердым голосом. "В следующий раз, дай мне знать, когда захочешь поиграть, и мы позаботимся о том, чтобы тебе наняли няню’.

‘Прекрати это, Тревидиан. Разве ты не видишь, что он смертельно устал?’ Голос Джонни звучал отстраненно, как голос хирурга в операционной перед тем, как тебя отправят ко дну.

Я мало что помню об этой поездке, только благословенный жар двигателя и деревья, надвигающиеся на нас бесконечной белой вереницей. Затем мы были в ночлежке, и там была Джин и еще несколько человек, и они наполовину отнесли меня в отель. Следующее, что я осознал, я был в своей комнате, и мое тело погружалось в теплое забвение, окруженное бутылками с горячей водой.

Когда я проснулся, уже темнело. Джонни сидел у окна и читал журнал. Он поднял глаза, когда я пошевелилась. ‘Чувствуешь себя лучше?’

Я кивнул и сел. ‘Я чувствую себя прекрасно", - сказал я. В моем голосе прозвучала нотка удивления. Я давно не чувствовал себя так хорошо. И я тоже был голоден.

Он скрутил сигарету, прикурил ее для меня и сунул мне в рот. ‘Парень поступил сегодня. Хочет увидеться с тобой, как только ты почувствуешь себя хорошо.’

‘Мальчик Блейден?’

‘Да. С ним ирландец — буровой подрядчик по имени Гарри Киф. И звонил твой приятель-адвокат, Ачесон. Он приедет сюда, чтобы увидеть тебя завтра. Вот, пожалуй, и все новости, я полагаю. За исключением того, что Тревидиан чертовски зол из-за того, что ты отправляешься в Королевство.’

‘Потому что я воспользовался его подъемником?’

‘Может быть’.

‘Макклеллан возражал?’

"О, с Джимми все в порядке. Он просто испугался, что ты взял и покончил с собой. О, чуть не забыл.’ Он полез в карман и вытащил конверт. ‘Мак попросил меня передать тебе это’. Он бросил его на кровать.

Это был длинный и объемистый конверт. Оно было запечатано воском. Я перевернул его и увидел, что на нем почтовый штемпель Калгари. Это, должно быть, Ачесон, ’ сказал я. ‘Еще одна копия договора купли-продажи для Королевства. Кажется, он просто не способен принять "Нет" в качестве ответа.’ Я кладу его на стол рядом со мной. ‘Джонни’.

‘Да?’

‘Я голоден. Как ты думаешь, ты мог бы попросить их приготовить что-нибудь для меня поесть?’

‘Конечно. Чего бы ты хотел?’

‘Я бы не отказался от стейка. Большой, сочный стейк.’

Он склонил голову набок, вглядываясь в меня, как будто изучал лошадь. ‘Кажется, Королевство с тобой согласно. Я только что сказал Джеффу, что ты выглядишь намного лучше, чем когда мы видели тебя в Джаспере.’ Он повернулся к двери. ‘Ладно. Я скажу Полин, чтобы она приготовила тебе что-нибудь по-настоящему вкусное, например стейк на косточке. Ничего, что Бой и Киф могут подняться?’

Я кивнул. - Который час? - спросил я.

‘Чуть позже семи’.

Я проспал больше двенадцати часов. Я встал и умылся. Я все еще вытирался полотенцем, когда на лестнице послышались шаги. Это был Бой Блейден, и было что-то в том, как он ворвался в комнату, что вернуло меня в школьные годы. Он был как ребенок, которого распирает от новостей. Мужчина, который был с ним, был большим, тяжелым и крепким, с разбитым лицом и сломанными зубами. Его одежда, как и он сам, была мятой и бесформенной. И в этой бесформенности, а также в свободно свисающих руках, расслабленном состоянии мышц было что-то действительно жесткое. Он выглядел как человек, которого мир швырял из одного конца в другой и всю дорогу избивал.

‘Брюс. Это Гарри Киф.’ Я обнаружил, что моя рука охвачена жесткой хваткой кулака, который казался куском скалы. Гарри Киф снял шляпу и бросил ее на стул. Его седеющие волосы были коротко подстрижены, и он был частично лыс. Он выглядел как рестлер, играющий ва-банк, но его глаза были глазами мечтателя с искоркой юмора в них, что придавало его лицу дружелюбное выражение. ‘Я почти уговорил его провести бурение для нас’, - добавил Бой. ‘Это была установка Гарри, на которой я катался зимой’.

Я уставился на оператора большой буровой установки. ‘Ты думаешь, там, наверху, есть нефть?’

‘Конечно, и там, может быть’. Он был ирландцем, но говорил медленно, как будто слова были непривычным товаром. Это придавало особый смысл всему, что он говорил. ‘Парень импульсивен, но он не дурак. Я никогда не встречал Кэмпбелла. Я слышал, что он был сумасшедшей птицей. Но тогда история каждой забастовки - это история людей, которых считали сумасшедшими, пока не было доказано, что они установили шахту.’ Он ухмыльнулся, показав щели в зубах. ‘Мой отец отправился на Юкон в 98-м. Там я и родился.’

‘Но я не владею правами на добычу полезных ископаемых в Королевстве", - сказал я. ‘Разве Бой тебе не сказал? Компания моего дедушки заложила их Роджеру Фергусу, и теперь, когда он умер, они перейдут к его сыну.’

Гарри Киф повернулся к Мальчику. ‘Какого черта ты мне этого не сказал?’

‘ Но... ’ Парень уставился на меня. ‘Луис Винник сказал мне, что старик вернул вам права на разработку полезных ископаемых. На следующий день после того, как вы увидели Роджера Фергюса, он послал за Луисом. Он сказал, что оставил ему наследство по своему завещанию. Он рассказал ему о вашем визите и проинструктировал его, что он должен оказать вам всю необходимую помощь — бесплатно, без взимания какой бы то ни было платы. Он сказал, что это было условием наследства. Он бы не сделал этого, если бы не знал, что вы вольны продолжать обучение в Королевстве, если хотите. Ты ничего не слышал от старика?’

Я покачал головой.

‘Вы вообще не получали никаких сообщений ни от него, ни от его адвокатов?’

‘Ничего", - сказал я. ‘ Единственная почта, которую я получил ... - Тут я остановился и повернулся к столику у кровати. Я взял конверт и сорвал печать. Внутри был пакет документов. Письмо, приложенное к ним, было не от Ачесона. Оно было на банкнотной бумаге Банка Канады и гласило: "По поручению нашего клиента, мистера Роджера Фергюса, мы прилагаем документы, касающиеся определенных прав на добычу полезных ископаемых, переданных нашему клиенту в залог компанией Campbell Oil Exploration Company". Аннулирование ипотеки вступает в силу с даты получения этого письма, и нам поручено сообщить вам, что наш клиент желает, чтобы вы знали, что отныне ни он, ни его имущество не будут иметь никаких претензий на эти права и, кроме того, что любые непогашенные долги перед упомянутой выше компанией, для обеспечения которых эти документы хранились, аннулируются. Вас просят подписать прилагаемую квитанцию и переслать ее....’ Я открыл эти документы. Они касались ‘прав на полезные ископаемые на территории, обычно известной как Королевство Кэмпбелла’. Далее следовали необходимые ссылки на карте. Я передал бумаги Мальчику. ‘Вы были совершенно правы", - сказал я.

Мальчик схватил их. ‘Я знал, что был. Если Роджер Фергюс говорил, что он что-то сделает, он всегда это делал. Луи сказал, что ты ему очень понравилась. Думал, у тебя хватит мужества, и надеялся, что ради Стюарта ты победишь.’

Я подумал о старике, наполовину парализованном в этом кресле-каталке. Я мог бы вспомнить его слова — ‘Мы прекрасная пара’. И затем: ‘Я хотел бы увидеть, как еще одно открытие будет сделано должным образом, прежде чем я умру’. У меня в горле встал комок, когда я вспомнил эти слова. ‘Я рад, что ты пришел. Если твой приятель-доктор прав, мы, возможно, скоро встретимся снова.’ Было бы здорово сказать ему, что я принес колодец. Но я хотел бы, чтобы он был в этом деле со мной. Это было бы намного проще. Мне нужен был кто-то опытный. Я посмотрел на Кифа, а затем на Боя, они двое такие непохожие, но ни один из них не способен бороться с большой компанией, опирающейся на солидный вес неограниченных финансов и юристов, которые создают юридические круги вокруг наших усилий. Парень не понимал, с чем мы столкнулись.

Киф поднял взгляд от документов, которые передал ему мальчик. Должно быть, он увидел сомнение на моем лице, потому что спросил: ‘Что ты собираешься делать, Уэзерл — продолжать тренироваться?’

Я колебался. Но мой разум ускользнул от трудностей. Я мог видеть только этого старика, сидящего в кресле-каталке, а за ним еще более темную фигуру моего дедушки. Они оба верили в меня. ‘Да", - сказал я. ‘Если Винник доложит благоприятно, я пойду дальше — при условии, что смогу заполучить столицу’.

Киф потеребил нижнюю губу, его глаза были прикованы ко мне. Они были узкими и проницательными — не хитрыми, но спекулирующими. ‘Вам было бы намного легче собрать капитал, если бы вы построили колодец", - пробормотал он.

‘Я знаю это’.

‘Мальчик упоминал что-то о том, что вы готовы делить всю прибыль пятьдесят на пятьдесят с теми, кто занимается разработкой’.

‘Да", - сказал я. ‘Примерно так’.

Он рассеянно кивнул, поглаживая подбородок. Его пальцы издали скрежещущий звук по щетине его бороды. Затем внезапно он поднял глаза. ‘Я в нефтяном бизнесе уже более двадцати лет, и мне никогда не делали подобного предложения. Это то, о чем мечтает буровой подрядчик. ’ Его сломанные зубы обнажились в ухмылке. ‘ Отказаться от этого было бы оскорблением провидения. ’ Он повернулся к Мальчику. ‘Если отчет Вин-Ника об этой записи оптимистичен, тогда вы отправитесь в Королевство и проведете еще одно исследование. Понятно?’ Мальчик кивнул. "Если предложение все еще выглядит заманчивым, тогда я поднимусь сюда снова и осмотрю местность.’ Он колебался, глядя на меня сверху вниз. ‘Я буду откровенен с тобой, Уэзерл. Это чертовски рискованная игра. Я немного продвинулся на последних двух "диких кошках", которых я тренировал. ‘Иначе мне было бы неинтересно. Но я все еще гожусь только на пару месяцев, работая самостоятельно. Чтобы быть мне хоть чем-то полезным, под рукой должна быть вода, а глубина не должна превышать нескольких тысяч футов, в зависимости от природы местности, через которую нам предстоит бурить. Но если все в порядке, тогда договорились.’

‘Прекрасно", - сказал я.

Он смотрел вниз на свои руки. ‘Я начинал поденщиком", - медленно произнес он. ‘Я проработал пятнадцать лет грубияном, бурильщиком и, наконец, грузчиком, прежде чем собрал достаточно денег, чтобы купить собственную буровую установку. Я еще пять лет расплачивался за это. Теперь я вне подозрений и готовлю тесто.’ Он мягко улыбнулся про себя. ‘Забавная штука в человеческой природе. Почему-то кажется, что это не может остановиться. У тебя есть буровая установка, и ты думаешь, что это прекрасно, и прежде чем ты поймешь, где ты находишься, ты хочешь получить долю в нефтяной скважине.’ Его улыбка перешла в глубокий смех. "Я думаю, когда человек закончил расширяться, он закончил жить.- Он резко повернулся к двери. ‘Давай, парень. Пришло время нам выпить. Не хочешь присоединиться к нам, Уэзерл?’

Спасибо тебе, ’ сказал я. ‘Но у меня скоро будет немного еды’.

‘Ладно. Увидимся до того, как я уйду.’

Он вышел. Мальчик колебался. ‘Это было лучшее, что я мог сделать, Брюс. Гарри натурал, и он боец! Как только он вцепляется во что-то зубами, он так просто не сдается. Но я сожалею о Роджере Фергусе.’

‘Я тоже", - сказал я.

Он достал из кармана катушки с записывающей лентой и покачивал ими вверх-вниз на ладони. ‘Забавно думать, что эти маленькие контейнеры могут стать началом нового нефтяного месторождения’. Он уставился на них, погруженный в свои мысли. И затем он сказал странную вещь: ‘Это как держать Судьбу в своих ладонях. Если это докажет, что первое сообщение Луиса неверно ...’ Он сунул их в карман. ‘Джефф одолжил мне свой универсал. Я заеду в Кейтли сегодня вечером, чтобы они первым делом отправили почту утром. Мы должны получить отчет Луиса в течение трех дней.’Он подошел к двери и постоял там мгновение, положив руку на ручку. ‘Знаешь, почему-то это меня пугает’. Казалось, он собирался сказать что-то еще, но вместо этого просто сказал: ‘Спокойной ночи’ и вышел.

Я закурил сигарету и откинулся на спинку кровати. События начинали развиваться, и, как мальчик, я почувствовал страх. Я задавался вопросом, хватит ли у меня сил справиться со всем этим. Ачесон должен был прибыть завтра. Возможно, с ним был бы Генри Фергюс. Как только они узнали о моем намерении …

Раздался стук в дверь, и вошла Джин. ‘Как поживает инвалид?’ У нее был поднос с едой, и она поставила его на стол рядом со мной. ‘Полин отсутствовала, поэтому я сделал все, что мог. Джонни сказал, что ты проголодался.’

‘Я мог бы съесть лошадь’.

‘Ну, это не лошадь’. Она улыбнулась, но это было всего лишь движение ее губ. Она казалась чем-то напряженной. ‘Парень и тот большой ирландец внизу, в баре, пьют’.

- Ну? - спросил я. Стейк был вкусным. Я не хотел говорить.

Она была у окна, стояла там и смотрела на меня. ‘По всему городу говорят, что вы собираетесь пробурить скважину в Королевстве’.

‘Это то, чего ты хотел, не так ли?’

‘ Да, но... ’ Она заколебалась. ‘Брюс. Тебе следовало составить свои планы так, чтобы никто здесь не знал, что ты задумал.’

Я оторвал взгляд от своей тарелки. В свете лампы ее лицо было бледным, шрамы на челюсти были заметнее, чем обычно. ‘У меня нет никакого капитала", - сказал я. ‘А когда у тебя нет никакого капитала, ты не можешь планировать все заранее’.

‘Если Генри Фергюс решит продолжить строительство плотины, вас ждут неприятности’.

‘Я знаю это’.

‘И если он этого не сделает, то люди здесь будут раздражены, и они как-нибудь доберутся до тебя. Джонни поступил не совсем умно, нажив врага в лице Питера.’

‘Умиротворение не в его правилах’.

‘Нет, но...’ Она быстро, раздраженно вздохнула и села в кресло. ‘Можно мне сигарету, пожалуйста?’

Я бросил ей пачку и коробок спичек. ‘Вы, кажется, не понимаете, с чем столкнулись, любой из вас. Мальчик, которого я могу понять, и Джонни. Но ты англичанин. Ты сражался на войне. Вы знаете, что происходит, когда люди взвинчиваются эмоционально. Ты не дурак.’ Она выпустила струйку дыма. ‘Как будто тебе было наплевать — на себя, я имею в виду’.

‘Ты думаешь, я могу пострадать?’ Я уставился на нее, задаваясь вопросом, что скрывалось за ее беспокойством.

‘Ты ставишь себя в такое положение, когда многие люди были бы рады, если бы с тобой произошел несчастный случай’.

‘И ты думаешь, что это могло бы произойти?"

‘После прошлой ночи могло случиться все, что угодно’. Она наклонилась вперед. ‘Что заставило тебя совершить такой безумный поступок? Теперь ты заклеймен как дурак, когда дело касается гор.’

‘Что ты пытаешься мне сказать?’

‘ Что вы ведете это дело так неуклюже, что я боюсь ... ’ Она резко замолчала, а затем разразилась внезапным потоком слов: ‘ Как, по-вашему, вы собираетесь доставить буровую установку в Королевство? Отныне у Тревидиана будет охранник на подъемнике. Он даже не позволит вашей машине выехать на новую дорогу. Это на его территории, и он имеет полное право помешать вам вторгнуться на чужую территорию. Даже предположив, что вы действительно доставили туда оборудование, вы думаете, они бы на этом остановились?’ Она вскочила на ноги быстрым движением, полным гнева. ‘Ты не можешь сразиться с таким большим человеком, как Генри Фергюс, и ты это знаешь’.

‘Я могу попробовать", - сказал я.

Она резко повернулась ко мне. ‘Это не Лондонский сити, Брюс. Это Запад Канады. Сто лет назад здесь ничего не было — ни железных дорог, ни шоссейных; река Фрейзер только открывалась. Это не страна беззакония, но она была открыта крупными компаниями, и они проложили себе путь через мелкие интересы. Им пришлось. Теперь вы приезжаете сюда из Англии и начинаете бросать вызов такому человеку, как Генри Фергюс. Генри не его отец. Он не первопроходец. В нем нет ничего привлекательного. Он финансист и холодный, как шесть дюймов стали.’ Она отвернулась к окну. ‘Ты начинаешь что-то, что закончится где-то там, на склоне горы’. Она кивнула сквозь черные стекла окна. ‘Я знаю такого рода бизнес. Я два года был во Франции с Маки, пока они меня не заполучили. Я знаю каждый трюк. Я знаю, как обставить убийство как несчастный случай.’ Она бросила сигарету на пол и раздавила ее каблуком туфли. ‘Ты так облегчил им задачу. С тобой произошел несчастный случай. Полиция приезжает сюда для расследования. Что бы я ни сказал и, возможно, другие, они услышат о прошлой ночи, пожмут плечами и скажут, что рано или поздно тебе было бы больно.’

Я доел свой стейк и закурил сигарету. ‘Что ты предлагаешь мне тогда делать?’

Она провела рукой по волосам. ‘Продай все и возвращайся домой’. Ее голос внезапно понизился чуть громче шепота.

‘Это было не то, чего ты хотел от меня, когда я впервые пришел к тебе. Ты хотел, чтобы я сражался.’

‘Тогда ты был незнакомцем’.

‘Какое это имеет значение?’

‘О, я не знаю’. Она подошла и встала надо мной. На ее лице была странная печаль. Это случилось со мной однажды раньше, ’ сказала она усталым голосом. ‘Я не хочу, чтобы это повторилось’. Она внезапно протянула руку. ‘Прощай, Брюс’. Теперь она контролировала свой голос, и он звучал естественно, безлично. ‘Утром я уйду. Я отправляюсь в путешествие по побережью. Пришло время мне что-то изменить. Мне слишком долго везло.’

Я поднял глаза на ее лицо. Она внезапно стала старше, и ее рот был замкнут. ‘Ты уходишь от меня", - сказал я.

‘Нет’. Слово прозвучало с неожиданной силой. ‘Я никогда ни от кого в своей жизни не отказывался — ни от чего’. Ее голос дрожал. ‘Просто я устал. Я не могу... - На этом она остановилась и пожала плечами. ‘Если ты приедешь в Ванкувер...’ Она поколебалась, а затем сказала: ‘Я оставлю свой адрес у Чердаков’.

‘Я бы тебе действительно понравился больше, если бы я бросил свою руку, потому что игра выглядела жесткой?’

Ее руки неуверенно затрепетали. ‘Это не вопрос симпатии. Просто я терпеть не могу... ’ Она взяла себя в руки, быстро вдохнув. ‘До свидания, Брюс’. Ее пальцы коснулись моих. Она наклонилась ко мне, в ее глазах появилась внезапная нежность. Но затем она выпрямилась и быстро повернулась к двери. Выходя, она не оглянулась, и я остался с остатками моей трапезы и чувством пустоты.

Я зашел повидать ее утром, но она уже уехала, отправившись в Кейтли с Максом Тревидианом и Гарри Кифом в грузовике с припасами. ‘Она оставила какое-нибудь сообщение?’ Я спросил мисс Гаррет.

‘Нет. Только ее адрес.’ Она протянула мне лист бумаги, и ее проницательные глаза-бусинки внимательно посмотрели на меня через свой лорнет. ‘Вы знаете, почему она так внезапно ушла, мистер Уэзерл?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я не знаю’.

‘Самое необычное. Так не похоже на нее - делать что-либо вот так внезапно. Мы с сестрой очень обеспокоены.’

‘Разве она не дала тебе никаких объяснений?’ Я спросил.

‘Нет. Она просто сказала, что ей нужны перемены, и уходит.’

‘Она сказала, когда вернется?’

‘Нет. Она вообще почти не говорила. Она казалась расстроенной.’

‘Рут", - раздался голос ее сестры с другого конца комнаты. ‘Не забудь маленькую коробочку, которую она оставила для мистера Уэзерла’.

‘Конечно, нет", - немного резко ответила Рут Гаррет. ‘Это в моей комнате. Я достану это для тебя.’

Когда она вошла в дверь, ее сестра поспешила через комнату ко мне. Ее тонкая, прозрачная рука схватила меня за руку. ‘Ты глупый мальчик", - сказала она. ‘Почему ты позволил ей уйти?’

‘Почему?’ Я был немного озадачен. ‘Что я мог сделать, чтобы остановить ее?’

‘Я не представляю, что делают мужчины, чтобы остановить убегающую от них девушку. Я старая дева.’ Голубые глаза сверкнули на мне. И затем внезапно они были полны слез. ‘Здесь так тихо без нее. Лучше бы она не уезжала. Рядом с ней было так тепло и — уютно.’ Она промокнула глаза кружевным платочком. ‘Когда ты так долго жил взаперти, приятно иметь в доме кого-то молодого. Это было так успокаивающе.’

‘Она тебе нравится, не так ли?’ Я спросил.

‘Да, очень. Это было как иметь здесь дочь. И теперь она ушла, и я не знаю, когда она вернется.’ Она начала рыдать. ‘Молодежь очень жестока — по отношению к старикам’.

Я обнял ее за плечи, чувствуя тонкую хрупкость ее костей. ‘Перестаньте плакать, мисс Сара. Пожалуйста. Скажи мне, почему она ушла. Ты знаешь, почему она ушла, не так ли?’ Я мягко потряс ее.

‘Она убежала", - всхлипнула она. ‘Она боялась жизни — как Рут и я. Она не хотела, чтобы ей еще больше причиняли боль.’

‘Ты знаешь что-нибудь о ней до того, как она приехала в Комин Лаки?’

‘Немного — не так много. Она была во Франции, британским агентом, работающим с Сопротивлением. Она управляла радиоприемником для них. Она была со своим отцом, а потом, когда его убили, работала с другим мужчиной и ... ’ Она поколебалась, а затем сказала: - Я думаю, она влюбилась ... Ее голос затих на нотке грусти.

‘Его убили, этого парня, в которого она была влюблена?’

Она кивнула: ‘Да, я так думаю. Но она не хотела говорить об этом. Я думаю, что за эти несколько лет она потратила целую жизнь. Теперь она немного боится жизни.’

‘Я понимаю’. На лестнице послышались шаги, и я отпустил ее плечи.

‘Вот, пожалуйста’. Рут Гаррет протянула мне маленькую шкатулку красного дерева. ‘Я почти забыл об этом. Она подарила его мне прошлой ночью.’

‘Она что-нибудь сказала, когда передавала это вам?’

‘Нет. Только то, что это было для тебя. Ключ в замке.’ Я посмотрел на нее и по тому, как она избегала моего взгляда, понял, что она открыла его и знает, что внутри. Она не собиралась отдавать его мне.

‘Внутри есть какое-нибудь послание?’ Я спросил.

Она сердито напряглась. ‘Нет.’ Она отвернулась и вышла из комнаты, держась очень прямо. Ее сестра внезапно захихикала. ‘Рут не любит, когда ее разоблачают. Теперь мне придется быть очень глухим по крайней мере неделю.’ Ее глаза блеснули на меня сквозь слезы.

И затем с внезапной сменой настроения, приводящей в замешательство: ‘Пожалуйста, поезжай в Ванкувер и верни ее. Я буду ужасно по ней скучать.’

‘Мне жаль’, - сказал я. ‘Я не поеду в Ванкувер’.

Уголок ее рта раздраженно опустился, а губы задрожали. ‘Позволишь ли ты гордости...’

‘Это не гордость", - сказал я. ‘Это здравый смысл’. Повинуясь внезапному импульсу, я наклонился и поцеловал ее в лоб. ‘Спасибо, что немного рассказали мне о ней. И если она вернется, скажи ей, чтобы держалась подальше от Королевства. Скажи ей, чтобы возвращалась в Ванкувер, пока все не закончится.’

Пока... все не закончится?’

‘ Да. Пока все это не закончится.’ Затем я вышел на дощатый тротуар и медленно побрел обратно в отель, зажав под мышкой маленькую шкатулку красного дерева. Джонни Карстерс и Джефф как раз собирались уходить. Я оставил коробку в своей комнате и проводил их до их машины. В то утро я не видел Боя и спросил о нем. ‘Он ушел в горы", - ответил Джонни. ‘Он такой. Пока Киф был здесь, он был полон оптимизма. Но сейчас — он как наседка.’ Его пальцы впились в мою плоть, когда он держал меня за руку. ‘Брюс. Ты понимаешь, что делаешь, не так ли?’

‘Думаю, да", - сказал я.

Он медленно кивнул, глядя мне прямо в глаза. ‘Да, я думаю, ты понимаешь. Тебе все равно, не так ли?’

‘Что ты имеешь в виду?’

‘О жизни — и смерти. Это не пугает тебя так, как пугает большинство людей.’ Он откусил кончик спички, зажатой в зубах, и выплюнул ее изжеванный конец. ‘Если я тебе понадоблюсь, позвони Джеффу. Если я буду в Джаспере, я приду. Понимаешь?’ Его рука сжала мою.

‘Это мило с твоей стороны, Джонни", - сказал я.

Он забрался в универсал, и мгновение спустя они уже скользили по грязи к озеру.

Я медленно возвращался в отель. Большой зал бара был пуст, все место было странно тихим и безлюдным. Мои друзья ушли. Теперь мне ничего не оставалось делать, кроме как ждать прибытия Ачесона. Я устало поднялся в свою комнату. Шкатулка из красного дерева лежала на кровати, куда я ее бросил. Я поднял его и подошел к окну, взвешивая в руках, размышляя о его содержимом и испытывая странную неохоту открывать его. Два пика Соломонова суда сияли белизной на фоне серого неба. Я мог видеть ее лицо в стеклах оконного подоконника. Шрамы на ее челюсти были более заметны в моем воображении о ней, чем они были в реальности. Меня охватило настроение печали, горькое чувство разочарования. Если бы только…

Быстрым движением пальцев я повернул ключ в замке и открыл крышку. Внутри коробки было что-то, завернутое в шелковый шарф. Я достал его, все еще завернутый, и подержал в руке, ощущая твердость металла, его старую знакомую форму. Я снял один из них с мертвого тела офицера 21-й танковой дивизии и пронес его в кобуре более двух тысяч миль войны в пустыне.

Я размотал шелковый шарф, и "Люгер" лег в мою ладонь так же естественно, как и тот, другой, много лет назад. Мой палец автоматически лег на спусковой крючок. На черном торце у него были такие же зазубрины, как у меня. Я насчитал семь зарубок. А над зарубками было нацарапано имя — Пол Мортон.

Я сел на кровать, уставившись на эту штуковину. Пол Мортон! Пол Мортон - так звали человека, который был партнером моего деда в размещении акций нефтеразведочной компании "Роки Маунтин", человека, который сбежал от него со всем капиталом компании. Мог ли это быть тот самый Мортон? Я быстро порылся в коробке, но там не было никакого сообщения, ничего, кроме четырех запасных магазинов, все заряжены. Я задавался вопросом, откуда у Мортона появился "Люгер". И я также задавался вопросом, как Жан Лукас стал владельцем пистолета Мортона.

Раздался стук в дверь. Я сунул уродливо выглядящее оружие под подушку. ‘Войдите’.

Это была Полин. ‘Здесь двое мужчин спрашивают о тебе, Брюс’.

Ачесон! Скажи им, что я спускаюсь прямо сейчас.’ Я зажал коробку в одной из своих рукояток и сунул "Люгер" в задний карман. Действие было совершенно автоматическим, и я поймал себя на том, что улыбаюсь, спускаясь по лестнице. Джин была немного чересчур мелодраматична. Они могут играть грубо, но не настолько. И все же странно то, что я уверен, что наличие этого пистолета в моем кармане придало мне уверенности. Не уверенность стрелка. Я не это имел в виду. Но это было так, как будто годы между окончанием войны и тем моментом были стерты с лица земли, и я вернулся, командовал, со своими подчиненными и жизнью, которую можно было прожить только сегодняшним днем, не думая о будущем, кроме как о том, как ты мог бы уничтожить врага. Это было приятное чувство. Мне понравилось. Казалось, это придало мне бодрости и энергии. И когда я оказался лицом к лицу с Ачесоном и Генри Фергюсом, я чуть не рассмеялся, подумав о том, как бы они справились в Найтсбридже, если бы осталась всего пара танков и целое кольцо дюн, изрыгающих пламя. ‘Давай зайдем в бар", - сказал я. ‘Мы можем поговорить там’.

Генри Фергюс был высоким, худощавым мужчиной с легкой сутулостью в плечах. У него было худое, бесстрастное лицо, и даже здесь ему удалось сохранить в себе что-то от человека с деньгами. Он сразу перешел к делу. ‘Сколько ты хочешь, Уэзерл?’

‘Я ничего не продаю", - сказал я.

‘Что здесь делал этот буровой подрядчик?’ - Спросил Ачесон.

‘Тебя это как-то касается?’ Я потребовал. Я думал о том, что Фергюс косвенно был ответственен. за смерть Кэмпбелла. Я не сомневался, что Ачесон тоже был в этом замешан. ‘Я полагаю, ты разговаривал с Тревидианом?’

Ачесон кивнул. ‘Мы только что были на плотине. Вот почему мы пришли сюда. Если вы думаете о бурении в Королевстве, я должен напомнить вам, что у вас нет прав на разработку полезных ископаемых. Они были заложены отцу мистера Фергюса. Теперь, когда он мертв...’

‘Так на кого же ты действуешь, Ачесон", - спросил я. ‘Я или Фергюс?’

Его глаза слегка расширились от моего тона, а румянец на его гладко выбритых щеках стал еще ярче. ‘Для вас обоих’, - сказал он резко. ‘И вам повезло, что я такой, иначе мистеру Фергусу никогда бы не пришла в голову идея ...’

‘Это ложь", - сказал я. Фергус рассматривал возможность завершения строительства плотины более года назад. Строительство было отложено до этого года только потому, что его отец настоял на проведении первого обследования.’

Он уставился на меня, его рот слегка приоткрылся. ‘Ты действуешь не для меня, Ачесон", - сказал я. ‘Ты никогда там не был. Ты здесь действуешь от имени Фергуса. Что касается прав на добычу полезных ископаемых, я полагаю, вы не потрудились уточнить в Банке Канады, у кого они сейчас?’

‘К чему ты клонишь?’ - Спросил Фергюс.

В качестве ответа я достал свой бумажник и вручил ему сопроводительное письмо, которое я получил вместе с документами. Он медленно прочитал это. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Затем он передал его Ачесону. Я наблюдал за лицом адвоката. Он не был игроком в покер, как Фергюс. ‘Откуда у тебя это?’ - сердито спросил он. ‘Какую пряжу ты плел старику?’ Он повернулся к Фергусу: ‘Я думаю, мы могли бы оспорить это. Возможно, это вопрос лживых предлогов.’

Я откинулся назад. ‘Теперь я знаю, где я нахожусь", - сказал я. ‘Когда вы вернетесь в Калгари, Ачесон, будьте любезны, передайте все документы, касающиеся Стюарта Кэмпбелла, в Банк Канады вместе с заявлением о любых действиях, которые вы предприняли в отношении его дел без моего ведома. И я предупреждаю вас, я поручу все это проверить компетентному и честному адвокату, - и затем, прежде чем он смог прийти в себя, я добавил: - Теперь, возможно, вы оставите нас, чтобы обсудить это дело наедине, поскольку оно вас больше не касается.

Мгновение он сидел, уставившись на меня с открытым ртом, совершенно безмолвный. Затем он повернулся к Фергусу, который зажег сигарету и наблюдал за происходящим с отрешенностью зрителя. ‘Я думаю, - сказал Фергюс, ‘ что мы с Уэзералом лучше поладим сами по себе’.

Ачесон колебался. Он хотел что-то сказать. Я мог видеть, как он изо всех сил пытался выговориться, но он не знал, что сказать. В конце концов он поднялся на ноги и покинул нас, не сказав ни слова.

Фергус посмотрел ему вслед, а затем наклонился ко мне. ‘Похоже, ты намного умнее, чем о тебе думал Ачесон. Предположим, мы выложили карты на стол. Во-первых, у меня нет альтернативного источника энергии. Рудники Ларсена - руда низкого качества. Это нормально - забрать власть у одной из существующих компаний сейчас, когда цены на свинец высоки. Но я рассчитываю на долгосрочную перспективу. Я хочу, чтобы дешевая электроэнергия постоянно находилась в руках компании. Следовательно, вы можете считать совершенно определенным, что, независимо от вашего отношения, я продолжу строительство плотины "Суд Соломона ", и в должное время — примерно через пять месяцев с этого момента — Королевство превратится в озеро. У меня есть все полномочия для этого в соответствии с законом, принятым парламентом провинции в феврале 1939 года.

Вы можете либо принять мое предложение, которое составляет 60 000 долларов, либо мы можем обратиться в арбитраж.’

‘Тогда мы идем в арбитраж", - сказал я. ‘ И если там, наверху, есть нефть...

‘У вас есть только один способ доказать, что там, наверху, есть нефть, - сказал он, - и это пробурить скважину’.

Я кивнул. ‘Это именно то, что я намерен сделать’.

Он улыбнулся. ‘Тогда вам придется просверлить его долотом и приготовиться, потому что вы не сможете установить там буровую установку. Я позабочусь об этом. Лучше посмотри правде в глаза, Уэзерл. Суды не предоставят вам ничего похожего на 60 000 долларов в качестве компенсации.’

‘Посмотрим", - сказал я. ‘Вы уже баловались с опросом и стали причиной смерти старика. Это будет выглядеть не слишком хорошо, если это всплывет в суде.’

Но он просто улыбнулся. ‘Ты подумай над этим’. Он поднялся на ноги. ‘60 000 долларов - это большие деньги для такого молодого человека, как вы. Было бы жаль потерять все это, пытаясь пробурить скважину. И не делай глупостей. Помните, Кэмпбелл был мошенником, и его послужной список вам ничем не поможет, если вы попадете в уголовный суд.’ Он кивнул мне, все с той же тонкогубой улыбкой на лице, и повернулся к двери. ‘Ачесон! Ачесон!’ Его голос постепенно затихал, пока я сидела там, напряженная, мои руки вцепились в край стола, все мое тело похолодело от гнева. Послужной список моего дедушки так не швыряли мне в лицо с тех пор, как я был ребенком.

Наконец я поднялся на ноги и медленно поднялся в свою комнату. Из окна я наблюдал, как они вдвоем вышли и направились в кабинет Тревидиана. Я посмотрел вниз и увидел, что держу в руке пистолет. Я быстро бросил его на кровать. Я не мог доверять себе, когда держал это в руках.

Я все еще стоял там, глядя на два пика Соломонова суда, когда вошел старина Мак. Его лицо было кислым, а ухмылка более выраженной, чем когда-либо, когда он сказал мне, что я больше не могу оставаться в отеле. Я не стал с ним спорить. Из окна я мог видеть коренастую фигуру Тревидиана, идущего обратно к бараку, а по берегу озера большая американская машина пробиралась по слякоти в направлении Кейтли.

Перчатки были сняты, и я начал собирать свои вещи.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Несколько дней спустя я был в Калгари и, Бой, я услышал из собственных уст Винника его отчет о той последней записи, которую мы отправили ему по почте. Он был сдержанно оптимистичен. Импульсы, зарегистрированные геофонами, не были четко определены, но, по крайней мере, не было никаких признаков разорванных слоев, упомянутых в его первоначальном отчете. ‘Все, что я могу сказать, это то, что это похоже на антиклиналь. Прежде чем я смогу сказать вам что-либо определенное, мне нужно получить результаты еще дюжины или около того снимков с разных точек на одной и той же местности.’

Продолжать было особо нечего, но этого было достаточно, чтобы подтвердить наши подозрения о подмене оригинальных записей. Парень огласил Гарри Кифу результат и сразу же отправился в Эдмонтон, чтобы забрать остальных членов своей команды. Он планировал отправиться в Королевство по тропе для пони, как только сможет пройти. Он сам обнародовал бы результаты опроса. Он подсчитал, что это займет около месяца. Я спросил его, как у него с деньгами, но он только пожал плечами. ‘Я думаю, мы разберемся. В королевстве есть бензин и банки с едой. Нам не придется ничего туда упаковывать, только самим. Что касается заработной платы, я позабочусь об этом.’

Я остался в Калгари. Мне нужно было на многое посмотреть. Офис Ачесона передал все документы, касающиеся дел моего деда, и к тому времени, как я разобрался с делами компании Campbell Oil Exploration Company и нашел кого-то, кто действовал бы вместо меня, прошла неделя. В то же время я сделал все, что мог, чтобы ознакомиться с работой буровой установки. Винник, маленький человечек со светлыми глазами, в очках и довольно печальным лицом, воспринял инструкции Роджера Фергюса очень буквально. Он оказал мне любую возможную помощь. Он одалживал мне книги. Он пригласил меня на ужин в the Petroleum Club, познакомил меня с нефтяниками и отправил осмотреть месторождение в долине Тернер. В конце той недели я действительно почувствовал, что начинаю кое-что понимать о нефти.

И в конце той недели измученный механизм моего тела дал сбой, и у меня не было сил выползти из постели. Винник зашел навестить меня и сразу послал за своим врачом. Я знал, что это бесполезно, и я так ему и сказал. Но он настоял. Казалось, он чувствовал личную ответственность. Я думаю, в глубине его сознания было ощущение, что он подвел старого Роджера Фергюса из-за этого опроса. Он был добросердечным маленьким человеком, придирчивым к деталям и с огромным уважением относившимся к непогрешимости собственных суждений.

Доктор, конечно, хотел, чтобы я сразу отправился в больницу. Но я отказался. Я боялся, что, попав в больницу, я уже никогда не выберусь оттуда. Мне было бы лучше на холодном, бодрящем воздухе Скалистых гор. Я хотел вернуться туда. Я чувствовал, что время на исходе, и если мне суждено умереть, я хотел умереть в Королевстве. Когда я лежал в своей постели в отеле "Паллисер", в полубессознательном состоянии, это стало для меня почти навязчивой идеей. Я думаю, что именно это помогло мне пройти через это. Я просто отказывался умирать там, в Калгари, когда вокруг меня расстилается ровная земля ранчо и пыль, поднимающаяся по улицам.

Несколько дней спустя, очень слабый и измученный, я, пошатываясь, спустился к машине Винника, и мы направились на север, в Эдмонтон и Джаспер. Мы провели ночь у Джаспера и Джонни Карстерса, а Джефф Харт пришел навестить меня в моей комнате. Я помню кое-что, что Джонни сказал мне тогда. Винник сказал ему, что я был болен, и он знал, в чем причина этого. Он сказал: ‘Послушай моего совета, Брюс. Оставайся в Скалистых горах. Горы тебе идут.’

‘Возможно, ты прав", - сказал я. ‘Я был чертовски рад снова их увидеть’.

Он кивнул. ‘Климат такой же, как и еда. То, чего ты хочешь, - это то, чего тебе не хватает. И никакой проклятый шарлатан, несущий кучу научной чепухи, не убедит меня в обратном. Ты остаешься в горах, Брюс.’

‘Я намерен это сделать", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Королевство’.

Он кивнул. ‘Что ж, если они попытаются выкурить вас, пошлите за мной’.

На следующий день мы добрались до Кейтли-Крик, а на следующее утро пробирались по грязи недавно проложенной дороги, чтобы прийти в себя. Теперь, когда я снова был в горах, я чувствовал себя лучше. Мое сердце бешено колотилось, но воздух был прохладным и чистым, и я внезапно почувствовал уверенность, что ко мне вернутся силы. Вид вершин Соломонова Суда на фоне ясной синевы неба вызвал у меня то же чувство, что и скалы Дувра, когда я вернулся в конце войны; теперь это был мой дом.

Мы не свернули к ночлежке, а продолжили путь прямо по дороге вдоль берега озера к темному, заросшему бревнами устью Громового ручья. Я предупреждал Винника, что нам, возможно, не разрешат подняться на подъемнике, но его это не убедило. Он был консультантом Генри Фергюса по нефти и знал его с тех пор, как они вместе были детьми. Он думал, что этого будет достаточно.

Но из этого ничего не вышло. Примерно в миле вверх по ручью, где дорога снова врезается в склон горы, чтобы перекинуться через поток, нас остановили тяжелые деревянные ворота, поддерживаемые высоким столбом, как ворота загона в Калгари. Там была бревенчатая хижина с железной трубой, из-за которой по воздуху тянуло дровами. Когда мы подъехали, из него вышел мужчина, и через открытый дверной проем я увидел винтовку, прислоненную к деревянной скамейке. ‘Могу я взглянуть на ваш пропуск?’ Мужчина был невысоким и коренастым, и он жевал резинку.

Я, конечно, не ожидал таких тщательных мер предосторожности, и мой спутник был не менее удивлен. ‘Меня зовут Винник", - сказал он. ‘Я друг Генри Фергюса’.

‘Я не знаю никакого Генри Фергюса", - ответил мужчина. ‘Я получаю приказы от Тревидиана, и он говорит, что у тебя должен быть пропуск, если ты хочешь пройти в лагерь’.

‘Кто главный в лагере?’

‘Парень по имени Батлер, но это вам не поможет, мистер. У тебя должен быть пропуск, подписанный Тревидианом, а Тревидиан в "Приходи удачливым". Вы найдете его в офисе компании.’ Последние слова почти потонули в звуке рожка. ‘Остановись, будь добр. Мимо проезжает грузовик.’ Я обернулся. Позади нас, поднимаясь по склону, ехал большой американский грузовик, тяжело нагруженный и разгоняющийся на пониженной передаче.

Мы въехали на участок поворота, который был снесен бульдозером со склона холма, и наблюдали, как грузовик проехал мимо, через широко распахнутые ворота. Оно было загружено мешками с цементом, натянутыми веревками под гудроновой лентой. ‘За две булавки я бы прорвался за ним", - сказал Винник.

‘У тебя только прострелятся шины’. Я кивнул на открытую дверь хижины.

Какое-то время он ничего не говорил, но сидел, уставившись сначала на винтовку внутри хижины, а затем на человека, который, прислонившись к воротам, наблюдал за нами. Наконец он включил передачу, развернул машину и поехал обратно по долине. ‘Похоже, ты все-таки был прав. Мы должны найти Тревидиана.’

‘Ты от него ничего не добьешься’, - сказал я.

‘Конечно, я так и сделаю", - сказал он.

У нас заканчивался лес, а озеро было голубым в лучах солнца, и весь склон над ним блестел от воды от растаявшего снега, так что лачуги Come Lucky были похожи на ветхие плавучие дома, ныряющие в сверкающий водопад. Он развернул машину в сторону Come Lucky и остановился у офиса Тревидиана. ‘Ты жди здесь’, - сказал он.

Его не было около десяти минут, а когда он вышел, его рот был сжат в тонкую линию. ‘Нам придется подъехать", - сказал он. ‘Ты не знаешь, где мы можем достать лошадей и проводника?’

‘Нет", - сказал я. ‘Если только...’ Я сделал паузу, глядя на линию лачуг, которые отмечали единственную улицу Come Lucky. Затем я вылез из машины. ‘Давай прогуляемся до отеля и выпьем. Есть только один человек, который мог бы нам помочь.’

- Кто это? - спросил я.

Я не ответил. Это был такой ничтожный шанс. Но если бы мы не получили лошадей здесь, это означало бы вернуться в Кейтли и начать оттуда. Когда мы шли по прогнившему тротуару к "Золотому тельцу", Винник сказал: "Возможно, ты был прав насчет этого опроса’.

‘Что ты имеешь в виду?’

О том, как Генри организовал замену кассет с записью. Когда Тревидиан отказался дать нам пропуск на подъем по ручью, я дозвонился до Калгари. Генри сказал мне, что мне здесь делать нечего. Он предупредил меня, что, если я продолжу действовать в ваших интересах, он позаботится о том, чтобы я больше не имел дела ни с его компаниями, ни с кем-либо из его друзей. Я знал, что он хладнокровный дьявол, но я никогда не думал, что он попытается выкинуть что-то подобное.’

‘Что ты собираешься делать?’

‘Поднимусь в Королевство с тобой’.

Мы достигли Золотого Тельца. Когда мы толкнули дверь, старый Мак вышел нам навстречу. ‘Мне жаль, Уэзерл, ’ сказал он кисло, - но ты прекрасно знаешь, что я не могу тебя здесь видеть’.

‘ Тревидиан звонил тебе, что мы подъезжаем, не так ли? Я сказал.

Он неловко пожал плечами. ‘Я ничего не могу с этим поделать, чувак’.

Я сказал: ‘Ну, не волнуйся, мы здесь не на всю ночь. Мы просто хотим выпить, вот и все.’

Мак поколебался, а затем сердито сказал: ‘О, конечно, ты можешь выпить’. Он посмотрел на меня, и его лицо слегка смягчилось: ‘Если вы потрудитесь зайти в мой кабинет, то можете выпить немного скотча’.

Мы прошли в небольшую комнату с выдвижным столом и напольными часами. Я представил Винника. Старик постоял, глядя на него мгновение, а затем подошел к письменному столу и достал бутылку и стаканы из шкафчика под ним. ‘Итак, вы консультант по нефти из Калгари’. Он передал бутылку Виннику. ‘И что привело вас к тому, что вам повезло, мистер Винник?’

‘Мы хотим попасть в Королевство", - сказал я. ‘Но у входа в Тандер-Крик стоит стражник’.

Он кивнул. ‘Да. И у подъемника есть еще один. Ты не попадешь в Королевство таким образом, парень, пока не получишь разрешения Тревидиана, а я не думаю, что ты его получишь.’

‘Он уже отказался", - сказал я.

‘Да’. Он кивнул. И он в пределах своих прав.

Тандер-Крик - это вся территория Тревидии вплоть до разлома и плотины.’

‘Где начинается тропа для пони?’ Я спросил.

‘Тропа для пони?’ Он потер щетину на подбородке костлявыми пальцами. ‘Вы пересекаете Громовой ручей вброд в нескольких сотнях ярдов выше озера, и он бежит вверх по лесу у подножия горы Раздвоенная Молния, а затем через седловину ниже северного пика Суда Соломона’. Он покачал головой. ‘Это трудный путь для следования. Ты бы никогда не справился сам.’

‘Этого я и боялся", - сказал я. ‘Макс сегодня где-нибудь поблизости или он поехал в Кейтли за припасами?’

‘Макс Тревидиан? Да, он будет дун у себя дома. Но Макс тебя не возьмет.’

‘Где его лачуга?’

Старик пристально посмотрел на меня на мгновение, а затем подвел меня к окну и указал на это место - обветшалую кучку зданий, стоящих отдельно в нескольких сотнях ярдов выше и за бараком. ‘Это старое место Люка Тревидиана’. Он печально покачал головой. ‘Когда-то это был прекрасный фермерский дом с цветами, и все люди со всей округи приезжали туда на вечеринки. У него были одни из лучших лошадей в стране и большое ранчо в Кутенее. Ох, какие времена у меня там были.’

‘Ты подожди здесь’, - сказал я Виннику. ‘Я ненадолго’.

Мак остановил меня у двери. ‘Береги себя", - сказал он. ‘Макс - неопределенный критерий. Он не осознает своей собственной силы.’

‘Я знаю", - сказал я.

Когда я шел по улице, я увидел, как Тревидиан выходит из своего офиса и садится в грузовик, припаркованный у барака. Он выехал на берег озера и повернул к Громовому ручью. Я не мог сдержать улыбки. Тревидиан позаботился о своей охране, и все потому, что мне повезло прибыть. Струйка дыма поднималась из каменной трубы старого дома в Треведиане. Даже сейчас, несмотря на то, что оно превращалось в руины, в нем чувствовалась основательность. Конюшни и амбары были из расщепленной сосны, но сам дом был построен из камня, и там сохранились остатки подъездной дорожки для карет. Большая оседланная лошадь стояла, привязанная к перилам веранды, и навострила уши, когда я постучал в залатанную деревянную обшивку входной двери. В доме ничего не шевельнулось, и я постучал снова. Подо мной, словно лист стекла, лежало озеро Бивер-Дэм, отражающее синеву неба и четко очерченную белизну гор за ним. По голым доскам застучали сапоги. Затем дверь распахнулась, и Макс Тревидиан стоял там, уставившись на меня, разинув свой дурацкий рот. Его взгляд скользнул к очертаниям барака.

‘Все в порядке", - сказал я. ‘Твой брат отправился вверх по Тандер-Крик. Могу я войти?’

‘Да, да. Заходи’. Он закрыл за мной дверь и стоял там, наблюдая за мной. Но на мгновение я был слишком поражен, чтобы что-то сказать. Я был в большом зале безвкусного великолепия, глядя на поблекшее величие Люка Тревидиана, владельца шахты и коллекционера. У него, очевидно, был вкус к старой мебели, но он был совершенно неразборчив. Изящные маленькие вещи времен королевы Анны сочетались с доспехами, красным деревом Чиппендейла и Адама и изысканной итальянской мебелью. В столовой стоял превосходный стол в стиле Якобинцев, окруженный стульями из Хепплуайта. И повсюду была пыль и воздух разложения.

‘Зачем ты приходишь сюда?’ Голос Макса, жесткий и тевтонский, прорычал из-за гниющих гобеленовых драпировок на стенах.

Я повернулась к нему лицом, пытаясь оценить его настроение. Он не отошел от двери. Его маленькие глазки были прищурены, тело наклонилось вперед, руки свободно свисали. На его лице отразилось возмущение моим вторжением. Он украдкой огляделся, а затем, с внезапной улыбкой, которая была подобна отблеску зимнего солнца на его суровом лице, он сказал: ‘Мы идем в комнату моего отца. Это... ’ Его большие руки указали на комнату. ‘Это ее’.

Он провел меня по короткому коридору в маленькую, очень простую комнату. Оно было обставлено почти полностью колониальными предметами из лоялистских домов Востока. Мебель здесь сверкала с той тщательностью, с которой к ней относились. У меня возникло внезапное чувство теплоты по отношению к Максу. Он был неуклюжим и неотесанным, и все же он сохранил этот уголок как святилище памяти своего отца с нежной заботой женщины. ‘Это прекрасная комната", - сказал я.

‘Это комната моего отца’. В его голосе звучали гордость, любовь и тоска.

‘Спасибо, что позволили мне это увидеть’. Я колебался. ‘Ты отведешь меня в Королевство, Макс?’

Он уставился на меня и медленно покачал головой. ‘Питер не желает, чтобы ты отправлялся в Королевство. Я не должен идти туда снова.’

Я подошел и сел за письменный стол, приспосабливая свое настроение к атмосфере комнаты, к человеку, который когда-то занимал ее. Я посмотрел на Макса Тревидиана, пытаясь представить маленького мальчика, который, должно быть, стоял здесь перед своим отцом после того, как он убил другого мальчика. ‘Макс", - сказал я мягко. ‘У тебя было не очень счастливое детство, не так ли?’

‘Детство?’ Он уставился на меня, а затем покачал головой. ‘Нет. Не счастлив. Мальчишки смеялись надо мной и совершали жестокие поступки. Маленькие девочки...’ Он покачал головой из стороны в сторону в свойственной ему медвежьей манере. ‘Они смеются над Максом’.

‘Мальчишки тоже надо мной смеялись’. Я сказал.

‘Ты?’

Я кивнул. ‘Я был беден и полуголодал, а мой дедушка сидел в тюрьме. А позже чего—то не хватало — каких-то денег - и они набросились на меня и сказали, что я их украл. И поскольку мой дедушка сидел в тюрьме, а моя мать была бедной, они отправили меня в исправительную школу.’ Боже, казалось, это было только вчера. Все это было так живо в моей памяти до сих пор. ‘Ты любил своего отца, не так ли?’

Он кивнул. ‘Ja. Я люблю своего отца, но всегда есть моя мачеха. Она ненавидела меня. Она заставила меня жить в конюшне после...’ Его голос затих, но я знал, что то, что он собирался сказать, было после того, как я убил Альфа Робенса. ‘Со мной все было по-другому", - сказал я. "У меня не было отца.

Он был убит в первой войне. Я очень сильно любил свою мать. Она всегда верила, что мой дедушка невиновен. Она и меня научила в это верить. Но когда меня отправили в исправительную школу, а она умерла, я начал ненавидеть своего дедушку.’ Я медленно подошел к нему и положил ладонь на его руку. ‘Макс, теперь я знаю, что сильно навредил ему. Я знаю, что он невиновен. Я собираюсь доказать его невиновность. И ты поможешь мне, потому что тогда Кэмпбелла и твоего отца снова будут помнить как друзей. Он не разорил твоего отца. Он был убежден, что в Королевстве есть нефть. И я тоже, Макс. Вот почему ты собираешься отвести меня в Королевство.’

Он медленно, неохотно покачал головой. ‘Питер был бы разгневан’.

Я хотел сказать "Будь проклят Питер", но вместо этого я сказал: "Ты знаешь, что я был в Калгари?’

Он кивнул.

‘Я был там очень болен. Я чуть не умер. У меня не так много времени, Макс. И это важно. Это важно для нас обоих. Предположим, что там, наверху, есть нефть — тогда вы поступили с Кэмпбеллом очень несправедливо. Ты помнишь, когда ты отнес этот отчет ему в Королевство? Это убаюкало его так же верно, как если бы вы разбили его голову о камень.’ Я видел, как он вздрогнул. "В твоем сердце была ненависть, вот почему ты пошел наверх, не так ли — вот почему ты сделал то, о чем тебя просил Питер?" Но у тебя не было причин ненавидеть его, и ты должен дать мне шанс доказать это."Я видел , как его детский ум изо всех сил пытается осознать то, что я говорил, и знал, что я должен изложить это позитивно. ‘Кэмпбелл никогда не успокоится, - сказал я, - пока я не докажу, что там, наверху, есть нефть’.

Я видел, как у него открылся рот, но я не дал ему возможности заговорить. Я повернулся к двери. ‘Встретимся у входа в Долину Грома через полчаса", - сказал я. ‘Мне понадобятся две верховые лошади. Со мной нефтяник. Тебе не нужно беспокоиться о своем брате. Он пошел к дамбе. ’ Я остановился, моя рука на двери. ‘Если ты не сделаешь этого для меня, Макс, пусть мертвый призрак Стюарта Кэмпбелла преследует тебя до конца твоих дней’.

Тогда я ушла от него. Снаружи солнечный свет, казалось, вдыхал весенний воздух. Дойдя до "Золотого тельца", я остановился и оглянулся на старый дом. Макс медленно пробирался к конюшням. Тогда я знал, что мы доберемся до Королевства. Я повернулся и пошел в отель, испытывая чувство жалости, почти привязанности к этому огромному, лишенному друзей мужчине.

Четверть часа спустя Винник припарковал свою машину на поляне у входа в долину Тандер-Крик. Оно было закрыто от дороги, и мы ждали там Макса. Прошло полчаса, и я начал опасаться, что потерпел неудачу. Но затем послышался цокот копыт по утрамбованной, изрытой колеями дороге, и мгновение спустя он появился в поле зрения, ведя за собой трех лошадей, двух верховых и одну вьючную. Он спешился и помог нам сесть в седло, поправил наши кожаные стремена, затянул подпруги. ‘Ты хорошо ездишь верхом?’ - спросил он у Винника.

"Со мной все будет в порядке’.

Макс повернулся ко мне, его глаза были проницательными и умными. ‘Но ты не ездишь верхом, да?’

‘Не в течение долгого времени", - сказал я. ‘И не на Западной седловине’. Это было большое изогнутое седло в форме ковша с рогом для подвешивания спереди. Оно было искусно украшено, и к нему были прикреплены кожаные ремешки для привязывания вещей.

Он критически посмотрел на меня. Во всем остальном он мог быть ребенком, но он был мужчиной, когда дело касалось лошадей. Теперь он был в своей стихии, и его статус неизмеримо вырос. Он был лидером и вел себя как лидер. ‘Это отличается от английского седла, да? Теперь ты ездишь с длинными стременами и длинным поводом. Расслабьтесь и садитесь в седло. Нам нужно пересечь несколько плохих мест. Пусть у пони будет своя голова.’ Он повернулся и одним легким движением вскочил на своего большого черного.

Затем мы тронулись в путь, Макс вел вьючную лошадь, я следовал за ним, а Винник замыкал шествие. Мы спускались через густой кустарник и черные лужи, запруженные бобрами, к стремительному шуму Громового ручья. Мы пересекли бурлящие ледяные воды, лошади плыли, высоко подняв головы, их ноги спотыкались о дно. Затем мы снова были в лесу и неуклонно поднимались.

Время от времени мы останавливались, чтобы дать отдых лошадям. На остановках никто не разговаривал, но я видел, что Винник наблюдает за мной, размышляя, справлюсь я или нет. Когда я вернулся в "Золотой телец" с новостями о том, что у меня есть лошади и проводник, он попытался отговорить меня. Я думаю, его научный склад ума был убежден, что человек, которого всего несколько дней назад врач отправил в больницу, вряд ли сможет противостоять

изнурительный поход в горы. Я думаю, что именно это, как и что-либо другое, придало мне решимости достичь Королевства. Это было так, как будто мне бросили вызов. Мое сердце бешено колотилось, прокачивая разреженную кровь по моему организму, чтобы обеспечить меня кислородом, мои лодыжки распухли, а кончики пальцев болели. Но по мере того, как мои мышцы истощались, мое тело опускалось все ниже и расслабленнее в седле, пока движения лошади не стали легкими и естественными, как будто она была частью меня, а я частью ее.

Вскоре после полудня мы вышли за линию леса. Черная рана Громового ручья рассекла горы под нами, и все круглые белые вершины мерцали в лазурном небе. Маленькие скальные растения, в основном камнеломки, росли среди камней, и от горного склона исходил теплый, бодрящий запах. Впереди пики Суда Соломона стояли на страже ворот в Королевство, и постепенно, по мере того как мы продвигались вдоль горного склона, неуклонно поднимаясь, положение этих вершин менялось, пока одна почти не скрылась за другой, и перед нами поднялись усыпанные камнями склоны Седловины, которая тянулась к северной вершине.

Солнце стояло низко в небе, когда мы пересекли Седловину и увидели чашу Королевства у наших ног. Снега уже было немного. Оно было зеленым; прекрасным, свежим изумрудно-зеленым, и по нему серебряными нитями бежала вода. Справа я мог видеть ранчо Кэмпбелла, а по направлению к дамбе неподвижно стояли два грузовика, соединенные с ранчо следами, оставленными их шинами в молодой траве.

Я был уставшим и измученным, но, казалось, на меня снизошел великий покой. Я вернулся в Королевство, вдали от городов и угрозы больницы. Я снова оказался на Божьем воздухе, в прохладной красоте гор. Я повернулся к Максу. ‘Мы можем найти дорогу вниз отсюда", - сказал я. Я протянул ему руку. ‘Спасибо, что привели нас’.

Он не двигался. Он сидел неподвижно, глядя вниз, в чашу Королевства. ‘Ты перестраиваешь дом", - сказал он.

Я кивнул.

Он посмотрел на вершину, возвышающуюся над нами. ‘Возможно, они вместе — мой отец и Кэмпбелл’. Он повернулся ко мне. ‘Ты думаешь, есть какое-то место, куда мы попадаем, когда умираем?’

‘Конечно’, - сказал я.

‘Рай и ад, да?’ Он издал ироничный смешок. ‘Мир полон дьяволов, как и другое место. Как же тогда может существовать Бог? Есть только это.’ Он махнул рукой в сторону гор и неба.

‘Кто-то сделал это, Макс’.

‘Да, кто-нибудь, сделайте это. Он тоже создает животных. Тогда кто-нибудь другой создает людей. Скажи Кэмпбеллу, что я сделал то, о чем ты просишь.’ Он ударил пятками по бокам своего коня и повернул обратно тем путем, которым приехал.

- А как насчет лошадей? - спросил я. Я позвал его.

‘Храни их, пока не вернешься, чтобы тебе повезло", - крикнул он в ответ. ‘Трава теперь полезна для них’.

‘Странный парень", - сказал Винник. ‘Что он имел в виду, говоря "скажи Кэмпбеллу, что я сделал то, о чем ты просишь"?" Я пожал плечами и направил свою лошадь вниз по склону. Я не мог сказать ему, что Макс был душой в муках, что он был смесью кельта и тевтона и что обстоятельства и смесь его крови разлучили его со дня его рождения.

Горные гребни были залиты закатом, когда мы въезжали в Королевство Кэмпбелла, и с конца колеи, где были припаркованы грузовики, донесся резкий треск взрыва, когда Бой сделал еще один выстрел и записал звуковые волны на свои геофоны. Эхо этого выстрела, как приветственный залп, прокатилось по горам, когда мы соскальзывали с седел у двери частично сгоревшего сарая. Я стоял там, держась за кожаное стремя, и смотрел на молодую траву Королевства. Ранние крокусы прорастали на зеленом ковре. Воздух был тихим, чистым и холодным, и тень от гор наползала на нас, когда солнце садилось. Я был слишком слаб от истощения, чтобы стоять самостоятельно, и все же я был странно доволен. Винник помогла мне войти в дом, и я опустилась на кровать, которой так много лет пользовался мой дедушка. Лежа там, уставившись на стропила, которые он вытесал из покрытых лесом склонов над нами, мир людей и городов казался далеким и довольно нереальным. И когда я погрузился в полусонную кому, я понял, что не вернусь назад, что теперь это мое королевство.

Я проспал до следующего утра и проснулся от солнечного света и звона оловянных тарелок. Они завтракали, когда я вышел в гостиную дома на ранчо. Спальные мешки лежали полукругом вокруг тлеющей в камине золы, а все помещение было завалено снаряжением. Мальчик вскочил на ноги и схватил меня за руку. Он кипел от возбуждения, как вулкан, готовый к извержению. "С тобой все в порядке, Брюс? Ты хорошо провел ночь?’ Он не стал дожидаться ответа. Луис не спал всю ночь, подсчитывая результаты. Мы все не спали большую часть ночи. Он не позволил нам разбудить тебя. Я знал, что это антиклиналь. Я произвел собственные вычисления и с учетом погодных условий был уверен, что с нами все в порядке. И я прав, Брюс. Тот выстрел, который мы сделали, как только вы вошли, был последним из пяти на перекрестном переходе. Это идеальное построение. Спроси Луиса. Это просто прелесть. Мы расположились прямо под его куполом. Теперь все, что нам нужно доказать, это то, что оно простирается по всему Королевству и за его пределы.’

Я посмотрел на Винника. ‘Это определенно?’

Он кивнул. ‘Это действительно антиклиналь. Но это не доказывает, что здесь есть нефть. Ты понимаешь это?’ Точный, педантичный тон его голоса придал всему происходящему атмосферу реальности.

‘Тогда как Кэмпбелл увидел просачивающуюся нефть у подножия склона, если он не нефтеносный?’ - Потребовал мальчик.

Винник пожал плечами. ‘Возможно, Кэмпбелл ошибся. В любом случае, я сегодня проедусь над землей и быстренько проверю слои породы. Это может мне кое о чем рассказать.’

Но каким бы прозаичным ни был Винник, это не могло ослабить атмосферу возбуждения, которая повисла над столом за завтраком. Это был не только мальчик. Двое его спутников казались такими же взволнованными. Они оба были такими молодыми. Билл Маннион был выпускником университета Макгилла, который недавно оставил работу по правительственным исследованиям, чтобы стать геофизиком. Он был наблюдателем. Дон Леггерт, более молодой человек, был из Эдмонтона. Он был бурильщиком. Эти двое мужчин с Боем вмешивались и выполняли работу полной сейсмографической команды из десяти или двенадцати человек. Мне не нужна была их болтовня о технических деталях, чтобы сказать мне, что они были увлечены.

Я стоял на солнце и смотрел, как они идут к грузовику с инструментами. Они шли целеустремленно и свободно, как люди, которые были в хорошей физической форме. Я завидовал им в этом, когда смотрел, как они уходят. Винник вышел и присоединился ко мне. За спиной у него был рюкзак, а за поясом - геологический молоток. ‘Что ж", - сказал он. ‘Что ты собираешься делать теперь, когда знаешь, что ты на антиклинали?’

‘Посиди здесь на солнышке и подумай", - сказал я.

Он кивнул, его глаза уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Почему бы не позволить мне попытаться заинтересовать этой собственностью одну из крупных компаний?’

‘Ты действительно думаешь, что сможешь убедить их рискнуть дикой кошкой прямо здесь, в Скалистых горах?’

‘Я мог бы попробовать", - уклончиво ответил он.

Я рассмеялся. ‘В Скалистых горах есть нефть?’ Его глаза избегали моих. ‘Нет", - сказал я, глядя в сторону кольца гор. ‘У нас нет шансов, и ты это знаешь. Если это вообще должно быть сделано, мне придется сделать это самому.’

‘Возможно, ты прав", - сказал он. ‘Но подумай об этом. Теперь, когда Роджер Фергюс мертв, его сын контролирует много финансов. Ты выступаешь в одиночку против большой компании. Вы будете работать ноздря в ноздрю со строительством плотины, и каждый доллар, который будет потрачен на этот проект, сделает его настолько более важным для Фергуса, что вы не проведете здесь колодец.’

‘Как ты думаешь, как далеко он зайдет, чтобы остановить меня?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Я бы не знал. Но эта плотина будет стоить денег. Генри Фергюс пойдет на многое, чтобы его деньги не были выброшены на ветер.’ Его рука сжала мою руку. ‘Не торопись с этим. Подумай об этом. В лучшем случае ваш подрядчик может потерять свою установку. В худшем случае кто-то может пострадать.’

‘Я понимаю’.

В этом не было ничего нового. Он всего лишь повторял то, что сказала Джин, то, что, как я знала в глубине души, было неизбежно. И все же услышать это от него, холодно и четко изложенное, заставило меня взглянуть ситуации в лицо. Я наблюдал, как он едет через Королевство, а затем я вынес кресло на солнечный свет и большую часть дня лежал там, расслабленный в тепле, пытаясь разобраться во всем.

В тот вечер я написал Кифу, сообщив ему о результатах опроса на сегодняшний день и проинструктировав его ни с кем не разговаривать и прийти самому через три дня. Проезжайте от 150 Mile House без остановок, прибывая ко входу в Тандер-Крик в 2 часа ночи во вторник. Мы встретим вас там с лошадьми. Я подчеркнул это и дал Виннику письмо, чтобы он забрал его с собой.

Винник уехал на следующий день. Я чувствовал себя настолько лучше, что поднялся с ним на вершину седла. Высоко над Королевством я попрощался с ним и поблагодарил его за все, что он сделал.

Я сидел там, наблюдая за его маленькой фигуркой, медленно бегущей трусцой вниз по склону горы, пока она не скрылась из виду за выступом. Затем я повернул свою лошадь и съехал по снегу обратно в чашу Королевства. Когда я вышел из-за леса, я увидел буровую машину, похожую на маленькую прямоугольную коробку, справа, рядом с ручьем, который был источником Тандер-Крик. Когда я подъехал, они сверлили новую пробоину, втроем они работали с буром, который вращался с постоянным скрежетом, вонзаясь в скалу внизу. Мальчик указал в сторону плотины. Они начали, - прокричал он мне, перекрывая шум.

Я повернулся и снова посмотрел на дамбу. Люди двигались вокруг бетонного корпуса подъемника, и еще больше людей было у основания дамбы, укладывая мешки с цементом, которые опускались к ним с троса, протянутого через вершину сооружения. Мой взгляд привлекла одинокая фигура, стоящая на выступе скалы над кабельным терминалом. В солнечном свете блеснуло стекло, мерцание, похожее на два маленьких гелиографа. - У тебя есть бинокль? - спросил я. Я крикнул Мальчику.

Он кивнул и достал их из кабины бурового грузовика. Благодаря им стала ясна каждая деталь. Не было никаких сомнений относительно одинокой фигуры на контрфорсе. Это был Тревидиан, и он наблюдал за нами через свои собственные очки. ‘Обязательно ли было начинать с этого конца Королевства?’ Я крикнул Мальчику.

Уголки его рта опустились. "Надо с чего-то начинать", - сказал он. ‘Они были обязаны выяснить, что мы задумали’.

Это было достаточно правдиво. Я направил бинокль в сторону плотины. Клетка только что прибыла с другим грузом, на этот раз двумя самосвалами и кучей рельсов. По верху дамбы закидывали еще больше цемента. И затем на переднем плане, на полпути между нами и плотиной, я заметил большое ржавое зубчатое колесо и несколько прогнивших деревянных брусьев, скрепленных болтами в вертикальном положении. Там были остатки старого котла и бесформенная масса механизмов. Я позвал мальчика. ‘Что это за куча хлама там?’ Я спросил его.

‘Разве ты не знаешь?’ Он казался удивленным. ‘Это Кэмпбелл номер один’.

‘Как далеко они спустились?’

‘Не знаю. Что-то около четырех тысяч, я думаю.’

Я подъехал и взглянул на это. Металл прогнил от времени. Зубья большого зубчатого колеса рассыпались в коричневый порошок от прикосновения моих пальцев. Деревянные балки, из которых состояло основание снаряжения, были такими прогнившими, что я мог бы пробить их кулаком. Там были остатки ямы с грязной водяной пеной внутри. Я позвал мальчика. ‘Где находится вершина антиклинали?’

‘Мы уже этим занимаемся’, - крикнул он в ответ.

Я уставился на ржавый памятник единственной попытке моего деда пробурить скважину и задался вопросом, что он чувствовал, когда им пришлось сдаться. Целая жизнь, потерянная ради тысячи с лишним футов бурения. Я повернулся и медленно поехал обратно к дому на ранчо.

После того первого дня я взял на себя управление столовой и приготовление пищи, тем самым в некоторой степени разгрузив исследовательскую группу. Погода испортилась. Иногда шел снег, иногда дул ветер. Переход от солнечного света к условиям, близким к метели, мог быть удивительно быстрым.

Вскоре после полудня в понедельник Мальчик оставил Билла и Дона сверлить вторую пробоину в продольной траверсе, а мы оседлали наших лошадей и отправились к седловине и тропе для пони вниз к Тандер-Крик. Дул слабый шторм, и снежные хвосты кобылы белым сугробом стекали с гребней гор. Ночью и часть утра шел снег, и Королевство лежало под белым сугробом. Два грузовика казались черными пятнышками примерно в миле от ранчо. Мы могли видеть, как работает дрель, но звук ее работы терялся в шуме ветра.

Когда мы приблизились к гребню седловины, принесенные ветром снежные сугробы обжигали наши лица. Движение стало опасным, и нам пришлось вести лошадей, причем Бой вел не только своих, но и запасных. На гребне мы встретили всю силу ветра. От этого щипало в глазах и перехватывало дыхание. "Уверен, что с тобой все в порядке?’ Мальчик закричал. ‘Я могу справиться, если ты чувствуешь ...’

‘Я в порядке’, - крикнул я в ответ.

Он посмотрел на меня на мгновение, его глаза прищурились от порывов ветра и снежной пудры. Затем он кивнул, и мы пошли дальше по другой стороне по длинной диагонали к линии леса.

Когда мы спускались с гребней, снег беспокоил нас меньше. Сквозь затуманенные глаза я время от времени видел дорогу, змеящуюся вверх по долине от озера. Иногда на дороге было движение, грузовик подъезжал к подъемнику. И когда мы приблизились к укрытию в лесу, слева открылся большой разлом, и мы смогли увидеть оползень и людей, движущихся вокруг маленькой квадратной коробки, которая была бетонным корпусом подъемника.

Идти стало легче, как только мы достигли леса, хотя нам мешали мягкие заносы глубокого снега. Я пытался запомнить тропу, но было почти невозможно попасть на нее сверху, потому что лес был довольно открытым, и рисунок сугробов, кружащихся вокруг одиноких елей или групп елей, повторялся снова и снова, и все они казались одинаковыми. Мы наткнулись на след лося; большие следы с растопыренными лапами, которые, казалось, могли пересекать самый мягкий сугроб, не проваливаясь очень глубоко.

Постепенно лес становился гуще, а тропа - четче. Отвесные склоны, испещренные узловатыми корнями и валежниками, уступили место слегка заросшим лесом полянам, изрезанным охотничьими тропами, и в какой-то момент мы пропахали почти полмили бобровых запруд. Чем ниже мы спускались, тем больше дичи нам встречалось: олени-мулы, лоси, дикобразы и изредка койоты.

Я спросил Мальчика о медведях, но он сказал, что они все еще в спячке и не выйдут еще как минимум месяц. Он был полон информации о дикой природе гор. Это было частью его наследия, и когда я уставал, его истории о его встречах с животными поддерживали меня.

Было темно, когда мы переплыли вброд Тандер-Крик и спешились недалеко от дороги на поляне, где Винник припарковал свою машину. Мы ели, сидя на поваленном дереве. Время от времени фары прорезали полосу в ночи, и по дороге к подъемнику с грохотом проезжал грузовик. Мы выкурили по сигарете, а затем завернулись в наши одеяла на подстилке. Лошади были стреножены, и я мог слышать их ритмичное чавканье и странный дергающийся звук, который они издавали, когда поднимали обе передние ноги вместе, чтобы двигаться вперед. Было очень холодно, но я, должно быть, спал, потому что внезапно Бой стал трясти меня. ‘Уже почти два’, - сказал он.

Затем мы вышли на обочину дороги и остановились в тени небольшой плантации тополя. Вспыхнули фары, и мы услышали рев дизеля. Тяжелый грузовик с грохотом проехал мимо, освещая изгибающуюся линию дороги. Мы смотрели, как лес приближается за его красным задним светом. Темнота снова сомкнулась вокруг нас, и мы слушали, как звук двигателя грузовика медленно затихает в долине. Затем все стихло, только шум ветра в деревьях и неизменный звук воды, льющейся по камням. Где-то далеко над нами крик койота расколол ночь, как леденящий кровь вопль. Сова вспорхнула с дерева.

Было почти 3 часа ночи, когда темнота начала озаряться светом, и мы услышали звук автомобиля. Мальчик протиснулся вперед, к краю дороги. Свет фар становился ярче, пока весь рисунок кустарника вокруг нас не выделился четким силуэтом на фоне двух огромных глаз света. Это была отличная машина, и мы остановили ее, размахивая руками. Машина остановилась, и Гарри Киф вышел, его толстое тело в куртке из овчины выглядело еще более громоздким, чем когда-либо. ‘Извините, я опоздал. У него была квартира. Во что, черт возьми, мы играем, собираясь вот так посреди ночи?’

Мальчик поднял руку, склонив голову набок. Сквозь шум ручья послышалось слабое бормотание. ‘За тобой едет грузовик?’ - Спросил мальчик.

‘Да. Проехали его примерно шесть миль назад.’

‘Тогда быстрее’. Мальчик прыгнул с ним в машину и увел его с дороги на поляну, где были наши лошади. Мы сидели в машине с выключенными фарами, наблюдая, как мимо проезжает тяжелый грузовик.

‘К чему вся эта секретность?’ - Спросил Гарри.

Я пытался объяснить, но не думаю, что действительно убедил его. Если бы Тревидиан возглавлял конкурирующую буровую компанию, я думаю, он бы понял. Но он просто не мог серьезно отнестись к строительству плотины. ‘Вы, мальчики, нервные, вот и все. Почему бы тебе не заключить сделку с этим парнем Треведианом. Вам все равно придется воспользоваться подъемником, чтобы поднять туда буровую установку. Ты же не планируешь отправиться туда на вьючном пони, не так ли?’

И его громкий смех эхом разнесся по тишине поляны.

Тогда я рассказал ему всю историю, сидя в машине с работающим двигателем и включенным обогревателем. Когда я закончил, он задал несколько вопросов, а затем некоторое время молчал. Наконец он сказал: ‘Ну и как нам доставить туда оборудование?’

Я сказал: ‘Мы поговорим об этом позже, хорошо — когда ты осмотришь это место и решишь, готов ли ты рискнуть’.

Поздний час и тепло обогревателя навевали на нас сонливость. Затем мы устроились на сиденьях и спали, пока первый серый свет дня не проник на поляну. Затем мы накрыли машину хворостом и отправились обратно по тропе в Королевство.

Был полдень, прежде чем мы достигли вершины седловины. Постоянно шел снег, а ветер дул с востока. Мое сердце билось с перебоями, и я так устал, что мне было трудно оставаться в седле. Когда мы добрались до ранчо, я сразу лег спать и оставался там до следующего утра. На следующее утро мои ягодицы болели, а мышцы ног затекли от верховой езды, но как только я встал, я почувствовал себя прекрасно. Мое сердце, казалось, успокоилось и замедлилось, и я восстановил свою энергию. Гарри Киф провел день с Боем, объезжая территорию, планируя место бурения, прикидывая в уме шансы на успех. Вечером, после ужина, мы приступили к делу.

У нас в камине потрескивали поленья и пили горячий кофе. Гарри сидел со своими заметками в руке и сигарой, зажатой в зубах, лысый купол его головы был нахмурен. ‘Ты думаешь, мы наткнемся на базальтовый выступ примерно на высоте четырех тысяч?’ Он посмотрел через стол на Боя.

‘Думаю, да", - ответил Мальчик. ‘Это или что-то вроде этого остановило Кэмпбелла номер один в 1913 году. Они сверлили с помощью тросового инструмента и просто не могли произвести никакого впечатления. С помощью вращающейся дрели...’

‘Это все еще загвоздка", - вмешался Гарри. Он повернулся ко мне. ‘По-моему, я говорил тебе, Брюс, я мог бы выдержать два месяца, работая самостоятельно, не больше. Ну, примерно такого размера оно и есть. Этот парень говорит, что если мы собираемся добыть нефть, то добудем ее примерно на пяти-шести тысячах. Все в порядке, но это не Ледюк. Мы здесь не на равнинах. Там есть порог, о котором он говорит, и вплоть до него это будут метаморфические породы на всем пути. Идти будет тяжело. И вдобавок ко всему, мы можем сверлить криво и нам придется возиться с отклоняющим бруском. В такой стране может случиться все, что угодно. И мы работаем над финансовые трудности без каких-либо удобств. Мы не можем взять образец керна. У нас нет геолога. Нам просто нужно будет зарегистрироваться на вырезках — по догадкам и с Божьей помощью. У нас нет уверенности, что мы находимся на вершине нефтеносной страны. Мы ничего не знаем о природе слоев на глубине пяти тысяч футов. Мы работаем полностью в темноте, с минимальным количеством команды, без финансовой поддержки и в сжатые сроки.’ Он откинулся на спинку стула, посасывая сигару. ‘Единственный ключ к разгадке того, что скрывается под поверхностью, - это история Кэмпбелла о том, что тридцать лет назад он увидел немного нефти в водах Тандер-Крик’. Он покачал головой. "Это чертовски рискованно’.

‘ Кэмпбелл много знал о нефти, ’ пробормотал Бой.

‘Так ты мне скажи’.

‘Брюс показывал тебе отчет старика о проделанной работе. Из этого очевидно, что он опытный геолог.’

‘Конечно. Я видел, что он написал, но откуда мне знать, имеет ли это какое-либо отношение к самой земле?

Я

Все, что я знаю о Кэмпбелле, это то, что его считали сумасшедшим.’

‘Я могу подтвердить многое из этого своими собственными наблюдениями", - сказал Бой.

‘Да, простые вещи. Но как насчет выводов, которые он делает? Можете ли вы подтвердить их?’

‘В них нет ничего особенно революционного", - ответил Бой. ‘Мы все знаем, что нефтяные залежи на североамериканском континенте происходят от морской флоры и фауны, отложившейся на дне центральной части моря, простиравшейся от Гудзонова залива до Карибского моря. Эти горы здесь - довольно недавнее образование. Я знаю, что большинство геологов придерживаются мнения, что это маловероятный район. И все же факт остается фактом: многие из первых скважин были пробурены в местах просачивания на восточном склоне. То, что эти скважины не принесли результатов, не обязательно означает, что там не было нефти. Их пробурили в начале века, и их оборудование было недостаточно хорошим, чтобы проникнуть на большую глубину.’

‘Через два месяца я не смогу пробурить скважину глубже, чем на пять тысяч, не в такой стране’. Гарри снова раскуривает свою сигару. ‘Здесь есть вода, есть все ингредиенты для приготовления грязи примерно нужной консистенции, погода не должна быть слишком плохой с этого момента, и у Винника хорошая репутация, но ...’ Он мрачно покачал головой.

‘Если бы первоначальный отчет Луиса был основан на результатах, которые мы ему сейчас предоставляем, — другими словами, если бы те записи не были подменены, — Роджер Фергюс уже пробурил бы здесь скважину’.

‘Конечно, и он бы сделал. Но я не Роджер Фергюс. Он мог позволить себе потерять любое количество денег. Я не могу. Я просто нахожусь на свободе и намерен оставаться таким.’ Он потер пальцами линию своей челюсти. ‘Единственное, что заставляет меня продолжать рассматривать эту идею, - это твое предложение пятьдесят на пятьдесят, Брюс.’ Он уставился на меня, как бы озадаченно нахмурившись. ‘Я продолжаю говорить себе, что я дурак, но все еще продолжаю обдумывать это. Возможно, если бы я был моложе ...’ Он медленно покачал головой из стороны в сторону, как собака, пытающаяся избавиться от жужжания в ушах. "Знаешь, если бы это место находилось рядом с хорошим шоссе, я думаю, я был бы достаточно сумасшедшим, чтобы клюнуть на твое предложение, но как, черт возьми, я смогу доставить сюда свою технику?’

‘У подъемника", - сказал я.

Он уставился на меня. ‘Но ты рассказывал мне об этом парне-Треведиане. Ему принадлежит долина Тандер-Крик. Ему принадлежит дорога и подъемник, и он не собирается проводить здесь какое-либо бурение. Из-за него я должен приехать сюда. Все это дурачество из-за того, что он поставил охрану на дороге в долину, а теперь ты говоришь мне, что собираешься поднять мою машину на подъемнике.’

‘Я думаю, это можно сделать", - сказал я. ‘Однажды’.

‘Я понимаю’. Его кожистое лицо расплылось в ухмылке. ‘Ты собираешься играть грубо, да? Ну, я не знаю, что виню тебя, учитывая то, что ты мне рассказал. Но мне нужно подумать о своем снаряжении.’

‘Это застраховано, не так ли?’

‘Да, но я не знаю, как страховая компания отнеслась бы к тому, что я действовал вне закона, прорвавшись через два поста охраны, а затем протащив свое снаряжение через милю пространства до горного гнезда. Как мне все-таки это записать?’

‘Я не думаю, что с этим возникнут какие-либо трудности", - сказал я. ‘Если вы проложите здесь колодец, вам не нужно будет его спускать. А если вы этого не сделаете, то, я думаю, вы обнаружите, что Тревидиан будет только рад предоставить вам бесплатный проезд из этого района.’

‘Да’. Он медленно кивнул. ‘Полагаю, это разумно. Что насчет кабеля? Потребуется ли для этого мое снаряжение?’

‘Я не знаю, что является переломным моментом", - сказал я. ‘Но я был на нем, и, судя по тому, что я видел, потребуется в три или четыре раза больше тоннажа, чем можно погрузить на клетку’. Я повернулся к Мальчику. ‘Вы привезли сюда свои грузовики в прошлом году. Каково ваше мнение? Понадобится снаряжение Гарри?’

‘Я не думаю, что тебе стоит беспокоиться об этом, Гарри", - сказал он. ‘Все так, как говорит Брюс. Эта штука построена для перевозки большого тоннажа.’

Он медленно кивнул. ‘И как ты предлагаешь нам воспользоваться этим подъемником?" Насколько я понимаю, у входа в Тандер-Крик стоит охрана, другой - на подъемном терминале, а рядом с терминалом разбит лагерь. У меня будет пять, возможно, шесть грузовиков... ’ Он заколебался. ‘Да, потребуется по меньшей мере шесть грузовиков, если мы хотим перевезти все, что нам нужно для всей операции, включая топливо и трубы’. Он покачал головой. ‘Знаешь, это чертовски сложная операция. Для начала нам понадобятся два танкера и два грузовика с трубами. Затем идет буровая установка, чертежные работы, все оборудование, инструменты, запчасти, все. И оболочка.’ Он поколебался и посмотрел на Боя. ‘Мы должны были бы рискнуть этим. В такой стране все могло бы быть в порядке. Ну, скажем, семь грузовиков. Это будет означать минимум четыре-пять часов на подъемнике. И как, черт возьми, ты думаешь это исправить?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘По крайней мере, я думаю, что знаю, но я еще не разобрался во всех деталях. В любом случае, это моя проблема. Если вы готовы попробовать, я дам вам обязательство доставить сюда ваше оборудование. Если я потерплю неудачу, я обязуюсь возместить любые понесенные вами потери. Как тебе это?’

‘Очень щедро", - сказал он. ‘За исключением того, что, как я понял, у вас есть всего несколько сотен долларов’.

‘Я бы продал Королевство, - сказал я, ‘ чтобы выполнить обязательства’.

‘Фергусу? Но... ’ Он остановился и посмотрел на свои руки. ‘Зная, как ты относишься к этому месту...’ Он колебался, посасывая сигару. Затем он неуклюже поднялся на ноги. ‘Хорошо, Брюс", - сказал он, сжимая мою руку. ‘Ты доставишь сюда мои вещи, и я приму твое предложение и пробурю тебе скважину’. Он колебался. ‘То есть при условии, что Винник предоставит мне письменный отчет о двух переходах, когда они будут завершены, и этот отчет будет хорошим’.

Затем мы приступили к проработке деталей. Все, что ему потребуется с того момента, как Гарри выкопал землю, до того, как он вырыл скважину, предполагая, что он это сделал, должно быть доставлено на грузовике за одну операцию. Это означало покупку или наем грузовиков и автоцистерн. Это сработало на семи машинах.

Семь отдельных поездок на подъемнике с тяжелыми нагрузками между каждой поездкой. Мальчик был здесь помощником, потому что он смог дать нам некоторое представление о времени, которое у него ушло на погрузку своих грузовиков и их разгрузку на другом конце. Это означало, что каждому грузовику отводилось минимум сорок минут, чтобы покрыть погрузку, поездку до дамбы, разгрузку и выгрузку пустой клетки. Мы обошли все необходимые нам магазины — инструменты, запасные части, трубы, обсадные трубы, продукты питания, сигареты, постельное белье, масла, грязевые химикаты, подходящие для всех типов слоев; бесконечный список. Билл и Дон согласились остаться и стать головорезами, так что дополнительный персонал был сокращен до шести человек, что позволило двум командам из четырех человек и остальным из нас готовить, охотиться, подменять больных и в целом организовывать операцию.

Мы закончили сразу после двух ночи и легли спать, но целую вечность я не мог заснуть, так как мой разум снова и снова прокручивал составленные нами списки. Несколько раз я включал свой фонарик и отмечал кое-что, что приходило мне в голову. По соглашению, которое я заключил с Боем и Гарри, бурение было их обязанностью, но я был убежден, что ни один из них полностью не представлял, какой будет ситуация, когда мы доставим буровую установку и оборудование в Королевство. Не было бы возврата к вещам, которые мы забыли. Мы были бы изолированы здесь, в горах. Тревидиан позаботился бы об этом. Без всего, что мы исключили из наших списков, нам придется обойтись. Я объяснил им это, но Гарри пожал плечами и сказал: ‘Конечно, но всегда есть тропа для пони’. На этом я и остановился. Я не видел причин пугать его, объясняя ему, на что мне придется пойти, чтобы выполнить свою часть сделки и поднять оборудование на подъемник.

Мальчик уложил Гарри на следующий день. ‘Если все пойдет хорошо, я увижу тебя примерно через три недели", - сказал Гарри, пожимая мне руку. И затем он добавил: "Вы уверены, что сможете поднять нас на подъемник?’

‘Если я этого не сделаю, мне придется продать дом, чтобы оплатить ваши расходы", - сказал я. ‘Разве этого недостаточно для гарантии?’

‘Конечно, и это так, но я хотел бы знать, как ты собираешься это исправить. Немного взяточничества и коррупции, а?’ Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

Если бы ему нравилось думать, что это можно сделать с помощью подкупа … Я улыбнулся и ничего не сказал.

‘Что ж, смотри, дай мне знать подробности, прежде чем я приведу свой конвой’.

‘Я так и сделаю", - сказал я. ‘Я вышлю вам подробные инструкции заранее’.

‘Хорошо’. Он кивнул и вскарабкался на свою лошадь. ‘Увидимся, Брюс.’ Он махнул рукой и направился к Седловине.

Когда Бой вернулся той ночью, он укладывал оленьи окорока на заднюю часть своего седла. Запасы консервов подходили к концу, и свежее мясо было желанным зрелищем. Нам не хватало только муки, чтобы испечь хлеб.

В последующие дни Бой и остальные члены его команды работали от рассвета до темноты, чтобы завершить продольное прохождение. Все время, пока продолжались геофизические работы, мы были очень внимательны к растущей активности на плотине. Каждый день, когда стояла хорошая погода, я подъезжал к выступу над контрфорсом и смотрел на то, что они делали. Однажды, когда было хорошо, я взобрался на плечо северного пика Суда Соломона. Из этого гнезда я мог видеть лагерь. Теперь здесь не было никакой поросли молодых деревьев, и между жилыми помещениями, обеденным залом, кухней и уборными начали протаптывать дорожки . Казалось, что оно заполняется мужчинами. Грузовики регулярно подъезжали к подъемнику. Как только они были выгружены, грейферный кран засыпал их твердой сердцевиной с горки, и они отправились, нагруженные камнем. Дальше по долине я мельком увидел в бинокль, как работают дорожные бригады, разбрасывая твердое ядро на участках, где поверхность была неровной.

Два дня спустя мир в Королевстве был нарушен взрывом, который раскатистым эхом прокатился по горам. Мне не нужно было выезжать на свое скальное обнажение, чтобы узнать, что это было. Они вели взрывные работы в карьерах по обе стороны плотины. Строительные работы начались. Когда я поднялся на свой наблюдательный пункт, я увидел, что вся территория плотины кишит рабочими. Рельсы были проложены, и вагончики с наконечниками сновали туда-сюда. Вдали грохотали гигантские бетономешалки, и к центру дамбы по тросу перебрасывались груды камня.

Гонка продолжалась, а мы даже не успели подготовить снаряжение.

‘Как ты думаешь, сколько времени они займут?’ Мальчик спросил, когда он пришел в ту ночь. Его смуглое лицо было угрюмым.

‘У нас полно времени", - сказал я.

Но это оказало угнетающее воздействие на всех нас. После ужина мы все прогулялись до контрфорса. Была молодая луна, и мы хотели посмотреть, как выглядит новое сооружение. Моим единственным страхом было то, что они будут работать по ночам. Но я полагаю, что в начале сезона было слишком холодно, чтобы работать посменно круглосуточно. А так им пришлось использовать большое количество соломы, чтобы защитить новый бетон от замерзания. Мы спустились до самого подъемника. В странном освещении все выглядело плоским и белым, мертвый мир, из которого, казалось, внезапно исчезли люди, оставив после себя упорядоченные свидетельства своего труда.

‘Думаю, я никогда не видел такой изголодавшейся, подлой натуры", - процитировал Бой. И затем он добавил: ‘Это кажется предельной тщетностью — все эти усилия по возведению вала высотой в сто футов, а вокруг Природа воздвигла огромные пики высотой в семь и восемь тысяч футов’.

‘Разве это не мера нашего величия?’ Сказал Дон. ‘Мы идем дальше, каковы бы ни были шансы’.

‘Муравьи", - сказал Билл. ‘Все это можно сравнить. Сравните эти вершины со звездами, с безграничностью космоса.’

‘Стоит ли оно того - те усилия, которые мы прилагаем?’ - Спросил мальчик.

Билл посмотрел на меня через стол. ‘Что ты скажешь, Брюс?’

Я пожал плечами. ‘Что такое что угодно, кроме идеи?’ Я отвернулся, взбираясь по склону горы. Мне не понравилось настроение мальчика. В этом была нотка фатализма.

С высоты горы мы смотрели вниз на глубокие тени Тандер-Крик. Под нами мерцали огни, обозначая лагерь, и порыв воздуха донес до нас звуки радио и ритмичную музыку танцевальной группы, смешанную с урчанием дизельного двигателя. Батарея дуговых фонарей окружала подъемный терминал, где в ожидании утра были припаркованы груженые грузовики, а далеко в долине фары автомобиля прокладывали извилистый путь вверх по лесистым склонам Тандер-Крик.

‘Мы зря тратим время, занимаясь обследованием здесь, наверху", - угрюмо пробормотал Бой.

‘Что заставляет тебя так говорить?’ Я спросил его.

‘В том лагере сейчас, должно быть, около сотни человек. У вас нет ни малейшей надежды поднять один грузовик, не говоря уже о семи, на этот подъемник.’

Количество мужчин не имеет большого значения, ’ сказал я.

‘Ты с ума сошел? Ну, если количество мужчин не имеет никакого значения, то как насчет тех дуговых ламп?’

‘Они понадобятся нам для загрузки’.

Он схватил меня за руку. ‘И что же ты собираешься делать?’

Я колебался, но решил не говорить ему, что было у меня на уме. Чем меньше кто-либо знал об этом, тем лучше. ‘Всему свое время", - сказал я. ‘Давай вернемся и немного поспим’.

Но он не двигался. ‘Ты не можешь надеть этот наряд.

Оно слишком велико, и ты это знаешь. Все это слишком организовано.’

‘Тогда нам придется все дезорганизовать’.

Он уставился на меня, открыв рот. ‘Ты же не планируешь...’ Он осекся и устало провел рукой по лицу. ‘Нет, я думаю, ты не была бы настолько сумасшедшей, но ...’ Его рука сжала мою руку. ‘Хотел бы я заглянуть в твои мысли, Брюс. Иногда мне кажется, что я на краю пропасти, а ты незнакомец. Внутри тебя есть что-то, что отметает все в сторону, что не совсем от мира сего. Ты знаешь, что потерпел поражение, и все же тебе нравятся такие люди, как я и Луис, и даже такой крутой персонаж, как Гарри Киф. Что тобой движет?’

‘Я думал, ты так же увлечен этим делом, как и я", - сказал я, понизив голос.

‘ Конечно, рад, но... ’ Он махнул рукой в сторону огней в долине. ‘Я знаю, когда пришло время отступить. Ты не понимаешь.’ Он схватил меня за руку, как будто собирался сказать что-то еще. Затем он опустил это. ‘Давай", - сказал он. ‘Нам пора возвращаться’.

Следующие несколько дней он был очень молчалив. Я часто ловил его взгляд на себе, и у меня складывалось впечатление, что он меня немного побаивается. Как и большинство канадцев, он был очень законопослушным человеком. Конфликты, подобные тем, в которые мы были вовлечены во время войны, были чуждыми — оружие предназначалось для борьбы с дикой природой, снаряжение было инструментом человека для укрощения природы, человеческая жизнь была чем-то, ради чего вы проезжаете двести-триста миль, чтобы пожать руку.

29 мая Бой закончил продольный перевод и на следующее утро уехал с записями в Калгари. Перед его отъездом я передал ему письмо для Гарри Кифа, в котором он инструктировал его переехать на своих автомобилях в 150 Mile House не позднее 5 июня. Я бы связался с ним там. Я приложил подписанное обязательство возместить ему все расходы, если мне не удастся доставить оборудование в Королевство, и у Боя было с ним мое соглашение разделить прибыль поровну с теми, кто участвует в разработке собственности. Я также передал Бой письмо Виннику, в котором просил его передать Кифу подписанный им отчет, и если этот отчет будет оптимистичным, я попросил его намекнуть кое-где разведчикам нефтяной компании. Я готовил почву для возможности того, что в конечном итоге мне придется вести судебную тяжбу. У него был с собой также окончательный список необходимых нам предметов.

Я проехал с ним часть пути до Седловины. Шел мокрый снег, и горы казались серыми громадами, наполовину скрытыми туманом. Ветер развевал нашу одежду, и лошади, опустив головы, тащились вверх по склону горы. Однако на полпути облака рассеялись, снег на Соломоновом Суде показал белые полосы на карнизах, и мокрый снег свинцовой завесой отодвинулся от нас на восток. На краю выступа скалы, через который нужно было вести лошадей, я повернул назад. Мальчик схватил меня за руку. ‘Я надеюсь, что все получится так, как ты хочешь, Брюс’.

‘Я уверен, что так и будет", - сказал я. ‘Ты сразу вернешься?’

Он кивнул. ‘Я вернусь в течение недели’.

"И вы телеграфируете мне результат в "Золотом тельце".

‘Конечно. И не беспокойся о снаряжении. Насколько я знаю Гарри, он не будет ждать окончательного отчета Луиса. Прямо сейчас он собирает команду и снаряжение.’

‘Я надеюсь на это", - сказал я. ‘Каждый день промедления снижает наши шансы на ввод в эксплуатацию скважины до завершения строительства плотины’.

‘Конечно. Я знаю.’

‘И не забудь о телефонном оборудовании’.

Он посмотрел на меня, склонив голову набок. ‘Это как-то связано с вашими планами поднять оборудование на подъемник?’

‘Без этого - мы пропали", - сказал я.

‘Ладно. Я буду помнить.’ Он махнул рукой и направился через скальный выступ. Оно было влажным и блестело, как броневая пластина. Я понаблюдал за ним мгновение, а затем повернул лошадь и начал спускаться. Я не успел далеко уйти, как выглянуло солнце, и внезапно стало тепло, и в Королевство пришла весна. Изумрудная зелень травы была переливчата цветами, как огромный луг. Я остановился и уставился на него сверху вниз, впитывая солнечное тепло, думая о том, как это красиво — темная полоса леса подо мной, серебряная нить воды в цветах чаши и за ее пределами, горы, теплые и коричневые, пока скалы не сливались со сверкающей белизной снегов. Вдали, справа, я мог видеть только дальний конец плотины. Фигуры двигались там, как муравьи, и тишину воздуха нарушал грохот бетономешалок. Я задавался вопросом, как будет выглядеть Королевство, когда вся его красота превратится в простыню, которую я

мы с водой пошли дальше через лес, ненавидя саму мысль об этом.

Теперь, когда опрос закончился, нам особо нечего было делать. На ранчо было две винтовки, одна принадлежала Мальчику, а другая - моему дедушке, и я поощрял Билла и Дона выходить после игры, когда они могли. Что касается меня, то я просто бездельничал, с каждым днем набираясь энергии и проводя много времени, снова и снова обдумывая свои планы по поднятию буровой установки на подъемник. Если бы все работало гладко, все было бы в порядке, но мне приходилось планировать все на случай непредвиденных обстоятельств.

Три дня спустя я взял с собой Билла Мэнниона, и мы поехали в Come Lucky. Мы несли одеяла и рюкзаки, набитые запасной одеждой и едой. В сумке, привязанной к моему седлу, было несколько зарядов, которые Бой использовал для своих обзорных выстрелов, вместе с детонаторами, мотками проволоки, поршнем и батарейками для стрельбы дробью. Солнце припекало, когда мы спускались по тропе для пони к Тандер-Крик. Древесина имела теплый смолистый запах, и повсюду вокруг нас пульсировала жизнь раннего лета.

Когда мы въехали в Come Lucky, я увидел, что в этом месте происходят перемены. Строились новые хижины; некоторые были грубыми, из расщепленной сосны, другие - сборные конструкции, привезенные на грузовиках с лесопилок. Некоторые из старых лачуг ремонтировались и перекрашивались. В городе-призраке пробудилась новая жизнь, и впервые с тех пор, как я увидел это место, появилась возможность прогуляться по центру главной улицы. Грязь и отходы из старых деревянных желобов над городом затвердели на солнце и ветру, образовав потрескавшуюся, обожженную поверхность, похожую на высохшую грязевую яму. Вокруг даже поднимались небольшие облачка пыли.

Было около полудня, и несколько стариков зашли в "Золотой телец" выпить пива в обеденный перерыв. Они смотрели на нас с любопытством, но без враждебности. Плотина продвигалась вперед. "Приди, Лаки" возвращался к жизни. Им больше нечего было меня бояться.

Мак был в своем кабинете. Он сидел за столом, работая над какими-то счетами, и с сомнением посмотрел на меня поверх своих очков в стальной оправе. ‘Тебе надоело жить в Королевстве?" - спросил он меня.

‘Нет", - сказал я. ‘Я просто зашел посмотреть, нет ли для меня какой-нибудь почты’.

Для тебя телеграмма. Больше ничего.’ Он запустил руку в ячейку стола и достал это.

Я вскрываю конверт. Оно было от Boy и было передано в Калгари за день до этого, 1 июня. ‘Результаты идеальные. Видели Дж. Он будет дома, как и договаривались. Возвращение немедленно прибытие Наступает во вторник удачи.’ Я передал его Биллу. ‘Где я могу найти Тревидиана?’ Я спросил Мака.

‘Может быть, в его офисе, но большую часть дня он у подъемника’.

‘Он ночует в лагере?’

‘Нет. Он будет в городе к вечеру.’

‘Прекрасно", - сказал я. ‘Если ты увидишь его, скажи ему, что я его ищу’.

Старик уставился на меня, озадаченно нахмурившись.

‘Зачем бы он тебе понадобился?’

‘Просто скажи ему, что я хотел бы перекинуться с ним парой слов’.

Когда я повернулся, чтобы уйти, он сказал: ‘Твой друг спрашивал о тебе’.

- Кто это? - спросил я. Я спросил его.

‘Жан Лукас’.

‘Джин! Она вернулась?’

‘Да. Вернулся два дня назад. Она приходила ко мне прошлой ночью. Хотел знать, что ты задумал.’

‘Что ты сказал?’

Уголки его губ слегка дрогнули, и в его голубых глазах появился огонек, когда он сказал: ‘Я сказал ей подняться и выяснить это самой’.

‘Ну, если бы она последовала твоему совету, мы бы встретили ее по пути вниз", - сказал я.

‘Да, ты хотел бы этого. Может быть, ей этого не хотелось. Сара Гаррет говорит мне, что она "сама не своя, несмотря на свой отпуск’.

Я очень остро ощущал Лугара в рюкзаке у себя за спиной, внезапное беспокойство, вызванное весной, запахом леса и желанием увидеть ее снова. Я вышел через бар на солнечный свет, мое сердце билось где-то в горле.

- И куда теперь? - спросил я. - Спросил Билл.

‘Мы спустимся и посмотрим на Тревидиана", - сказал я, сел на свою лошадь и поехал обратно по улице, погруженный в свои мысли и воспоминания о том, как в последний раз я видел Джин взвинченной, несчастной и странно близкой мне. Я вспомнил вибрацию ее голоса, отражение ее лица в черноте оконных стекол, когда я лежал в своей постели.

Но при виде открытой двери кабинета Тревидиан я выбросил все мысли о ней из головы. Не было времени мечтать о девушке.

Офис Треведийской транспортной компании был расширен за счет демонтажа задней перегородки. Там был еще один стол, еще шкафы для хранения документов, полевой телефон и помощник с гладкими черными волосами, который носил ковбойские сапоги на высоком каблуке, синие джинсы и модную рубашку. Тревидиан разговаривал по телефону с Кейтли, когда я вошел. Он был в рубашке с короткими рукавами, и его большие руки, покрытые темными волосами, были бронзовыми от солнца и ветра. Он на мгновение прервал разговор, когда заметил меня, не в силах скрыть своего удивления. Он жестом пригласил меня сесть, закончил разговор и затем положил трубку обратно на место. ‘Ну, что я могу для вас сделать?" - спросил он. ‘Я полагаю, Блейден хочет поставить свои грузовики на место, не так ли?’

‘Нет", - сказал я. ‘Скорее наоборот. Я хочу завести несколько грузовиков.’

‘Что ты имеешь в виду?’ Его глаза сузились, как будто солнечный свет беспокоил его.

‘Сколько вы берете за груз на вашем подъемнике?’ Я спросил его.

‘Зависит от характера груза", - осторожно сказал он. ‘В чем проблема? Не хватает припасов?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я хочу знать, какую цену вы назначите мне за доставку буровой установки в Королевство?’

‘Буровая установка!’ Он уставился на меня. И затем его кулак опустился на крышку стола. ‘За кого, черт возьми, ты меня принимаешь, Уэзерл? Ни одна буровая установка не поднимется вверх по Тандер-Крик.’

Я повернулся к Биллу. ‘Примите это к сведению, будьте добры. Это, кстати, Билл Мэннион, ’ представил я его. ‘Теперь, об этой установке. Я вполне осознаю, что дорога вверх по Тандер-Крик проходит через вашу собственность и что подъемник принадлежит и управляется вами и Джеймсом Макклелланом совместно. Естественно, вам двоим выплачивается пошлина за транспортировку персонала и оборудования в Королевство. Возможно, вы будете настолько любезны, что назовете мне свои расценки.’

‘Назову вам мои расценки!’ Он рассмеялся. ‘Ты, должно быть, сумасшедший. Дорога частная, и подъемник тоже частный. Оно эксплуатируется для горнодобывающей компании Ларсена. Ты чертовски хорошо это знаешь. И если ты думаешь, что я собираюсь перевозить какое-то чертово оборудование в Королевство... ’ Тут он заколебался и наклонился вперед. ‘Что за идея везти туда буровую установку?’

‘Я бурю скважину’.

‘Ты буришь скважину’. Он повторил мои слова с оскорбительной имитацией моего английского акцента. Затем его взгляд скользнул к Биллу Мэнниону и более сдержанным голосом он сказал: "И что заставляет вас думать, что стоит бурить там?’

‘Блейден проверил свое первоначальное исследование", - сказал я.

- Ну? - спросил я.

‘Есть достаточно доказательств того, что первоначальный опрос был подделан. Луис Винник, консультант по нефти, подсчитал результаты. Сейсмограммы показывают четко выраженную антиклиналь. Признаки достаточно многообещающие, чтобы я мог продолжить бурение.’

‘И ты ожидаешь, что я доставлю туда твою экипировку вместо тебя?’

‘Я просто прошу вас назвать мне цену’.

Он рассмеялся. ‘Ты не просишь многого’. Он наклонился ко мне через стол. ‘Вбей это в свою тупую башку, Уэзерл. Что касается вас, то здесь нет никаких ставок. Ваша машина не пойдет вверх по Тандер-Крик. Ты можешь собрать его на пони трейл. ’ Он ухмыльнулся. ‘Я даю вам полное разрешение сделать это бесплатно, даже несмотря на то, что частично это происходит на моей земле’.

‘Мне жаль’, - сказал я. ‘Я должен настаивать на расценках на подъемник’.

‘Настаивать? Ты пытаешься быть смешным?’

‘Я получу цитату или нет?’

‘Конечно, ты не понимаешь’.

‘Я понимаю’. Я поднялся на ноги. ‘Это все, чего я хотел’. Он удивленно уставился на меня, когда мы с Биллом двинулись к двери. Я остановился у входа. ‘Кстати, ’ сказал я, ‘ полагаю, вы понимаете, что первоначальная дорога вверх по Тандер-Крик была построена в 1939 году канадским правительством. Тот факт, что вы недавно улучшили его, не мешает тому, что это шоссе общего пользования. Вы действуете по указанию Фергуса, выставляя охрану и задерживая частный транспорт?’

‘Я действую от имени горнодобывающей компании Ларсена’.

‘Прекрасно", - сказал я. ‘ Это значит Фергюс.’

После этого я вернулся вверх по улице к "Золотому тельцу". Мак все еще был в своем кабинете. ‘Могу я воспользоваться твоим телефоном?’ Я спросил его.

‘ Да. ’ Он подтолкнул инструмент ко мне.

‘Это будет что-то личное?’ Он поднялся на ноги.

‘Нет, все в порядке", - сказал я. ‘В этом нет ничего личного’. Я взял инструмент и набрал большое расстояние. Я дал им номер "Калгари трибюн" и сделал личный звонок редактору. Полчаса спустя он был на линии. ‘Луис Винник предоставил вам свой окончательный отчет о Королевстве Кэмпбелла?’ Я спросил его.

‘Да’, - ответил он. ‘И парень по имени Блейден был здесь со всей историей первоначального исследования. С кем я разговариваю?’

‘Брюс Уэзерл", - сказал я. ‘Наследник Кэмпбелла’.

‘Что ж, мистер Уэзерл, пару дней назад мы довольно подробно изложили эту историю’.

Я поблагодарил его, а затем ввел в курс дела по поводу отказа Тревидиана пропустить буровую установку к собственности. Когда я закончил, он сказал: ‘Получается отличная маленькая история. Частное предпринимательство против большого бизнеса, да? Что ж, мистер Уэзерл, это не первый раз, когда мы оказываем поддержку мелкому оператору.’

‘Значит, вы собираетесь поддержать нас?’

‘О, конечно. Это в интересах страны. Мы всегда придерживались этой линии. Что ты собираешься делать с тем, чтобы доставить туда свою технику?’

‘Беру дело в свои руки’.

‘Я понимаю. Что ж, полегче с этим. Мы не хотим обнаружить, что поддерживаем людей, которые выходят за рамки закона.’

‘Я не собираюсь выходить за рамки закона", - сказал я. ‘Это Фергюс и Тревидиан, которые вышли за рамки закона’.

‘ Мы... элл... ’ Он колебался. ‘Пока никто не пострадает...’

‘Никто не пострадает", - сказал я.

‘Прекрасно. Что ж, удачи. И, мистер Уэзерл, если вы все-таки принесете колодец, будьте уверены, и сообщите нам подробности. Позже я хотел бы послать одного из своих сотрудников взглянуть на вещи, если вы не возражаете?’

‘В любое время", - сказал я. ‘И спасибо за вашу помощь’. Я кладу трубку обратно.

‘Так ты собираешься тренироваться?’ Сказал Мак.

Я кивнул. ‘Я полагаю, ваш сын не взял бы на себя ответственность за доставку оборудования туда?’

Боюсь, Джейми ничего не сделает, чтобы помочь тебе. Он не отрывал глаз от трубки, которую набивал, избегая моего взгляда.

‘Нет", - сказал я. ‘Полагаю, что нет’. Я колебался. Тревидиан спросит тебя, что я задумал. Нет ничего плохого в том, чтобы сказать ему, что я был на "Калгари Трибьюн". Но я был бы рад, если бы вы забыли о том, что я беру все в свои руки. Ты сделаешь это?’

‘Да’. Он одарил меня ледяной улыбкой. Я не буду портить тебе игру, какой бы она ни была. Но не делай глупостей, парень.’ Он пристально посмотрел на меня. ‘Ты знаешь совет, который я должен тебе дать? Это значит забыть обо всем, что связано с Королевством — продать все и покончить с бандитизмом. Но это не тот совет, к которому прислушался бы молодой парень.’ Он покачал головой: ‘Возможно, я старею’. Он протянул руку. ‘Удачи тебе. А если я увижу Джинни?’ Он склонил голову набок.

Я поколебался, а потом сказал: ‘Если она случайно спросит обо мне, скажи ей, что в Королевстве есть вакансия главного повара — если она хочет вернуться на свою старую работу’.

Он улыбнулся и кивнул головой. ‘Да. Я скажу ей это.’

Я заплатил за звонок, и мы уехали, поехав по твердому гравию улицы Счастливчиков, замечая то тут, то там лица, глядящие на нас из окон лачуг. Через открытую дверь его кабинета я мельком увидел Тревидиана. Он снова разговаривал по телефону, но поднял глаза, когда мы проезжали мимо, и уставился на нас, нахмурив свой тяжелый лоб.

Солнце припекало, когда мы спускались к берегу озера, и там были суслики, стоявшие, как часовые, на холмиках своих нор. Их пронзительные предупреждающие крики неслись впереди нас, когда один за другим они исчезали из виду. Озеро Бивер-Дэм было тихим и темным, отражая зелень, коричневый и белый цвета гор за ним. Грузовик проехал мимо нас, когда мы поворачивали в сторону Тандер-Крик, за ним клубилась белая пыль. И когда это исчезло и пыль осела, все снова стало тихо. В Скалистых горах наступило лето.

‘Ты подождешь мальчика здесь, внизу?" - Спросил Билл.

Я кивнул. ‘Сегодня ночью мы разобьем лагерь у ручья’.

Мы нашли подходящее место, хорошо укрытое в тополях недалеко от вод Тандер-Крик, приготовили себе еду и пару часов поспали на солнышке. Затем мы снова оседлали лошадей и двинулись по дороге к лагерю. Все, что я нес, был мой рюкзак. Тени удлинялись, и когда мы вошли в лес, воздух был прохладным и влажным. Время от времени Билл с любопытством поглядывал на меня, но ничего не говорил. Он обладал терпением и упорством всех геологов. Он был доволен тем, что подождал и посмотрел, чем я занимаюсь.

Мы достигли поворота, за которым скрывались круглые ворота и их охранник, и я свернул в лес. Лес здесь был не очень толстым, и, делая крюк, мы мельком увидели сторожевую будку. Мы вернулись на дорогу примерно в полумиле от нее. Поверхность была намного суше, чем когда мы с Джеффом совершали пробежку при лунном свете, и везде, где была вода, твердая сердцевина была залита грузовиком. Несмотря на это, поверхность была сильно изрыта колеями, а некоторые бревенчатые водопропускные трубы имели признаки разрушения. Время от времени я поглядывал на телефонные провода, которые мелкими петлями свисали с голых сосновых столбов. Там было всего две линии, и в большинстве случаев до них можно было добраться с крыши грузовика. В том месте, где дорога спускалась почти ко дну долины, мы увидели бобров, работающих в черных заводях, которые они прокляли, и однажды мы мельком увидели двух койотов, крадущихся через лес. Но мои мысли были заняты практическими вещами, и даже вид небольшого стада оленей-мулов не отвлек меня от разведки. Всю дорогу мы держались дороги и въехали в лес только тогда, когда услышали шум грузовика.

Примерно в миле от сторожевой будки я нашел то, что искал. Уклон становился все круче по мере того, как мы поднимались от русла ручья, и мы оказались лицом к лицу с обочиной долины.

Дорога повернула вправо, и мы могли видеть, как она делает зигзагообразные широкие повороты, набирая высоту, чтобы объехать препятствие. Впереди нас тропа круто поднималась вверх по обочине, короткий путь, который снова выводил на дорогу. Мы погнали лошадей вверх по склону и вышли на скалистую платформу, с которой открывался вид прямо на долину, на оползень и отвесный утес разлома. Это было самое замечательное зрелище - белые вершины Соломонова Суда, окрасившиеся багровым в лучах заката.

Примерно через милю мы снова вышли на дорогу, где она огибала большой выступ скалы. Оно было снесено взрывом с поверхности обнажения, и над ним возвышались скалы высотой более ста футов, покрытые лишайником и почерневшие там, где вода просачивалась из расщелин. Мы подождали, пока проедет грузовик, спускающийся в долину, а затем выехали на дорогу.

Я немного посидел там, глядя на выступ. Это было то, что я запомнил. Это было место, которое представлялось мне, когда я впервые задумал свой план. Вопрос был в том, найду ли я то, что хотел. Я поехал вперед, чувствуя комок в горле. От этого зависело все. Скала была разрушена. В этом не было никаких сомнений, когда я начал нетерпеливо изучать его стену.

‘Что ты ищешь, Брюс?" - спросил мой спутник.

‘Мне интересно, есть ли здесь какие-нибудь отверстия для сверления", - сказал я. Я рассчитывал на то, что бурильщик пойдет напролом и пробурит свои пробоины, независимо от того, достаточно ли они взорваны.

Дважды нам приходилось убегать галопом в лес, пока мимо проезжал грузовик. Каждый раз я возвращался к одной и той же точке на поверхности скалы, неуклонно продвигаясь вдоль нее. И вдруг я нашел то, на что надеялся: круглое отверстие, похожее на вход в гнездо сандмартина. Примерно в десяти футах от него было еще одно и третье. Они находились примерно в трех футах от земли, и когда я срезал прямую ветку с дерева и обстругал ее в виде прута, я обнаружил, что две из них уходят примерно на восемь футов вглубь скалы. Третий был всего около двух футов глубиной. Затем я снял свой рюкзак, достал свои заряды и засунул их внутрь, по два в каждое отверстие для выстрела. Провода к детонаторам я обрезал, оставив выступающими только около двух дюймов. Затем мы плотно утрамбовали влажную землю, заделывая отверстия. Я отметил место веткой дерева, и мы поехали дальше.

Примерно через полмили дорога снова пошла под уклон и пересекла участок болотистой местности. Совсем недавно здесь орудовали дорожные банды. Много твердой древесины было свалено и прикатано, а сразу за болотом деревья были срезаны, чтобы грузовики могли поворачивать. Здесь была хорошая стоянка для дюжины или более транспортных средств. Через небольшой подъем был перекинут мост из бревен, перекинутый через небольшой поток. Я снова снял с плеч рюкзак и принялся за заряды, прикрепив их к бревенчатым опорам моста и протянув провода к месту, до которого легко добраться с дороги. Я отметил место и выбрался обратно на дорогу.

‘Ладно, Билл", - сказал я. ‘Это все’.

Мы повернули наших лошадей и поехали обратно. В небе еще было немного света, но внизу, в долине, сгущалась ночь.

Было уже больше девяти, когда мы въехали в наш лагерь. Мы развели костер и приготовили еду, сидя рядом с пламенем, тихо разговаривая, слушая журчание ручья, несущегося к озеру. Я чувствовал себя уставшим, но довольным. До сих пор все шло хорошо. Но пока я лежал, завернувшись в свои одеяла, снова и снова обдумывая свои планы, я задавался вопросом, сохранится ли моя удача. Я тоже задавался вопросом, не подвергаюсь ли я опасности создать ситуацию, с которой не смог бы справиться. Я планировал это как военную операцию, рассчитывая на внезапность и замешательство, которые помогут мне пройти, рассчитывая на то, что смогу поставить другую сторону перед свершившимся фактом. В основном меня интересовал Гарри Киф. Он был ирландцем, и он был крутым, но он управлял своей собственной машиной, и он должен был жить. Его подход ко всему этому полностью отличался от моего.

Следующее утро, вторник, 3 июня, окутал серый туман. Однако солнце выглянуло до того, как мы закончили завтракать, и в течение трех часов оно светило с чистого голубого неба, а насекомые кружили вокруг нас в жару. Но вскоре после полудня на западе начали появляться раскаты грома. Парень пришел около двух. Он добрался сюда из Кенеля на одном из цементовозов и забрал свою лошадь в Come Lucky по пути к нашей встрече у входа в Тандер-Крик. У него с собой был экземпляр "Калгари трибюн". Они поместили историю Королевства Кэмпбелла в качестве новостной статьи на первой странице, а внутри была длинная обзорная статья. Мальчик, которого я

видел редактора, Винник тоже. Они поговорили с некоторыми скаутами из крупных компаний. Легенда о нефти в Скалистых горах получила хорошее начало. Но его главной новостью было то, что Гарри уже был в 150 Mile House. От нас потребовался всего лишь телефонный звонок, чтобы его конвой двинулся в путь.

Я посмотрел на собирающиеся облака. ‘Какая погода будет сегодня вечером?’ Я спросил.

‘Я бы сказал, дождь", - ответил Билл.

Мальчик ничего не сказал, но прошел через поляну туда, откуда открывался вид на долину. Он постоял некоторое время, глядя в сторону Суда Соломона, где небольшие снежные хлопья сгонялись вниз по передним склонам. ‘Погода портится’.

‘Дождь?’ Я спросил.

Он покачал головой. ‘Скорее снег. Ветер с востока.’

‘Снег?’ Это может быть даже лучше, чем дождь. ‘Ты принес оборудование для тестирования телефона?’

‘Это в моем рюкзаке’. Он подошел к двум седельным сумкам, которые бросил на землю, и достал инструменты. ‘Что ты планируешь делать, Брюс?’

‘Забери Гарри и его грузовики сегодня вечером", - сказал я. ‘Как ты думаешь, сколько времени ему потребуется на то, чтобы покинуть 150-Майл Хаус?’

‘Шесть, семь часов’. Он колебался, глядя на горы. ‘Знаете, если снегопад будет сильным, он может увязнуть. В некоторых его грузовиках большой вес.’

‘Нам придется рискнуть этим’.

Мы ехали по шоссе, мимо поворота на Come Lucky, пока не достигли участка, где оно проходило через деревья. Телефонные провода проходили здесь вплотную к ветвям. Я поставил их двоих охранниками и залез на ель. Подсоединить провода не составило труда. Мне пришлось немного подождать, слушая, как Тревидиан разговаривает с Кейтли Криком. Как только он снял трубку, я позвонил на станцию, и меня соединили с "150 Майл Хаус". Я боялся, что Гарри, возможно, не готов к переезду, но мне не стоило беспокоиться. Когда я спросил его, как скоро он сможет приступить, он ответил: ‘Когда скажете. Все снаряжение уложено, все готово. Нам осталось только запустить двигатели.’

‘Прекрасно", - сказал я. ‘Ты сможешь добраться до входа в ручей к половине двенадцатого сегодня вечером?’

‘Конечно. Если все будет в порядке, мы, вероятно, сможем приехать к десяти, возможно, даже раньше.’

‘Я не хотел тебя раньше", - ответил я. ‘Я хочу, чтобы ты был там мертвым в половине двенадцатого. Время очень важно. Что показывают твои часы?’

‘ Два двадцать восемь.’

‘Хорошо’. Я перевел свои часы на пару минут. ‘Теперь слушай внимательно, Гарри. Продолжайте двигаться все время и постарайтесь не столкнуться с каким-либо грузовиком, приезжающим с материалами для плотины. По мере приближения к месту встречи огни должны быть только у ведущего грузовика. Держите свой конвой собранным. Мы встретимся с вами там, где начинается лес. Если мы не доберемся до места, разворачивайтесь и возвращайтесь до Гидравлики, и я свяжусь с вами там завтра. Это будет означать, что что-то пошло не так с нашими планами. Понятно?’

‘Конечно’.

‘Тогда увидимся вечером’.

‘Одну минуту, Брюс. Каковы наши планы? Как ты предлагаешь...

‘ У меня нет времени вдаваться в подробности сейчас, ’ быстро перебиваю я. ‘Увидимся в половине двенадцатого. До свидания.’

Я отсоединил провода и спустился на землю. Парень направил свою лошадь ко мне, когда я убирал инструмент. ‘Где ты научился прослушивать телефонные провода?’ - спросил он.

‘Война", - сказал я. ‘Научил меня довольно многим вещам, которые, как я думал, не пригодятся мне после того, как все закончится’.

Он был очень молчалив, когда мы возвращались в наш лагерь, и несколько раз я ловил его обеспокоенный хмурый взгляд на мне. В тот вечер, когда мы сидели за едой, он пытался расспросить меня о моих планах, но я продолжал отговаривать его, и в конце концов я спустился к берегу ручья и сел там, куря. Время от времени я поглядывал на светящийся циферблат своих часов. И по мере того, как стрелки медленно приближались к нулевому часу, чувство нервозности усиливалось.

Без двадцати одиннадцать я вернулся туда, где они вдвоем сидели и курили вокруг почерневших углей костра. Ночь была очень темной. Звезд не было. С долины дул холодный ветер. ‘А как насчет твоего снега?’ Я спросил мальчика.

‘Это придет", - сказал он.

‘Когда?’

Что—то коснулось моего лица - холодный поцелуй, легкий, как перышко. Последовало еще больше. ‘Теперь это здесь", - сказал Бой. Я направил свой факел в темноту. По поляне кружился шквал белых хлопьев. ‘Наверху, у плотины, будет холодно, если мы туда доберемся’.

Я снова взглянул на свои часы. Десять сорок пять. ‘Билл’.

‘Да?’

‘Садись на свою лошадь и скачи по дороге к повороту прямо перед воротами. Привяжите свою лошадь в лесу и пройдите незамеченным до места, откуда вы сможете наблюдать за сторожевой будкой. Теперь слушайте внимательно. Ровно в одиннадцать пятнадцать охраннику позвонят. В результате этого звонка он должен немедленно уехать, поднявшись по дороге к подъемнику пешком. Если он не уедет к одиннадцати двадцати пяти, бери свою лошадь и возвращайся по дороге как можно быстрее, чтобы сообщить нам.’

‘А если он это сделает?’

‘Подождите, пока он не окажется вне пределов слышимости, затем откройте ворота и заблокируйте их. Возьми свою лошадь и следуй за ним так, чтобы он не заметил. Понятно? Примерно в миле вверх по дороге есть тропа, ведущая прямо через скалистый утес. Он должен пойти по этому пути. Ждите нас там, чтобы сообщить нам, взял ли он это или остался на дороге. Я также хочу знать точное время, когда он отправился в путь. Когда мы проедем, возвращайтесь сюда, заберите двух оставшихся лошадей и проделайте часть пути по тропе для пони в Королевство, прежде чем разбить лагерь. Увидимся завтра в Королевстве, если все пойдет хорошо. Если по какой-либо случайности мы не будем в Королевстве к тому времени, когда вы туда доберетесь, то, боюсь, вам придется снова спуститься с лошадьми. Все в порядке?’

Он выполнил свои инструкции, а затем я сверил его часы со своими. ‘Удачи", - пожелал он, садясь на лошадь. ‘И смотри, чтобы ты снова не заставил меня покинуть Королевство. Я вроде как хочу посмотреть, как там сейчас работает буровая установка. ’ Он ухмыльнулся и помахал рукой, выводя свою лошадь с поляны.

‘Что теперь?’ - Спросил мальчик.

‘Мы ждем", - сказал я. Я взглянул на свои часы. Без пяти одиннадцать. Ждать осталось тридцать пять минут. ‘Ад!’ Пробормотал я.

Он схватил меня за руку, когда я отвернулся. ‘Разве я не получал никаких инструкций?’

‘Пока нет", - сказал я.

Я мог просто видеть его глаза, смотрящие на меня в темноте. Я задавался вопросом, может ли он видеть в темноте. Его глаза были большими и сияющими. ‘Я не люблю приступать к чему-либо без инструктажа’.

‘Мне не о чем вас информировать’.

На мгновение я подумал, что он собирается настаивать. Но затем он опустил руку. ‘Хорошо. Я понимаю. Но просто скажи мне одну вещь. Кто-нибудь пострадает?’

‘Никто не пострадает", - сказал я.

‘Тогда почему ты носишь пистолет?’

‘ Как... ’ я остановился. Какое это имело значение? Вероятно, он просто по ошибке открыл мой рюкзак в темноте. Я колебался, а затем ощупью пробрался вперед, нашел свой рюкзак и достал "Люгер", который дала мне Джин. ‘Вот’, - сказал я, протягивая это ему. ‘Это делает тебя счастливее?’

Он взял его и на мгновение замер, держа в руке. Я взглянул на свои часы. Одиннадцать часов. ‘Давай", - сказал я. ‘Пора нам переезжать’.

Когда мы шли к дороге, справа от нас огни разогнали темноту. Мы ждали, наблюдая, как они приближаются, наблюдая, как деревья превращаются в черные силуэты, уже окаймленные слоем снега. Я приложил часы к уху, прислушиваясь к их тиканью, на мгновение испугавшись, что они остановились и это конвой Гарри. Затем мимо пронесся одинокий грузовик, давая нам краткий обзор дороги, изгибающейся вверх через лес, уже белеющий под завесой снега, кружащегося в просветах между деревьями.

Мгновение спустя я уже взбирался на ель, которая стояла вплотную к телефонным проводам. У меня на шее висела моя коробка для тестирования. Я подключил провода и стал ждать, не сводя глаз с часов. Ровно в одиннадцать пятнадцать я полез в свой рюкзак, вытащил плоскогубцы и перерезал оба провода рядом с зажимами. Затем я поднял свою трубку и закрутил ручку в длинное одиночное кольцо. Ответа не последовало. Я повторил кольцо. Внезапно в моих ушах зазвучал голос. ‘Страж долины’.

Я держал мундштук подальше от себя. ‘ Тревидиан слушает, ’ заорал я, понизив голос. ‘ Я получил сообщение...

Другой голос вмешался в разговор. ‘Дворецки, разбейте лагерь, сюда. В чем проблема?’

‘Сойди с линии, Дворецки", - крикнул я. ‘Я разговариваю со стражем долины. Страж долины?’

‘Да, мистер Тревидиан’.

‘Я получил сообщение о нескольких падениях, происходящих в паре миль от вас. Поднимитесь и расследуйте. Это у первого выступа сразу после изгиба шпильки.’

‘Было бы быстрее прислать грузовик из лагеря. Они могли бы послать банду вниз...’

‘Я не поведу грузовик по этому снегу из-за расплывчатого отчета’, - заорал я на него. ‘Ты ближе всех. Ты поднимаешься туда и видишь, что это все значит. Есть короткий путь...

‘Но, мистер Тревидиан. Там только что проехал грузовик, только что взорвался. Он сможет доложить в другой...

‘Может, ты прекратишь придумывать оправдания за то, что тебе выпало немного снега на твою чертову шею. Поднимитесь туда и доложите мне. Это приказ. И выбери этот короткий путь. Это сэкономит вам добрых пятнадцать минут. А теперь, шевелись.’ Я бросил трубку на рычаг и на мгновение замер там, цепляясь за дерево, дрожа так сильно от нервного истощения, что была опасность упасть.

‘Ты спускаешься?’ Позвонил парень.

‘Нет", - сказал я. ‘Ни на мгновение’. Я снова поднял трубку и неохотно поднес ее к ушам. Но линия была мертва. Ни человек в лагере, ни охранник, по-видимому, не осмелились перезвонить. Шли минуты, и я начал чувствовать себя легче. Я взглянул на свои часы. Одиннадцать двадцать три. Стража уже должна быть далеко по дороге.

‘Избавился от охранника?’ Спросил мальчик, когда я спускался.

‘Думаю, да", - сказал я. ‘Если Билла не будет здесь в ближайшие пять минут, мы будем знать наверняка’.

После этого мы ждали в тишине. Было очень темно. Падая, снег издавал нежный, шуршащий звук, а ветер шевелил верхушки елей. Позади нас послышался шум воды. Время от времени я поглядывал на часы, и по мере того, как минутная стрелка медленно подползала к получасу, моя нервозность возрастала. У одного из грузовиков, возможно, возникли проблемы с двигателем. Возможно, снег уже выпал в сторону Кейтли. Или они, возможно, увязли.

Внезапно рука Мальчика схватила меня за руку. Поверх ставших уже знакомыми звуков воды, ветра и снега мне показалось, что я слышу ровный, отдаленный рокот, похожий на грохот танков в параллельной долине. Звук неуклонно нарастал, а затем сквозь снежную завесу желтым вспыхнул луч света. Свет постепенно усиливался, пока мы не смогли разглядеть лица друг друга и очертания деревьев вокруг нас. Два глаза внезапно отвели черные точки на снегу в сторону, и мгновение спустя в темноте показались неуклюжие очертания дизельного грузовика, который, тяжело дыша, остановился. Я взглянул на свои часы. Было ровно половина двенадцатого.

Это ты, Гарри?’ Звонил мальчик.

‘Конечно, и это я. Как ты думаешь, кто это был?’ Гарри высунулся из кабины. ‘Что теперь, Брюс?’

Я подал знак Мальчику карабкаться дальше и сам вскарабкался на ступеньку. ‘Все твои грузовики позади тебя?’ Я спросил.

‘Да. Я проверил примерно в пяти милях назад. Что нам теперь делать? Какой у нас план, а?’

‘Отправляемся в путь так быстро, как только можем", - сказал я.

Водитель наклонился вперед, чтобы включить передачу, но Гарри остановил его. ‘Прежде чем мы продолжим, я хочу знать, какого рода неприятности меня ожидают’.

‘Ради бога’, - сказал я.

‘Я не сдвинусь с места, пока не узнаю твой план, Брюс. Здесь шесть транспортных средств и по человеку в каждом транспортном средстве. Я несу за них ответственность. Я должен знать, во что я ввязываюсь.’

‘Мы поговорим по дороге", - сказал я.

‘Нет. Сейчас’.

‘Не будь дураком", - сердито прикрикнул я на него. ‘Охрана снята с ворот. Каждая секунда, которую ты медлишь...’ Я сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. ‘Отправляйся’, - сказал я. ‘Мой план работает на разделении времени в этом разделе’. Я взглянул на свои часы. ‘Ты уже на полминуты отстаешь от графика. Если вы не можете наверстать упущенное за полминуты, то с таким же успехом вы могли бы и не переезжать 150 Mile House. И если ты упустишь это в этот раз, другого шанса не будет. Все ваши усилия будут потрачены впустую. Я могу сделать это только один раз.’

Он колебался, но я думаю, что серьезность моего голоса убедила его не меньше, чем мои слова. Он сделал знак водителю. Шестерни заскрипели, мощный мотор взревел, и деревья начали падать с обеих сторон от нас по мере того, как тяжелый грузовик набирал скорость.

‘Я вижу, ты перерезал телефонные провода’. Голос Гарри был едва слышен за ревом двигателя.

‘Вот почему я не могу сделать это снова", - сказал я. ‘Все, что нам нужно сделать, это положиться на неразбериху. Я прослушивал телефонные провода и отдавал приказы от имени Тревидиана. Тебе этого достаточно, чтобы продолжать?’

Он колебался. Затем он внезапно кивнул и сжал мою руку. ‘Хорошо", - сказал он. ‘У тебя что-то припрятано в рукаве. Я знаю это. Но если стража снята с ворот здесь, наверху, я соглашусь, что ты поступил умно, и оставлю все как есть на данный момент.’

Всю дорогу я высматривал Билла, но его нигде не было видно, и когда мы завернули за поворот, где был выставлен пост охраны, я увидел, что ворота распахнуты, и понял, что пока все в порядке. Я мельком увидел заброшенную сторожевую будку, когда мы проходили мимо, а затем мы начали подниматься. ‘Сможешь ли ты управлять боковыми огнями?’ Я крикнул водителю.

Вместо ответа он отключил головы. Наступила ночь. Снег бил по щелкающим дворникам на ветровом стекле. Он снова включил головы. ‘Слишком опасно’. Я высунулся с подножки и оглянулся. У других грузовиков теперь были включены фары. Я насчитал пять. Жаль голов, но ничего не поделаешь. Я взглянул на свои часы. Одиннадцать тридцать шесть. Охранник сейчас должен быть на короткой дороге. Мы медленно приближались к месту, где возвышался выступ скалы, перегораживающий дорогу и заставляющий ее уходить вправо, в шпильки. Внезапно в свете фар замаячила фигура — фигура на коне, призрачная в белом каминном уборе.

По моему жесту водитель остановился. ‘Брюс?’ Звонил Билл. И затем, когда он увидел, что я наклоняюсь к нему, он крикнул: ‘Все в порядке. Теперь он на тропе. Начало в одиннадцать тридцать три.’

‘Прекрасно. Увидимся в Королевстве.’

Его ‘Удачи!’ донеслось еле слышно, когда взревел двигатель, и мы повернули к первой из шпилек.

Этот первый поворот поверг меня в панику. Грузовик был большой, вероятно, намного больше тех, на которых ездил Тревидиан. Если бы мы застряли на шпильках …

Но мы не застряли. Водитель знал свое дело, и мы проехали несколько лишних дюймов. Второй и третий повороты прошли легче, но на четвертом мы были вынуждены немного отбежать назад. А потом мы оказались на вершине и побежали к утесу, где был выступ. ‘Теперь послушай, Гарри’, - крикнул я. ‘Я заканчиваю через минуту. Вы будете продолжать, пока не доберетесь до участка болотистой местности, где было брошено много твердого материала, чтобы сделать дамбу. Сразу за ним вы найдете место, где можно свернуть направо в кустарник. Припарковайте все свои автомобили в под деревьями и направьте их наружу, готовые отправиться в путь в любой момент. Всем выключить свет. Не курить. Никаких разговоров. Я сам пригоню последний грузовик чуть позже. Понятно?’

Он кивнул. ‘Нужно сделать еще один телефонный звонок?’ - сказал он с усмешкой.

‘Это верно’, - сказал я. Теперь дорога превратилась в уступ, идущий вдоль скалы. В свете фар были видны скалы и дорога, а за ними - ничего, кроме черной пустоты. Большой грузовик медленно обогнул поворот под навесом, а затем опустил нос для длинного прямого спуска к болотистой местности. И когда нос самолета опустился, я упал на землю.

Один за другим грузовики проезжали мимо меня — пара круглых глаз, сияющих в свете фар, когда они пронзали снег, а затем внезапно наступила темнота, когда большая его часть пронеслась мимо меня. Три — четыре — пять; а затем я остановил последний грузовик, прыгая на подножку. ‘Я Брюс Уэзерл’, - крикнул я водителю. ‘Задержись на минутку, будь добр’.

Он колебался, неуверенно глядя на меня. ‘Все в порядке", - сказал я. ‘Я только что высадил грузовик Гарри’.

‘Хорошо’. Двигатель заглох, и большая цистерна рывком остановилась. ‘Что теперь?’

‘Мы действуем в качестве арьергарда", - сказал я ему, снимая с плеча свой рюкзак. ‘Они будут ждать нас примерно в миле дальше’. Я вытащил коробку с батарейками и детонирующим поршнем, перекинул моток проволоки через плечо и включил фонарик. ‘Я буду минут через пять", - сказал я.

Снег стал гуще, когда я возвращался по дороге. Местами оно дрейфовало. Мои ноги не издавали ни звука. Видимость была почти нулевой — факел не освещал ничего, кроме мира кружащейся белизны. Я нашел стену утеса и на ощупь пробрался вдоль нее, нащупывая фонариком ветку, которой я отметил отверстия от пуль. Ветка все еще была там, белая от снега. Я без труда нашел провода, подключился к ним и пошел обратно, волоча за собой провода от аккумулятора. На исходе проводов я подсоединил их к батареям, тщательно проверил свои соединения, а затем отступил, на мгновение заколебавшись, задаваясь вопросом, правильно ли я закрепил детонаторы, едва веря, что толчок поршня может обрушить тысячи тонн породы. Затем я быстро наклонился, взялся за ручку и опустил ее вниз.

Раздался ужасающий рев, который продолжался и продолжался, эхом разносясь по долине, обрушиваясь вниз, разбрасывая обломки деревьев, стряхивая с них снег, срывая их ветви. Обломок скалы размером с мою голову с глухим стуком воткнулся в землю у моих ног. И затем совершенно неожиданно наступила тишина.

Я побежал вперед, светя фонариком, споткнулся и чуть не упал. Передо мной была гора обломков. Результаты не могли быть лучше. Вся поверхность утеса обвалилась наружу, пролившись через дорогу и над пропастью за ней. Я дергал за провода, пока они не освободились, намотал их на руку и вернулся к грузовику. Водитель был на дороге. ‘Ради всего святого’, - сказал он. - Что это было? - спросил я.

‘Просто перекрываю дорогу позади нас", - сказал я. ‘Не могли бы вы остановить свой грузовик, чтобы я мог дотянуться до телефонных проводов?’

Это было трудно. Провода свободно провисали. Я достал свое телефонное оборудование, подключился к проводам и звонил, и звонил. Наконец мне ответил голос. ‘Дворецки, разбейте лагерь, сюда. Что происходит? Я пытался получить...’

‘Послушай, Дворецки", - крикнул я, снова держа трубку подальше от лица. ‘Произошел несчастный случай. Этот утес. Оно пало. Там есть...’

‘Я тебя не слышу. Говорите громче, пожалуйста. Линия очень плохая.’

‘Наверное, потому что оно разрушено’. Я кричал.

‘Я пытался тебе дозвониться. Этот грузовик только что въехал. Водитель говорит, что нет никаких признаков падения ...

‘К черту грузовик. Послушай, черт бы тебя побрал, ’ крикнул я. ‘Ты меня слышишь?’

‘ Да. Это мистер Тревидиан?’

‘ Да. Теперь послушай. Падение было неудачным. Обрушился утес и похоронил под собой один из наших грузовиков. Ты понял это?’

‘ Да.’

‘Верно. Сколько у тебя там людей наверху?’

‘Мужчины? Включая всех?’

‘Включая каждую чертову душу’.

‘Около пятидесяти трех, я думаю’.

‘Сколько грузовиков?’

‘Четыре. Нет, пять — считая того, который только что прибыл.’

‘Ладно. Соберите всех мужчин в лагере, все землеройное оборудование, какое сможете, погрузите его в грузовики и спускайтесь к этому водопаду так быстро, как только сможете. Мы должны расчистить эту дорогу к завтрашнему утру. А вот и водитель грузовика. Он похоронен где-то под этим. Я хочу каждого мужчину — ты понимаешь? Никаких поваров или клерков, слоняющихся без дела, избегающих работы. Я хочу, чтобы каждый человек — люди, охраняющие подъемник, — каждый чертов человек. И не думай, что я не буду знать, остались ли какие-нибудь позади. Я проведу перекличку, прежде чем мы закончим. Каждый мужчина, ты понимаешь. Это чрезвычайная ситуация.’

‘Откуда ты говоришь?’ В его голосе звучало сомнение. ‘ Я пытался дозвониться...

‘Ради Христа, продолжай с этим, черт бы тебя побрал. Я хочу, чтобы вы все собрались здесь через полчаса. Я буду работать со своими людьми из другого... ’ Затем я отсоединил провода и вытер пот со лба. Боже, как я устал! Уложит ли он их всех или все испортит. Предположим, он решил сначала провести разведку с одним грузовиком? Все зависело от того, насколько он боялся Тревидиана. Я во многом полагался на репутацию Треведиана как безжалостного человека.

Я медленно забрался в кабину. ‘Хорошо", - пробормотала я, откидываясь на сиденье, с благодарностью вдыхая горячий запах двигателя. ‘Пойдем и присоединимся к остальным’.

Водитель пристально смотрел на меня. В свете приборной панели его лицо выглядело белым и испуганным. Он включил фары, и мгновенно снег превратился в белую дрейфующую стену. Рискнули бы они пройти через это? Я задавался вопросом. Тяжелый дизель кашлял и ревел, автоцистерна двигалась вперед, огибая изгиб холма, вниз по прямой дороге к болотистой местности, через хард—керн - и затем Гарри был там, белый, как призрак на снегу, сигнализируя нам, направляя водителя, когда он задним ходом вел автоцистерну вдоль других грузовиков.

‘Что это был за шум?’ - Спросил Гарри, когда водитель заглушил двигатель. Мир внезапно стал черным, когда выключили свет. И тут Гарри оказался рядом со мной, схватив меня за руку. ‘Чем ты занимался?’ Его лицо тоже выглядело испуганным в слабом свете из кабины.

- У тебя есть сигарета? - спросил я. Я сказал.

Он протянул мне одну и зажег ее для меня. ‘Ну?’ - сказал он.

‘Произошло небольшое падение", - устало сказал я.

‘Падение?’ Затем он увидел взрывное устройство, лежащее рядом со мной на сиденье. ‘Ты хочешь сказать, что ты взорвал дорогу этим выступом?’

‘Примерно так’, - сказал я.

‘Но, Господи, чувак, это уголовное преступление. Они приведут сюда конницу ...’

‘Посмотрим", - сказал я. ‘Это будет нелегко доказать’.

‘Я должен был настоять на том, чтобы ты рассказал мне о своем плане, прежде чем ...’

Не было времени, ’ сказал я. И затем я внезапно теряю самообладание. ‘Черт возьми, как, по-твоему, мы собирались доставить туда оборудование? Попросить Тревидиана быть настолько любезным, чтобы рассказать нам об этом? Что ж, я сделал это. Я предупредил его, что это шоссе общего пользования, построенное на государственные деньги. Он рассмеялся мне в лицо.’

Мальчик подошел к нему. ‘Что нам делать дальше, Брюс?’ Его голос был ровным, совершенно естественным, как будто это была самая обычная вещь в мире. За это мне понравился Boy. Он понял. Для него то, что было сделано, было сделано. Он просто принял это.

‘Я позвонил в лагерь", - сказал я. ‘Мы подождем здесь, пока они все не упадут на водопад’.

‘А потом мы взорвем лагерь, я полагаю?’ Саркастически сказал Гарри.

‘Нет", - ответил я. ‘Просто мост. Вам обоим лучше немного отдохнуть, ’ добавил я. ‘У нас впереди долгая ночная работа’.

Мальчик отвернулся, но Гарри колебался, а затем медленно кивнул. ‘Наверное, ты прав", - сказал он и вернулся к своему грузовику.

Полчаса спустя фары на мгновение пронзили снег, и мимо прогрохотал грузовик. В задней части были люди, белые фигуры, съежившиеся на фоне слепящего снега. Через несколько минут за ним последовал другой грузовик, а затем еще один. Они на мгновение проявились во мраке, а затем совершенно внезапно исчезли, поглощенные бурей. Ветка скрипнула и раскололась, сломанная под тяжестью снега. Оно упало поперек одного из грузовиков. Мы ждали и наблюдали. Оставалось еще два грузовика. Пять минут... десять. Ничего не произошло. Наконец я вылез из кабины и прошел вдоль очереди к грузовику Гарри. "Я думаю, мы рискнем", - сказал я. ‘Пройдите одну милю, а затем остановитесь. Как только я взорву мост, я поменяюсь местами с Мальчиком и поеду с тобой. Понятно?’

Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем снова закрыл его. ‘Хорошо", - сказал он.

Один за другим грузовики отъезжали и выезжали на дорогу. Я ехал за ним в последнем грузовике. Наши фары выхватили красный задний фонарь грузовика впереди. Холм был коротким и крутым. Я увидел, как грузовик впереди начал раскачиваться, а затем мы остановились, вращая задними колесами. На какой-то ужасный момент я подумал, что мы застрянем. Чтобы надеть цепи, потребовалось бы полчаса. Но затем колеса внезапно заело, когда они выехали из снега на поверхность дороги. Мы выехали вперед, задели грузовик впереди и снова застряли из-за пробуксовки колес. Но мгновение спустя мы оба рванулись вперед, взобрались на вершину холма и побежали вниз, к потоку. Бревна моста были тяжелыми от снега. Не было слышно глухого стука колес по дереву, когда мы пересекали улицу, только небольшое изменение в шуме двигателя.

Проехав еще сотню ярдов, я попросил водителя остановиться и побежал назад, чтобы починить провода от аккумулятора. На этот раз взрыв был намного резче. Это было похоже на звук выстрела, и эхо внезапно исчезло, замаскированное падающим снегом. Когда я прошел вперед, чтобы посмотреть на мост, он представлял собой груду поваленных бревен. Спуск к руслу реки был всего в нескольких футах. Никто не пострадает, если грузовик не подъедет вовремя.

Я вернулся в кабину, и через полмили мы поравнялись с задним светом грузовика впереди. Они остановились, двигатели тихо пыхтели в темноте. Я подбежал к переднему грузовику и отправил Боя обратно прикрывать тыл. Гарри взглянул на меня краешком глаза, когда я устраивался рядом с ним, но ничего не сказал, и мы двинулись вперед по длинной дороге к лагерю.

Было двенадцать сорок, когда мы увидели огни в хижине. Пока мы медленно ехали по дороге через территорию лагеря, появилось еще больше огней. Откуда-то из темноты доносился слабый гул дизельной электростанции. ‘Как ты думаешь, они все утонули в тех грузовиках?’ - Спросил Гарри. Это был первый раз, когда он заговорил.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Я надеюсь на это".

Мы были почти за пределами лагеря, когда на середину дороги внезапно выбежал мужчина, останавливая нас рукой. ‘Что нам теперь делать?’ - спросил водитель. ‘Игнорировать его?’

Но я знал, что мы не могли игнорировать его. ‘Тебе придется остановиться", - сказал я. Я чувствовал, что дрожу, а мои ноги и руки были смертельно холодными. Что-то пошло не так. Рядом с первым человеком появился еще один; еще и еще — их была целая куча. Когда мы подъехали, они столпились вокруг нас. ‘Выключи свет на приборной панели", - сказал я водителю. А затем, высунувшись из темноты кабины, я направил на них луч своего фонарика, ослепив их. ‘Какого черта вы, ребята, здесь делаете?’ Прохрипел я. ‘Разве ты не получил приказ Тревидиана? На тропе разыскивается каждый мужчина. Была неудачная осень. Один из наших грузовиков похоронен.’

Вперед выступил мужчина, крупный нескладный парень с разбитым носом. ‘Мы приехали сюда только вчера. Мы услышали, что происходит какая-то суматоха, а затем грузовики отъехали. Я думаю, они, должно быть, забыли о нас. Мы не знали, что, черт возьми, происходит. Мы почти решили взять один из грузовиков, спуститься и выяснить. Мы подумали, может быть, они испугались еще одного обвала.’

Я сказал: ‘Что ж, тебе лучше отправиться туда как можно быстрее. Это экстренный вызов. Тревидиан хочет, чтобы все были там.’

‘Тогда почему вы, мальчики, не остались там?’

‘Мы должны были расчистить дорогу", - быстро сказал я. ‘Кроме того, он не рисковал этим материалом. Оно должно быть на самом верху и готово начать работу завтра. Кто-нибудь на подъемнике?’

‘Я не знаю", - ответил здоровяк. ‘Мы здесь новенькие’.

‘Что ж, если вы здесь новенький, вам лучше выглядеть бодро и отправляться в путь. Тревидиан - плохой человек, с которым не стоит ссориться.’

‘Крутой, да? Что ж, никто не собирается быть жестким со мной.’ Его голос потонул в журчании разговоров. Затем мужчины начали расходиться по своим хижинам. Я просигналил водителю ехать дальше, и мы с грохотом въехали в деревья и покатились вниз по склону к краю горки. Сияние пронзило темноту впереди, превратившись в дуговой фонарь, свисающий с высокого соснового столба. Были и другие, целый круг огней, сверкающих на ослепительно белом снегу, освещая бетонную коробку кабельного отсека. Появилась фигура, вооруженная винтовкой. ‘Ад!’ У меня перехватило дыхание. Этот проклятый дурак Батлер не смог собрать охрану.

Я выбрался из кабины и начал объяснять. Но как только я сказал ему, что мы должны поднять наши грузовики на подъемник, он начал просить мой пропуск. ‘Не будь чертовым дураком, чувак", - крикнул я. Тревидиан внизу, у водопада, пытается его расчистить. Как, черт возьми, он стал бы выдавать пропуска. Ты можешь завести мотор?’

Он неуверенно покачал головой.

‘Что ж, возможно, один из моих людей справится с этим", - сказал я.

Но он сказал: "Никому не разрешается прикасаться к двигателю, кроме подъемников’.

‘О, ради бога’, - заорал я на него. ‘Это не рутина. Это чрезвычайная ситуация. Разве ты не знаешь, что произошло?’ Он покачал головой. Я наклонился ближе. ‘Лучше держи это при себе. Никто не должен знать. В фундаменте плотины образовалась серьезная трещина. Они думают, что скала может двигаться. Мы должны пробурить скважину и выяснить, из чего образованы слои под ней. И мы должны сделать это чертовски быстро.’ Я схватил его за руку. "Господи, чувак, как ты думаешь, что мы здесь делаем, когда один из наших собственных грузовиков погребен под обвалом?" Мы хотели остаться и помочь откопать его . Но Тревидиан нам не позволил. Он сказал, что гораздо важнее доставить наши грузовики по графику.’

Мужчина колебался, убежденность боролась с осторожностью. ‘Жди здесь", - сказал он и поспешил обратно к жилищу. Гарри присоединился ко мне. Через щель я мог видеть, как он все наматывает и наматывает у телефона. ‘Что должно произойти?’ - Спросил Гарри.

‘Это сработает", - сказал я.

‘Ну, без грубостей’, - прорычал он. ‘Мы уже нанесли ущерб на сумму около 10 000 долларов сегодня вечером’.

‘Им пришлось бы потрудиться, чтобы доказать, что мы это сделали", - сказал я.

‘Может быть. Но если ты попытаешься наставить пистолет на этого парня ...’

‘У меня нет при себе оружия", - раздраженно отрезал я. ‘И в любом случае, я не такой уж дурак’.

Из корпуса вышел охранник. ‘Я не могу получить никакого ответа’. Его голос был неуверенным. Он был неуверен в себе.

‘А чего ты ожидал?’ Я зарычал на него. ‘На дороге миллион тонн камня, а под ним проходит линия. В любом случае, Тревидиан на the fall, а не в своем офисе.’ Я обернулся, когда в свете фонарей появились фигуры, ведомые человеком с разбитым носом. ‘В чем проблема?’ Я сказал.

‘В грузовиках нет ключей", - сказал он. ‘Что нам теперь делать?’ Они были закутаны в меховые куртки и ветровки. Некоторые несли кирки и лопаты. ‘Если бы мы могли взять один из ваших грузовиков", - сказал он.

Я колебался. Но снег валил густо. Как бы мне ни хотелось избавиться от них, я не осмелился рисковать одним из грузовиков. ‘Вы простые рабочие или кого-нибудь из вас взяли в качестве инженеров на подъемные работы здесь?’

Это был выстрел в темноте, шанс сто к одному, но он удался. Один из них выступил вперед. ‘Пожалуйста. Я нанят, чтобы заменить инженера, который находится в поиске. Темные глаза вспыхнули на желтоватом лице. ‘Вчера мне показали, как работает eet’. Он заискивающе улыбнулся.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Залезай туда и заводи двигатель.’ И когда маленький итальянец поспешил к зданию, я повернулся к охраннику. ‘Вот так. Это тебя удовлетворяет? Черт бы его побрал, ’ добавил я. ‘Можно подумать, что этот механизм был чем-то новым в атомном оружии, судя по тому, как вы о нем суетитесь’.

‘ Но мои приказы...

‘К черту ваши приказы!’ Я закричала, хватая его за пальто и тряся его. ‘Это всего лишь дизельный двигатель. Как и любой другой чертов дизельный двигатель. И этот материал должен появиться там первым делом. И из-за твоего треклятого Тревидиана и этой чертовой дамбы мы здесь, вместо того, чтобы помочь откопать одного из наших приятелей.

Молю Бога, чтобы нам никогда не давали эту работу. Но это снаряжение стоит тысячу баксов в день, и нам придется чертовски дорого заплатить, если мы не будем там по расписанию, снег или не снег.’ Я обернулся к безмолвной, разинувшей рты толпе мужчин. ‘Хорошо. Ты останешься здесь и поможешь нам погрузить грузовики. Гарри!’ Он не ответил. Он стоял там, уставившись на меня, и впервые за этот вечер я увидела блеск возбуждения в его глазах, намек на смех. ‘Отправляй свой первый грузовик на сцену. Эти люди помогут вам погрузить и закрепить. Мальчик! Вы подъезжаете на первой машине и наблюдаете за разгрузкой наверху. И смотри, чтобы ты не терял времени даром.’ Я повернулся к группе мужчин, которые стояли там, как овцы. ‘Кто-нибудь из вас готовит?’ Это был неизбежный китаец, который вышел вперед. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Ты поднимаешься на кухню. Я хочу горячую похлебку для всех нас через два часа. Понятно?’

‘Ладно, мистер. Я могу сделать. Великолепно готовит.’

‘Видишь, как жарко", - крикнул я ему. ‘Это все, что меня волнует’.

Затем я повернулся и пошел в корпус. Пилотный двигатель уже работал. Маленький итальянский инженер ухмыльнулся мне. Охранник неуверенно топтался на месте. Канатное колесо задрожало, и клетка подпрыгнула, когда грузовик с буровой установкой въехал на площадку. Охранник тронул меня за руку. Его лицо было бледным, и он все еще сомневался. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и затем мощный дизель завелся с ревом, который заглушил все остальные звуки. Я увидел выражение беспомощности, появившееся в его глазах, и он отвернулся.

Тогда я понял, что мы прошли через худшее. Он не смог бы остановить всю нашу банду своей винтовкой. Кроме того, это, должно быть, казалось нормальным. Со мной работало более двадцати человек из лагеря. Я пришел совершенно открыто. Я полагаю, все, что заставляло его сомневаться, это то, что его инструкции были вбиты в него очень тщательно и убедительно.

Пять минут спустя чертежные работы начали разворачиваться, и первый и самый тяжелый грузовик уплыл в кружащуюся, движущуюся белизну ночи. Оно было там секунду, белое под снежным пологом, выглядящее странно нереальным, подвешенное к кабелю, а затем достигло пределов освещенности и внезапно исчезло. Это было похоже на сцену из пантомимы, где какой-то предмет взлетает в воздух и теряется, удаляясь из круга прожекторов.

Я остался внутри корпуса двигателя. Там я был в безопасности. Никто не мог заговорить со мной из-за рева двигателя. Один или двое пытались, но отказались от этого. Я предупредил Гарри, чтобы он проследил, чтобы все его люди знали эту историю и придерживались ее, если они заговорят с кем-нибудь из мужчин из лагеря или если охранник начнет задавать вопросы. Вскоре после половины третьего китаец принес большие термосы, полные густого супа, обжигающе горячего, и огромную гору мясных сэндвичей. К тому времени были готовы три грузовика. Четвертый как раз уходил. Мы отправили наверх одну фляжку с этим. Снег все еще падал. ‘Наверху, должно быть, сущий ад", - сказал один из водителей. Его лицо было белым кругом в меху капюшона. ‘Вы были в курсе этого дела, мистер Уэзерл?’

‘Да", - сказал я. И внезапно я понял, что он был напуган. ‘Все в порядке", - сказал я. ‘Ты ничего не увидишь. Там будет просто адски холодно.’

Он кивнул и неловко сглотнул. ‘Наверное, я боюсь высоты’.

Кто-то крикнул ему. Его рот конвульсивно задвигался. ‘Я должен идти сейчас. Это мой грузовик.’

‘Включите фары в своей кабине", - крикнул я ему вслед, когда он забрался на подножку. ‘Тогда это будет просто как дорога’.

Он кивнул. И мгновение спустя он был в пути, бледное бескровное лицо уставилось на руль, который он сжимал, когда дизель взревел, и тросы подняли его вверх и унесли в ночь.

К четырем часам погрузили шестой грузовик. Теперь каждые несколько минут я ловил себя на том, что поглядываю на часы. Восемь минут пятого, и подъемник снова заработал. Остался всего один грузовик. ‘Что тебя беспокоит?’ Гарри прокричал, перекрывая шум двигателя.

‘Ничего", - сказал я.

Он ничего не сказал, но я заметил, что его взгляд то и дело устремлялся к тому месту, где дорога, ведущая к лагерю, погружалась во тьму. Предположим, Батлер и его банда почуяли неладное. Или, может быть, он отправил бы грузовик за дополнительным оборудованием. Они бы нашли мост разрушенным. Им не потребовалось бы много времени, чтобы починить его. В любой момент они могли въехать, спрашивая, что, черт возьми, происходит. Мои руки вцепились друг в друга, мой взгляд метался между дорогой и большим колесом с железным тросом. Наконец колесо остановилось, и мы стали ждать телефонного звонка, который сообщил бы нам, что они разгрузились.

‘Они не торопятся’, - прорычал Гарри. Его лицо выглядело усталым и напряженным. Я снова начал дрожать. Я пытался притвориться, что это из-за холода, но я знал, что это было нервное перенапряжение. Наконец прозвенел звонок, индикатор опустился, и инженер начал опускать клетку. Эти десять минут казались часами. И вот, наконец, клетка врезалась в корпус, дизель замедлился до мягкого урчания, и мы могли слышать, как ревел двигатель последнего танкера, когда он подъезжал к клетке. Затем мы вышли в сильный снегопад и наблюдали, как крепятся крепежные веревки.

Было без десяти пять, и едва заметная серость наползала на ночную тьму, когда мы с Гарри забрались на сиденье рядом с водителем. Я поднял руку, раздался крик, трос впереди нас туго натянулся, а затем нас тоже швырнуло в пустоту.

Я мало что помню об этой поездке наверх. Я знаю, что вцепился в сиденье, борясь с непреодолимым страхом неудачи в последнюю минуту. Я помню, как Гарри озвучивал мои мысли: ‘Я надеюсь, что они не поймают нас сейчас", - сказал он. ‘Мы выглядели бы довольно глупо, болтаясь здесь в космосе до утра’.

‘Заткнись", - рявкнул я на него, мой голос был неузнаваем из-за его напряженности.

Он посмотрел на меня, а затем внезапно ухмыльнулся, и его большая рука сжала мою руку. ‘В этой части света разводят не так уж много людей вашего типа’.

Медленно тянулись минуты. Тень проскользнула мимо моего окна. Пилон на вершине. Мы перегнули палку. Две минуты спустя наше продвижение замедлилось. Был небольшой толчок, а затем мы оказались в корпусе.

Появились фигуры. Крепления были отстегнуты, двигатель взревел, и, освещая фарами снежную стену, мы сползли с площадки и, пробираясь через сугробы, остановились над плотиной.

Когда мы вылезали, клетка поднялась из корпуса и внезапно исчезла. Казалось, земля ушла у меня из-под ног. Я услышал голос Мальчика, сказавший: ‘Ну. думаю, это все. Теперь ты в Королевстве, Гарри — рог и все такое.’ Затем мои колени подогнулись, и я потерял сознание.

Я пришел в себя в твердой уверенности, что нахожусь на борту корабля. В воздухе запахло горячим машинным маслом, кабина закачалась и опустилась. А потом я открыл глаза и обнаружил, что смотрю на светящийся циферблат масломера. Подняв глаза, я увидел слабое мерцание серого сквозь ветровое стекло. ‘Ты в порядке, Брюс?’ Это был голос мальчика. Он поддерживал меня на сиденье такси, и мы медленно ехали по толстому снегу. "Скоро с тобой все будет в порядке. В доме на ранчо нас ждет горячая еда. Нам пришлось остановиться, чтобы починить цепи. Местами снег довольно глубокий.’

Я смутно помню, как меня кормили горячим супом с ложечки, и мужчины ходили вокруг, возбужденно разговаривали, смеялись, пожимая мне руку. А потом я лежал в кровати. Но на этот раз все было по-другому. Это было не потому, что я был болен. Это было только потому, что я был физически и нервно истощен. И я снова был в Королевстве. Наконец-то установка была здесь. Мы собирались начать бурение сейчас. С этой мыслью я лег спать и проспал двенадцать часов.

И когда я проснулся, рядом со мной был Бой, он ухмылялся и говорил, что установка будет готова до наступления темноты. Когда на следующее утро я спустился на буровую площадку, я обнаружил, что буровая установка установлена, а вытяжные устройства крепятся к стальным пластинам платформы. Передвижной блок уже был подвешен к короне, и Келли находился в крысином гнезде. Они уже начали рыть грязевой отстойник, и в стойке было несколько отрезков труб.

Я стоял там с Боем и Гарри и смотрел на дамбу, расположенную менее чем в миле от нас. Светило солнце, и снег уже начал таять. Я подумал, что пришло время Тревидиану ворваться в наш лагерь. Но, казалось, никто не обращал на нас никакого внимания. Подъемник регулярно входил и выходил из корпуса, грузы цемента были уложены под брезентовыми крышками, смесители шумно стучали, и время от времени раздавался сильный грохот дробеструйной обработки, и еще больше камня спускалось в самосвалы или перебрасывалось на тросе через центр плотины. - Нам придется выставить охрану, - сказал я.

Мальчик вытер пот с лица. ‘Я буду спать здесь, внизу", - сказал он. ‘И у меня есть твой пистолет. На месте также есть четыре винтовки.’

Я кивнул, все еще глядя через дамбу. ‘Следующий ход за ними", - пробормотал я наполовину про себя.

Гарри усмехнулся. "Может быть, с него хватит. Ты определенно одурачил их.’

Я отвернулся. Мне это не понравилось. Естественно было бы, если бы Тревидиан пришел и устроил ад. Не в характере этого человека было смиряться с этим. Но он не пришел ни в тот день, ни на следующий, ни через. Я не чувствовал себя готовым к тяжелой работе, поэтому снова взялся за приготовление.

Утром во вторник, 9 июня, всего через неделю после того, как буровая установка въехала в Долину Грома, Гарри вкатился внутрь. Я стоял на платформе и наблюдал, как опускается блок и долото опускается в лунку. Втулка была воткнута в стол, удерживая корму grief, а затем по сигналу Гарри платформа задрожала у меня под ногами, большой дизель draw works взревел, и стол начал вращаться. Мы начали бурить Кэмпбелла номер два.

Я медленно возвращался на ранчо под музыку дрели, шум которой заглушал раздражающий стрекот смесителей на плотине. Как ни странно, я не испытывал восторга. Это было так, как если бы я выплыл из штиля и почувствовал угрожающее присутствие приближающегося шторма. Я пошел на кухню и начал чистить картошку для ужина.

Полчаса спустя я услышал топот ног, дверь распахнулась, и на меня набросилась большая коричневая колли, которая лаяла, лизала мою руку и прыгала, чтобы добраться до моего лица. Это был Моисей. Он был забрызган грязью, а его пальто было таким мокрым, как будто он только что переплыл Иордан. Я вышел в серую мглу утра, и там, рядом с сараем, появилась Джин верхом на маленькой пинто. Она остановилась, когда увидела меня, и сидела там, глядя на меня. Ее волосы слиплись от дождя так, что прилипли к голове, подчеркивая форму ее головы , как у мальчика. Ее лицо выглядело напряженным и почти печальным. Пони опустил голову. Она сидела неподвижно. Только ее глаза казались живыми. ‘Мак сказал, что тебе нужен повар?’ Ее голос был бесцветным.

‘Да", - сказал я. И я просто уставился на нее. Я не мог придумать, что сказать. И все же в моей крови было пение, как будто светило солнце и только что распустились фиалки.

‘Что ж, надеюсь, я справлюсь’. Она неуклюже слезла с седла, расстегнула рюкзак и медленно направилась ко мне. Она остановилась, когда достигла дверного проема. Ей пришлось, я полагаю, потому что я блокировал это. Мы мгновение смотрели друг на друга.

‘Зачем ты пришел?’ Наконец я спросил. Мой голос звучал хрипло.

Она опустила взгляд. ‘ Я не знаю, ’ медленно произнесла она. ‘Я просто должен был, я думаю. Я принесла тебе это. ’ Она протянула мне объемистый конверт. ‘Теперь я хотел бы измениться, пожалуйста".

Я отошел в сторону, и она прошла в спальню. Я перевернул конверт. На нем был почтовый штемпель Лондона. Внутри была целая пачка машинописных страниц, газетный отчет о суде над моим дедушкой, который я попросил друга скопировать для меня. Я поставил пинто в стойло, а затем сел и прочитал отчет. Стюарт Кэмпбелл сам прошел на место свидетеля. Его доказательством была история о том, как он обнаружил просачивание, о неудачном бурении в 1913 году, о его искренней убежденности в том, что в Королевстве есть нефть. Большую часть этого я теперь знал, но одна часть поразила меня, как удар между глаз. Это произошло во время перекрестного допроса его собственным адвокатом:

Адвокат: Эта скважина, которую вы бурили в 1913 году, почему вы внезапно отказались от нее? Свидетель: Мы не могли продолжать. Адвокат: Почему бы и нет? Свидетель: Мы наткнулись на выступ вулканической породы. Мы работали с дрелью с кабельным инструментом, и она была слишком легкой для такой работы. Адвокат: На какой глубине это было? Свидетель: Около пяти тысяч шестисот футов.

Нам пришлось провести более тяжелую тренировку, а это означало больший капитал.

Адвокат: И так вы приехали в Англию? Свидетель: Не сразу. Я пытался собрать деньги в Канаде. Затем началась война …

Я откинулся назад и закрыл глаза. Пять тысяч шестьсот! И наша геофизическая съемка показала антиклиналь на отметке пять тысяч пятьсот. Антиклиналь была ничем иным, как выступом магматической породы, который мой дед пробил в 1913 году. Боже, каким же я был дураком, что не ознакомился с описанием этого дела, прежде чем приступить к тренировкам. Почему мой дедушка не упомянул об этом в своем отчете о ходе работы? Боишься разочаровать меня, я полагаю. Я поднялся на ноги, подошел к окну и стоял там, глядя через люцерну на буровую установку, задаваясь вопросом, что, черт возьми, я собираюсь делать. Но я ничего не мог поделать. Это не остановило моего дедушку от попытки пробурить еще одну скважину.

‘Хотел бы я, чтобы кто-нибудь из наших родных писал мне такие красивые длинные письма’.

Я обернулся и увидел Джин, стоящую рядом со мной. ‘Это просто деловое письмо", - быстро сказал я. Я сложил его и положил обратно в конверт. Я не мог сказать ей, что то, что она принесла мне, было полным отчетом о судебном процессе над Стюартом Кэмпбеллом.

Той ночью сияли звезды, и было почти тепло. Работала вторая смена, и мы прогулялись к буровой установке, где она сверкала, как рождественская елка, с гирляндами, установленными до платформы бурильщика. Мы говорили о банальностях, тщательно избегая всего, что могло быть расценено как личное. И затем, после паузы, я сказал: ‘Тебе не понравилось в Ванкувере?’

‘Да, я веселился — танцевал и плавал под парусом. Но... ’ Она поколебалась, а затем вздохнула. ‘Каким-то образом это было нереально. Думаю, я утратил способность получать удовольствие.’

‘Значит, ты вернулся, чтобы тебе повезло?’ Она кивнула. ‘ Чтобы снова сбежать?’

‘Чтобы сбежать?’ Она посмотрела на меня, и ее губы были устало поджаты. ‘Нет. Потому что это было единственное место, которое я мог назвать домом. А потом... ’ Она некоторое время шла молча. Наконец она сказала: ‘Тебе обязательно было вот так влеплять Питеру Тревидиану пощечину?’

‘Я должен был доставить оборудование сюда. Это был единственный способ.’

Она ничего не сказала на мгновение. Затем она вздохнула. ‘ Да. Полагаю, да.’

Мы пришли к буровой установке, забрались на платформу и стояли там, наблюдая, как вращается стол и блок медленно опускается вниз, когда сверло вонзается в скалу в двухстах футах под нами. Экран под нами затрясся, и каменная крошка высыпалась из грязи, когда она возвращалась в отстойник. Билл стоял рядом с бурильщиком. ‘Что ты сейчас готовишь?’ Я крикнул ему.

‘Около восьми футов в час’.

Восемь футов в час. Я произвел быстрый подсчет. Примерно двести в день. Тогда через двадцать пять дней — скажем, через месяц — мы должны спуститься к антиклинали?’

Он кивнул. ‘Если мы сможем поддерживать такой темп бурения’.

Мы оставались, пока они не закрылись в полночь. Мы работали двумя командами по четыре человека в десятичасовые смены и закрывались с полуночи до 4 утра. Это было самое большее, что мужчины могли сделать и продолжать в том же духе изо дня в день. Мы с Мальчиком по очереди стояли на страже на платформе. Моисей, действующий как сторожевой пес.

Вскоре мы привыкли к обычной рутине. Один день сменял другой, и каждый был одинаковым, монотонность нарушалась только переменчивой погодой. Июнь перетек в июль, и каждый день к длине бура добавлялось еще два отрезка трубы. Жара в полдень становилась невыносимой, когда светило солнце, а ночи были менее холодными. Снежные бури стали реже, но всякий раз, когда солнце светило в течение всего утра, около полудня над горами поднимались раскаты грома, а затем шел дождь, и гром грохотал над вершинами, и на них обрушивались колющие разряды молний. И все это время росла люцерна, и Королевство было покрыто ковром из люпинов, тигровых лилий и множества других цветов.

И за все это время Тревидиан ни разу не приблизился к нам. Работы на плотине продолжались теперь день и ночь. Однажды мы приехали ночью, чтобы взглянуть на него, и там, где заканчивались земли Кэмпбелла и начинались земли Треви, граница была отмечена толстым забором из колючей проволоки. На подъемнике и на самой плотине была охрана, и у них было оружие и сторожевые собаки.

Ощущение того, что мы отрезаны, постепенно перекрыло все наши другие чувства. Бур мог опускаться все ниже и ниже, неуклонно приближаясь к куполу антиклинали, но у всех нас в головах было ощущение, что мы в ловушке, что мы не в состоянии выбраться. Мы были полностью изолированы в своем собственном мире, радио было нашим единственным контактом с внешним миром. И когда это рухнуло, Королевство окружило нас.

Я бы не возражал за себя. Если бы я был там один, я был бы счастлив. Но мое настроение неизбежно отражалось на настроении других, и все время у меня было странное чувство, что мы все чего-то ждем, что должно произойти. Наша изоляция не была естественной. Фергус не мог игнорировать нас бесконечно. Он не посмел позволить нам построить колодец. И там был Тревидиан. Эта фраза Джин — о пощечине Тревидиану — застряла у меня в голове. Этот человек выжидал своего часа. Я почувствовал это. И Джин тоже. Иногда я заставал ее стоящей, одинокую и уединенную, забыв о своей работе, и смотрящей в сторону плотины.

И затем последовал удар. Это было 4 июля. В то утро Бой уехал, забирая образцы керна, в Винник в Калгари. Погода была плохая, и когда я заступил на вахту в полночь, дул почти штормовой ветер, гнавший перед собой мелкий дождь, который иногда превращался в мокрый снег, иногда в град, а иногда и в снег. На мне было надето практически все, что я мог собрать, потому что ветер дул с востока и было ужасно холодно. Как обычно, со мной был Мозес, а "Люгер" был пристегнут к моему поясу.

Дежурная команда прекратила вытяжные работы, и дрель с грохотом остановилась. Платформа перестала трястись, и внезапно все стихло, за исключением странного воющего звука, издаваемого ветром в стальных стойках платформы. Как только большой дизель draw works остановился, свет выключился, и наступила темнота. Замерцали факелы, а затем мальчики пожелали спокойной ночи и последовали вдоль линии указателей, которые вели обратно к дому ранчо, четыре сгорбленные фигуры на фоне мерцающего света их факелов. Затем завеса мокрого снега скрыла их, и мы с собакой остались одни на пустой платформе платформы.

Переход от шумной деятельности к полной темноте был, я помню, очень внезапным в ту ночь. Огни дамбы были полностью затемнены, и не было даже отвратительного грохота миксеров, чтобы составить мне компанию, поскольку они находились на ветру. Я был один в уединении гор.

Я совершил обычный обход грузовиков, которые были выстроены в различных точках поблизости от буровой установки. Это была обычная проверка, и мой фонарик исследовал не очень пытливо. Было слишком холодно. Собака, я помню, была беспокойной, но то ли потому, что от нее пахло табаком, то ли у нее было предчувствие, то ли просто потому, что ей не нравилась погода, я не могу сказать. Я закончил раунд как можно быстрее, а затем поднялся на платформу. Какое-то время я ходил взад-вперед и, наконец, нашел сравнительно теплое убежище для экипажа - деревянную хижину в задней части платформы, оборудованную скамейкой. Я курил сигареты, время от времени открывая дверь и выглядывая наружу.

В ту ночь время тянулось медленно. Собака продолжала передвигаться. Я пытался успокоить его, но каждый раз, когда он сворачивался калачиком, что-то заставляло его снова встать на ноги!

Было около половины третьего, и я только выглянул, чтобы увидеть, что идет сильный снег. Когда я закрывал дверь, Мозес внезапно склонил голову набок и издал низкое рычание. В следующий момент он прыгнул к двери. Я открыл его, и он прорвался. И в то же мгновение раздался сильный рев пламени, порыв горячего воздуха, который, казалось, отбросил снег и обжег мои глазные яблоки его горячей струей. За этим почти мгновенно последовали еще два последовательных взрыва, которые сотрясли буровую установку и подняли огромные столбы горящего топлива высоко в ночь.

В зловещем свете одного из этих жидких факелов я увидел бегущую фигуру, бесформенный, неузнаваемый комок одежды, направлявшийся к дамбе. А за ним большими скачками шел Моисей. Фигура остановилась, повернулась, и когда Мозес прыгнул, я увидел быстрый удар пистолета, хотя звук его был потерян в окружавшем меня пламени. Собака остановилась в середине прыжка, изогнулась и упала.

Теперь я вытащил пистолет и начал стрелять, опустошая магазин в убегающую фигуру. Затем внезапно пламя, освещавшее его, погасло, и он исчез в красной завесе падающего снега.

Пламя погасло так же внезапно, как и началось. На мгновение я увидел остовы двух танкеров, черные и искореженные на зловещем фоне. А затем довольно внезапно все снова погрузилось во тьму, за исключением нескольких кусочков металла, которые имели тенденцию оставаться раскаленными докрасна. Я поспешил вниз с платформы буровой установки и внизу встретил Мозеса, который с трудом передвигался на трех ногах. В свете фонарика я увидел, что пуля пробила его плечо. У него было сильное кровотечение, и его правая передняя нога не выдерживала веса. Я попытался нащупать, не сломана ли лопатка на плече, но он не позволил мне прикоснуться к ней.

Я быстро обошел оставшиеся машины, чтобы убедиться, что там ничего не тлеет. Струйки дыма все еще поднимались от сгоревших танкеров, но опасности возникновения нового пожара не было. Они уже слегка шипели и дымились, когда снег оседал на их изогнутых металлических каркасах. Затем я поспешил к дому на ранчо, а Мозес следовал за мной, как мог.

Каждое мгновение я ожидал встретить остальных, бегущих к платформе, чтобы узнать, что случилось. Мне казалось невероятным, что они не могли видеть отблески того пламени. И все же, когда я добрался до дома, там было темно. Не было слышно ни звука. Все они крепко спали и пребывали в блаженном неведении о катастрофе. Это была катастрофа; я понял это к тому времени, как преодолел половину расстояния до дома. Нападение было совершено на единственное, что могло остановить нас насмерть.

Без топлива мы не смогли бы бурить. И, как и то, что я взорвал дорогу, это было бы трудно доказать в суде.

Первым человеком, которого я разбудил, была Джин, и я передал Мозеса на ее попечение, избегая встречаться с ней взглядом, когда вкратце рассказал ей, что произошло. Я испугался упрека, который, я знал, должен был быть в ее глазах. Она любила эту собаку. После этого я разбудил Гарри.

Я думаю, что это была одна из самых трудных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать, - сказать Гарри, что два его грузовика пропали и все его топливо. Я знал, что он подумает — что я начал грубые вещи, что я пригласил этот рейд. Он ничего не сказал, когда я закончил, но оделся и вышел в шторм. Я последовал за ним.

Когда он посмотрел на ущерб, он сказал: ‘Что ж, я надеюсь, что страховая компания заплатит, вот и все’. Затем мы вошли в хижину. ‘Сигарета?’ Он протянул пакет мне. Когда мы закурили, он сказал: ‘Я думаю, могло быть и хуже. Вся установка могла исчезнуть.’ Он откинулся назад и закрыл глаза, затягиваясь сигаретой. ‘У нас осталось чуть больше четырех тысяч двухсот. К счастью, вчера резервуар для буровой установки был заполнен. В нем, наверное, галлонов двести или около того. Это сведет нас примерно к четырем тысячам пятистам. Если повезет, нам понадобится всего лишь еще семьсот галлонов — скажем, тысяча.’ Он разговаривал сам с собой, но теперь он открыл глаза и посмотрел на меня. ‘Есть идеи, как мы доставим сюда тысячу галлонов топлива?’

‘Нам придется привезти его по пони-тропе", - сказал я.

‘Хммм. Двадцать галлонов на пони; это означает пятьдесят пони. Знаешь, где можно раздобыть пятьдесят пони? Это обойдется примерно в доллар за галлон. Это тысяча баксов, и я на мели. Можете ли вы собрать тысячу долларов?’

Я ничего не мог сказать. Его крупная фигура выглядела помятой и уставшей. Час спустя заступила утренняя смена. Они стояли и смотрели на развороченные грузовики, разговаривая низким взволнованным шепотом. ‘Ну, чего ты ждешь?’ Гарри кричал на них. ‘Заводи буровую установку’.

Он остался с ними, а я медленно пошел обратно к дому на ранчо, слыша позади себя стук бура, прекрасно сознавая, что они могут продолжать бурение чуть больше недели, а затем нам придется закрыться.

Джин все еще была на ногах, когда я, пошатываясь, устало вошел. ‘Как Моисей?’ - Спросила я, снимая мокрую одежду.

"С ним все будет в порядке", - сказала она и прошла на кухню. Она вернулась с кружкой чая. ‘Выпей это", - сказала она.

"А как насчет Моисея?’ Сказал я, беря кружку. "С его плечом все в порядке?’

‘Кость не сломана, если ты это имеешь в виду. Это всего лишь поверхностная рана. С ним все будет в порядке.’

Я допил чай и плюхнулся в кресло. Она принесла поленья и раздула огонь, превратив его в пламя. ‘Голоден?’

Я кивнул. А потом я заснул, и ей пришлось разбудить меня, когда она принесла тарелку бекона и жареной картошки. Она села напротив меня, наблюдая за тем, как я начал есть. Вошел Мозес, двигаясь натянуто, и сел рядом со мной, облизывая мою руку так сильно, как будто хотел сказать: "Прости, что я не достал этого ублюдка для тебя’. Я смотрела вниз, лаская его голову. А потом я отдал ему тарелку с едой. Внезапно мне не захотелось есть. Вместо этого я закурил сигарету и наблюдал за собакой, пока она убирала с тарелки.

Раздался сухой всхлип, и я посмотрел через стол, чтобы увидеть, что Джин смотрит на меня со слезами на глазах. Она быстро повернулась, когда наши глаза встретились, и вышла на кухню. Я поднялся на ноги и подошел к окну. Снегопад прекратился. Забрезжил рассвет, и клочья рваных облаков поднимались и рассеивались. Даже пока я наблюдал, тучи расступились над ликом Соломонова Суда. Я пошел в сарай, где я спал, собрал свои вещи и отнес их в конюшню. Когда я седлал лошадь, вошла Джин. ‘Что ты собираешься делать?’ - спросила она.

‘Свяжись с Джонни", - сказал я. ‘Посмотрим, не соберет ли он топливо для меня’.

‘Ты идешь один?’

‘ Да.’

Она поколебалась, а затем вернулась в дом. Однако, прежде чем я закончил седлать, она вернулась, одетая для похода. ‘В чем идея?’ Я сказал. ‘Тебе нет смысла идти со мной’.

Она ничего не сказала, но достала свой пинто и набросила на него седло. Я пытался отговорить ее, но все, что она сказала, было: "Ты не в том состоянии, чтобы идти ко дну в одиночку’.

"А как насчет Моисея?’

"С Моисеем все будет в порядке. И мальчики могут готовить сами в течение дня или около того.’

Что-то в выражении ее лица предупредило меня не спорить с ней. У меня было неприятное чувство, что ее приход со мной был неизбежен, необходимая часть будущего. Я нацарапал записку для Гарри, оставил ее на столе в гостиной, а затем мы поехали вверх по склону горы. В лесу было тихо, тишина, которая была полна ноющего, влажного холода. И когда мы вышли, туман снова сгустился. Мы ехали в тишине, заставляя упирающихся лошадей двигаться вперед. Временами нам приходилось вести их, особенно вблизи вершины, где туман замерзал и покрывал камни тонким слоем льда. Затем внезапно на наши лица повеяло ветром, и белые миазмы тумана начали беспокойно кружиться. Появилась брешь, мелькнуло Королевство и платформа с двумя сгоревшими грузовиками, а затем, как будто был поднят экран, внезапно стал виден весь горный склон, и там была Седловина, а за ней более близкий пик Суда Соломона.

Нам повезло, что туман действительно рассеялся, потому что тропа через седловину была нелегкой, и местами по ней было трудно следовать. Это тоже было опасно, потому что небольшое отклонение на вершине приводило к краю отвесного обрыва в несколько сотен футов. Возможно, тот факт, что я описал несколько поездок, совершенных по этому маршруту, создаст впечатление, что это было просто. При хороших погодных условиях это, безусловно, было бы правдой. Но это Скалистые горы, и хотя они не особенно высоки, огромная масса гор вместе с широкими колебаниями климатических условий, особенно влажности, между побережьем и прериями на востоке, делает их очень ненадежными в отношении погоды и подверженными большим экстремальным условиям. На этой высоте, например, нет ни одного месяца в году, когда не шел бы снег, и штормы могут обрушиться на путешественника с поразительной быстротой, если он недостаточно высоко, чтобы беспрепятственно любоваться небом.

Выехав так рано, мы снова спустились в лес еще до десяти. Джин настояла на отдыхе здесь, и мы сели на валежник и съели печенье и сыр, которые она предусмотрительно положила в свой рюкзак. Я был очень уставшим после бессонной ночи и крайне подавленным. Мы еще не пробурили достаточно глубоко, чтобы я мог почувствовать какое-либо волнение, присущее бурению, когда долото приближается к вероятному участку залегания нефти. Без топлива успех был таким же отдаленным, как и всегда, и я проклинал себя за то, что не предусмотрел наиболее вероятные способы, с помощью которых Тревидиан отомстит нам.

‘Что ты планируешь делать, когда мы спустимся в долину?’ Внезапно спросила Джин.

Я посмотрел на нее с удивлением. ‘Позвони Джонни", - сказал я. ‘Я всегда могу связаться с ним через Джеффа’.

‘Откуда ты собираешься звонить?’

‘Золотой теленок, конечно. Мак будет... ’ Тут я замолчал, потому что она смеялась надо мной. Это был неестественный смех. Это было наполовину горько, наполовину презрительно. ‘В чем дело?’

"Неужели ты не понимаешь, что ты сделал, когда взорвал дорогу в Тандер-Вэлли?" Тебя бы разнесло в пух и прах, если бы ты сейчас зашел в "Come Lucky".’

‘Кто по—тревидиански?’ Я спросил.

‘Конечно, нет. Клянусь парнями, которых ты одурачил. Ты действительно попросил кого-то из них помочь тебе погрузить грузовики на подъемник, не так ли?’ Я кивнул. ‘Тревидиан был довольно саркастичен, когда бросил их на угли за то, что они были такими придурками. Если кто-нибудь из этих парней дотронется до тебя... ’ Она пожала плечами. Вот почему я приехал в Королевство, чтобы помешать тебе подвергнуться жестокому избиению.’

‘Что-то вроде няньки, да?’ Я внезапно почувствовал сильную злость. Какое право имела эта девушка вести себя так, как будто она была ответственна за меня? ‘Жаль, что тебя не было рядом прошлой ночью. Ты мог бы спасти меня от того, чтобы выставить себя дураком, что было бы более уместно.’

‘Тебе придется съездить в Кейтли и позвонить оттуда", - тихо сказала она.

‘Я ничего подобного не сделаю’. Я резко поднялся на ноги и подошел к своей лошади. "Ближайший телефон находится в "Золотом тельце", и именно туда я и направляюсь’.

Она не пыталась спорить. Она просто пожала плечами и вскочила в седло. ‘Я соберу осколки", - сказала она.

Светило солнце, когда мы поднимались на холм, чтобы встретить Удачу. Дверь кабинета Тревидиана была открыта. Должно быть, он увидел, что мы приближаемся, потому что, когда мы поравнялись, он подошел к двери и стоял там, наблюдая за нами, прислонившись к косяку и покуривая сигару. Его кожа была цвета красного дерева на фоне белой нейлоновой рубашки, и он носил алые подтяжки. Мы не обменялись ни словом, но краем глаза я видела, что он улыбается. Я задавался вопросом, как долго он сидел за своим столом с открытой дверью, наблюдая, как я спускаюсь по тропинке из Королевства.

Мы никого не встретили на залитой солнцем улице. Место казалось мертвым, как будто все население работало на плотине. Мы привязали наших лошадей к перилам отеля, и Джин повела меня через черный ход. Полин уставилась на нас, когда мы вошли, а затем раздался скрип отодвигаемого стула, и Джеймс Макклеллан устремился ко мне, его лицо исказилось от внезапного гнева. ‘Я давно хотел перекинуться с тобой парой слов, Уэзерл’. Его кулаки были сжаты. Его глаза были холодными, а челюсть уродливо сжата.

Оставалось сделать только одно. ‘Это вы или Тревидиан — или вы оба — подожгли наши грузовики прошлой ночью?’

Он остановился как вкопанный. ‘Что это? Ты пытаешься что-то замахнуть на...

‘Я ничего на тебя не вешаю", - сказал я. ‘Я просто спрашиваю тебя, Макклеллан — ты был в этом замешан?’

‘В чем замешан?’ Он остановился. Полин держала его за руку. Ее лицо было белым. Они оба уставились на меня.

Сгорело около двух тысяч галлонов топлива и два грузовика. Раздались выстрелы. Тебе чертовски повезло, что пострадала всего лишь собака.’ Я повернулся к офису. ‘Не возражаешь, если я воспользуюсь телефоном?’

‘Ты сам навлек это на себя", - сказал он. ‘Если ты позвонишь в полицию, тогда Тревидиан сообщит о случившемся ...’

‘ Я не буду звонить в полицию, ’ бросил я через плечо. ‘Я звоню, чтобы мне добавили топлива’.

Офис был пуст. Я взялся за телефон и сделал личный звонок Джеффу Харту в Джаспере. Затем я сидел там, ожидая, чувствуя, как ко мне подкрадывается сон, пытаясь не дать себе уснуть. Я услышал голоса на кухне, а затем хлопнула дверь, и все стихло. Полчаса спустя мне позвонили, и я объяснил Джеффу Харту, что произошло. Он не мог уйти сам, но он разговаривал с Джонни и перезванивал мне вечером.

Тогда я вышел на кухню. Оно было пустым. Я сел в кресло у плиты и отправился спать. Это Полин разбудила меня. Она приготовила мне кофе, и меня ждала тарелка с беконом и яйцами. ‘Тебе не следовало беспокоиться", - сонно пробормотала я.

‘Это не проблема’.

‘ Где Джин? - спросил я.

Уголки ее рта опустились, и она слегка пожала плечами — очень латиноамериканский жест. ‘Я думаю, она с мисс Гаррет’. Она подошла и села рядом со мной, пока я ел, наблюдая за мной своими большими темными глазами. ‘Ты выглядишь усталой’.

"Я устал", - сказал я. ‘Я не спал всю ночь’.

Она медленно, понимающе кивнула.

‘Джин рассказала тебе, что произошло?’

‘Oui. Мне очень жаль.’ Она улыбнулась, сверкнув белыми зубами. ‘Мне также жаль, что ты не остаешься. Но это опасно для тебя.’

‘Мне придется остаться до вечера. Я жду звонка.’

‘Нет, нет. Говорю вам, это опасно.’

Я посмотрел на нее, мной овладело чувство разочарования и раздражения. ‘Еще одна нянька, да?’

‘Пожалуйста?’

‘Это не имеет значения’.

Затем вошла Джин. ‘Мы должны идти сейчас, Брюс. Из барака выходят какие-то мужчины. Я думаю, их послал Тревидиан.’

Я объяснил насчет телефонного звонка. Но все, что она сказала, было: ‘Ты хочешь, чтобы тебя избили?’

‘Ты думаешь, я не гожусь в драку?’

Она немного поколебалась. ‘Ты был болен’, - сказала она. ‘Я не думаю, что ты очень сильный’. Она, должно быть, догадалась, о чем я подумал, потому что добавила: "То, как ты обошелся с Джимми, с ними не сработает’.

Она, конечно, была права, но выглядеть трусихой шло вразрез с характером. И все же это не принесло бы никакой пользы. Я неохотно поднялся на ноги. Полин внезапно коснулась моей руки. ‘Я отвечу на твой звонок вместо тебя, если хочешь’.

‘Это любезно с твоей стороны, Полин", - сказала Джин.

Я колебался, чувствуя себя пойманным в паутину женского мира, чувствуя себя скунсом. ‘Хорошо", - сказал я и сказал ей то, что хотел сказать. "Если он сможет приехать, договорись, где я смогу с ним встретиться. Понятно?’

Она кивнула, улыбаясь. ‘Ладно. Я оставлю для вас сообщение у мисс Гаррет.’

Я поблагодарил ее, и мы вышли через черный ход и обогнули дом, чтобы забрать наших лошадей. По улице приближалось около дюжины мужчин, грубоватого вида компания, возглавляемая мужчиной, которого я узнал, человеком, который был на страже у подъемника в ночь, когда мы перегоняли оборудование в Королевство. Он был маленьким парнем с кривыми ногами и злобным лицом. Он был напуган, когда я видел его раньше, но теперь, при поддержке людей, стоящих за ним, у него был самоуверенный вид. ‘Это он’, - прокричал он. ‘Вот ублюдок’. И он побежал к нам. Остальные последовали за ним по пятам, и они были почти на нас, когда мы распрягли наших пони и вскочили в. седло. Я пустил свое животное легким галопом, и мы бок о бок проехали через них. Но когда я проходил мимо, парень выкрикнул замечание. Это было нацелено не на меня. Это было нацелено на Джин. Это было всего лишь одно слово, и, не задумываясь, я натянул поводья и развернулся. Я мельком заметил, как краска вспыхнула на лице Джин, когда она позвала меня ехать дальше.

Теперь вся их компания смеялась и, таким образом, приободрила маленькую кривоногую свинью, которая крикнула. "Почему ты держишь ее всю при себе?" Почему бы тебе не позволить ей навещать нас - скажем, поочередно ночью?’ Он злобно посмотрел на Джин, а затем позволил своему грязному языку разразиться дальнейшими и более подробными оскорблениями.

Я не знаю, что на меня нашло. Я не чувствовал себя так годами — это чувство, когда меня захлестывает красное пятно ярости. Я направил свою лошадь к нему. ‘Скажи это еще раз", - сказал я. Все, что произошло за последние двенадцать часов, казалось, сконцентрировалось в одной жалкой фигурке. Я видел, как грузовики расцветают в пламени, как стреляет пистолет, когда он был разряжен в собаку, выражение усталой покорности на лице Гарри Кифа. Мужчина колебался, оглядываясь на своих товарищей, а затем, с внезапной свирепостью, рожденной стадом, он снова попробовал одними губами произнести это слово.

Я вонзил пятки в ребра моей лошади и поехал прямо на него. Я увидел, как он упал назад, на мгновение потеряв равновесие, и когда лошадь встала на дыбы, я выбросился из седла, схватившись за его горло, когда мои руки сомкнулись вокруг него. Мы упали на уличную грязь, и я почувствовала его горячее дыхание на своем лице, когда оно с хрипом вырывалось из его легких. Затем чьи-то руки потянулись ко мне, сжимая мои руки, выворачивая меня назад и прижимая к гравию. Пальцы схватили меня за волосы, и когда мой череп ударился о твердую землю, я увидел полдюжины лиц, тяжело дышащих и потных, склонившихся надо мной.

А затем раздался резкий треск взрыва, и что-то взвыло из пыли. Лица отвернулись, и когда я сел, я увидел Джин, сидящую рядом с моей лошадью, в ее руке дымился "Люгер", который был в моей седельной сумке. И ее лицо было спокойным и решительным. Она держала уродливое оружие так, как будто оно было частью ее самой, как будто стрельба была такой же естественной, как ходьба или верховая езда. Мужчины тоже это увидели, и они неуверенно сбились в кучу, их лица были неестественно бледными, их глаза озирались по сторонам в поисках места, куда можно было бы убежать. "С тобой все в порядке, Брюс?’

‘Да", - сказал я, с трудом поднимаясь на ноги.

‘Тогда садись на свою лошадь’.

Она направила свой пистолет на группу людей, стоящих там на улице. ‘Теперь возвращайся к Тревидиану. И скажи ему, что в следующий раз, когда он попытается застрелить мою собаку, я убью его.’

Она сунула автоматический пистолет обратно в мою седельную сумку, и в тишине мы развернулись и поехали вниз по улице из Come Lucky. Долгое время я не мог заставить себя заговорить. Только когда мы достигли поляны над бродом и спешились, мне удалось поблагодарить ее. Это была не гордость или что-то в этом роде. Просто я мельком увидел другую сторону Джин, ту сторону, которую она пыталась забыть.

Она посмотрела на меня, а затем сказала с кривой улыбкой: ‘Возможно, я должна поблагодарить тебя — за то, что ты ворвался, как школьник, всего лишь из-за слова’. То, как она выразилась, причинило боль, особенно потому, что я был в замешательстве относительно своих мотивов, но в ее глазах была мягкость, и я отпустил это. ‘Как ты узнал, что пистолет был в моей седельной сумке?’

‘Я почувствовал это там, когда мы остановились по пути вниз. Отчасти поэтому я и пришел. Я боялась, что ты можешь... ’ Она поколебалась, а затем отвернулась. ‘Я не совсем понимаю тебя, Брюс. Ты не предсказуем, как большинство людей.’ Она развернулась и посмотрела на меня. ‘Почему ты не сдался, когда обнаружил, что столкнулся с большой компанией?’ И когда я не ответил, она сказала: ‘Это не было невежеством, не так ли? Ты знал, с чем столкнешься?’

‘Да, я знал", - сказал я, опускаясь на теплую траву.

‘Тогда почему ты продолжал?’

‘Почему ты вернулся, чтобы стать Счастливым — в Королевство?’

Она подошла и села рядом со мной, жуя травинку. Последовало долгое молчание, а затем она сказала: ‘Не пора ли нам разобраться во всем вместе?’

‘Почему ты убегал, а затем внезапно повернулся лицом к жизни — почему я отказался отказаться от безнадежного проекта? Может быть.’ Но я знал, что не могу сказать ей правду. Я знал, что должен погасить эту растущую близость. И все же я спросил, почти непроизвольно: ‘Почему ты оставил мне этот пистолет?’

‘Я подумал, что тебе это может понадобиться’.

Я посмотрел на нее, зная, что это не было настоящей причиной. Она тоже это знала, потому что протянула руку. ‘Просто оставь все как есть, Брюс. Послание заключено в самом оружии. Вы знаете, в чем заключается это послание, так же хорошо, как и я. Ты знаешь правду о моем отце, почему я должна была вернуться и увидеть Стюарта. Ты знаешь это, не так ли?’ Я кивнул. ‘Тогда, пожалуйста, оставь все как есть. Давай не будем говорить об этом, никогда больше.’

‘Мне жаль’, - сказал я.

‘Нет, тут не за что извиняться’. Ее голос был очень тихим, но довольно твердым — в нем совсем не было дрожи, никакого сожаления. ‘Он умер так, как должен умереть мужчина — сражаясь за то, во что верил. Он был наполовину французом, вы знаете — и когда дело дошло до беды, он обнаружил, что любит Францию больше, чем деньги, больше, чем саму жизнь.’

Затем она встала и ушла. И я откинулся на траву, закрыл глаза и мгновенно уснул. Было холодно, когда она разбудила меня, и долина была погружена в глубокую тень. Мы съели несколько оставшихся бисквитов, а затем, когда наступила ночь, стреножили лошадей и срезали путь через дорогу и по склону холма. Мы сделали крюк и вошли в Come Lucky сверху. Две мисс Гарретс приветствовали нас, затаив дыхание от волнения. Они слышали, что произошло тем утром, и для них наше ночное прибытие, ощущение, что они прячут нас от банды нечестивых людей, было чисто викторианским мелодрама. Сара Гаррет была особенно взволнована, она говорила шепотом, на ее щеках горел румянец, а в глазах горел блеск. Мисс Рут Гаррет была более практичной, несколько раз проверяла, запирается ли дверь на засов, приносила нам еду и кофе и отчаянно пыталась сохранить отчужденный, будничный вид. Я нашел все это немного нелепым, скорее похожим на игру — и все же реальность этого была здесь, в нашей потребности в месте для ночлега, в двух сгоревших грузовиках в Королевстве.

Вскоре после нашей трапезы, когда мы сидели и пили кофе, приехала Полин. Джонни должен был встретиться со мной в "150 Mile House" завтра вечером или, если он не сможет прийти, на следующее утро. У нее были и другие новости. В "Золотом тельце" появился незнакомец. Он не был рыбаком, и он был занят, угощая Мака напитками и расспрашивая его о нашей деятельности в Королевстве. Визит мальчика в Калгари и Эдмонтон, очевидно, приносил плоды.

Той ночью я спал в викторианском великолепии пуховой перины. Это была комната Сары Гаррет. Она переехала к своей сестре на ночь. Это была небольшая комната, заставленная тяжелой расписной мебелью, с мраморной каминной полкой и туалетным столиком, заваленным фарфоровыми безделушками. Кровать была сделана из тяжелого железа, украшенного латунью. Долгое время я лежал без сна, глядя на звезды, ощущая запах комнаты, который вернул меня в детство — это была смесь лаванды, крахмала и кружев. Мой разум был занят, снова и снова обдумывая возможности доставки необходимого топлива в Королевство. И затем, когда я уже засыпал, я услышал, как открывается дверь. В комнату тихо вошла фигура и встала рядом с моей кроватью, глядя на меня сверху вниз.

Это была Сара Гаррет. Я мог видеть только крошечный контур ее головы на фоне окна. ‘Ты не спишь?’ - спросила она. Ее голос слегка дрожал.

‘Да", - сказал я.

‘Тогда зажги свечу, пожалуйста’.

Я встал с кровати, завернулся в одеяло и нашел свою зажигалку. Когда слабый свет свечи осветил комнату, я повернулся к ней, задаваясь вопросом, почему она здесь, что толкнуло ее на эту ночную выходку. Она взяла у меня подсвечник, ее рука дрожала, и на нее пролился жир. ‘Я хочу тебе кое-что показать", - сказала она.

Она подошла к большому сундуку в углу. Это была одна из тех великолепных вещей, обтянутых кожей, с изогнутым верхом. Раздался звон ключей, а затем она открыла его и подняла крышку. Там было полно одежды, и запах лаванды и нафталиновых шариков был очень сильным. ‘Не могли бы вы убрать поднос, пожалуйста?’

Я сделал, как она просила. Под ним было больше одежды. Ее суставы слегка скрипнули, когда она наклонилась и начала вытаскивать их. Платья из атласа и шелка грудой лежали на полу, красивые ночные рубашки с кружевной каймой, пеньюар, похожий на что-то из "Мадам Баттерфляй", зонтик, расписные веера из слоновой кости, ожерелья из оникса и янтаря, покрывало тончайшей вышивки.

Наконец багажник был пуст. Дрожащими пальцами она ощупала края. Раздался щелчок, и дно сдвинулось. Тогда она забрала у меня свечу. ‘Подними это, пожалуйста’.

Фальшивое дно этого сундука было стальным и довольно тяжелым. А под ним были аккуратные маленькие жестяные коробочки. Она подняла крышку одного из них. Оно было наполнено золотыми монетами. Там было несколько золотых слитков, завернутых в папиросную бумагу, и еще одна коробка содержала золотую пыль. В последнем, которое она открыла, было несколько украшений. ‘Я никогда никому этого не показывала", - сказала она.

‘Зачем ты мне это показал?’ Я спросил.

Она посмотрела на меня. В руке у нее была брошь. Оно было золотым, усыпанным аметистами, и аметисты соответствовали цвету ее глаз, и оба одинаково ярко блестели в свете свечей. ‘Это было мое любимое’.

‘Зачем ты показал мне все это?’ Я спросил снова.

Она вздохнула и вернула брошь на место. Затем она подала мне знак заменить фальшивое дно. Она открыла потайную защелку, зафиксировав ее на нужном месте, а затем вернула одежду в сундук. Когда крышка, наконец, была опущена и заперта, она заставила себя подняться на ноги. Она тихо плакала и вытирала глаза кружевным платочком. ‘Это все, что у меня осталось от моего отца", - сказала она, ее голос слегка дрожал. ‘Он добился этого в шахте "Come Lucky", и когда он умер, это была моя доля. Конечно, было нечто большее, но мы должны были жить.’

‘Ты хочешь сказать, что именно так он оставил тебе свои деньги?’

Она кивнула. ‘ Да. Он не верил в банки и подобные современные инновации. Ему нравилось смотреть на то, что он создал. Моя сестра... ’ Она вздохнула и деликатно высморкалась. ‘Моя сестра думала, что она знает лучше. Она была помолвлена с мужчиной в Ванкувере, и он вложил деньги ради нее. Она потеряла все это. Акции оказались никуда не годными.’

- А ее жених? - спросил я.

Она слегка пожала плечами. ‘Этот человек тоже был никуда не годен’.

‘Зачем ты мне это рассказал? Почему ты показал мне, где ты хранишь свои деньги?’

Она пристально посмотрела на меня на мгновение, а затем одарила меня красивой легкой улыбкой. ‘Потому что ты мне нравишься’, - сказала она. ‘Когда—то у меня был друг. Он был очень похож на тебя. Шотландец. Но он уже был женат.’ Она поднялась на ноги. ‘Я должен идти сейчас. Я не хочу, чтобы моя сестра знала, что я сделала что-то настолько неприличное, как посещение мужчины в его спальне. ’ Ее глаза сверкнули, глядя на меня. И затем она коснулась моей руки. ‘Теперь я пожилая леди. В моей жизни было очень мало. Вы помните притчу о талантах? Теперь, когда я состарился, я вижу, что слишком мало использовал деньги, которые дал мне мой отец. Джин рассказала нам, что произошло в Королевстве. Я хотел бы, чтобы вы знали, что вам не нужно беспокоиться о деньгах. Тебе нужно только спросить...

‘ Я не мог бы... ’ начал я, но она заставила меня замолчать.

‘Не говори глупостей. Для меня это бесполезно, и я хотел бы помочь.’ Она поколебалась, а затем улыбнулась. ‘Стюарт Кэмпбелл был другом, о котором я говорил. Теперь, возможно, вы понимаете. Спокойной ночи.’

Я смотрел ей вслед, когда она выходила, а затем сел на кровать, уставившись на старый кожаный сундук с сильным желанием заплакать. Я до сих пор помню каждую деталь того визита Сары Гаррет и дорожу им как одним из самых прекрасных воспоминаний, которые у меня остались.

Через несколько часов я уехал. В доме было тихо, и, когда я шел вниз через лачуги Come Lucky, небо только начинало бледнеть над Судом Соломоновым. Я шел вдоль берега озера и ждал грузовик, который спускался с горного лагеря. Это довезло меня до Гидравлики, а оттуда я добрался на лесовозе до 150 Mile House. Джин должна была забрать мою лошадь обратно в Королевство, и теперь, когда я был предоставлен сам себе, я обнаружил, что мной овладевает депрессия.

Но когда появился Джонни, все было по-другому. Он пришел с парой американцев. Они были в отпуске и рассматривали все это как игру, часть удовольствия от пребывания в Скалистых горах вдали от своих офисов в Чикаго. Как только они узнали о ситуации, они связались по телефону с целым списком фермеров вдоль долины. Но вскоре мы обнаружили, что, хотя лошадей было легко нанять, было трудно получить их в комплекте со снаряжением. Фермы были разбросаны по всему миру, и прошла большая часть недели, прежде чем у нас было в общей сложности двадцать шесть животных со снаряжением, пойманных в кораллах на ферме в нескольких милях к западу от озера Бивер-Дам.

15 июля мы перевезли их ко входу в Тандер-Крик, а на следующее утро, как и договаривались, встретились с транспортным средством, перевозящим наши контейнеры. Нам потребовалось более 24 часов, чтобы доставить первые 500 галлонов в Королевство. Каждые четыре часа мы разгружаем животных и даем им отдохнуть. Это была непосильная работа, а погода была плохой с несколькими грозами и густым туманом на склонах седловины. Без Джонни мне следовало бы повернуть назад, но он, казалось, мог учуять след сквозь туман и ослепляющий град. И люди, которые нанимали его, чтобы показать им Скалистые горы, были в приподнятом настроении, всегда ожидая худших условий, с которыми мы действительно столкнулись, очевидно, были очень рады совместить удовольствие с настоящей работой на свежем воздухе.

Атмосфера, когда мы спустились в Королевство, была напряженной и возбужденной. Вся компания вышла нас встречать. Буровая установка прекратила бурение три дня назад из-за нехватки топлива, и Джин сказала мне впоследствии, что, если бы я не появился вовремя, Гарри попросил бы Тревидиана спустить буровую установку. Время для него было на исходе. Но как раз перед нашим прибытием сюда въехал имперский разведчик нефти. Это признание со стороны внешнего мира немного подняло их настроение, а с прибытием топлива и очередным запуском буровой установки энтузиазму внезапно не было предела.

Два дня спустя мы вчетвером привезли еще 500 галлонов. Теперь у нас было достаточно топлива, чтобы при нынешних темпах бурения подняться почти на шесть тысяч футов. В то время, когда они снова запустили установку, они были на скорости четыре тысячи шестьсот и делали более двенадцати футов в час по мягкой породе. К тому времени, как мы загрузили вторую партию топлива, они преодолели отметку в пять тысяч и набрали обороты.

Я помню, как Джонни стоял перед буровой установкой в тот день, когда он и двое его американцев спускали вьючных животных. ‘Я бы точно хотел остаться здесь, Брюс", - сказал он. Он тоже был захвачен настроением возбуждения. В то утро прибыл мальчик, и с ним был репортер из "Калгари трибюн". Пять тысяч пятьсот футов было уровнем, на котором они ожидали достичь антиклинали, и надо мной все время висело знание, что мы собираемся найти там не нефть, а выступ вулканической породы, который остановил Кэмпбелла номер один. Я не мог никому рассказать об этом. Мне просто нужно было собраться с духом, чтобы побороть чувство поражения, когда оно пришло.

‘Масло не слишком по твоей части, не так ли, Джонни?’ Сказала Джин.

Он ухмыльнулся. ‘Думаю, что нет. Но мне нужно знать, что мы должны написать на надгробии старого Кэмпбелла.’

‘Просто процитируй его слова: “В Скалистых горах есть нефть”, - сказал Гарри. ‘Этого будет достаточно’.

Все засмеялись. Это был тонкий, лихорадочный звук на фоне грохота дрели, и я подумал о могиле, которую я нашел за домом на ранчо, и о том, что все они оказались здесь из-за него. Теперь они были довольно взвинчены, и их оптимизм имел лихорадочное скрытое течение, которое не было здоровым.

Шли дни, ожидание становилось почти невыносимым. Сначала были тревожные расспросы, когда каждая смена заканчивала дежурство, но по мере приближения конца июля настроение менялось, и мы просто смотрели на заканчивающуюся смену, не желая выражать свой интерес, одного взгляда на их лица было достаточно, чтобы сказать нам, что никаких новых событий не произошло. Ожидание было невыносимым, и в лагере постепенно воцарилось подавленное настроение. Мы бурили кварцит и продвигались медленнее, чем надеялись. Время было против нас. С каждым днем бурения наши запасы топлива истощались. А тем временем плотина неуклонно приближалась к завершению. Иногда по вечерам мы с Джин подъезжали к скальному выступу и смотрели на работу. Уже к первой неделе августа оставалось завершить лишь небольшой участок, и инженеры работали над установкой шлюзов и загонов. С более высокого склона горы мы могли видеть, что работы на электростанции рядом с горкой также начались. Некоторые из буровой бригады связались с мужчинами, работающими на плотине, у которых они смогли приобрести сигареты по завышенной цене, и от них они узнали , что дата завершения была назначена на 20 августа. Что еще хуже, компания Ларсена планировала немедленно начать затопление, чтобы накопить достаточный напор воды для запуска опытной установки в течение зимы.

В начале августа мы приближались к пяти тысячам пятистам, и Гарри начинал беспокоиться. Как и его команда. Они были в Королевстве почти два месяца. Черенки, очищенные от грязи, когда она стекала обратно в выгребную яму, показали нам, что они все еще находятся в метаморфической породе. На сайте больше не было шуток. Никто много не говорил. Четверо парней открыли школу покера. Я пытался разогнать это, но им ничего другого не оставалось. У них не было ни выпивки, ни женщин, и они были сыты по горло.

Случилось неизбежное. Произошла драка, и один из них, парень по имени Вири Доддс, получил перелом пальца во время розыгрыша. Ему повезло, что ему не оторвало руку, потому что его отбросило прямо на стальной трос, который поднимал блок перемещения. Джин исправила это, как могла, но она не могла исправить атмосферу лагеря — она была очень напряженной.

Сразу после девяти утра 5 августа они вытащили трубку, как они все надеялись, в последний раз. Глубина составляла пять тысяч четыреста девяносто футов. Они все были внизу, на платформе, и ждали. Они прождали там все утро, наблюдая, как стебель скорби медленно проходит через проигрыватель, и я стоял там вместе с ними, чувствуя тошноту от дурных предчувствий. В два пятнадцать они снова вытащили трубку. Был проложен еще один шестидесятифутовый отрезок трубы, и снова началось бурение, секция за секцией. Глубина теперь составляла пять тысяч пятьсот пятьдесят футов. Те, кто не был на смене, вернулись в дом на ранчо. Мы немного поели, и во время трапезы воцарилось напряженное молчание.

Наконец я больше не мог выносить неизвестности. Я нарисовал Гарри с одной стороны. ‘Предположим, мы врежемся в антиклиналь не совсем там, где рассчитываем", - сказал я. ‘На какую глубину вы готовы пробурить скважину?’

‘Я не знаю’, - сказал он. ‘Мальчики становятся беспокойными’.

‘Вы дадите ему запас в две тысячи футов?’

‘Две тысячи!’ Он уставился на меня, как на сумасшедшую. Это почти двухнедельная тренировка. Это привело бы нас прямо к дате завершения строительства плотины. В любом случае, у нас нет топлива.’

‘Я могу собрать еще кое-что’.

Он посмотрел на меня, его глаза сузились. ‘У тебя что-то на уме. Что это?’

‘Я просто хочу знать, на какую погрешность вы готовы это допустить’.

Он поколебался, а затем сказал: ‘Хорошо, я расскажу тебе. Я буду бурить, пока мы не исчерпаем топливо, которое уже здесь. Осталось еще четыре дня. Это займет у нас более шести тысяч.’

‘Вы должны дать больший запас, чем этот", - сказал я.

Тогда он схватил меня за руку. ‘Смотри сюда, Брюс. Парни бы этого не потерпели.’

‘Ради бога’, - сказал я. ‘Ты буришь здесь уже два месяца. Ты собираешься бросить все эти усилия ради еще двух недель?’

‘И рисковать потерять свое снаряжение, когда они затопят это место? Боже правый, чувак, ты, кажется, не понимаешь, что у всех нас было примерно столько, сколько мы можем вынести. Я потерял два грузовика; ни буровая установка, ни кто-либо из парней не зарабатывают себе на жизнь. Если мы не подведем колодец...’

Затем он остановился, потому что дверь распахнулась и вошел Клиф Линди, сменный бурильщик. В его глазах был дикий взгляд. - В чем дело, Клиф? - спросил я. - Спросил Гарри.

‘Мы в новой стране’, - сказал он.

‘Антиклиналь?’

Но я знал, что это не антиклиналь. Его лицо, все его поведение сказали мне, что это был момент, которого я боялся. Они достигли порога.

‘Мы добрались до породы твердой, как гранит, и за час бурения мы немного износились’. Он схватил Гарри за руку. ‘Ради бога, - сказал он, - давайте убираться отсюда к чертовой матери, пока мы все не разорились’.

‘Сколько ты заработал за последний час?’ - Спросил Гарри.

‘Два фута. Ребята хотят знать, должны ли мы прекратить бурение?’

Гарри ничего не сказал. Он просто стоял там, глядя на меня, ожидая увидеть, что я собираюсь сказать.

‘Ты просто выбрасываешь хорошие детали и зря изнашиваешь свое снаряжение", - взволнованно сказал Клиф.

‘Что ты скажешь, Брюс?’ - Спросил Гарри.

‘Это та же самая формация, которая остановила канатную установку Кэмпбелла. Если ты пройдешь через это...’

"Со скоростью два фута в час", - сказал Клиф со слегка дрожащим смехом. ‘Мы могли бы месяц разбираться с этим’. Он повернулся к Гарри. ‘Мальчики этого больше не потерпят. Я тоже не буду, Гарри. Я не против рискнуть парой месяцев ради шанса заработать большие деньги. Но теперь мы чертовски хорошо знаем, что мы не собираемся привлекать ...

‘Откуда ты знаешь?’ Я вмешиваюсь.

Он рассмеялся. ‘Иди и спроси мальчика. Ты спроси его, что он думает по этому поводу. Только ты его не найдешь, не здесь, в окрестностях лагеря. Он уехал в горы, чтобы поразмышлять над безрассудством Кэмпбелла — и своим собственным. Он думал, что когда страна изменится, мы опустимся до антиклинали. Он не ожидал, что заберется в огненную страну так глубоко.’ Его пальцы впились в мою плоть, когда он схватил меня за руку. ‘Если хотите знать мое мнение, мальчик Блейден недостаточно разбирается в геофизике, чтобы наметить сусликовую нору. Что касается Винника, черт возьми, разве это не очевидно? Его офис находится прямо по соседству с офисом Генри Фергуса. Он бы поставил это поперек тебя. ’ Он посмотрел на Гарри, и его тон внезапно стал тише, когда он сказал: ‘ Ребята хотят вырваться.

Гарри на мгновение ничего не сказал. Он стоял там, проводя пальцами по линии своей челюсти. ‘Интересно, какой толщины этот подоконник", - пробормотал он. ‘Большинство из них в здешних краях не более ста-двухсот футов — это те, которые обнажены на горных склонах’.

Это четырехдневная тренировка, ’ сказал Клиф. ‘А что находится под порогом, когда мы проходим через это? Я не геолог, но я не такой дурак, чтобы ожидать, что нефтеносная страна находится непосредственно под вулканическим вторжением.’

Гарри медленно кивнул. ‘Я думаю, ты прав, Клиф’. Он повернулся к двери. ‘Я спущусь и посмотрю, что происходит. Ты идешь, Брюс?’

Я покачал головой. Я стоял там, наблюдая, как они исчезают за дверью, настроение гнева и горечи боролось с горечью неудачи.

‘Мне жаль, Брюс.’ Чья-то рука коснулась моей руки, и я обернулся, чтобы найти Джин рядом со мной.

‘Ты слышал?’

‘Нет, мне сказал мальчик. Я спустился посмотреть на лошадей и нашел его там, седлающим. Я вернулась, чтобы... ’ Она поколебалась, а затем закончила с ноткой нежности: Чтобы сообщить тебе об этом.’

‘Какого черта у мальчика не хватило смелости прийти и сказать мне самому?’ Я взорвался.

‘Мальчик чувствительный", - пробормотала она.

‘Чувствительный?’ Я плакала, давая волю своим чувствам. ‘Ты хочешь сказать, что он моральный трус. Вместо того, чтобы поддержать меня и попытаться вдохнуть немного энтузиазма в эту жалкую кучку пораженцев, он немедленно приходит к выводу, что его опрос неточен, и уползает в горы, как раненая дворняжка. Я полагаю, что в нем есть что-то индейское.’

‘Это отвратительные вещи, которые ты говоришь’. Ее щеки раскраснелись, а глаза засверкали внезапным гневом.

‘Если ты такого высокого мнения об этом маленьком полукровке, - сказал я, - почему бы тебе не пойти с ним, чтобы залечить его уязвленную гордость?’

Она открыла рот, чтобы заговорить, а затем медленно закрыла его. ‘Я принесу тебе кофе", - тихо сказала она и прошла на кухню.

Я плюхнулся в единственное кресло. Вероятно, Стюарт Кэмпбелл бросился в то же самое кресло, когда получил известие о том, что бурение на Кэмпбелле номер Один больше невозможно. В этом была вина Мальчика не больше, чем Гарри. Они оба воспользовались шансом в отношении собственности. Нельзя было ожидать, что они продолжат, когда потеряли всякую надежду построить колодец. Гнев и горечь, которые я испытывал, утихли к тому времени, как Джин вернулась с кофе. ‘Мне жаль’, - сказал я. ‘Я не должен был так распускать руки’.

Она поставила поднос, подошла и встала рядом со мной. Ее рука протянулась и коснулась моих волос. Не задумываясь, я ухватился за это, крепко, как утопающий за соломинку. В следующее мгновение она была в моих объятиях, прижимая мою голову к своей груди. Ощущение ее тела успокаивало меня. Обещание счастья, что бы ни случилось с Королевством, внезапно наполнило меня чувством, что жизнь прекрасна. Я целовал ее губы и волосы, прижимая ее к себе, не заботясь больше ни о чем, кроме того факта, что она была там, в моих объятиях. И затем я очень осторожно отстранился от нее и поднялся на ноги. ‘Я должен спуститься к платформе", - сказал я.

‘Я пойду с тобой’.

‘Нет. Я бы предпочел пойти один. Я хочу поговорить с ними.’

Но когда я добрался туда, я понял по выражению их лиц, что это был не тот момент. Они сидели в хижине, и установка молчала. Они были такими же злыми и ожесточенными, как и я, но для них это была горечь поражения.

Решение уволиться было принято на следующее утро. И, как будто ему подали сигнал, Тревидиан появился, когда мы все еще сидели за столом для завтрака. Мы все сидели и смотрели на него, задаваясь вопросом, какого черта ему было нужно. Я увидел, как большая рука Гарри сжалась в кулак, а Клиф наполовину поднялся на ноги.

Я думаю, Тревидиан почувствовал силу враждебности, потому что он держал дверь за собой открытой и не заходил в комнату дальше, чем на шаг. Его черные глаза впитали горечь и гнев, а затем остановились на мне. ‘Я принес телеграмму для тебя, Уэзерл. Подумал, что это может быть срочно.’

Я медленно поднялся на ноги, задаваясь вопросом, почему он должен был потрудиться проделать весь этот путь с этим. Но как только я прочитал это, я понял почему. Это было от моих адвокатов. Генри Фергус возбуждает против вас дело в гражданских судах за мошенническое завладение правами на полезные ископаемые, которые Королевство Кэмпбелла передало в залог Роджеру Фергусу. Важно, чтобы вы как можно скорее вернулись в Калгари. Готов действовать в ваших интересах при условии гарантии вашего финансового положения. Пожалуйста, сообщите нам немедленно. Грейндж и Летур, адвокаты. Я поднял глаза на Тревидиана. ‘Вы, конечно, знаете содержание?’

Он колебался, но не было смысла отрицать это. ‘Да", - сказал он. ‘Если вы потрудитесь дать мне свой ответ, я прослежу, чтобы его отправили’. В его голосе была нотка удовлетворения, хотя он и пытался это скрыть. Мне было интересно, кто из мальчиков держал его в курсе того, что происходило на буровой. Время было слишком удачным, чтобы это могло быть совпадением.

- Что это? - спросил я. - Спросила Джин.

Я передал ей телеграмму. Оно переходило из рук в руки. И когда я наблюдал, как они читают это, я знал, что это был конец любой моей надежде заставить их копать глубже. Поскольку права на полезные ископаемые сами по себе были под вопросом, почва ушла у меня из-под ног. И все же… Я думал о Саре Гаррет и о том, что она сказала той ночью в моей комнате.

‘Итак, они начинают работать над тобой", - сказал Гарри.

‘У меня достаточно доказательств того, что произошло", - сказал я.

‘Конечно, у вас есть — это до тех пор, пока вы не увидите, что сами свидетели готовы сказать в ложе. Мне жаль, Брюс, ’ добавил он. ‘Но, похоже, теперь они собираются пропустить тебя через мясорубку’.

‘Фергус сказал мне передать тебе сообщение", - сказал Тревидиан. ‘Уладьте все дело во внесудебном порядке, продайте Королевство, и он вернет вам 50 000 долларов, которые он первоначально предлагал’.

Я ничего не сказал. Я все еще думал о Саре Гаррет. Имела ли она это в виду? Но я знал, что она это сделала. Она не только имела это в виду, но и хотела помочь. Я подошел к столу и нацарапал ответ.

Когда я закончил, голос Гарри внезапно нарушил напряженную тишину в комнате: ‘Две тысячи долларов за машину! Ты, должно быть, сумасшедший.’

Я обернулся и увидел, что он обошел Тревидиана с одной стороны. Тревидиан улыбался. ‘Если вы хотите вывести свои грузовики из строя, вот во что это вам обойдется’.

Гарри уставился на него. Мускулы его рук напряглись. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, что я не мог заплатить. Я на мели. Мы все на мели.’ Он сделал шаг к Тревидиану. ‘А теперь, предположим, вы назовете мне надлежащую цену за использование подъемника’.

Тревидиан снова стоял у открытой двери. Через окно я увидел, что он пришел не один. Трое его людей ждали его там.

Гарри тоже их видел, и его голос был под контролем, когда он сказал: ‘Ради Бога, будь благоразумен, Тревидиан’.

‘Разумно! Клянусь Богом, я возвращаю только то, чего нам стоило отремонтировать дорогу после того, как тебе пришлось через это пройти.’

‘Я не имею к этому никакого отношения", - сказал Гарри.

‘Нет?’ Тревидиан рассмеялся. ‘Это было просто совпадением, что ваши грузовики были в Королевстве к тому времени, когда мы разбирали завалы того падения. Ладно. Ты не воспользовался подъемником. Вы не имели никакого отношения к блокированию дороги.’ Он слегка наклонился вперед, его круглая голова втянулась в плечи, голос стал твердым. ‘Полагаю, ты скажешь мне, что упаковал все это чертово снаряжение на пони-трейл. Что ж, расправьтесь с ними таким же образом, если вам не нравятся мои условия. Посмотрите, что в итоге обойдется вам дороже всего.’ Он повернулся ко мне. ‘Что я скажу Фергусу?’ - спросил он.

Я колебался, оглядывая комнату. Все они смотрели на меня, все, кроме Джин, которая отвернулась, и Гарри, который был так зол, что на мгновение я испугался, что он набросится на Тревидиана.

- Ну? - спросил я.

Я повернулся к Тревидиану. ‘Скажите ему, ’ сказал я, ‘ что я собираюсь добиваться судебного запрета, чтобы удержать его от наводнения Королевства. И дайте ему понять, что, если он не хочет потерять еще больше денег, ему лучше прекратить работы на плотине и электростанции, пока он не узнает, что решит суд. И вы могли бы отправить эту телеграмму для меня.’ Я протянул ему листок бумаги.

Он взял его автоматически. Я думаю, он был слишком поражен, чтобы говорить. Затем он взглянул на сообщение и прочитал его. ‘Ты сумасшедший’, - сказал он. ‘У тебя нет денег, чтобы начать подобную акцию’.

‘Я думаю, что да’.

‘Ну, есть у тебя или нет, не имеет значения", - резко сказал он. ‘Ни один канадский суд не вынесет вам судебного запрета на заграждение такого бесполезного клочка территории, как этот. Кажется, ты не понимаешь, с чем имеешь дело. Эта плотина откроет большую горнодобывающую промышленность, напоит целую новую область’-’

‘Я довольно хорошо знаю, с чем я столкнулся", - сказал я, внезапно теряя контроль над собой. ‘Я противостою кучке мошенников, которые не останавливаются перед фальсификацией опросов, поджогом бензовозов, вторжением в чужую собственность, стрельбой и попытками экспроприировать землю, которая им не принадлежит. Мне и в голову не приходило начинать судебное разбирательство. Но если Фергюс так хочет, он может это получить. Скажи ему, что я сражаюсь с ним за каждый дюйм земли. Скажите ему, что того, что мы уже доказали бурением, вместе с доказательствами Вин-ника, будет достаточно, чтобы удовлетворить любой канадский суд. И к тому времени, как он достроит свою плотину, я проложу здесь колодец. А теперь убирайся.’

Тревидиан колебался, на его лице было озадаченное выражение. ‘Тогда почему Киф хочет вывести свои грузовики из строя?’

‘Потому что мы уже почти закончили", - быстро сказал я. ‘А теперь убирайся отсюда к черту и скажи своему боссу, Генри Фергусу, что перчатки сняты’.

Он стоял там, его рот был полуоткрыт, как будто он собирался сказать что-то еще. ‘Ты слышал, что сказал Уэзерл.’ Гарри двигался к нему, его руки были опущены по бокам, пальцы скрючены, что выражало его настоятельное желание вышвырнуть Тревидиана за дверь. Парни тоже приближались к нему. Он внезапно повернулся и нырнул в дверной проем.

Мгновение мы все стояли, не двигаясь. Затем Гарри подошел и схватил меня за руку. ‘Клянусь Богом, я должен отдать тебе должное", - сказал он.

Я устало провела рукой по лицу. ‘Все это был блеф", - сказал я.

Он посмотрел на меня сверху вниз. ‘Что ты имеешь в виду? Разве ты не собираешься сражаться с ними?’

‘Да, конечно, я собираюсь сразиться с ними’. Я внезапно почувствовал сильную усталость. Я думаю, это было осознание того, что я должен вернуться в Калгари.

‘Ты действительно имел в виду, что у тебя есть покровитель?’ - Спросил Клиф.

‘ Да.’ Я посмотрел через стол на Джин. ‘Не могла бы ты приготовить мне посылку с едой?’

Она медленно кивнула. ‘Ты собираешься в Калгари?’

‘ Да.’ Я повернулся обратно к Гарри. ‘Ты готов продолжать бурение?’

Он оглядел свою команду. ‘А почему бы и нет, а, парни? Мы будем продолжать бурение, пока нам не придется плыть к нему? Это так?’ Внезапно все они заулыбались и закричали в знак согласия. ‘Мы согласны с тобой, Брюс’. В его глазах появился блеск, и он добавил: ‘Я бы точно хотел поквитаться с этим ублюдком’. А затем блеск угас. Однако есть одна или две вещи. Топлива у нас осталось только на четыре дня бурения. Нам здесь тоже не хватает еды. Есть много вещей, которые нам нужны.’

‘Я знаю", - сказал я. ‘Составьте список ваших потребностей на следующий месяц. Свяжись с Мальчиком, скажи ему, чтобы он нанял вьючных животных, которые были у нас с Джонни раньше. Он должен загнать их на ферму Уэсселс на другой стороне озера Бивер-Дам через три дня — это будет 8 августа. Я встречу его там. Скажи ему, чтобы все припасы были наготове. Я переведу ему деньги в Кейтли.’

‘Я сделаю это’. Его большая рука сжала мое плечо. ‘Ты выглядишь так, будто недостаточно силен, чтобы выстоять против порыва ветра. Но, клянусь Богом, ты круче меня. ’ Он повернулся к двери. Я начинаю, ребята. Мы снова запустим установку.’ Он махнул мне рукой. ‘Удачи!’ - сказал он. ‘И просто держите пальцы скрещенными на случай, если этот порог окажется глубоким’.

Я собрал свои вещи, а затем вышел на конюшню. Я седлал лошадей, когда вошла Джин с пакетом еды. ‘Мне пойти с тобой?" - спросила она.

‘Нет", - сказал я. Это то, что я должен сделать один.’

Она поколебалась, затем сказала: ‘Ты собираешься увидеться с Сарой, не так ли?’ Я ничего не сказал, и она добавила: ‘Она твой покровитель, не так ли?’

‘Как ты узнал?’

Она улыбнулась немного печально. ‘Я жил там три года, ты знаешь’. Она сунула еду в мой рюкзак. ‘Достаточно ли у нее денег?’ Я затягивал подпругу. Она схватила меня за руку. ‘Судебная тяжба будет стоить дорого’.

‘Отсрочка действий, вот и все’, - сказал я. ‘Если мы не построим колодец...’ Я пожал плечами. ‘Тогда меня это не очень волнует’.

‘Мы построим колодец’. Она протянула руку и поцеловала меня. На секунду я почувствовал тепло ее губ на своих, а затем она ушла.

Поднимаясь по тропе к седловине, я слышал, как тяговые механизмы буровой установки разносят свой вызов по всему Королевству. Это было как музыка - снова слышать, как это работает, знать, что вся толпа твердо поддерживает меня. ‘Молю Бога, чтобы все получилось как надо", - пробормотал я вслух. Но я чувствовал себя усталым и подавленным. Калгари напугал меня, и я не был уверен в себе.

Я дождался наступления темноты, прежде чем въехать в Come Lucky, въехав сверху и пробираясь сквозь скопление лачуг. В окнах дома на Чердаке горел свет ламп. На мой стук открыла Рут Гаррет. Она холодно посмотрела на меня через свой лорнет. ‘Вы привезли Джин обратно, мистер Уэзерл?’

‘ Джин? Нет.’

‘О, дорогой. Какая жалость. В городе столько разговоров. Было достаточно плохо, когда она настояла на том, чтобы жить там, наверху, с этим странным стариком. Но вести хозяйство в течение многих... ’ Она заколебалась. ‘Головорезы - вот как они их называют’.

‘Это только название для мужчин, которые работают на буровой", - сказал я. ‘Они хорошая компания. Могу я войти? Я хочу увидеть твою сестру.’

‘Моя сестра? Да, конечно. Входите.’

Сара Гаррет поднялась, когда я вошла. Казалось, она знала, зачем я пришел. ‘Я полагаю, вы торопитесь", - сказала она.

‘Я должен ехать в Калгари’.

Она кивнула. ‘Ходят слухи, что вы собираетесь добиться в судах прекращения работ на плотине. Ты ведь за этим пришел, не так ли?’

Я кивнул.

Ее глаза были яркими, и на каждой восковой щеке было по маленькому пятнышку румянца. ‘Я рада’, - сказала она. Она провела меня в свою комнату, все время что-то говоря, немного запыхавшись, немного взволнованная. Она хотела знать все мои планы, все, что произошло тем утром. И пока я говорил, она открыла жестяной сундук и достала одежду. Когда я поднял фальшивое дно, она выбрала две маленькие жестяные коробочки и вложила их мне в руки. Вот, ’ сказала она. ‘Я действительно надеюсь, что этого будет достаточно, но я должен содержать достаточно, чтобы нам с сестрой было на что жить."В одной из коробок был золотой песок, в других - два маленьких слитка золота.

‘Ты понимаешь, - сказал я, - что я, возможно, не смогу отплатить тебе. Мы можем потерпеть неудачу.’

Она улыбнулась. ‘Ты глупый человек. Это не заем. Это подарок.’ Она позволила крышке сундука упасть. ‘Я думаю, мой отец был бы рад думать, что я сохранил его для чего-то, что было важно для кого-то’.

‘Я не знаю, как вас благодарить", - пробормотала я.

‘Чушь. У меня не было такого волнения с тех пор, как... ’ Она посмотрела на меня, и, клянусь, она покраснела. ‘Ну, не очень долгое время’. Ее глаза блеснули, когда она посмотрела на меня. ‘Ты можешь мне кое-что пообещать? Когда все это закончится, ты заберешь меня в Королевство? Мне так долго не везло, и я хотел бы увидеть это снова, и бревенчатые дома, и тигровые лилии. Там все еще растут тигровые лилии?’

Я кивнул. По какой-то причине я не мог доверить себе говорить.

‘Теперь ты должен поторопиться. Если они услышат, что ты в, считай, повезло... ’ Она подтолкнула меня к двери. ‘Положи коробки под пальто. Да, это верно. Рут не должна их видеть. Я думаю, она подозревает, но... ’ Ее хрупкие пальцы сжали мою руку. ‘Это наш секрет, да? Она бы не поняла.’

Рут Гаррет ждала нас в гостиной. ‘Чем вы двое занимались?’ Игривость замечания затерялась в проницательности ее глаз.’

‘Мы просто разговаривали", - быстро сказала ее сестра. Она положила руку мне на плечо и вывела меня на улицу. Она остановилась у входной двери. ‘Ты собираешься жениться на Джин?’

Внезапность вопроса застала меня врасплох.

‘Ты необыкновенный человек’, - сказал я.

‘Вы не ответили на мой вопрос’.

Я посмотрел на нее сверху вниз, а затем медленно покачал головой. ‘Нет’.

‘Почему бы и нет? Она влюблена в тебя.’ Я не ответил. ‘Ты знал об этом?’

‘ Да.’

‘А ты? Ты влюблен в нее?’

Я медленно кивнул головой. ‘Но я не могу жениться на ней", - сказал я. И затем вкратце я рассказал ей, почему. ‘Это тоже секрет между нами", - сказал я, когда закончил.

‘Тебе не приходит в голову, что она, возможно, захочет присматривать за тобой?’

‘Однажды ей причинили боль", - сказал я. ‘Она не хочет, чтобы ей снова причинили боль. Я не могу так с ней поступить. Я должен идти сейчас.’

‘Да, ты должен идти сейчас’. Она открыла мне дверь. Выйдя в ночь, я обернулся. Она выглядела очень хрупкой и одинокой, стоя там в свете лампы. И все же под налетом возраста мне показалось, что я вижу девушку, которая знала моего дедушку. Она, должно быть, была очень хорошенькой. Я наклонился и поцеловал ее. Затем я сел на свою лошадь и быстро ускакал из Come Lucky.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПЛОТИНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я прилетел в Калгари из Эдмонтона утром 7 августа, чтобы быть встреченным плакатами Calgary Tribune, объявляющими: Плотина Larsen Company близится к завершению. На первой полосе была новостная заметка, а внутри они посвятили ей целую художественную статью. В статье не было упоминания о наших буровых работах, только краткий абзац в новостном сюжете. С самого начала это вызвало у меня чувство бессилия. Я чувствовал себя так, словно бился головой о кирпичную стену. В таком настроении я добрался до банка. Появление в английском банке человека с коробкой с золотым песком и другой, содержащей золотые слитки, вызвало бы сенсацию и потребовало заполнения бесчисленных формуляров и деклараций. В Калгари они просто восприняли это как должное. Я договорился о том, чтобы необходимые средства были отправлены по почте мальчику на ферму Весселс, а затем обратился к своим адвокатам. Там я узнал, что дело, с которым я приехал бороться, было прекращено. Я спросил Летура, было ли это результатом моей угрозы добиться судебного запрета, запрещающего Фергусу наводнять Королевство, но он покачал головой. Не подавалось заявления о судебном запрете, и он довольно подробно объяснил мне юридические трудности подачи такого заявления. Закон, разрешающий строительство плотины, был принят парламентом провинции Британская Колумбия. Это может быть отменено только дальнейшим актом. Это был бы длительный процесс. Он сказал мне, что моя единственная надежда - навести колодец до затопления Королевства. Размер компенсации, который, вероятно, будет предоставлен судами, в таком случае был бы настолько велик, что для компании Ларсена практически невозможно продолжить реализацию проекта.

Я вернулся в свой отель с чувством, что моя поездка в Калгари была потрачена впустую. Не только это, но и Фергюс, по-видимому, был настолько уверен в себе, что даже не потрудился выдвинуть свои обвинения в связи с правами на добычу полезных ископаемых. У меня создалось впечатление, что он не считал, что обо мне стоит беспокоиться. И поскольку Тревидиан, несомненно, следил за буровой установкой, я вполне мог это понять. Он, должно быть, уже знает, что мы были в плохой местности и бурили всего два фута в час.

Я бы уехал из Калгари на следующее утро, но в тот вечер произошло кое-что, что радикально изменило мои планы. Я не был рядом с "Калгари Трибюн", чувствуя, что это было бы пустой тратой времени и что теперь они потеряли интерес к нашим буровым работам. Однако я позвонил Виннику, и, полагаю, он, должно быть, сообщил им, что я в городе, потому что сам редактор позвонил мне днем и пригласил поужинать с ним. И когда я добрался до его клуба, я обнаружил, что с ним был корреспондент CBC, и вся картина внезапно прояснилась, потому что корреспондент CBC хотел, чтобы я вел трансляцию. Причиной его интереса был экземпляр большого американского журнала, который был у него с собой, в котором содержалась статья, озаглавленная: НЕФТЬ ПРОТИВ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА — Сбудется ли мечта старожила? Найдет ли его внук нефть в своем королевстве Скалистых гор или люди, строящие плотину, сначала затопят это место? Автор отправился туда и увидел старт этой фантастической гонки. Автором был Стив Стрейкен, репортер "Калгари Трибюн", который первым посетил нас.

Этот внезапный интерес к тому, что мы делали, придал мне свежести. Я остался и вел трансляцию, потому что теперь, когда я был в городе и вынужден смотреть на ситуацию реалистично, я обнаружил, что не могу поддерживать вынужденный оптимизм, который был порожден напряженной атмосферой Королевства. Я уже подсознательно работал над получением наилучшей компенсации, какую только мог, в судах. От того, чем они наградили меня, зависела степень, в которой я мог отблагодарить тех, кто помог мне. Поэтому я ясно дал понять, как в передаче , так и в статье, которую я написал для "Калгари трибюн", что мы находимся в огненной стране, которая остановила Кэмпбелла номер один, и что, учитывая еще несколько недель, мы, несомненно, должны построить колодец.

Этот ложный оптимизм принес немедленные дивиденды, потому что на следующее утро после трансляции ко мне пришел Ачесон. Он выглядел бледным и сердитым, что было неудивительно, поскольку Фергус послал его с предложением в 100 000 долларов. У меня было сильное искушение согласиться. И затем Ачесон сказал: ‘Конечно, ввиду той огласки, которую вы получили, мы потребуем заявления о том, что теперь вы придерживаетесь мнения, что Кэмпбелл ошибался и в этом районе Скалистых гор нет нефти’. ‘А если я не сделаю заявления?’ ‘Тогда мне поручено отозвать предложение."Я подошел к окну и встал, глядя на железнодорожные пути. Сделать это заявление означало окончательно заклеймить моего дедушку как лжеца и мошенника. Это означало обратить вспять все, к чему я стремился в последние несколько месяцев. Это было бы последним актом трусости. ‘Согласится ли Фергус на бесплатную перевозку всех транспортных средств и персонала вниз с помощью подъемника и по дороге в Тандер-Вэлли?’ ‘ Да.’

‘Хорошо", - сказал я. ‘Я подумаю об этом’. Он взглянул на часы. ‘Тогда тебе придется думать быстро. Предложение действительно до полудня.’ ‘К чему такая спешка?’

‘Фергус хочет избавиться от всего этого бизнеса’. После этого он оставил меня, и в течение часа я ходил взад и вперед по комнате, пытаясь уравновесить свое нежелание признать поражение с необходимостью отплатить людям, которые помогли мне. А потом раздался звонок, и я понял, почему они так спешили добиться от меня решения. Это была телеграмма от Боя, отправленная из Кейтли: через силл в пятьдесят восемьсот. Десять бурений в час. Все настроены оптимистично. Вторая партия топлива в пути. Мальчик. Я смотрела на это, волнение нарастало во мне, возрождая мои надежды, разливаясь подобно наводнению по моему настроение пессимизма. Я схватился за телефон и позвонил Ачесону. ‘Я просто хотел, чтобы ты знал, что за полмиллиона долларов Королевство сейчас не купишь’, - сказал я ему. ‘Мы свободны и бурим со скоростью десять футов в час. Ты чертовски хорошо это знал, не так ли? Ну, ты можешь сказать Фергусу, что наводнение королевства обойдется ему в целое состояние.’ Я швырнул трубку, не дожидаясь его ответа. Проклятые мошенники! Они знали, что мы переступили порог. Они узнали это по скорости, с которой передвижной блок двигался вниз по платформе. Вот почему они увеличили свое предложение. Я громко смеялся от волнения, когда поднял телефонную трубку и позвонил редактору "Калгари трибюн". Я рассказал ему обо всем, как они предложили мне 100 000 долларов, и они все это время знали, что мы были на свободе. ‘Если они только дадут нам достаточно времени, ’ сказал я, ‘ мы достанем этот колодец’.

‘Я посмотрю, что я могу сделать", - сказал он. ‘Мы опубликуем эту историю, и я напишу лидера, который не причинит вам никакого вреда. Когда ты планируешь отправиться туда?’

‘Я уезжаю первым делом утром", - сказал я.

‘Ладно. Что ж, не беспокойтесь о транспорте. Я попрошу Стива забрать тебя в универсале около девяти. Ты не возражаешь, если он поднимется с тобой?’

‘Конечно, нет’.

Рано вечером следующего дня мы со Стивом прибыли в Джаспер. В горах уже выпало немного снега, и было все еще тепло после изнуряющей дневной жары. Только в тот вечер, когда я сидел и пил пиво с Джеффом, я понял, что провел в Калгари больше недели и не чувствовал себя больным. ‘Я думаю, это из-за нашего сухого, здорового климата", - сказал Джефф. Я рассеянно кивнула, думая о том, как много всего произошло с тех пор, как я впервые прошла через Джаспера. "В любом случае, не думаю, что они дали тебе много времени на то, чтобы поболеть". Джефф достал из кармана газету и передал ее мне. Это была эдмонтонская газета, и в ней была длинная статья о развитии событий в Королевстве.

Результатом было то, что мне еще больше захотелось попасть в Королевство. Почему-то мне была невыносима мысль, что они могут найти нефть до того, как я туда доберусь. От настроения отчаяния я перешел к дикому, необоснованному оптимизму. В ту ночь я долго лежал без сна, наблюдая за луной над пиком Эдит Кэвелл, моля Бога, чтобы все было хорошо, чтобы мы вовремя зашли достаточно глубоко. Мне было жаль, что Джонни не смог поехать со мной; он отправился кататься по тропе с группой парней, а Джефф был занят в своем гараже сейчас, когда туристический сезон был в самом разгаре.

Следующей ночью мы улеглись на солому на сеновале Уэсселса, а ранним утром следующего дня объехали верхом северный берег озера Бивер-Дам, и когда мы выехали из тополевых лесов, прямо перед нами внезапно возникли вершины Соломонова Суда. Я придержал своего пони и немного посидел, глядя на них, думая о том, что происходит там, наверху, слыша стук дрели, видя, как медленно опускается дорожный блок. Джин была бы там, и если повезет …

Я тряхнул поводьями и направил пони вперед. Об этом невыносимо было думать. Там просто должна была быть нефть. На мгновение мои глаза ослепила вспышка солнца на стекле. Это был грузовик, двигавшийся по дороге к Тандер-Крик. За ним последовал еще один и еще; материалы для плотины поднимались к подъемнику. ‘Кажется, на этой дороге теперь намного больше движения", - сказал Стив.

Я кивнул и двинулся дальше по тропе. Я не хотел думать об этой плотине. Я молил Бога, чтобы они отстали от графика. Уже было 15-е, а их дата завершения должна была быть 20-го. Осталось всего пять дней.

Когда мы пробирались вверх по лесу, я почувствовал старый, знакомый запах теплой смолы. Оно показалось мне пьянящим, как вино. Это заставило кровь петь в моих венах и мое сердце биться быстрее. Я чувствовал, как будто это была моя страна, как будто это была часть меня, как это было частью старого Стюарта Кэмпбелла.

По мере того, как мы добирались до границы леса, грозовые ходы нарастали. Вершины стали холодными и серыми, и полосы раздвоенных молний ударили в горы под раскаты грома, эхом разносящиеся по долинам. И затем раздался оклик. Королевство было окутано им, когда мы пересекали седловину в причудливом луче солнечного света.

Час спустя Мозес приветственным лаем приветствовал нас, когда мы подъезжали к дому на ранчо. Джин вошла, когда мы расседлали лошадей. Ее глаза сияли в полумраке конюшни, и когда я схватил ее за руки и почувствовал дрожь возбуждения по ее телу, это место показалось мне родным. ‘Мы завели колодец?’ Я спросил ее.

Она покачала головой. ‘Мальчики теперь работают посменно круглосуточно", - сказала она. ‘Они полны решимости, что если это есть, они возьмутся за это’. Напряженность в ее голосе выдавала напряжение, с которым они работали, и когда мы вышли на солнечный свет, я был потрясен, увидев, какой усталой она выглядела.

‘Чем они сейчас занимаются?’ Я спросил.

‘Шесть тысяч четыреста’.

‘Давайте спустимся на платформу", - сказал я. ‘У меня для них кое-какая почта и много газет’.

‘Ты уверен, что не слишком устал?’ Она смотрела на меня с тревогой. ‘ Я боялась... ’ Она отвернулась и уставилась на платформу. ‘Они почти закончили плотину", - быстро сказала она. ‘Они работали над этим как бобры. Неделю назад они взяли еще пятьдесят человек.’

‘Когда они рассчитывают завершить это?’

‘Через два дня’.

Два дня! Я повернулся к Стиву. ‘Ты слышишь это, Стив? Два дня.’

Он кивнул. ‘Это будет настоящая гонка’.

‘Лучше устраивайся поудобнее", - сказал я ему, и мы с Джин отправились к платформе, Мозес хромал рядом с нами. Мы не разговаривали. Так или иначе, теперь, когда я был здесь, это не казалось необходимым. Мы просто шли в тишине, и по густой траве доносился стук снаряжения, как музыка в неподвижном воздухе. Но чего-то не хватало, и мой взгляд бессознательно скользнул к расщелине между вершинами Соломонова Суда. ‘Что случилось с бетономешалками?’ Я спросил.

Они остановились вчера.’ Ее рука поднялась и сжала мою руку. ‘Они закончили бетонирование’.

Я начал рассказывать ей о том, что произошло в Калгари, но почему-то огласка, которую я получил, казалась неважной. Здесь, наверху, имело значение только одно — если бы там была нефть, добрались бы мы до нее вовремя?

Напряжение, которое я видел на лице Джин, отразилось на лицах всех на платформе. Когда мы приехали, они тянули трубу. Гарри, работающий на жеребьевке, и мальчик, играющий роль бурового вышки. - Где остальные? - спросил я. Я спросил Джин.

‘Спит. Я же говорил тебе, теперь они работают круглосуточно.’

Как только они сменили долото и снова принялись сверлить, все они столпились вокруг меня, желая услышать новости из Калгари, нетерпеливо просматривая бумаги, которые я принес, и просматривая пачку почты в поисках своих собственных писем. И я стоял и наблюдал за ними, замечая темные тени у них под глазами, быструю, напряженную манеру, с которой они говорили. Атмосфера была наэлектризована усталостью и отчаянной надеждой, которая ими двигала.

‘Ты видел Винника?’ Гарри спросил меня. Его голос был жестким и напряженным.

Я кивнул.

‘Что он сказал?’

‘Он снова просмотрел сейсмограммы. Он думает, что мы нанесем удар около семи тысяч или вообще не нанесем.’

‘Послезавтра у нас будет семь тысяч’.

‘Вы брали образец керна с тех пор, как отошли от подоконника?’

‘Да. Я, наверное, не очень разбираюсь в геологии, но мне это показалось вполне девонским.’

‘Мы просто должны сделать это", - сказал я.

‘О, конечно. Мы сделаем это’. Но в его голосе не было убежденности. Он выглядел смертельно уставшим.

‘ Видел что-нибудь о Тревидиане?’

‘Нет. Но он поставил кого-то на вершине того контрфорса, наблюдающего за нами через очки. Если этот ублюдок покажет здесь свое лицо... ’ Он повернулся и уставился в сторону дамбы. В ярком солнечном свете его избитое лицо выглядело сморщенным и старым. ‘Молю Бога, чтобы у нас здесь был геолог. Если мы нанесем удар, то, скорее всего, это будет газ, и мы взорвем установку к чертовой матери.’

‘Если вы все-таки добьетесь своего, - сказал я, ‘ вам не нужно будет беспокоиться о снаряжении’.

‘Я беспокоюсь не о снаряжении’, - отрезал он. ‘Это буровая бригада’. Он издал короткий нервный смешок. ‘Я никогда не бурил скважину, не зная, что происходит под поверхностью’.

Его манеры, так же как и его внешний вид, предупредили меня, что нервы натянуты до предела. Это было неудивительно, потому что их было всего девять, чтобы поддерживать работу установки в течение двадцати четырех часов, и требовалось по четыре человека в каждую смену. Довольно скоро и я, и Стив Стрейкен отрабатывали свой срок. К счастью, в значительной степени это был просто вопрос ожидания, так что наша неопытность не подвергалась испытанию. Теперь, когда мы были в мягкой стране, требовалось только вытаскивать трубу через день, и все, что требовалось от грубияна в каждую смену, - добавлять отрезок трубы, когда передвижной блок опускался на поворотный стол. Я работал в смену с восьми до двенадцати, и к тому времени, когда в четыре меня снова вызвали на дежурство, я начал понимать, в каком напряжении они работали. Я закончил дежурство в восемь, позавтракал и лег спать.

Я проспал не более часа, как меня разбудили новостью о том, что прибыл Тревидиан и хочет меня видеть. Он находился в главной комнате ранчо, и с ним был офицер провинциальной полиции. Гарри тоже был там, и он держал в руке лист бумаги. ‘Тревидиан только что отправил нам уведомление об увольнении", - сказал он, вручая мне бумагу.

Это было предупреждение о том, что затопления Королевства в соответствии с положениями Закона о правительстве провинции от 1939 года можно ожидать в любое время после 18 августа. Это было написано на почтовом листе компании Ларсена и подписано Генри Фергусом. Я посмотрел на Тревидиана. Плотина завершена, не так ли?’ Я спросил.

Он кивнул. ‘Вот-вот’.

‘Когда вы закрываете шлюзовые ворота?’

Он пожал плечами. ‘Может быть, завтра. Может быть, послезавтра. Как только мы будем готовы.’ Он повернулся к полицейскому. ‘Ну, Эдди, ты видел, как доставили записку. Ты ничего не хочешь сказать?’

Офицер покачал головой. ‘Вы прочитали уведомление, мистер Уэзерл. Я просто хотел бы напомнить вам, что начиная с 10.00 часов завтрашнего утра компания Ларсена имеет право затопить этот район и что с этого времени они не могут нести ответственность за любую потерю движимого оборудования.’

‘ Ты имеешь в виду буровую установку?

Он кивнул. ‘Извините, ребята, но так оно и есть’.

Один или двое из буровой бригады случайно забрели внутрь. Они молча уставились на Тревидиана и полицейского. Было нетрудно представить, о чем они думали. Они работали здесь два с половиной месяца без оплаты. Они сделали ставку на возможность построить колодец и проиграли. Тревидиан нервно переминался с ноги на ногу. Он знал достаточно о мужчинах, чтобы понимать, что достаточно одного слова, чтобы затронуть атмосферу насилия. ‘Ну, я думаю, нам лучше идти", - сказал он.

Полицейский кивнул. В молчании они повернулись и вышли через дверь. Никто не пошевелился. Никто не произнес ни слова. Наконец Гарри сказал: ‘Лучше немного поспите, ребята. Мы снова в эфире через полтора часа.’

‘Есть ли шанс прорыть колодец между сегодняшним днем и десятью часами завтрашнего дня?’ - Спросил Стив Стрейкен.

Гарри с рычанием повернулся к нему. ‘Если бы я знал это, как ты думаешь, мы бы стояли здесь с видом стада бычков, ожидающих отправки на бойню?’ И он вылетел из комнаты, обратно на свою койку.

Когда я заступил на смену в полдень, глубина бурения снизилась до шести тысяч шестисот двадцати двух футов. Когда мы снова оторвались на четыре, мы добавили еще сорок три фута. Было невыносимо жарко, и пот струился с меня ручьями, потому что мы только что вытащили "горящий стебель" и добавили еще один отрезок трубки. Я постоял некоторое время, глядя на дамбу. Тишина там была сверхъестественной. Ни одна душа не шелохнулась. Я вытер лоб влажным от пота носовым платком. Не было ни глотка воздуха. Все королевство, казалось, молчало и наблюдало, как будто чего-то ожидая. Со скального выступа был виден отблеск солнца на очках. Они все еще держали нас под наблюдением.

‘Мне это не нравится", - произнес голос у моего локтя.

Я обернулась и обнаружила, что Бой стоит рядом со мной. ‘Что тебе не нравится?’ - Спросила я и уже заметила, что мой голос обладает той же резкостью напряжения, что и у других.

‘Я думаю, это просто нервы", - сказал он. ‘Но погода сегодня какая-то странная, без раскатов грома, и горы горят от этой внезапной волны тепла. Это как если бы... ’ Тут он сделал паузу, а затем отвернулся, пожав плечами.

Мне следовало немного поспать, но почему-то я не мог смириться с лежанием на спальном мешке в удушающей жаре амбаров. Я был слишком напряжен для сна, а день был слишком тяжелым. Я оседлал одну из лошадей и поехал через Королевство, мимо Кемпбелла номер один и вдоль ручья к плотине. Вода текла глубоко и быстро, унося вчерашний град и остатки зимнего снега, растопленного изнуряющей жарой. Я добрался до колючей проволоки и поехал вдоль нее к контрфорсу. Казалось, что на этом чертовом заводе работало не больше дюжины человек, и они не были чернорабочими, они были инженерами в заляпанных жиром джинсах. Я сидел и наблюдал за ними некоторое время. Они работали над воротами шлюза. Каркас подъемника поднялся только один раз, пока я там сидел. Оно принесло с собой технику.

Наблюдатель с контрфорса спустился ко мне, карабкаясь вниз. ‘Лучше поторопись, Уэзерл’. Это был человек, с которым я сцепился возле "Золотого тельца", охранник, который был на подъемнике, когда мы поднимали оборудование. На нем был грязный хлопчатобумажный жилет, а на бедре у него был пистолет в кожаной кобуре.

‘Я на своей собственной территории’, - сказал я. ‘Это ты вторгаешься на чужую территорию’.

Тогда он начал на меня кричать, используя множество грязных имен. Я почувствовал, как кровь застучала у меня в висках. Я хотела броситься к нему, дать выход насилию, которое копилось внутри меня. Но вместо этого я повернул лошадь и медленно поехал обратно к ранчо.

В тот вечер за ужином за столом царило мрачное молчание. Здесь царила тишина, как перед бурей. Это гармонировало со знойной ночью. Лица мужчин, собравшихся вокруг стола, были худыми, усталыми и блестели от пота. Они просидели до восьми, ожидая смены. Время от времени кто-нибудь из них подходил к двери и прислушивался, склонив голову набок, прислушиваясь к каким-нибудь изменениям в ритме работы буровой установки, ожидая новостей о том, что они открыли скважину.

Но смена сменилась, и бурение продолжалось неуклонно, долото вгрызалось в породу на глубине шести тысяч семисот тринадцати футов под поверхностью со скоростью десять с половиной футов в час. Я немного поспал и снова вышел на смену в полночь. Джин все еще не спала, стояла у конюшни и смотрела на луну. Она ничего не сказала, но ее рука нашла мою и сжала ее. Мальчик прошел мимо нас, направляясь к платформе. ‘Надвигается буря’, - сказал он.

Вокруг луны образовалось кольцо, и хотя по-прежнему было душно, как в духовке, в воздухе чувствовалась сырость. ‘Что-то должно скоро оборваться", - прошептала Джин. ‘Я больше не могу выносить это ожидание’.

‘Все закончится завтра, когда они затопят это место", - сказал я.

Она вздохнула, сжала мою руку и отвернулась. Я смотрел, как она возвращается в дом на ранчо. Затем я медленно спустился к платформе. Гарри был бурильщиком в эту смену, а Дон исполнял обязанности бурильщика. Мы сидели на скамейке рядом с чертежными работами, курили и чувствовали, как сверло вибрирует вдоль наших позвоночников. ‘Странно, как луна отражается на земле под плотиной", - сказал Гарри.

‘Это поднимается туман", - пробормотал Бой.

‘Думаю, да. Странно. Это выглядит так, как будто оно сияет на воде.’ Дуновение ветра коснулось наших лиц. "Что это там — за пределами суда Соломона?" Похоже на облако.’

Мы заглянули за белые очертания пика. Небо там больше не было таким ярким, как лунный свет. Звезд не было. Оно выглядело черным как смоль и странно прочным. Ветер внезапно стал холодным. ‘Это надвигается буря", - сказал Бой.

Я не знаю, кто заметил это первым — изменение ноты розыгрыша работает дизель. Это проникло в мой разум как нечто другое, замедление, липкость, которая усилила звук двигателя. Мальчик что-то крикнул, а затем прогремел голос Гарри: Грязевой насос — быстро!’ Его большое тело в мгновение ока оказалось на другой стороне платформы. Мы с Доном вскочили на ноги, но стояли там, ошеломленные, не понимая, что происходит и что нужно делать. ‘Убирайтесь к черту с этой платформы’, - крикнул нам Гарри. ‘Бегите, вы, дураки! Бегите, спасая свои жизни!’

Я слышал, как мальчик сказал: ‘Боже! Мы нанесли удар по нему!’ А потом мы столкнулись в безумной схватке за лестницу. Когда я добрался до него, я краем глаза заметил движущийся блок. Проволочные тросы, которые удерживали его подвешенным к корончатому блоку, были ослаблены, и стебель скорби медленно поднимался, подталкивая его вверх. Затем я спустился по лестнице и спрыгнул на землю, бежал вслепую, не зная, чего ожидать, следуя за летящими фигурами моих товарищей. Земля стала болотистой. Оно хлюпало у меня под ногами. Затем вода плеснула мне в лицо, и я остановился, думая, что мы достигли ручья. Остальные тоже остановились. Они стояли, оглядываясь на буровую установку-

Стержень скорби теперь поднят прямо до коронного блока. Он задержался там на мгновение, а затем со скрежетом стали оторвал установку от земли. Затем стебель согнулся. Буровая установка опрокинулась и с грохотом рухнула на землю. Чертежные работы, внезапно освободившись от своего груза, бешено понеслись с грохочущей какофонией звуков. И затем в ярком лунном свете, который придавал всему происходящему вид нереальности, мы наблюдали, как трубка, казалось, выдавливается из земли, как зубная паста из тюбика.

На мгновение это было похоже на огромную змею из труб, которая поворачивалась и извивалась вверх, а затем с ревом, подобным сотне экспрессов, ее унесло прочь. ‘Гарри! Гарри!’ Голос мальчика прозвучал тонко на фоне рева газовой горелки.

Мы поплыли обратно к платформе, разыскивая его. Свет был тусклым и неуверенным. Мы спотыкались об обломки механизмов, груду металлолома, оставшуюся от буровой установки. ‘Гарри!’

Какая-то фигура вырисовывалась из темноты. Чья-то рука сжала мою. ‘Что ж, мы попали в цель". Это был Гарри, и его голос слегка дрожал.

Я был слишком ошеломлен, чтобы рассмотреть причину катастрофы. Я все еще не мог в это поверить. ‘Вы хотите сказать, что мы нашли нефть?’

‘Что ж, мы нажали на газ. Думаю, там тоже будет нефть.’

‘Это не принесло вашей установке много пользы", - сказал я. Не знаю почему, но я не мог придумать, что еще сказать. Все это было слишком неожиданно, слишком нереально.

‘О, к черту снаряжение’. Он рассмеялся. Это был странный звук, яростный, дрожащий и довольно высокий на фоне мощного рева газа. ‘Мы сделали то, ради чего приехали сюда. Мы доказали, что там, внизу, есть нефть. И мы сделали это вовремя. Давай. Давайте разгромим парней. Стив должен это увидеть. Он наш независимый наблюдатель. Это потрясет команду Ларсен.’ И этот пронзительный смех снова бросил дрожащий вызов грохоту газовой струи.

Только когда мы были за пределами площадки и вдали от шума газа, я понял, что луна исчезла, поглощенная чернильной чернотой, которая катилась по ночному небу. На полпути к ранчо на нас налетел порыв ветра. Со склонов Соломонова Суда донесся шипящий звук, который окутал и заглушил звук колодца. И затем, внезапно, на нас обрушилась стена воды. Это был ливень, но такой плотный, как будто облако сгустилось и упало. Это загоняло дыхание обратно в горло и заставляло хватать воздух когтями, как будто тянусь за чем-то, чтобы хватайся, чтобы вытащить кого-то из потопа. И когда я оглянулся, не было никаких признаков сломанной установки, только чернота и шум воды. Вспышка молнии пронеслась над нашими головами, на мгновение показав моих спутников в виде трех полутонувших призраков. И затем гром грянул, как пушечный выстрел, и прокатился по кругу гор. Последовала вспышка за вспышкой молнии, часто так близко, что мы могли слышать ее шипение, чувствовать треск, когда она вонзалась в землю, и гром был непрекращающимся.

Каким-то образом мы добрались до ранчо. Никто не проснулся. В этом месте было так тихо, как будто оно было покинуто. Мы разделись до нитки и развели костер, прижимаясь к нему всем телом и попивая ржаное пиво, которое нашел мальчик. Казалось, не было смысла будить остальных. Смотреть было не на что, а шторм был настолько сильным, что не могло быть и речи о том, чтобы сводить их вниз, чтобы взглянуть на колодец. Мы отправились к нашим койкам, и когда моя голова коснулась подушки, я помню, как подумал, что теперь все будет в порядке. Мы доказали, что в Королевстве есть нефть. Убеждения моего деда подтвердились, моя собственная жизнь оправдана. А потом я уснул.

Это Джин разбудила меня. Она казалась чем-то очень взволнованной, и я чувствовал себя отчаянно уставшим. Она продолжала трясти меня. ‘Быстрее, Брюс. Что-то случилось.’

‘Я знаю", - пробормотал я. ‘Мы не разбудили вас, потому что был шторм ...’ Я скатился со своей койки и натянул пальто поверх пижамы. Мне действительно было довольно весело, когда она взяла меня за руку и потащила через весь дом ранчо к окну.

Я не совсем знаю, как я ожидал, что это будет выглядеть при дневном свете, но когда я подошел к окну и посмотрел на Королевство, тускло-серое и под дождем, я был потрясен. Не было никаких признаков газовой струи. Не было ничего, что указывало бы на то, что мы когда-либо бурили там или что там когда-либо была буровая установка. Я смотрел на широкое водное пространство. Оно начиналось сразу за амбарами и простиралось до самых склонов гор на дальней стороне. Королевство было уже наполовину затоплено. Это было озеро, и по нему гулял ветер, вздымая волны и усыпая их белыми пятнами. "О Боже!’ Сказал я и уронил голову на руки.

Стив Стрейкен сделал все возможное, чтобы попытаться изобразить бурление скважины таким, каким мы ее видели, но я знал, что на самом деле он не был убежден. Не то чтобы он думал, что мы мошенники, выдумывающие историю ради доказательства того, что, как мы знали, было неправдой. Просто он знал, насколько мы все были взвинчены. Я полагаю, он чувствовал, что в этих обстоятельствах человек способен увидеть то, чего на самом деле никогда не было. Он сделал все, что мог. Он издавал вежливые звуки, когда мы описывали каждую деталь этого. Но время от времени он говорил: ‘Да, я знаю, но я должен убедить моего редактора."Или в ответ на вопрос: ‘Конечно, я тебе верю, но просто покажи мне что-нибудь конкретное, что докажет, что это действительно произошло’.

Но какие у нас были доказательства? Промокшие до нитки, мы тащились вдоль берегов этого проклятого озера в поисках нефтяного пятна или стояли, обыскивая место, где стояла буровая установка, пытаясь определить местонахождение пузырьков, которые, должно быть, образуются при утечке газа. Но маленькие белые колпачки резвились по всему пятну, и даже через очки мы не могли разглядеть никаких признаков пузырьков. Воспоминание о том газовом отверстии, вырывающемся высоко в ночь, поблекло настолько, что тем из нас, кто действительно видел это, было трудно поверить, что это было реально.

Я помню, как Гарри стоял там, ругаясь, в то время как дождь стекал по его морщинистому лицу, как будто он плакал. Мы сбились в кучку на берегу этого внезапно возникшего озера, наши лица были серыми, как свинцовые тучи, которые покрыли дождем склоны гор напротив, и на наших чертах были написаны усталость и отчаяние. У нас был мрачный, безнадежный, наполовину утонувший вид команды, потерпевшей кораблекрушение.

‘Если бы только они дождались того времени, когда сказали", - пробормотал Бой.

‘Они могли видеть, как это происходит, так же хорошо, как и мы", - сказал Гарри. Он повернулся ко мне. ‘Помнишь воду, в которую мы вбежали, когда выбрались из буровой, и отражение лунного света? Тогда их затопило, затопило до самой вышки, на всякий случай. И когда они увидели, что буровая установка исчезла...’ Он пожал плечами. ‘Черт возьми. Еще один день.’ В его голосе звучала вся горечь игрока, который проигрался. ‘Наша единственная надежда - убедить их истощить королевство. Независимые судьи с первого взгляда могли сказать, что мы попали в нефтеносную страну.’

‘Как?’ - Спросил Стив Стрейкен.

‘Как?’ Кстати, труба погнута, ты дурак. Кстати, установка разбита.’ Его голос был высоким и напряженным. ‘Давай, Брюс. Нам лучше отправиться туда и перекинуться с ними парой слов.’

Я неохотно кивнула, боясь, что он может выкинуть какую-нибудь глупость, столкнувшись с Тревидианом. Он был на пределе своих возможностей, и его большие руки дергались, как будто он хотел сомкнуть их на горле какого-то противника. Мы взяли двух лошадей и поскакали галопом вдоль берега озера, ниже контрфорса и через скальные выступы туда, где проволока спускалась по склону горы в воду. Они видели, как мы приближались, и там была небольшая группа, ожидающая нас, как комитет по приему гостей. Там были Тревидиан и полицейский, который пришел с ним накануне, и двое людей Тревидиана с винтовками , перекинутыми через их плечи.

Какое-то время мы сидели на наших лошадях, глядя на них, а они стояли и смотрели на нас. Я мог видеть, как гнев нарастает внутри большого тела Гарри. Тревидиан ждал, его маленькие настороженные глазки с любопытством наблюдали за нами. Полицейский ничего не сказал. Что касается меня, я знал, что это бесполезно. Слова внезапно срываются с губ Гарри со взрывной силой. "Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря "утопить мою буровую установку"? Ты дал нам время до десяти утра.’

‘Мое предупреждение относилось к дому и постройкам’.

Тревидиан взглянул на свои часы. ‘Сейчас девять двадцать. У вас есть сорок минут, чтобы убраться подальше от зданий.’

‘Но как насчет снаряжения?’ - Спросил Гарри. ‘ Какое право ты имел...

‘ Ты мог бы передвинуть его, ’ вмешался Тревидиан. ‘Однако, поскольку вы этого не сделали, я не сомневаюсь, что суды включат стоимость этого в свое решение о компенсации’.

Гарри повернулся к офицеру полиции. ‘Вы были здесь прошлой ночью, когда началось наводнение?’

Мужчина покачал головой. ‘Нет. Я поднялся сюда этим утром на случай, если возникнут проблемы.’

‘Ну, там будет много неприятностей’, - огрызнулся Гарри. ‘Ты понимаешь, что затопил нефтяную скважину? Мы нанесли удар по нему примерно в два пятнадцать сегодня утром.’

Тревидиан рассмеялся. ‘Будь проклята эта сказка", - сказал он.

‘Ты чертовски хорошо знаешь, что это правда’, - крикнул Гарри. ‘Не говори мне, что ты не мог видеть, что произошло отсюда’.

‘Я ничего не видел’. Тревидиан повернулся к двум охранникам. - А ты? - спросил я. Они покорно покачали головами. ‘Они были со мной, когда я отдавал приказ закрыть шлюзы", - добавил Тревидиан, поворачиваясь к нам лицом, едва потрудившись скрыть легкую улыбку. ‘Естественно, мы наблюдали за буровой установкой, чтобы убедиться, что вы все выбрались из воды. Мы не увидели ничего необычного.’

‘Клянусь Богом, ’ закричал Гарри, ‘ ты грязный, жуликоватый маленький лжец! Никогда не позволяй мне дотронуться до тебя, или, черт возьми, я точно сверну тебе шею.’

‘Кажется, я был прав, настаивая на полицейской охране здесь’. Тревидиан улыбнулся и снова взглянул на часы. ‘Сейчас лучше убери свои вещи из зданий ранчо, Уэзерл", - сказал он. ‘Я собираюсь закончить наводнение’. Он отвернулся, полицейский последовал за ним.

‘Минутку", - позвал я. ‘В котором часу вы пришли сюда?’ Они сделали паузу, и я обратился к полицейскому.

‘В восемь часов сегодня утром", - ответил он.

‘И вас не было здесь, когда был отдан приказ о затоплении?’

‘Нет’.

‘Почему бы и нет?’

‘Мистер Тревидиан не ожидал никаких неприятностей до сегодняшнего утра’.

‘Вы хотите сказать, что он был готов справиться с этим сам в часы темноты’.

Другой пожал плечами. ‘Мне было приказано быть здесь в восемь утра’.

‘Вы здесь как представитель полиции провинции или компания наняла вас в качестве сторожевого пса?’

‘И то, и другое", - сказал он довольно кратко.

‘Понятно", - сказал я. ‘Другими словами, вы работаете в компании и выполняете приказы Тревидиана. Это все, что я хотел знать.’ Я повернул свою лошадь. ‘Мы зря тратим здесь время", - сказал я Гарри. "С этим придется бороться в суде’.

Он медленно кивнул, и мы в молчании поехали обратно на ранчо. Его лицо выглядело осунувшимся. Огонь гнева покинул его, и он осел в седле, как мешок из костей и плоти. На обратном пути он ничего не сказал, но я прекрасно осознавал тот факт, что он потерял свою установку, все, что он заработал за более чем пятнадцать лет. Это усилило настроение черного отчаяния, которое охватило меня с тех пор, как я проснулся и обнаружил, что Королевство за ночь превратилось в озеро. Было трудно вспомнить восторг, который наполнил нас в ранние часы, когда проливной дождь скрыл из виду сломанную установку.

Когда мы добрались до ранчо, нас встретили известием, что вода снова поднимается. Они воткнули кол на краю озера, и пока мы смотрели, вода бежала мимо него, и через мгновение это было. в нескольких футах от края озера. Тогда вся наша энергия была сосредоточена на том, чтобы спасти то, что мы могли. Мы загрузили в машины Мальчика все наше снаряжение и передвижное оборудование и подогнали их к краю леса. Мы с Джин запрягли лошадей в найденный нами старый фургон, и таким образом мне удалось вытащить кое-что из вещей моего дедушки. А потом, когда дождь ослаб и сквозь туман выглянуло солнце, мы разбили лагерь под прикрытием деревьев, пили горячий чай и смотрели, как вода медленно подбирается к углам сараев, а затем стекает по цепким пальцам за заднюю часть ранчо. К полудню дом, который мой дед построил своими руками, находился в четверти мили от берега озера, и вода доходила до окон. На протяжении пяти миль не было ничего, кроме воды, покрытой белыми пятнами, когда по ней проносился ветер.

Это был конец Королевства.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я не знаю, было ли это реакцией после напряжения последних двух месяцев или физическим эффектом от того, что мне внезапно больше нечем было заниматься, но в ту ночь мои ступни и руки распухли и болели, а сердце колотилось о ребра. Я чувствовал себя измученным и лишенным всякой энергии. Они постелили мне кровать в кузове грузовика Boy's instrument truck, и хотя мне было довольно удобно, я полночи пролежал без сна, чувствуя уверенность, что теперь мое время вышло и конец, наконец, наступил. Я впадал в нечто вроде комы, и когда я просыпался, иногда Джин была рядом, держа меня за руку, иногда я был один. Луна была яркой, и, вытянув шею, я смог выглянуть из кузова грузовика и мельком увидеть озеро, которое теперь заполнило Королевство. Ранчо полностью исчезло, поглощенное водами. Не осталось никаких следов того, что мой дед когда-либо был в этой стране.

Утром я чувствовал себя лучше, но очень устал. Я спал с перерывами, и однажды пришел Бой, сел рядом со мной и сказал, что был на плотине и позвонил Тревидиану из диспетчерской. Мы должны были доставить грузовики к подъемнику завтра к полудню. Я откинулся на спинку кресла, понимая, что это был наш последний исход, что нам не следовало возвращаться. Остальная часть дела будет вестись в душной, разрушающей душу атмосфере зала суда. Я не чувствовал, что хочу жить. Будут недели, может быть, месяцы судебных разбирательств. Я не мог смириться с этим. Джин, казалось, понимала мое настроение, поскольку продолжала уверять меня, что все будет в порядке, что адвокаты обо всем позаботятся и что мы получим компенсацию, необходимую для выплаты всем. Но на самом деле я ей не поверил. А потом, поздно вечером, Джонни прискакал с парой американских мальчишек-газетчиков, тех самых, которые были с ним прошлой осенью, когда они нашли тело моего дедушки.

Я помню, как они пришли навестить меня той ночью. Они были удивительно тихой парой с неторопливой речью, и каким-то образом их интерес ко всему бизнесу как к истории вселил в меня новое сердце. Они выслушали рассказ Гарри о той ночи, когда мы достигли антиклинали. Картины настолько живо запечатлелись в их сознании, что я мог видеть все это снова, пока они говорили. ‘Но кто нам поверит?’ Я сказал. ‘Даже Стив Стрейкен, который был здесь с нами, не совсем убежден’.

Тот, что повыше, рассмеялся. ‘Он не привык к такого рода вещам", - сказал он. ‘Так и есть. Мы подвергли вас четверых подробному перекрестному допросу. И это нормально. Детали слишком хороши, чтобы быть сфабрикованными.

Как только мы спустимся, я отправлю свой рассказ и попрошу свою газету выделить нам денег, чтобы мы могли спустить дайверов на воду до того, как погода испортится. Если мы сможем вытащить эту трубу наверх, это докажет это. В то же время, я так понимаю, ты не возражаешь, чтобы Эд сделал несколько твоих снимков. ’ Раздался его громкий, сердечный смех. ‘Парень, ты, безусловно, внес последний штрих в создание этой одной из самых человечных драм, которые мне когда-либо доводилось видеть. Теперь, если бы ты бегал вокруг, полный здоровья и энергии ...’ Он покачал головой и усмехнулся. "Но вот ты здесь, внук короля Кэмпбелла, лежишь больной без крыши над головой, потому что эти ублюдки ...’ Была вспышка, когда Эд делал первый снимок. ‘Ну, не волнуйся. К тому времени, как я закончу это писать, за Фергусом будет охотиться половина североамериканского континента. И по счастливой случайности у нас есть фотографии усадьбы Кэмпбеллов и всего королевства до того, как они затопили его.’

На следующее утро мы отправились в сторону плотины. Переход был очень тяжелым, потому что вода вынудила нас подняться по усыпанной камнями местности у подножия гор. Местами валуны приходилось оттаскивать в сторону, а в одном месте древесина доходила прямо до кромки воды, и нам потребовался час, чтобы прорубить путь для грузовиков. Я начал в грузовике с инструментами, но довольно скоро вышел и пошел пешком. Это было менее утомительно, чем когда тебя трясло и швыряло из стороны в сторону.

Было уже далеко за полдень, когда мы обогнули основание контрфорса и остановились у колючей проволоки. Ни на плотине, ни наверху, у бетонного корпуса подъемника, никого не было. Все место казалось странно пустынным. Какое-то время мы болтались поблизости, дуя в клаксоны и крича, чтобы привлечь внимание. Но никто не пришел, и в конце концов мы нашли стык в проволоке, откатили его и пропустили машины. Я принял меры предосторожности, спрятав все винтовки под грудой постельных принадлежностей. "Люгер", который я сунул в карман. Бурильщики, измученные и подавленные, были в отвратительном настроении. Нужно было только дать пару щелчков кому-нибудь из людей, работающих на силовой установке в нижней части подъемника, и были бы проблемы. Я не хотел рисковать, что дело дойдет до стрельбы.

Мы отвезли транспортное средство и тележку прямо к кабельному терминалу. Там не было ни души. Мальчик спустился к дамбе и исчез по бетонным ступенькам в ее недрах. Мы стояли и смотрели вниз на дамбу, немного сбитые с толку, и, я думаю, даже тогда со странным чувством ожидания чего-то. Тишина была жуткой. Плотина представляла собой бетонную стену с плоским верхом, перекинутую через расщелину, разделявшую пики Соломонова Суда. Оно было гладким и изогнутым, с чистыми, свежими линиями, еще не отмеченными погодой. Со стороны долины Грома оно спускалось подобно огромной стене в мрак расщелины. С того места, где мы стояли, мы не могли видеть дно. У меня возникло ощущение, что оно продолжало снижаться бесконечно, пока не достигло оползня на две тысячи футов ниже. На другой стороне озеро Королевства простиралось примерно в ярде от вершины. Казалось, что бетонная стена наклоняется к озеру, как будто пытаясь удержать вес воды под контролем. Пока мы ждали, было жарко на солнце, воздух был неподвижен, вода лежала ровная и душная, как лист металла. Шум бегущей воды был единственным звуком, который нарушал абсолютную тишину.

Мальчик поднялся с гладкой вершины плотины и направился к нам, озадаченно нахмурившись на загорелом лице. ‘Там ни души’, - сказал он. ‘И все шлюзы полностью открыты’.

‘Разве в диспетчерской нет отключенного телефона?’ - Спросила Джин.

Мальчик кивнул. ‘Я пытался, но не смог получить никакого ответа. Оно казалось мертвым.’

Мы постояли там мгновение, тихо разговаривая, размышляя, что делать. Наконец Гарри сказал: ‘Ну, в любом случае, клетка здесь. Нам лучше начать загружать первый грузовик.’

Когда Дон двинулся к грузовику с инструментами, внезапно раздался треск и шум падающего камня. За этим последовал слабый крик, наполовину утонувший в реве воды. Затем появился человек, карабкающийся вверх по склонам расщелины. Он был одним из инженеров, и за ним следовали охранники и еще один инженер. Они увидели нас и побежали к нам. Их лица выглядели белыми и испуганными.

‘Что случилось?’ Гарри позвал.

"Плотина", - крикнул один из инженеров. ‘Там трещина… Оно протекает… Все это может произойти в любую минуту.’ Он запыхался, и его голос был высоким от испуга.

Мы уставились на него, едва способные понять, что он говорит — убежденные только страхом на его лице.

‘Ты не можешь ослабить давление?’ - Спросил мальчик.

‘Ворота шлюза уже широко открыты’.

‘Ты сказал им там, внизу?’ Стив Стрейкен спросил его.

‘Нет. Телефон был отключен во время шторма позавчера ночью. Это ужасно. Я не знаю, что делать. Почти сотня мужчин работает на спуске, где они собираются строить электростанцию. Что я могу сделать?’ Он стоял там, безнадежно заламывая руки.

- А как насчет телефона в кабельной? - спросил я. Я спросил.

‘Да, да, конечно. Но я не думаю, что в нижнем корпусе кто-нибудь будет, по крайней мере, до шести вечера.’

Теперь все говорили одновременно, и я наблюдал, как инженер, спотыкаясь, бежал к кабельному терминалу. Если бы внизу не было никого, кто получил бы его предупреждение… Я посмотрел на озеро. Оно имело шесть миль или больше в поперечнике, а в центре было бы такой же глубины, какой была высота плотины — более двухсот футов. Я подумал о людях, работающих там, внизу, на оползневом спуске, прямо на пути того огромного слоя воды, если плотина рухнет. Оно с грохотом прорывалось через расщелину, а затем падало, миллионы тонн его падали с высоты двух тысяч футов; вся вода, которая обрушилась на горы за двенадцать часов , обрушивалась одним огромным сплошным слоем. Рука Джин сжала мою руку. ‘Что мы можем сделать?’ Ее голос дрожал, и я видел по ее лицу, что она тоже представляла себе этот эффект разрыва. Но плотина выглядела достаточно прочной. Огромный размах его плавно и непрерывно перекинулся через расщелину. Оно выглядело так, как будто могло вместить океан.

Остальные уже спускались вниз, чтобы взглянуть на ущерб. Я последовал за ним. Джонни соскользнул вниз вместе со мной. И с вершины самой плотины мы смотрели вниз по ее гладкой поверхности на огромную струю воды пятидесяти футов длиной и двух или трех футов в поперечнике. Вода шла из неровной трещины примерно на полпути вниз по поверхности плотины, и по всему периметру отверстия были большие раскалывающиеся трещины, через которые просачивалась вода. Внизу, у самого подножия плотины, шлюзные ворота усилили прилив воды.

‘Это тот цемент, который они использовали на первоначальной плотине’. Джонни пришлось кричать мне в ухо, чтобы его услышали сквозь шум воды. ‘Это был старый материал, и он разваливается. Златоученые дураки!’

Когда мы отвернулись от ужасающего зрелища, инженер, который подошел к подъемнику, чтобы попытаться дозвониться, соскользнул к нам. ‘Там никого нет’, - крикнул он.

‘Ты не можешь спуститься и предупредить их?’ - Спросил Джонни.

‘Говорю вам, там внизу никого нет’, - он почти кричал. ‘Никто не слышит телефон. Некому управлять двигателем.’

Я смотрел на подъемник, вспоминая ту ночь, когда мы с Джеффом вместе осматривали люльку, чтобы посмотреть, есть ли там предохранительное устройство, чтобы опустить клетку, если двигатель заглохнет. ‘Сколько времени пройдет до того, как эта плотина рухнет?’ Я спросил инженера.

‘Я не знаю. Это может произойти в любую минуту. Это может продолжаться до тех пор, пока мы не осушим озеро.’

‘Этого не произойдет. Смотри. Джонни выглядывал из-за края, указывая на огромную грохочущую струю коричневатой воды. За последние несколько минут оно заметно увеличилось в размерах.

Корреспондент американской газеты шел к нам по верху дамбы. Он был в центре со своим фотографом, который делал снимки, невзирая на опасность. ‘Почему эти парни ничего не делают - я имею в виду, с парнями внизу?’

‘Что мы можем сделать?’ - раздраженно спросил инженер. "У нас нет телефона, нет средств связи’.

Я позвал Мальчика, и мы вместе взобрались по краю расщелины к подъемнику. Джин догнала нас как раз в тот момент, когда я забирался в клетку. ‘Что ты собираешься делать?’ Я уже смотрел на подставку, видя, что мне нужно, чтобы выбить штифты, которыми к ней крепился приводной кабель. Ее рука сжала мою руку. ‘Нет. Ради Бога, дорогая. Ты не можешь. С ними все будет в порядке. Они, должно быть, видели, как этот поток воды спускается вниз...’

‘Если у них есть, тогда я остановлю клетку на краю разлома’. Я осторожно разжал ее пальцы. ‘Не волнуйся", - сказал я. "Со мной все будет в порядке’. Она уставилась на меня, ее лицо внезапно побледнело. Я думаю, она знала так же хорошо, как и я, что шансы на то, что люди, работающие там, внизу, заметили увеличение расхода воды с плотины, были ничтожно малы. ‘Почему ты?’ - прошептала она. ‘Почему не один из мужчин, которые принадлежат к дамбе? Это их ответственность.’

Я отвернулся и забрался в клетку. Я не мог объяснить ей, почему для меня было лучше уйти. ‘Подай мне вон ту деревяшку, мальчик’. Он передал это, и я выбил булавки. Когда последний автомобиль упал на пол, моя рука была на рычаге тормоза. Приводной трос свободно опустился на ролики, и клетка начала двигаться. Я нажал на рычаг и привел в действие нижнее тормозное колесо, натягивая трос подвески между двумя движущимися колесами.

‘Ладно, пошли", - сказал мальчик.

Я обернулся и увидел, что Джин забирается в клетку. ‘Ради бога’, - воскликнул я.

‘Я согласен с тобой", - сказал Бой. Его лицо было белым под загаром. Тогда я этого не знал, но он боялся высоты, не только с воздуха.

‘Я тоже", - сказала Джин.

Я стоял там, смотрел на них, задаваясь вопросом, как от них избавиться. Было безумием, что погиб не один, а несколько человек. На конце рычага была веревка, а в полу - шкив. Я просунул веревку сквозь блоки. Затем я позвал Мальчика. ‘Ради бога, - сказал я, ‘ уведите отсюда Джин. Подними ее и вышвырни вон.’

Он кивнул. Я все еще держал веревку. ‘Пожалуйста, уходи, Джин’. Я позвал ее. Но она цеплялась за борт, и Бой поднял ее, сопротивляясь, чтобы освободить руки, а затем, сильно наклонившись, он перекинул ее через борт. В этот момент я отпустил веревку, поймал его за ноги и опрокинул вслед за ней. Когда он упал, клетка начала двигаться. Я быстро повернулся и подхватил трос, мягко нажимая на тормоз, удерживая подставку для устойчивого движения по тросу. Оглядываясь назад, я увидел, что они двое стоят там и наблюдают за мной. А далеко справа, под ними, был большой размах плотины со стеной, сплошь покрытой трещинами, и коричневой водой, бьющей из огромной прорехи. Я уставился на это, задаваясь вопросом, на что было бы похоже здесь, наверху, висеть в космосе, если бы все это широко разверзлось, представляя, как озеро выливается наружу, грохочет ревущей массой всего в нескольких футах под моими ногами, а затем обрушивается в гигантском, фантастическом падении через край разлома.

Затем опора на вершине разлома стала приближаться ко мне, и я потянул за веревку, замедляя ход люльки до скорости ходьбы. Передо мной открылась долина Грома. Я подполз к пилону и остановился. Я мог видеть крутые, поросшие лесом склоны долины, блеск озера Бивер-Дам, но камни на краю обрыва скрывали оползень. Я медленно прошел мимо пилона. Колыбель накренилась. Я потянул за веревку. Камни скользили подо мной, и внезапно я повис в космосе, и там, далеко подо мной, была горка с пилоном, а за ней - бетонный корпус подъемника. Все это было очень мелким и нереальным. Единственной вещью, которая была реальной, было это ужасное падение и тот факт, что единственное, что помешало мне врезаться во всю длину этого извивающегося троса, был этот грубый тормоз. Я почувствовал, как у меня начинают дрожать колени. Не думаю, что я когда-либо чего-либо так боялся в своей жизни. Потому что там, подо мной, оползень выглядел как муравьиная куча. Повсюду сновали мужчины, работая над фундаментом здания электростанции. Я был полон решимости спуститься туда, и если плотину прорвет… Опора и кабельный отсек стояли прямо на пути наводнения. Их унесло бы прочь, и трос ослабел бы. Я должен быть разбит на куски перед лицом вины.

Вероятно, я колебался всего несколько секунд, не находя в себе мужества безвозвратно совершить это ужасное падение; но это казалось вечностью. Затем, наконец, я слегка ослабил натяжение веревки, и клетка упала с края, казалось, что она отвратительно ныряет при крутом спуске со скалы. Я нервно натягивал веревку, пока почти не начал двигаться. Но когда я обрел уверенность в тормозной системе, я позволил ей двигаться быстрее, так что вскоре я преодолел самую крутую точку и выровнялся в длинном скольжении к пилону на подъеме. Однажды я оглянулся, испугавшись, что плотина у меня за спиной рушится и сдерживаемые воды озера с грохотом переливаются через край разлома, но все, что я увидел, это тонкую струйку, тонкую белую завесу, которая колеблется и падает, бесконечно медленно, взбиваясь белой пеной у основания утеса.

Опора скользнула мимо, а затем я почти свободно подбежал к бетонному корпусу. Внизу я увидел мужчин, которые прервали свою работу, чтобы посмотреть на меня, их лица сияли белизной в солнечном свете. Жар от камней поднялся вверх и ударил меня. Теплый смолистый запах сосен окутал меня. Казалось невозможным, чтобы катастрофа нависла над этой мирной сценой. Я крикнул им, что плотина рушится, когда я пролетел над их головами, и они уставились на меня с отсутствующим, непонимающим выражением. Либо они мне не поверили, либо не поняли то, что я говорил, потому что я не начал паниковать; они просто уставились на меня, а затем продолжили свою работу. А потом я прошел мимо них и спустился к жилому дому. Я осторожно въехал в него, выбрался и направился обратно по проезжей части к месту, где они работали. Я подъехал к куче грузовиков, разгружающих материалы. Я крикнул окружавшим их мужчинам, чтобы они возвращались в лагерь, где они будут в безопасности. ‘Плотина прорывается", - крикнул я им. Я забрался в кабину первого грузовика и сигнализировал клаксоном людям, работающим на стройплощадке. ‘Возвращайтесь в лагерь!Я крикнул им во весь голос. ‘Плотина рушится. Возвращайтесь в лагерь!’

Мой голос казался тонкой тростинкой в необъятности этого места. Оно тонуло в грохоте бетономешалок и грохоте металла о камень. Но то тут, то там мужчины останавливались, чтобы поглазеть на меня, а затем поговорить с мужчинами, работающими рядом с ними. Один или двое бросили свои инструменты и двинулись ко мне. Я продолжал кричать им, мое горло пересохло от страха, а пот струился из каждой поры. Я чувствовал слабость от усилий, пытаясь заставить их понять. Я не представлял, что будет так трудно доставить их в лагерь, в безопасное место. Но тут и там люди начали двигаться, и через мгновение показалось, что слово жужжанием разнеслось по всему участку, и они начали отходить от оползня к лесу, медленно, как сбитые с толку овцы.

И тогда Тревидиан был там, кричал на них, говоря им вернуться к работе. ‘Кто вы такие?" - зарычал он на них. ‘Кучка желторотых, которых нужно одурачить, чтобы они спрятались в лесу, потому что этот парень Уэзерл так зол на нас за то, что мы утопили Королевство, что он приезжает сюда, выкрикивая кучу кровавой чуши о плотине. Он чудак, ты это знаешь. Иначе он не стал бы там добывать нефть. А теперь возвращайся к работе и не позволяй так чертовски легко себя одурачить.’ Он повернулся и подошел ко мне. ‘Убирайся отсюда к черту’, - крикнул он. Его лицо потемнело от гнева.

Мужчины остановились, неуверенно зависнув там, где стояли. Мои глаза невольно поднялись к расщелине между пиками. Было ли это моим воображением, или белая завеса, которая колыхалась на поверхности разлома, становилась все шире и больше? Мои ноги подкашивались, а в горле пересохло. Мне пришлось подавить огромное желание убежать. Я снова крикнул им убираться, пока они могут. ‘Ты думаешь, я бы рискнул спуститься с подъемника на тормозах, оставив там своих друзей, если бы ситуация не была серьезной. На середине дамбы, когда я уходил, была дыра шириной в ярд. Теперь оно будет намного больше. В любую минуту все это может рухнуть. Первоначальное строение было построено из непрочного цемента.’ Я снова взглянул на расщелину. ‘Что ж, если ты не хочешь спасти себя, я ничего не могу с этим поделать. Я сделал все, что мог.’ Я выпрыгнул из грузовика и бросился бежать. Я думал, это заставит их двигаться. Тревидиан тоже так думал. Я увидел, как он быстро взглянул на мужчин. Сомнение, неуверенность и зачатки страха отразились на лицах некоторых из самых близких мне людей. Он повернулся ко мне, двинулся вперед, чтобы перехватить меня, а затем остановился. ‘Макс!’ Его голос был резким, властным. ‘Макс— останови его!’

Я быстро взглянул в сторону леса. Это было примерно в пятидесяти ярдах от меня, и между мной и этим стояла огромная, похожая на медведя фигура Макса Тревидиана.

‘ Возьми его, Макс! ’ Тревидиан повернулся к своим людям. ‘А ты — оставайся там, где ты есть. Ты собираешься позволить такому сумасшедшему болвану, как этот, напугать тебя? Да ведь мы только что построили плотину. Скоро мы увидим, что все это значит. Макс! Доберись до него. Я хочу поговорить с ним.’

Макс уже двинулся вперед, направляясь ко мне неуклюжим бегом, его огромные руки свободно размахивали. Я остановился. ‘Не будь дураком, Макс. Это Брюс. Помнишь? Там, наверху, в Королевстве. Оставайся там, где ты есть!’

Я пытался поговорить с ним, как с ребенком. Я отчаянно пытался придать своему голосу ту же властность, что и у его брата. Но мой голос дрожал от срочности моего сообщения, и у меня не было интимности детских воспоминаний. Мои слова не дошли до него, и он продолжил, двигаясь на удивление быстро. Я слышал, как Тревидиан приказывал своим людям оставаться на местах, говоря им, что он скоро выяснит, что все это значит, а затем моя рука коснулась пистолета в моем кармане. ‘Макс!’ Я кричал. ‘Ради Бога, оставайся там, где ты есть."И пока он уверенно приближался, мои пальцы, автоматически нащупав отверстие в кармане, скользнули внутрь и сомкнулись на рукоятке пистолета. Я достал его.

Макс был теперь не более чем в тридцати ярдах от меня. Я быстро взглянула туда, где мужчины стояли плотной группой. Они были напуганы и неуверенны. Как только Макс добрался до меня, я понял, что никогда не заставлю их двигаться вовремя. Это был Макс или они — один человек или почти сотня. ‘Макс!’ Я закричал. ‘Оставайся там, где ты есть!’ И затем, когда он подошел, я медленно поднял оружие, тщательно прицелился в его правую ногу выше колена и выстрелил.

Звук был тонким, резким звуком в усыпанной камнями долине. Рот Макса открылся, на его лице появилось удивленное выражение. Он сделал два спотыкающихся шага, а затем упал лицом вперед и лежал там, корчась от боли.

‘Ты свинья! Ты заплатишь за это.’

Я обернулся и увидел, что Тревидиан приближается ко мне. Я поднял пистолет. ‘Возвращайся’, - сказал я. И затем, когда он остановился, я понял, что на данный момент ситуация у меня под контролем. ‘Теперь убирайтесь отсюда, все вы", - приказал я. ‘Любой мужчина, который все еще будет рядом, через минуту получит пулю. И, ради Бога, смотри, чтобы ты нашел возвышенность. А теперь, шевелись.’ Чтобы подстегнуть их, я послал пулю, просвистевшую над их головами. Затем они развернулись и направились к лесу, сбившись в кучу, как стадо бегущего скота. Только Тревидиан и человек, который был с ним, стояли на своем. "Забери своего брата отсюда в безопасное место", - приказал я ему.

Он не двигался. Он смотрел на меня широко раскрытыми немигающими глазами. ‘Ты, должно быть, сумасшедший", - пробормотал он.

‘Не будь дураком’, - огрызнулся я. ‘Давай. Забери отсюда своего брата.’

"С той плотиной все было в порядке. Правительственные инженеры проверяли его на каждом этапе. У нас были инженеры, чтобы осмотреть его, прежде чем мы начали работу по его завершению. ’ Он сердито покачал головой. ‘Я в это не верю. Я не поверю в это. ’ Он повернулся к мужчине рядом с ним. Посмотрим, сможем ли мы связаться с ними по телефону подъемника. Если нет, я отправляюсь туда. Не могли бы вы запустить двигатель для меня?’

‘Не будь дураком’, - сказал я. ‘Каждое мгновение, когда ты медлишь...’

‘О, идите к черту’, - крикнул он. ‘Давай, Джордж’. Они бросились к кабельному терминалу. На секунду я подумал, не открыть ли огонь, пытаясь остановить их. Но мое незначительное колебание вывело их из зоны досягаемости. В любом случае, какого черта. Может быть, у него получилось бы, а если нет…

Я отвернулся и подошел к тому месту, где Макс лежал, согнувшись пополам над большим обломком скалы. Его лицо было бескровным, и он был без сознания. Его правая нога была подвернута, и кровь сочилась на камни, алым пятном отражаясь в солнечном свете. Я схватил его за руки и начал тащить по камням. Он был невероятно тяжелым. Каждый раз, когда я останавливался, я звал в сторону линии деревьев, надеясь, что у кого-нибудь из мужчин хватит мужества вернуться и помочь мне. Но лес казался тихим и пустым. Если кто-нибудь и слышал меня, он не спустился, чтобы помочь. Застрелив Макса, я, наконец, убедил их в безотлагательности опасности, точно так же, как убедил самого Тревидиана.

Фут за футом я тащил тело Макса по выложенной камнем дороге, вверх по холму к лесу. Каждые несколько ярдов мне приходилось останавливаться. Я услышал, как заработал дизель, и увидел, как клетка сдвинулась с места. Тревидиан все еще работает над подставкой, вставляя штыри, которыми к ней крепился приводной трос.

Полагаю, я был примерно на полпути к лесу, когда остановился и еще раз взглянул на расщелину между двумя пиками, которые возвышались высоко над нами. Клетка находилась на полпути к поверхности разлома, маленькая коробка, мягко покачивающаяся на паутинном шелке кабеля. И затем мои глаза поднялись к пилону наверху, и внезапно все мое тело застыло. С края утеса сорвалась сплошная волна из воды и камней. Пилон исчез, задушенный и сметенный им. И когда вода хлынула наружу через край утеса, отдаленный грохот достиг моих ушей. Это продолжалось и продолжалось, просеиваясь сверху, отражаясь эхом от склона к склону от поверхности утеса. Я помню, как сильно раскачивалась клетка, и наблюдал, как бурый поток медленно и неторопливо стекает по разлому, пенясь и разбрызгивая огромные белые струи, когда он с грохотом разбивался о выступы и обнажения, своей силой снося огромные участки скальной поверхности, отбрасывая их наружу и вниз. И я стоял там, оцепенев, не в силах пошевелиться, очарованный и потрясенный зрелищем.

Оглушительный рев заполнил всю долину, когда чудовищный поток камней и воды обрушился на основание разлома и обрушился могучей, вздымающейся стеной вниз по склону. Я видел, как опора на вершине горки превратилась в щебень, и я помню, как трос внезапно оборвался, и клетка начала медленно раскачиваться по направлению к обрыву. И затем я внезапно побежал, отчаянно карабкаясь к лесу. Я услышал сердитый гром этих сдерживаемых вод, обрушивающихся на долину позади меня, а затем их бурлящая бахрома достигла меня, заставила ряд деревьев рухнуть, как будто их срезали огромной косой, подхватила меня под ноги и похоронила в пенящемся потоке воды.

Я отчаянно рванулся к поверхности, хватая ртом воздух. Затем меня швырнуло на что-то, и из моего тела вышибло все дыхание. Боль, словно нож, пронзила мою правую ногу. Что-то закружилось вокруг меня, и я ухватилась за это, почувствовала мягкую текстуру одежды и повисла на ней. Затем вода схлынула, мои ноги коснулись земли, и когда боль снова пронзила меня, почти лишив сознания, ветка дерева склонилась надо мной, и я вцепился в нее, держась тисками отчаянного страха.

Должно быть, я потерял сознание, потому что, когда я в следующий раз что-то помню, я лежал на размокшей земле, все еще сжимая ветку правой рукой, моя левая рука была запутана в куртке Макса. Он лежал лицом вниз рядом со мной, его левое ухо было почти оторвано из-за неровного пореза, который открылся, чтобы показать белизну челюстной кости. И сразу за Максом, всего в нескольких ярдах под нами, колоссальный поток коричневой воды с ревом устремился вниз по Громовому ручью. Долина представляла собой водопад в тысячу ярдов в поперечнике, а поверхность оползня представляла собой чудовищную серию водопадов и стремнин. И в центре этого неистового потока воды пришли в движение огромные камни, медленно скрежеща вниз сквозь пенный вихрь. А на окраинах картина представляла собой безумное опустошение, древесину, землю и кустарник начисто смыло до голых скал первым порывом воды. Я смотрел на все это сквозь пелену боли, увидел вершины Соломонова Суда и озеро, разливающееся через расщелину, почувствовал, как солнце палит прямо на меня, и снова потерял сознание.

Я думаю, что это была боль, которая привела меня в чувство. Я услышал голос, сказавший: "С его ногой все в порядке’. Слова были далекими и слегка нереальными. Я открыл глаза и увидел два лица, склонившихся надо мной. И затем они начали перемещать меня, и я закричал, когда боль пробежала по моему правому боку, раскалываясь, как электрические искры в моем мозгу. В течение нескольких часов казалось, что я чередовался между периодами блаженного беспамятства и периодами жгучей боли. Я помню шум и тряску грузовика, звуки голосов, ощущение ложки на зубах и запах бренди. Я думаю, что, должно быть, когда-то спрашивал о Максе. В любом случае, я каким-то образом знал, что он жив. А потом были накрахмаленные мундиры, запах эфира и укол иглы.

Я, наконец, очнулся в полном сознании в маленькой комнате, где жалюзи были опущены для защиты от солнечного света. Рядом со мной произошло движение, и чья-то рука накрыла мою. Я обернулся и увидел Джин, склонившуюся надо мной. Ее лицо было бледным и осунувшимся, но ее глаза улыбались мне. ‘Лучше?’

Я кивнул, пытаясь привыкнуть к обстановке, к ее присутствию. Было так тихо после рева вод. Я попытался пошевелиться, но, казалось, меня придавило. Моя правая нога была деревянной и твердой, грудь одеревенела и болела. Было больно дышать, и мне пришлось заставить себя говорить. ‘Я в больнице, не так ли?’ Я спросил ее.

Она кивнула. ‘Не разговаривай. И не волнуйся. С тобой все в порядке. Ты сломал ногу, ключицу и три ребра. Доктор говорит, что ты будешь в порядке через неделю или две.’

- А Макс? - спросил я.

‘Проломлен череп и сломана левая рука. Но с ним все будет в порядке. У него пулевое ранение в ноге, но это несерьезно.’. Ее рука протянулась, коснулась моего лба, а затем ее пальцы с лаской скользнули по моим волосам. ‘Не волнуйся, дорогая. Все будет в порядке.’

Я лег на спину и закрыл глаза. Мне очень хотелось спать. Ее голос казался далеким. Мой разум был одурманен наркотиками. Ее голос становился все тише и тише. Она говорила что-то о буровой установке, о газетчиках, о том, что теперь они знают, что мы нашли нефть. Это больше не казалось важным, и ее голос полностью затих, когда я снова погрузился в сон.

Когда я в следующий раз проснулся, в комнате было темно. Я попытался подняться, но от боли в груди у меня выступил холодный пот. Я долго лежал с открытыми глазами, ничего не видя в темноте. Где-то в ночи прогудел поезд, и я услышал стук его колес по рельсам. Я думал о том, какой напрасной тратой усилий было это возвращение к жизни. Почему я не мог умереть там, быстро и легко, во время наводнения из-за прорвавшейся плотины? И тогда я вспомнил Макса и то, как я удерживал его от рвущих объятий потока, и я был рад. Бог был добр ко мне. Он дал мне время отвести людей от обвала, и мы устроили колодец. По какой-то причине я поймал себя на том, что вспоминаю, как я стоял на коленях на полу своей берлоги в Лондоне и молился о Божьем руководстве и о Его помощи в выполнении того, о чем просил меня мой дед. И внезапно слова сформировались на моих губах, и я поблагодарил Бога за то, что я смог достичь так многого.

В комнату медленно проникал свет, и наступал день, серый и густой от облачного тумана. Мягко дремля, я почувствовал, что в больнице началось движение, и, казалось, в мгновение ока медсестра принесла мне завтрак. ‘Ну, как поживает великий нефтяник этим утром?’

Я уставился на нее, и она рассмеялась. ‘Ты же не думаешь, что кто-то обсуждает с тобой международную ситуацию здесь, в городе, не так ли?’ Она поставила поднос на прикроватный столик и провела им через меня. ‘А теперь сиди тихо и съешь это яйцо. Пришло время тебе немного подкрепиться. И я принесла вам газеты, чтобы вы могли прочитать все о себе. Есть фотографии королевства Кэмпбелла и колодца Дискавери с оборудованием, все сломано и перекручено. Доктор Грэм сказал, что, по его мнению, в газетах говорилось о лучшем тонизирующем средстве для вас, которое у него было в больнице. И вот письмо для тебя.’

Я взял конверт и вскрыл его. Внутри был единственный лист бумаги, большая часть которого была заполнена подписями. Письмо было очень кратким, и когда я читал, у меня помутилось в глазах.

Золотой теленок, пусть тебе повезет, Британская Колумбия Дорогой мистер Уэзерл Это письмо, подписанное всеми нами, кто работал на месте электростанции, предназначено для того, чтобы сказать вам, как мы все вам благодарны. Если бы вы не рискнули своей жизнью и не спустились по подъемнику, чтобы предупредить нас, никого из нас сегодня не было бы в живых. Мы, конечно, сожалеем, что вы попали в больницу из-за этого, и желаем вам скорейшего выздоровления. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы выразить нашу благодарность, а пока мы хотели бы, чтобы вы знали, что вы можете рассчитывать на нижеподписавшихся в любое время, которые сделают все, чтобы помочь вам.

Далее следовали три колонки подписей, распространяющихся на оборотную сторону — имена польского, французского, итальянского и китайского происхождения, а также английского. Я поднял глаза на медсестру. ‘Какой сегодня день?’ Я спросил ее.

‘Пятница’.

И Королевство было затоплено во вторник. ‘Я долго отсутствовал", - пробормотал я.

‘Не так долго, как ты продержишься, если не получишь немного пищи внутри себя", - сказала она, выходя.

Пока я завтракал, я просматривал газеты.

Они были полны катастрофы. Но там была и история о скважине, которую мы привезли, — интервью с Гарри и Джонни, и в одном из них длинная статья, озаглавленная ‘В Скалистых горах есть нефть’. Автором был Стив Стрейкен, и в нем он признал, что цитата принадлежит Стюарту Кэмпбеллу, и дал понять, что старик теперь полностью оправдан. Я отложил газету и откинулся назад, внезапно почувствовав себя совершенно счастливым.

Затем вошел доктор. Он лишь бегло осмотрел мои сломанные кости, а затем начал тщательно меня осматривать, прислушиваясь к моему дыханию, измеряя кровяное давление, щупая мой пульс, прислушиваясь к биению моего сердца и все время задавая мне вопросы. ‘В чем проблема, док?’ Я спросил его.

‘О, просто обычный осмотр’.

Но я знал, что это не обычное дело для человека со сломанной ногой и несколькими ребрами. И когда они вкатили рентгеновский аппарат, я понял, что у него была настоящая проблема. ‘Вы напрасно тратите свое время", - сказал я и рассказал ему, каким был вердикт Маклин-Харви.

Он пожал плечами, и я прикусила губу, когда они переместили меня, чтобы установить экран и рентгеновскую трубку на место. ‘Как ты узнал, что у меня рак?’ Я спросил его.

‘Жан Лукас сказал мне", - ответил он.

‘Джин!’ Я попыталась повернуться, но чья-то рука схватила меня за плечо, удерживая. Все, что я мог видеть, была белая униформа медсестры. Я уставился на костяную пуговицу, задаваясь вопросом, откуда Джин узнала.

Они какое-то время фотографировали, а когда закончили, устроили меня поудобнее и выкатили оборудование. Доктора не было в палате, но он вернулся через несколько минут. ‘Все в порядке, мистер Уэзерл? Я надеюсь, что они не причинили тебе слишком много боли, перемещая тебя.’

‘Нет", - сказал я. ‘Это просто казалось бессмысленным, вот и все’.

Он кивнул и придвинул стул рядом со мной. ‘Вам не приходит в голову, что для человека, которому весной было дано от двух до шести месяцев жизни, вы в последнее время были удивительно активны?’

Казалось, не было смысла экономить энергию, ’ пробормотал я.

‘Нет, нет, конечно, нет’. Он поколебался, а затем тихо сказал: ‘Знаешь, были способы излечения’.

‘Есть ли там?’ Я посмотрел на него, видя его широкие, довольно серьезные черты сквозь пелену боли, когда я сменил позу. ‘Я думал, рак неизлечим’.

‘Да’. Он кивнул. ‘Это неизлечимо, насколько это касается медицинской профессии. Но есть такие вещи, как спонтанное исцеление. Мы не знаем их причины. Я бы хотел, чтобы мы это сделали. Возможно, какие-то изменения в биохимии пациента — или психологическая перестройка. В любом случае, время от времени это случается.’ Он наклонился вперед, его большие серые глаза уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Послушай, Уэзерл. Я не хочу вселять никаких ложных надежд. Мы узнаем достаточно скоро, когда они разработают эти рентгеновские пластины. Это просто шанс, вот и все.’Теперь в его глазах был блеск возбуждения. Это проявлялось в его манерах, в том, как он говорил. ‘Я не могу поверить, что такой отчаянный случай, каким был ваш, когда доктор Маклин-Харви вынес вам этот вердикт, мог продолжаться в течение пяти месяцев, жить так, как вы жили, если бы состояние не улучшилось. Внутреннего кровотечения нет, и сейчас нет следов вторичной анемии. Ты хорошо питался и вместо того, чтобы стать слабее, ты стал сильнее.’ Он внезапно откинулся назад, снял очки и протер их. "На самом деле мне не следовало говорить с тобой об этом. Я должен был подождать, пока не получу результаты рентгена. Но... ’ Он поколебался и поднялся на ноги. ‘Видите ли, это очень интересный случай. Я не хотел, чтобы вы подумали, что я просто воспользовался возможностью осмотреть раковую опухоль. - Он внезапно улыбнулся. ‘Ты, должно быть, такой же упрямый человек, как твой дедушка, я полагаю. В любом случае, я вернусь, как только у меня будет представление о том, что происходит внутри тебя.’

Затем он оставил меня, и некоторое время я лежал там, размышляя над тем, что он сказал. Я внезапно почувствовал беспокойство. Возбужденное настроение, которое я видел отраженным в глазах доктора, передалось и мне. Впервые за несколько месяцев передо мной не стояло сиюминутных проблем, и я мог свободно думать о будущем. Почти бессознательно я потянулся за газетами и снова начал читать статью Стива. Я все еще читал это, когда медсестра привела Джин. За ней последовали Джонни и Гарри.

‘Мы просто заглянули попрощаться", - сказал Джонни. ‘Гарри отправился в Эдмонтон, чтобы посмотреть на новую установку, а я собираюсь в Королевство’. Он подошел и встал надо мной, его глаза сузились, как будто он смотрел прямо на солнце, ленивая улыбка появилась на его морщинистом лице.

‘Ты выглядишь чертовски комфортно, лежа здесь, Брюс’.

‘Для чего ты отправляешься в Королевство?’ Я спросил его.

‘Ну, я полагаю, именно по этому поводу я и пришел к тебе’. Он неловко потер подбородок. ‘Видите ли, ребята, которые работали на электростанции, собрались вместе и заработали немного денег. Несколько из них едут в Королевство со мной и двумя моими американцами, чтобы очистить поместье Кэмпбелла и сделать его уютным на зиму. Остальное... ’ Он заколебался. ‘Ну, дело вот в чем, Брюс, они пришли ко мне и спросили, что они могут с этим поделать. Они приличная компания, и им было немного не по себе из-за того, что ты лежишь здесь, в больнице, и все они здоровы. Я не знал, что сказать, но я намекнул, что ты рассчитываешь обосноваться в этом районе, поэтому они решили пристегнуться и построить тебе дом у брода у входа в Долину Грома. Ты знаешь, место, где мы разбили лагерь.’

‘Но я никак не мог позволить им сделать это", - сказал я. ‘ Они зарабатывают на жизнь, чтобы...

‘Теперь послушай, Брюс", - вмешался он. ‘Они чувствуют себя плохо из-за этого. Это их способ показать, что они благодарны вам. Ты просто должен принять это. Это что-то вроде... ’ Он взглянул на Джин, а затем сказал: ‘ Ну, в любом случае, они хотят это сделать, и, я думаю, их ничто не остановит. Он неуклюже двинулся к двери. ‘Мне пора идти. Ты идешь, Гарри?’

Крупный подрядчик по бурению кивнул. "Я просто хотел сказать, что рад, что с тобой все в порядке.’ Он сжал мою левую руку.

‘И я горжусь тем, что связан с вами". Он смущенно кашлянул и быстро добавил: "Я поеду в Калгари и увижусь с Винником. Теперь все начнет гудеть. Я скажу ему, что ты зайдешь к нему, как только сможешь. Тогда увидимся и узнаем, хотите ли вы продать долю одной из крупных компаний или планируете развивать этот район самостоятельно.’

Он быстро повернулся и вышел, оставив меня наедине с Джин. Она не двигалась все время, пока они разговаривали. Я взглянул на ее лицо. Она была очень бледна и казалась нервной. ‘ Ты выглядишь намного лучше, ’ пробормотала она, отводя от меня взгляд. ‘Доктор Грэм очень доволен вами’.

‘Что делает мальчик?’ - Спросила я, уклоняясь от прямого вопроса, который был у меня на уме.

‘Он остался в Королевстве’. Она колебалась. ‘Я думаю, что теперь он поселится в этом районе. Ему всегда здесь нравилось.’

Между нами повисло неловкое молчание. Она подошла к окну. ‘Доктор Грэм тебе что-нибудь сказал?’ Она повернулась ко мне лицом.

Я закрыл глаза. Она выглядела такой классной, свежей и — сияющей. ‘Как вы узнали, что у меня рак желудка?’ Я спросил.

‘Я не верю, что у тебя есть.’ Ее голос был резким, как будто простые слова могли убить паразитический рост. ‘Никто не смог бы сделать то, что ты сделал ...’

‘Как ты узнал, что оно у меня?’ Я прервал ее.

‘ Мне рассказала Сара Гаррет.’

‘Ей не следовало этого делать. Я сказал ей, потому что... ’Какой был смысл говорить об этом? Теперь я чувствовал усталость. ‘ Я хочу спать, ’ пробормотала я. Что угодно, лишь бы вытащить ее из комнаты, избежать необходимости смотреть на нее и видеть, как ее глаза, лицо и тело упрекают меня за будущее, которое могло бы быть. ‘Пожалуйста, Джин", - прошептал я. ‘Оставь меня. Позволь мне сейчас пойти спать.’

В комнате не было слышно ни звука, только напряженная тишина. Затем я услышал, как она двигается. ‘Нет, пока я кое-что не скажу", - мягко сказала она. Я открыл глаза и увидел, как она склонилась надо мной. Луч солнечного света коснулся ее волос, обрамляя лицо золотом. Ее рука коснулась моего лица, поглаживая мой лоб. ‘Я не оставлю тебя, Брюс. Выйдешь ты за меня замуж или нет, не имеет значения, но тебе просто придется привыкнуть к тому, что я рядом.’

Я уставился на нее на мгновение, а затем закрыл глаза. Думаю, я хотел сохранить в памяти ее лицо, ту легкую улыбку, которая расплылась в глазах. ‘Доктор может ошибаться", - пробормотал я.

‘Если бы ты не был ранен, я бы отвесил тебе пощечину за это’. Ее голос слегка дрожал. Затем она склонилась надо мной, и ее губы коснулись моих. ‘Кажется, мне суждено влюбляться в мужчин, приговоренных к смертной казни’. Ее пальцы коснулись моего виска, а затем я услышал, как ее шаги пересекли комнату, дверь закрылась, и я остался один. Я лежал там, чувствуя себя расслабленным и счастливым. Теперь я ничего не боялся. Я был не один. Даже боль казалась притупленной, когда я погрузился в глубокий сон.

Сейчас зима, и горы лежат под белой мантией снега. Я пишу это, сидя за столом, который сделал мой дед. Джонни привез это из Королевства с собой. Через окно я смотрю через поляну в тополях на брод, где воды Громового ручья быстро и черно впадают в озеро. Когда-нибудь эта поляна станет садом. У Джин уже есть библиотека книг по садоводству, присланных из Англии, и она планирует планировку. Мы полны планов — планов для дома, планов по развитию Королевства, планов для семьи. Это просто замечательно - сидеть сложа руки и планировать. Планировать что-то - значит иметь будущее. И иметь будущее - значит иметь всю жизнь.

Как вы, наверное, уже догадались, чудо действительно произошло. Доктор Грэм был прав. На рентгеновских снимках не было обнаружено следов раковой опухоли. Как это произошло, кажется, никто не знает. Я могу только процитировать письмо, которое я получил от доктора Маклин-Харви.

Дорогой мистер Уэзерл,

Доктор Грэм прислал мне полную информацию о вашем случае по состоянию на 27 августа вместе с рентгеновскими снимками, которые он сделал. Я могу только сказать, что я полностью согласен с его мнением о том, что в настоящее время нет никаких следов рака и что вы полностью излечены и вам не нужно беспокоиться о будущем.

Вы, должно быть, сейчас задаетесь вопросом, был ли я прав в своем первоначальном диагнозе. Для вашей пользы я посылаю доктору Грэму копии рентгеновских снимков, сделанных в Лондонской больнице 17 апреля, вместе с копией записей о случаях, которые я сделал в то время. Возможно, вы захотите вставить один из снимков в рамку рядом с рентгеновскими снимками Грэма в качестве напоминания о том, что вы поставили в тупик экспертов! Вряд ли нужно добавлять, что я рад, что вы это сделали.

Доктор Грэм, несомненно, говорил вам, что иногда при раке происходят случаи самопроизвольного излечения. Причины неизвестны, а примеров немного. В вашем случае я склоняюсь к мнению, что это может быть в значительной степени психологическим. Вы подверглись внезапной и полной смене обстановки в сочетании с приобретением интенсивного интереса — или, поскольку я понимаю, что вы недавно поженились, мне, возможно, следовало бы сказать "интересы". Это, вместе с тем фактом, что вы оказались вовлечены в борьбу вне себя, вполне могло дать вам непреодолимый интерес к жизни, которого у вас раньше не было. Все это не входит строго в рамки ортодоксальной медицины, но в случае такого рода необходимо выходить за рамки лаборатории и операционной. Возможно, это ближе к чуду, чем к медицине.

Наконец, позвольте мне сказать, как я счастлив, что могу записать в этом случае полный разворот моих ожиданий. Именно случаи, подобные вашему, показывают наши медицинские достижения на сегодняшний день в надлежащем свете и придают профессии желание продолжать усердный поиск лекарства от ужасной болезни. Я желаю тебе всяческих успехов, и если ты когда-нибудь приедешь в Англию, я надеюсь, ты зайдешь ко мне.

Искренне ваш,

Дуглас Маклин-Харви.

На стене позади меня большая рамка, своего рода монтаж из фотографий и документов. Здесь есть рентгеновские снимки до и после, письмо Маклина-Харви, фотография Кэмпбелла номер два до того, как его занесло ветром, фотография плотины, оригинал завещания моего дедушки и документ, подписанный Роджером Фергусом, возвращающий мне права на добычу полезных ископаемых в королевстве Кэмпбелла. Вот в этом кадре вся история последних шести месяцев. Теперь я изложил это на бумаге. Что уготовано нам в будущем, я не знаю. Какое это имеет значение? Самое замечательное - это иметь будущее. Мы начнем буровые работы в Королевстве, как только растает снег. Может быть, я стану миллионером. Но все деньги в мире не могут купить то, что у меня есть сейчас.

Хэммонд Иннес

Голубой лед

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Отправляясь за границу

На моем столе лежит кусок камня. Это тусклый, серый кусок металлического камня размером не больше моего кулака, и он основан на чертежах великого нового предприятия. Рядом с ним вырезка из газеты с изображением могилы и маленькой норвежской церкви на заднем плане. Чертежи принадлежат будущему. Обломок скалы и газетная вырезка принадлежат прошлому. Прошлое и будущее - часть Джорджа Фарнелла, ибо его история подобна тонкой нити, связывающей воедино события, которые сделали возможным этот проект. То, о чем он мечтал, обретает форму там, у замерзшего озера. Если я выключу свой столик зажги лампу и отдерни занавески, я вижу недостроенные здания, сгорбленные под снежным навесом. За ними, возвышаясь белым в холодной ночи, находится Йокулен. А на ледниковом склоне горы Блейзен — Голубой лед — ловит лунный свет своими ледяными челюстями и оскаливается. Это дикое и ужасное место. И все же прямо под моим окном линии железной дороги, которая проходила здесь в 1908 году, сверкают, как два меча достижений. Отодвиньте занавеску, включите свет, и все снова наполнится уютом и теплом, доказывая, что воля человека к победе непобедима. Ночи теперь длинные, и у меня есть время написать о событиях, которые привели к этому новому предприятию, и о той части истории Джорджа Фарнелла, которую мы смогли собрать воедино. Ибо это его памятник достижений. И я хочу, чтобы мир знал, что это его.

Я пришел в это из-за моего знания металлов. Но в то время я не думал о металлах. Я думал о складах, штормовых парусах, дизельном топливе и всех других принадлежностях парусного спорта. Я делал то, чем всегда хотел заниматься. Я отправлялся за границу на своем собственном корабле.

Я так отчетливо помню то утро. Было начало апреля, и холодный ветер превращал мутную воду Темзы в маленькие сердитые белые шапки. На другом берегу реки каменные зубчатые стены башни выделялись ослепительной белизной на фоне неба, покрытого дождем. Над нами Тауэрский мост грохотал от интенсивного движения доков. Небольшие группы городских рабочих столпились у парапета, глядя вниз на нас, когда мы ставили новый грот. Воздух был наполнен густым запахом солода. Чайки кружили и кричали не переставая. И всем вокруг нас было срочное движение кораблей.

Нелегко описать чувство восторга и нетерпения, которое овладело мной. Казалось, чайки кричали нам, чтобы мы поторопились. В дребезжании такелажа от ветра и в стуке волн о наш недавно покрашенный корпус чувствовалась настоятельная нотка. Буксиры нетерпеливо гудели. Долгие поиски подходящей лодки, месяцы разборки и переоборудования, дни, потраченные на то, чтобы добывать припасы, — все это теперь, казалось, свелось в один день. Это был период ожидания. Завтра, еще до того, как как следует рассвело, мы должны были бы соскользнуть вниз по реке с отходящим приливом - направляясь в Средиземное море.

Месяц назад этот момент казался не более чем сном. Нехватка материалов и рабочей силы, цели экспорта, зарубежные рынки, управление персоналом - такова была моя жизнь. Менеджер по производству B.M. & I. — Base Metals and Industries - это была работа, которую я выполнял. Я добрался до этого большого офиса в бетонном блоке за пределами Бирмингема благодаря драйву и энергии, а также потому, что я обнаружил и разработал никелевый рудник в Канаде. Всю войну я занимал эту должность. И мне это понравилось. Не потому, что мне нравится война. Но потому что я владел промышленным оружием и использовал последнюю унцию энергии, которая была в нем, чтобы заставить пушки и танки катиться по пустыням Африки и полям Нормандии. Но теперь я покончил со всем этим. Вы скажете, что в тридцать шесть лет мне было незачем уезжать, в стране царил тот беспорядок, который был тогда. Ну, я наполовину канадец и драчун по натуре. Но мне нравится знать, с чем я борюсь. Вы не можете бороться с контролем и ограничениями. Война дала полную свободу моей инициативе. Мир списал это.

Дик Эверард - пример того, что я имею в виду. Он олицетворяет лучшее, что производит Британия — высокий, веснушчатый, с копной светлых волос, честностью и целеустремленностью, которые являются наследием военно-морской дисциплины. В двадцать лет он был рядовым военно-морского флота. В двадцать четыре года он был лейтенантом, командовавшим корветом, под его командованием находились люди и оборудование стоимостью в добрую часть миллиона и на нем лежала несказанная ответственность. И теперь, в двадцать восемь, он считается не более ценным, чем механик. Все эти тренировки пошли прахом! Два других члена команды, Уилсон и Картер, другие. Они наемные работники яхты. Это их работа. Но у Дика нет работы. Он приезжает ради всего святого — потому что ему больше нечем заняться и он хочет изучить возможности других стран.

Когда я облокотился на гик, наблюдая, как его ловкие пальцы прикрепляют верхнюю часть паруса к грот-гафелю, я не мог не думать о том, какой потерей для страны были такие люди, как он. Так много выходило. Его глаза встретились с моими, и он усмехнулся. ‘Ладно, Билл", - сказал он. ‘Поднимайся’.

С Картером на козырьковом фале и со мной на горловине мы подняли грот. Полотно было белоснежным на темном фоне складов. Он раскачивался взад-вперед на ветру. Мы обеспечили закупки на пике и в горле. ‘Она хорошо застынет", - сказал Дик.

Я посмотрел вдоль палубы. Все было аккуратно свернуто. Настил палубы был выскоблен добела. Медная работа поблескивала в тусклом свете. Это была прекрасная лодка. Это был оснащенный гафелями кеч в пятьдесят тонн, и он был построен в те дни, когда ожидалось, что корабли смогут отправиться куда угодно. Я раздел ее изнутри и переоборудовал по моему собственному дизайну. Была установлена новая грот-мачта. Такелаж был весь новый, как и паруса, и я заменил его вспомогательный на большой бывший военно-морской двигатель. Впервые с тех пор, как закончилась война, я почувствовал, что весь мир у моих ног. У меня были запасы, топливо и команда — не было такого места в мире, куда Дивайнер не взял бы меня.

Дик почувствовал мои мысли. ‘При попутном ветре мы будем на солнце через неделю’, - сказал он, щурясь на серые облака, проносящиеся мимо нашего burgee.

Я посмотрел на завистливые лица, выстроившиеся вдоль Тауэрского моста. ‘Да", - сказал я. ‘Алжир, Неаполь, Пирей, Порт-Саид...’

И тут я увидел сэра Клинтона Манна, идущего через причал, сэр Клинтон — председатель B.M. & I. - высокий мужчина с сутулыми плечами и резкими манерами. Он пришел в бизнес через Город. Он представлял деньги и статистику. Он был так же далек, как член кабинета министров, от пота и тяжелого производственного труда. Он выглядел странно неуместно в своей городской шляпе, когда спускался на палубу.

‘Доброе утро, сэр Клинтон", - сказал я, удивляясь, зачем он пришел. Его глаза холодно рассматривали меня, когда я пошла ему навстречу. Я осознавал, что на мне грязная майка и вельветовые штаны. Я никогда не встречал его нигде, кроме зала заседаний. ‘Не могли бы вы осмотреть корабль?’ Я спросил.

‘Нет", - сказал он. ‘Я здесь по делу, Гансерт’. Я отвел его в салун. ‘Когда ты отплываешь?" - спросил он.

‘Завтра", - сказал я. ‘Во время утреннего прилива’.

‘Для Средиземноморья?’

Я кивнул.

‘Я хочу, чтобы ты изменил свои планы, Гансерт", - сказал он. ‘Я хочу, чтобы ты вместо этого поехал в Норвегию’.

‘Почему?’ Спросила я, озадаченная его предложениями. И затем, быстро, на случай, если он воспримет это как указание на то, что я так и сделаю: ‘Мне жаль, сэр Клинтон. Но я уезжаю завтра, чтобы...’

Он поднял руку. ‘Сначала выслушай меня, Гансерт", - сказал он. ‘Ты больше не связан с "Б.М. и я". — Я знаю это. Но вы не можете отдать восемь лет своей жизни концерну без того, чтобы что-то от этого к вам не прилипло. Эти сплавы торита, например. Ты начал это. Они были разработаны в результате ваших усилий. И если бы мы могли запустить полноценное производство...’

‘Это несбыточная мечта", - сказал я ему. ‘И ты это знаешь. Торит стоит долларов. И даже если бы у вас были все доллары мира, всего этого просто не хватит. Добыча в Америке незначительна, и это единственный известный источник.’

‘Неужели?’ Он выудил маленькую деревянную коробочку из кармана своего пальто и подтолкнул ее ко мне через стол. Тогда что это? ’ спросил он.

Я поднял крышку. Внутри, на вате, был кусок руды металлического вида. Я достал его и с внезапным волнением отнес к окну. ‘Где ты это взял?’ Я спросил.

‘Во-первых, что это?" - спросил он.

‘Я не могу быть уверен, пока не будут сделаны тесты", - сказал я ему. ‘Но я бы сказал, что это торит’.

Он кивнул. ‘Это торит", - сказал он. ‘Мы прошли через все испытания’.

Я смотрел из окна на дым и грязь лондонской реки. Я думал о длинных сборочных линиях, выпускающих оборудование из сплава торит, прочнее стали, легче алюминия, без ржавчины и яркое. Если бы мы могли добывать торит в больших количествах, тогда Британия больше не уступала бы позиции Америке. ‘Где это было добыто?’ Я спросил.

Он снова откинулся на спинку стула. ‘Это то, чего я не знаю", - сказал он.

‘Но, конечно, - сказал я, - вы знаете, откуда это взялось?’

Он кивнул. ‘Да, я знаю, откуда это взялось. ’ Его голос был сухим и бесстрастным. ‘Мне его прислал торговец рыбой в Хартлпуле’.

‘ Торговец рыбой в Хартлпуле? Я уставилась на него. Я думал, он шутит.

‘Да", - сказал он. ‘Он нашел его в ящике с китовым мясом’.

‘Вы хотите сказать, что это из желудка кита?’ Я думал о несметных минеральных богатствах, которые, как предполагалось, были скрыты под антарктическими льдами.

‘Нет", - ответил он. ‘Китовое мясо привезли из Норвегии. И этот кусок руды не был поглощен пищеварительными органами кита. Он был помещен в складку мяса, когда его упаковывали.’ Он сделал паузу, а затем сказал: ‘Мы проверили, насколько смогли, с этого конца. Мясо было частью партии, отправленной в Ньюкасл одной из норвежских прибрежных станций.’ Он наклонился вперед. ‘Гансерт, я хочу знать твое мнение. Кто у нас лучший игрок в Норвегии?’

‘Ты имеешь в виду для металлов?’ Я спросил.

Он кивнул.

Мне не нужно было останавливаться и думать. Я знал их всех. Большинство из них были моими друзьями. А вот и Притчард, ’ сказал я. Эйнар Якобсен хорош, и есть еще этот швед, Култс. О, и Уильямсон. Но для нашей цели, я бы сказал, Притчард.’

‘Это никуда не годится", - сказал он. ‘Мы не единственные, кто знает об этом. Норвежские штаальсельские власти тоже этим занимаются. Йоргенсен сейчас здесь, закупает оборудование. Он также рассчитывает на ничью либо с нами, либо с Castlet Steel. Он говорит, что обладает всей необходимой информацией, но просит нас действовать вслепую. Я сказал ему, что это невозможно, и он угрожает обратиться к американцам. У нас нет времени, чтобы посылать туда Притчарда. Он мог искать месяцами и ничего не найти. Что нам нужно, так это кто-то, кто мог бы посоветовать нам, исходя из своих собственных знаний.’

Есть только один человек, который мог бы это сделать, ’ сказал я. ‘И он, вероятно, уже мертв. Но если бы это было не так, он мог бы дать тебе ответы, которые ты хочешь. Он знает Норвегию... ’ Тут я остановился и пожал плечами. В этом-то и была проблема, - добавил я. ‘Он провел слишком много времени в Норвегии — свое собственное время и деньги других людей’.

Взгляд сэра Клинтона был прикован ко мне, и в его глазах был почти блеск возбуждения. ‘Вы имеете в виду Джорджа Фарнелла, не так ли?" - сказал он.

Я кивнул. ‘Но прошло десять лет с тех пор, как он исчез’.

‘Я знаю’. Пальцы сэра Клинтона выбивали дробь на кожаной поверхности его портфеля. Две недели назад наш представитель в Норвегии телеграфировал из Осло, что ходят слухи о новых открытиях полезных ископаемых в центральной части страны. С тех пор я пытаюсь разыскать Джорджа Фарнелла. Его мать и отец оба мертвы. Кажется, у него не было ни родственников, ни друзей. Те, кто знал его до осуждения, ничего не слышали о нем с тех пор, как он исчез. У меня было детективное агентство по работе. Не повезло. Затем я поместил объявление в личной колонке "Таймс".’

‘Есть какие-нибудь успехи?’ Спросила я, когда он сделал паузу.

‘Да. Я получил несколько ответов, в том числе от торговца рыбой. Очевидно, торговцы рыбой теперь читают "Таймс".’

‘Но что заставило его связать этот кусок руды с вашей рекламой?’

‘Это’. Сэр Клинтон достал грязный клочок бумаги. Он был испачкан и затвердел от застывшей крови китового мяса и раскололся вдоль складок. Сквозь темные пятна крови неясным пятном проступали паучьи письмена. Две строчки из того, что выглядело как стихи — и затем подпись.

Десять лет! Это казалось невероятным. ‘Я полагаю, это его подпись?’ Я спросил.

‘Да’. Сэр Клинтон передал мне листок бумаги. ‘Это образец", - сказал он.

Я сравнил эти два. В этом не было никаких сомнений. Размытая и наполовину стертая кровью подпись на клочке бумаги имела те же размашистые характеристики, что и образец. Я откинулся на спинку стула, думая о Джордже Фарнелле — о том, как он выбросился из экспресса, а затем бесследно исчез. Однажды он работал со мной на каких-то концессиях в Южной Родезии. Он был маленьким, смуглым человеком с огромной жизненной силой — комок нервов за очками в роговой оправе. Он был специалистом по неблагородным металлам и был одержим идеей о несметных минеральных богатствах в огромном горном массиве Центральной Норвегии. ‘Это означает, что он жив и находится в Норвегии",

Я сказал медленно.

‘Хотел бы я, чтобы вы были правы", - ответил сэр Клинтон. Он достал из своего портфеля газетную вырезку. Фарнелл мертв. Это было опубликовано две недели назад. Я не видел этого в то время. Мое внимание было привлечено к этому позже. Там есть фотография могилы. И я проверил у норвежских военных властей, что он действительно вступил в Компани Линге под именем Бернт Ольсен.’

Я взял нарезку. Заголовок был — СБЕЖАВШИЙ ПРЕСТУПНИК В МОГИЛЕ ГЕРОЯ. Буквы имени — Bernt Olsen - выделялись черным цветом на фоне простого белого креста на картинке.

На заднем плане была маленькая деревянная церковь. История напомнила о том, как Фарнелл был осужден за подделку имени своего партнера, Винсента Клегга, и обманом выманил у него почти 10 000 & # 321; 000, как он сбежал из окна туалета поезда во время пересадки в Паркхерст, а затем полностью исчез. Это было в августе 1939 года. Очевидно, Фарнелл, пользуясь своим знанием норвежского, затем завербовался в норвежские вооруженные силы под именем Бернт Ольсен. Он вступил в Компани Линге и отправился в рейд на Малую в декабре 1941 года. Он был объявлен пропавшим без вести в ходе этой операции. Далее следовал абзац, отмеченный синим карандашом:-. ‘Недавно на реке Бойя-Бре было обнаружено тело мужчины, позже идентифицированного как Бернт Ольсен. Он предпринял попытку в одиночку пересечь Йостедаль, крупнейший ледник Европы. Предположительно, он заблудился в снежную бурю. Он, должно быть, упал с высоты более тысячи футов в Бойя-Бре, приток главного ледника над Фьерландом. У него были с собой жезлы для гадания и другие металлургические инструменты. Бумаги, найденные на теле, доказали связь между Бернтом Олсеном, героем, и Джорджем Фарнеллом, заключенным.’

История заканчивалась поучительно: "И вот еще один из сыновей Британии обрел славу в час величайшей нужды своей страны".

Я вернул историю сэру Клинтону. ‘Это случилось месяц назад?’ Я спросил.

Он кивнул. ‘Да. Это было проверено. Тело было найдено 10 марта. Могила находится во Фьерланде, который находится в верховье фьорда, протекающего прямо под Йостедалем. Вы прочли строки над подписью на этом клочке бумаги?’

Я снова посмотрел на окровавленный кусок. Линии были слишком размытыми.

‘Я попросил экспертов расшифровать это", - продолжил сэр Клинтон. "Здесь написано: "Если я умру, думай обо мне только так...’

‘Это, по-видимому, образец торита?’ Я сказал. ‘Как все проходит? Если я умру, думай обо мне только об этом — Что есть какой-то уголок чужого поля, который навсегда останется Англией.’ Открытое приглашение? Но дурак не сказал, в каком углу. ‘Кому это было адресовано?’ Я спросил.

В этом-то и проблема", - ответил сэр Клинтон. ‘Торговец рыбой. уничтожил упаковку. Он сказал, что оно было пропитано кровью и в любом случае совершенно нечитабельно.’

‘Жаль", - сказал я. ‘Если бы мы знали, что...’ Я думал о тех людях, которые хотели бы заполучить в свои руки месторождения торита. B.M. & I. были не единственным концерном, который производил новые сплавы на основе торита.

‘Как будто у него было какое-то предчувствие", - пробормотал сэр Клинтон. ‘Зачем еще ему цитировать эти строки Руперта Брука?’

‘Действительно, почему?’ Я сказал. ‘И зачем идти и умирать на Джостедале?’ Это было то, что действительно озадачило меня. Большую часть своей жизни Фарнелл провел в горах Норвегии. Мальчишкой он ходил туда на пешие экскурсии. К тому времени, когда ему исполнилось двадцать, он знал горы лучше, чем большинство норвежцев. Все то жаркое лето в Южной Родезии он больше ни о чем не говорил. Норвегия была его Эльдорадо. Он жил только ради открытия полезных ископаемых в покрытых льдом твердынях Скандинавии. Он обманул своего партнера, чтобы финансировать разведывательные экспедиции в Норвегию. Это прозвучало на суде. Я повернулся к сэру Клинтону. ‘Разве нет чего-то странного, - сказал я, - в человеке, который выживает при прыжке со скоростного поезда, проходит через рейд в Малом, оказывает сопротивление — все то, чего он никогда раньше не делал, - а затем дает себя убить в единственном месте, где он действительно дома?’

Сэр Клинтон улыбнулся и поднялся на ноги. ‘Он мертв", - сказал он. ‘И это все, что в этом есть. Но перед смертью он кое-что обнаружил. Когда он отправился в Джостедал, он знал, что его жизнь в опасности — отсюда образец торита и записка. Где-то в Англии есть кто-то, кто ожидает этот образец.’ Он сложил газетную вырезку и сунул деревянную коробочку с образцом торита обратно в карман своего пальто. ‘Что нам нужно знать, так это то, что он обнаружил перед смертью’. Он сделал паузу. ‘До встречи в понедельник. Начиная с пятницы, Ульвик — это наш норвежский представитель — будет выступать во Фьерланде. Выясните все, что сможете, о том, как погиб Фарнелл — почему он оказался на Джостедале — и, прежде всего, откуда взялся этот образец торита. Само собой разумеется, вы обнаружите, что наш представитель уполномочен покрыть все расходы, которые вы можете понести в Норвегии. И мы не забудем, что в этом вопросе вы будете действовать от имени компании как внештатный сотрудник.’

Казалось, он считал само собой разумеющимся, что я поменяю свои планы. Это разозлило меня. ‘Послушайте, сэр Клинтон", - сказал я. ‘Я не нуждаюсь в деньгах, и вы, кажется, забыли, что завтра я уезжаю на Средиземное море’.

Он обернулся в дверях каюты. Средиземное Море или Норвегия — какая тебе разница, Гансерт?’ Он схватил меня за руку. ‘Нам нужен кто-то там, кому мы можем доверять", - сказал он. ‘Кто-то, кто знал Фарнелла и кто является экспертом в этом виде металла. Прежде всего, нам нужен кто-то, кто понимает срочность вопроса. Фарнелл мертв. Я хочу знать, что он обнаружил перед смертью. Я предлагаю вам цель вашей поездки - и необходимую иностранную валюту.’ Он кивнул и снова повернулся к двери. ‘Подумай об этом", - сказал он.

Я колебался. Он взбирался на спутника. ‘Вы оставили свою газету", - сказал я.

‘Возможно, вам захочется это прочитать", - ответил он.

Я последовал за ним на палубу. ‘Удачи!’ - сказал он. Затем он поднялся по железной лестнице на причал. Я стоял и смотрел вслед его высокой, сутуловатой фигуре, пока она не исчезла между складами. Черт бы побрал этого человека! Почему он должен был вмешиваться в мои планы? Черт с ним -1 шел вниз, к солнечному свету, где было тепло и краски. И тогда я подумал о Фарнелле и о том, как он обнаружил этот медный пласт, когда все остальные думали, что рудник разрабатывается. С какой стати он должен идти и позволять себе погибнуть на леднике?

‘Чего хотел старина?’ Голос Дика вернул меня в настоящее.

Вкратце я рассказал ему, что произошло. ‘Ну?" - спросил он, когда я закончил. ‘Кем это будет — Средиземным морем или Норвегией?’ В его голосе была горькая нотка, как будто он смирился с разочарованием. Норвегия была для него холодной, темной страной. Он хотел солнца и возможностей.

Средиземное море, ’ сказал я с внезапным решением. ‘Я покончил с борьбой за металлы’. Ветер радостно завывал в снастях. Потом мы лежали на палубе, плавали, бездельничали и пили вино. ‘Иди и проверь, подходит ли к борту этот водный тендер, пока прилив не выбросил нас на ил", - сказал я, повернулся и пошел обратно в салон. Я подошел к иллюминатору и стоял там, праздно наблюдая, как баржа дрейфует вниз с уходящим приливом. Но почему Фарнелл погиб на Джостедале? Это то, что я не мог выбросить из головы. Во время войны он , вероятно, жил в горах. Он знал все ледники. Я опустила взгляд на стол. Бумага, которую оставил сэр Клинтон, все еще была там. Я читаю заголовки, не записывая их. Я думал о записке Фарнелла: "Если я умру… Зачем это цитировать?

Мой взгляд привлек рассказ, обведенный синим карандашом. На МОГИЛУ ОСУЖДЕННОГО ОТПРАВИЛСЯ ЭКСПЕРТ ПО МЕТАЛЛУ. Я взял газету. История была довольно короткой. В нем говорилось: "Недавние сообщения об открытиях полезных ископаемых в Центральной Норвегии вызвали новый интерес к смерти героя-каторжника Джорджа Фарнелла, чье тело было обнаружено месяц назад на леднике Йостедал в Норвегии. Фарнелл был экспертом по норвежским минералам. Фирмы Castlet Steel и Base Metals & Industries в основном заинтересованы. Сэр Клинтон Манн, председатель B.M. & I., сказал вчера: "Возможно, Фарнелл что-то обнаружил. Мы намерены провести расследование.’

‘Большой" Билл Гансерт, до недавнего времени начальник производства на заводе металлических сплавов B.M. & I. в Бирмингеме, является человеком, выбранным для этой работы. Завтра он отправляется в Норвегию на собственной яхте Diviner и откладывает запланированный круиз по Средиземному морю. Если у кого-либо есть какая-либо информация, которая может помочь Гансерту в его расследованиях, их просят связаться с ним на борту его яхты, которая пришвартована у причала Messrs. Приседать и приседать, улица Сельдь-Пикл, Лондон, недалеко от Тауэрского моста.’

Я сердито отбросил газету. Какое право он имел распространять подобную историю? — пытаешься заставить меня действовать? Я подумал обо всем, что читал о руинах Греции и Италии, пирамидах, первобытных островах Эгейского моря, горных городках Сицилии. Я, я полагаю, я был почти везде в мире. Но я ничего подобного не видел. Я всегда гонялся за каким-то проклятым металлом, метался с места на место, маленький винтик в большой машине захвата. У меня никогда не было возможности остановиться там, где мне нравится, понежиться на солнышке и осмотреться вокруг. Все, что я знал о мире, - это города и шахтерские лагеря. Я взял газету и перечитал рассказ еще раз. Затем я поднялся на палубу. ‘Придурок!’ Я кричал. ‘Есть какая-нибудь причина, по которой мы не можем ускользнуть с этим приливом?’

‘Да", - удивленно ответил он. ‘Мы только что приземлились. Почему?’

‘Прочти это", - сказал я и протянул ему бумагу.

Он прочитал это до конца. Затем он сказал: ‘Похоже на Норвегию, не так ли?’

‘Нет, - сказал я, - нет, это не так. Будь я проклят, если меня втянут в подобное.’

‘ А как насчет Фарнелла? ’ пробормотал он.

- А что насчет него? - спросил я.

‘Ты хочешь знать, как ему удалось покончить с собой на том леднике, не так ли?" - предположил он.

Я кивнул. Он был прав. Я действительно хотел это знать. ‘Интересно, поделится ли кто-нибудь информацией", - пробормотал я.

"Утренний рекорд" ставят четыре миллиона человек, ’ сказал Дик. ‘Некоторые из них придут повидаться с тобой’.

Он был прямо там. В течение следующего часа у меня были три журналиста, несколько чудаков, страховой агент и двое парней, желающих присоединиться к команде. В конце концов, мне это надоело. Я хотел посмотреть таможню, и мне нужно было сделать еще несколько звонков. "Увидимся на ланче в "Голове герцога"", - сказал я Дику и оставил его разбираться с другими посетителями самостоятельно.

Когда он присоединился ко мне за ланчем, он вручил мне большой конверт. ‘Это принес посыльный B.M. & I.", - сказал он. ‘Это от сэра Клинтона Манна’.

‘Кто-нибудь еще приставал к тебе?" Спросила я, вскрывая конверт.

‘Пара репортеров. Вот и все. О, и мисс Сомерс здесь.’ Он обернулся, и я увидела девушку, стоящую прямо за ним. Она была высокой и светловолосой. ‘Мисс Сомерс, это Билл Гансерт’.

Ее рукопожатие было твердым, когда она пожимала мою руку. У нее были серые глаза, и в ней была странная напряженность, которая проявлялась даже в атмосфере переполненного бара. ‘ Что ты будешь? - спросил я. Я спросил ее.

‘ Светлого эля, пожалуйста, ’ сказала она. Ее голос был мягким, почти приглушенным.

‘ Ну, - сказал я, отдав заказ, - что мы можем для вас сделать, мисс Сомерс? - спросил я.

‘Я хочу, чтобы ты взял меня с собой в Норвегию’. Теперь в ее голосе звучала напряженность.

‘В Норвегию? Но мы едем не в Норвегию. Дику следовало предупредить тебя. Мы отправляемся в Средиземное море. Я полагаю, ты читал эту чертову газетную статью?’

‘Я не понимаю’, - сказала она. ‘Я не видел ни одной статьи в газете. Сэр Клинтон Манн позвонил мне сегодня утром. Он сказал мне, так что приходи и увидимся. Он сказал, что ты завтра отплываешь в Норвегию.’

‘Что ж, он ошибается’. Резкость моего голоса, казалось, подействовала на нее. ‘Почему ты хочешь попасть в Норвегию?’ Спросила я более мягким тоном.

‘Сэр Клинтон сказал, что вы направляетесь расследовать смерть — Джорджа Фарнелла’. В ее глазах было выражение боли. ‘Я тоже хотел прийти. Я хотел увидеть его могилу и — узнать, как он умер.’

Я наблюдал за ее лицом, когда передавал ей пиво. - Вы знали Фарнелла? - спросил я.

Она кивнула головой. ‘Да", - сказала она.

‘ До или после того, как он отправился в рейд на Малой?’

‘Раньше’. Она залпом допила свой напиток. ‘Я работал на компанию Линге’.

‘ Ты что-нибудь слышал о нем с тех пор?

Она, казалось, колебалась. ‘Нет’.

Я не настаивал на сути. ‘Вы знали его как Джорджа Фарнелла или как Бернта Ольсена?’ Я спросил.

‘И то, и другое", - ответила она. Затем внезапно, как будто она больше не могла выносить неизвестность, она сказала. ‘Пожалуйста, мистер Гансерт, я должен попасть в Норвегию. Это единственный способ, которым я могу это сделать. Я хочу знать, что произошло. И я хочу— увидеть, где он похоронен. Пожалуйста, помоги мне, не так ли? Сэр Клинтон сказал, что вы направляетесь в Норвегию. Пожалуйста, возьми меня. Я не буду мешать. Я обещаю. Я довольно много плавал под парусом. Я буду работать на палубе, готовить — что угодно. Только позволь мне кончить.’

Я ничего не сказал на данный момент. Мне было интересно, что стояло за ее мольбой. Ею что—то двигало - что-то, о чем она не сказала. Был ли Фарнелл ее любовником? Но это само по себе не объясняет настойчивости ее тона. ‘Почему сэр Клинтон позвонил вам сегодня утром?’ Я спросил ее.

‘Я же просил тебя — сказать мне, чтобы я связался с тобой’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я имею в виду, как он узнал, что ты им интересуешься?’

‘Ох. Некоторое время назад он поместил объявление в "Таймс". Я ответил на это. Я поднялся и увидел его. Он думал, что я могу что-то знать о деятельности Джорджа после войны.’

‘А ты веришь?’

‘Нет’.

‘Вы знали, что он был металлургом и экспертом по Норвегии?’

‘Да. Я знал это.’

‘Но вы не знали, мог ли он сделать какое-нибудь важное открытие в Норвегии за последние несколько месяцев?’

Снова это мгновенное колебание. ‘Нет’.

Последовало молчание. Затем Дик внезапно сказал: ‘Билл, я предлагаю отправиться в Норвегию, когда мы завтра выйдем из Темзы’. Я взглянула на него. Он, должно быть, догадался, что у меня на уме, потому что быстро сказал: ‘Я имею в виду, мне становится любопытно узнать об этом человеке, Фарнелле’.

Таким был и я. Я взглянул на девушку. Черты ее лица были удлиненными, с прямым носом и решительным подбородком. Это было сильное лицо. Она встретила мой пристальный взгляд быстрым движением глаз, а затем снова отвела взгляд. Я взял конверт и вытряхнул содержимое на стойку бара. У девушки вырвался легкий вздох. Фотографии Джорджа Фарнелла смотрели на меня с барной стойки. Я быстро просмотрел их. На одной из фотографий он был в рубашке цвета хаки с открытым воротом, выглядевший точно так же, как я знал его в Родезии. Там были фотографии в полный рост, на которых он выглядел очень неловко в деловом костюме, копии фотографий на паспорт и одна, на которой он за работой с жезлом для гадания. Я обратился к фотографиям на паспорт. На них было изображено странно напряженное лицо — удлиненные, почти эстетические черты, коротко подстриженные усы, тонкие темные волосы, довольно оттопыренные уши и глаза, которые блестели за очками в роговой оправе. Дата на обороте — 10 января 1936 года. Затем были полицейские протоколы, его портреты анфас и сбоку после вынесения приговора и фотографии его отпечатков пальцев. Сэр Клинтон, безусловно, был скрупулезен.

К фотографиям была прикреплена записка. Они могут оказаться полезными. Я позвонил двум людям, которые откликнулись на мое объявление в Times. Они оба хотят пойти с тобой. Девушка могла бы быть полезной, если бы ты завоевал ее доверие. Сегодня утром со мной связался норвежец. Он знал Фарнелла в Норвегии во время войны. Я сказал ему встретиться с тобой около шести вечера. Также я снова увидел Йоргенсена. Я сказал, что должен получить подробную информацию, прежде чем представлять его предложения моему совету директоров. Он говорил о никеле — и уране! Он дал мне двадцать четыре часа, чтобы принять решение. Он улетает в Америку в субботу. Пожалуйста, держите меня в курсе всех событий. Это было подписано — Клинтон Манн.

Я передал записку Дику и допил свое пиво. Затем я смел фотографии Фарнелла обратно в конверт и сунул его в карман своей куртки. ‘Увидимся позже", - сказал я Дику. ‘И оставь мисс Сомерс при себе’. Я начал двигаться к двери, а затем остановился. ‘Мисс Сомерс, ’ сказал я, ‘ вы случайно не были на суде над Фарнеллом?’

‘Нет", - ответила она. ‘Тогда я его не знал’. Ее тон был искренне удивленным.

Я кивнул и оставил их там. Я взял такси до офиса Morning Record. Там я попросил людей из отдела дознания откопать в библиотеке файл с записью за август 1939 года. Суд над Джорджем Фарнеллом освещался очень полно. Там были фотографии Фарнелла и его партнера Винсента Клегга, фотография Фарнелла со своим отцом и одна фотография Фарнелла, работающего с жезлом для предсказания — та самая фотография, которую сэр Клинтон включил в пакет, который он прислал мне.

Но, хотя я просмотрел каждый абзац отчетов, я не смог найти ни строчки, которая могла бы иметь отношение к его смерти. Никакие посторонние персонажи не появлялись в качестве свидетелей ни с одной из сторон. Это была простая, незамысловатая история. Фарнелл и Клегг основали компанию в качестве консультантов по горному делу в 1936 году. Они успешно работали в течение трех лет. Затем Клегг, который занимался деловой стороной, обнаружил, что были обналичены определенные чеки, о которых он ничего не знал. Подпись на чеках, по-видимому, принадлежала ему. Задействованная сумма составила почти Ł10; 000. Фарнелл признал себя виновным в подделке подписи своего партнера. В качестве доказательства он заявил, что поисковые работы в Норвегии, не от имени фирмы, повлекли за собой значительные расходы. Он был убежден, что ценные минералы действительно существуют в горах Центральной Норвегии. Его партнер отказался финансировать его. Следовательно, он действовал в этом вопросе самостоятельно. В смягчении наказания его адвокат сказал, что он честно расценивал потраченные деньги как инвестиции. Помимо Фарнелла и Клегга, единственными вызванными свидетелями были сотрудники офиса и Притчард, который был вызван как металлург, чтобы высказать свое мнение о минеральных возможностях Норвегии. Судья в своем заключении охарактеризовал Фарнелла как ‘человека, одержимого идеей’. Фарнелл был приговорен к шести годам.

Это было все. Я закрыл файл и вышел в холодную суету Флит-стрит. Я запрыгнул в автобус, идущий на запад, и пока мы двигались вдоль Стрэнда, я не думал о суде. Я думал о девушке. Было бы полезно, если бы ты завоевал ее доверие. Возможно, сэр Клинтон был прав. Может быть, она действительно что-то знала. Я вышел на Трафальгарской площади. В офисе Бергенской пароходной компании я поговорил с человеком, которого несколько раз встречал на публичных мероприятиях. Он представил меня людям в Бергене и в норвежском правительстве, которые могли бы оказаться полезными. Затем я вышел в море и раздобыл полный комплект адмиралтейских карт и навигационных указаний для норвежского побережья.

Был поздний вечер, когда я сел на автобус до города и прошел пешком по Тауэрскому мосту. Я на мгновение остановился у парапета и посмотрел вниз на Дивайнера. Сейчас был прилив, и судно лежало так, что его палубы были почти вровень с причалом. На мой взгляд, она выглядела очень красивой с ее высокими мачтами и синим корпусом. Я мог понять, что чувствовали все горожане, которые стояли там, где стоял я, глядя на нее сверху вниз. Выше по реке свет угасал, и солнце, заходящее багровой полосой, придавало оранжевое сияние холодному, влажному воздуху. В некоторых больших офисных зданиях все еще горел свет. Часы начали бить, и я посмотрел на свои часы. Было шесть часов. Тогда я поторопился.

Когда я поворачивал между высокими складами, мимо меня проехало такси и остановилось у причала. Мужчина вышел и расплатился с водителем. Когда я подошел, он неуверенно оглядывался по сторонам. ‘Извините меня, пожалуйста", - сказал он. ‘Можешь ли ты сказать мне, та ли это яхта, Прорицатель?’ И он кивнул в сторону стройного нагромождения мачт, возвышавшихся над причалом. Он был стройным, аккуратно одетым мужчиной. Он выглядел как американский бизнесмен. И он говорил как один из них, за исключением особой четкости и следа того, что казалось валлийским акцентом.

‘Да", - сказал я. ‘Чего ты хочешь?’

‘Мистер Гансерт", - ответил он.

‘Я Гансерт’, - сказал я ему.

Его довольно густые брови слегка приподнялись, но грубые черты лица оставались совершенно невыразительными. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Меня зовут Йоргенсен. Возможно, вы слышали обо мне?’

‘Конечно", - сказал я и протянул руку.

Его хватка была вялой и небрежной. ‘Я хочу поговорить с тобой", - сказал он.

‘Тогда поднимайтесь на борт", - пригласил я.

Картер высунул голову из люка машинного отделения, когда я ступил на палубу. Его лицо было измазано жиром. - Где мистер Эверард? - спросил я. Я спросил.

‘ Обед в салуне, сэр, ’ ответил он. ‘Там мисс Сомерс и с ним мужчина. Мужчина спустился на берег с чемоданом, как будто собирался остаться на выходные.’

Я кивнул и нырнул в главный трап. ‘Берегите голову", - предупредил я Йоргенсена. Когда я вошел в салун, я обнаружил девушку, сидящую напротив Дика в полумраке. Рядом с ней стоял крепко сложенный мужчина с рыжими волосами. Я узнал его сразу. ‘Кертис Райт, не так ли?’ Я спросил.

‘Так ты помнишь меня, да?’ Он казался довольным. ‘Знаешь, ты был одним из немногих промышленников, у которых мне нравилось бывать’, - добавил он, крепко сжимая мою руку. ‘Ты знал, чего мы хотели, и сдвинул дело с мертвой точки". Одно время он отвечал за тестирование нашего артиллерийского оборудования. Он довольно часто входил в работу и выходил из нее. Он служил в регулярной армии.

‘Это светский визит?’ Я спросил. "Или ты здесь из-за Фарнелла?’

‘Я здесь по поводу Фарнелла", - ответил он. ‘Сэр Клинтон Манн позвонил мне сегодня утром’.

- Вы знали Фарнелла? - спросил я. Я спросил его.

‘Да. Встретила его во время войны.’

Я внезапно вспомнил Йоргенсена. Я представил его и попросил Дика попросить Картера дать нам немного света. Что меня озадачило, так это причина визита Йоргенсена. ‘Вы тоже пришли обсудить Фарнелла, мистер Йоргенсен?’ Я спросил.

Он улыбнулся. ‘Нет", - сказал он. ‘Я пришел обсудить более важные вопросы — наедине’.

‘Конечно", - сказал я.

В этот момент снова вошел Дик. ‘Наверху есть довольно странно выглядящий образец", - сказал он. ‘Говорит, у него назначена встреча’.

‘Как его зовут?’ Я спросил.

‘Меня зовут Дахлер’. Голос раздался от двери. Он был низким и чужим. Я увидел, как Йоргенсен резко обернулся, как будто кто-то что-то прижал к пояснице. В дверях салуна стоял маленький, неуклюжего вида человек. Я не заметила, как он вошел. Казалось, он просто материализовался. Его темный костюм сливался с тенями. Было видно только его лицо, белое пятно под стальными седыми волосами. Он вышел вперед, и я увидел, что у него иссохшая рука. Осветительная установка заработала с пронзительным жужжанием, и в салоне загорелся свет . Тогда Дахлер возглавил. Он видел Йоргенсена. Морщины на его лице углубились. Его глаза вспыхнули внезапной и неистовой ненавистью. Затем он улыбнулся, и холод пробежал по мне. Это была такая кривая, перекошенная улыбка. ‘Боже правый, Кнут", - сказал он, и я понял, что он говорил по-норвежски.

‘Что ты здесь делаешь?’ Ответил Йоргенсен. Учтивости в его голосе не было. Это было сердито, угрожающе.

‘Я здесь, потому что хочу поговорить с мистером Гансертом о Фарнелле’. Калека пристально смотрел на Йоргенсена. Затем он повернулся ко мне. ‘Вы знали Фарнелла?’ - спросил он. Его губы все еще были сложены в кривую улыбку, и я внезапно поняла, что половина его лица тоже парализована. Ему было трудно произносить некоторые слова. Паралич вызвал легкое колебание, и небольшая пена слюны забурлила в уголке его рта, отражая свет.

‘Да", - сказал я. ‘Я работал с ним однажды’.

‘Нравится он?’ Его глаза наблюдали за мной, когда он задавал свой вопрос.

‘Да", - ответил я. ‘Почему?’

‘Мне нравится знать, на чьей стороне люди", - тихо ответил он и снова посмотрел на Йоргенсена.

‘Зачем ты пришел сюда?’ Йоргенсен рявкнул вопрос так, как будто обращался к подчиненному.

Дахлер ничего не сказал. Он не двигался. Он продолжал смотреть на Йоргенсена, так что сама тишина делала атмосферу наэлектризованной. Как будто между двумя мужчинами было что-то такое, что можно было передать без слов. Тишину нарушил Йоргенсен. ‘Я хотел бы поговорить с вами наедине, мистер Гансерт", - сказал он, поворачиваясь ко мне.

‘Вы боитесь делать свои предложения открыто, да?’ Сказал Дахлер, и в его голосе прозвучали ядовитые нотки. ‘Жаль, что Фарнелла здесь нет, чтобы консультировать мистера Гансерта’.

‘Фарнелл мертв’.

‘Это он?’ Дахлер внезапно наклонился вперед. Он был похож на паука, вырывающегося из уголка своей паутины. ‘Почему ты так уверен, что он мертв?’

Йоргенсен колебался. В любой момент он мог взять свою шляпу и уйти с корабля. Я мог предвидеть, что это приближается. И я не хотел этого. Если бы я мог удержать Йоргенсена на борту … И в этот момент я услышал, как прозвенел предупредительный звонок на Тауэрском мосту. Тогда я знал, что собираюсь делать. Я двинулась к двери. Йоргенсен сказал: "Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о Фарнелле’. Я выскользнул и поспешил на палубу.

От соседнего причала отходил прогулочный пароход. Движение на Тауэрском мосту остановилось. Картер и Уилсон стояли у поручня и разговаривали. Я подошел к ним. ‘Картер", - сказал я. "Прогрелся ли двигатель?" Она начнет с первого захода?’

‘Вы не должны беспокоиться о двигателе, мистер Гансерт", - сказал он. ‘Я держу ее, так что она уйдет, когда я щелкну пальцами’.

‘Тогда приступай", - сказал я. ‘И сделай это быстро’. Когда он нырнул в люк машинного отделения, я приказал Уилсону отпустить перекосы. ‘И делай это тихо", - сказал я ему.

Он перелез через поручень, и через несколько секунд оба варпа были на палубе. Я проскользнул на корму и сел за руль. Двигатель дважды кашлянул, а затем с ревом ожил. ‘Полный назад;’ Я позвал Картера. Под нашей кормой забурлила пена, и мы начали движение. Когда мы отъехали от причала, я скомандовал ‘Полный вперед’ и крутанул штурвал. Двигатель взревел. Пропеллеры вспенивались и булькали под водой. Длинный бушприт описал широкую дугу, пока не указал прямо на главный пролет Тауэрского моста.

Дик, кувыркаясь, вывалился из трапа. Йоргенсен был прямо за ним. ‘Что происходит?’ Потребовал Йоргенсен. ‘Почему мы выходим к реке?’

‘Мы меняем место стоянки", - сказал я ему.

‘Куда?’ - подозрительно спросил он.

‘В Норвегию", - ответил я.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Колебание

Когда я сказал Йоргенсену, что мы направляемся в Норвегию, он был в ярости. Он протиснулся мимо Дика и подошел к корме, где я сидел за рулем. ‘Немедленно положи обратно", - сказал он. ‘Я требую, чтобы меня высадили на берег’.

Я ничего не сказал. Центральный пролет Тауэрского моста теперь был над нами. Два приподнятых участка дороги заглушили звук нашего двигателя. Мы прошли прямо перед пароходом "трамп". За нашим бушпритом река лежала, как темная дорога, извивающаяся к морю. По обе стороны склады стояли, как пологие скалы. А позади нас Лондон сиял, отражая свет миллионов своих собратьев на низких облаках, которые покрывали город.

‘Тебе это с рук не сойдет, Гансерт", - крикнул Йоргенсен. На мгновение мне показалось, что он собирается попытаться перехватить руль. Я ничего не сказал. Я был наполнен сумасшедшим чувством восторга. Конечно, мне это не могло сойти с рук. Я просто не мог похитить этого человека. Но если бы я мог блефом заставить его остаться на борту ... если бы я мог заставить его так волноваться, чтобы он не осмеливался сходить на берег из страха что-нибудь упустить … Со мной были три человека, которые все что-то знали о Фарнелле. Запертый в узких пределах корабля, я вытягивал из них их истории. И с Йоргенсеном на борту, а не на пути в Америку, мне не нужно было беспокоиться о временном факторе. ‘В последний раз, мистер Гансерт, ’ сказал он более спокойным тоном, ‘ будьте любезны высадить меня на берег’.

Тогда я посмотрела на него снизу вверх. ‘Вы уверены, что хотите, чтобы вас высадили на берег, мистер Йоргенсен?’ Я спросил.

‘Что ты имеешь в виду?’ В его голосе было неподдельное удивление.

‘Зачем ты пришел ко мне этим вечером?’ Я спросил.

‘Потому что я хотел, чтобы вы использовали свое влияние на сэра Клинтона, чтобы убедить его согласиться сотрудничать с нами в разработке минеральных ресурсов моей страны’.

Впервые я заметил, что он слегка шепелявит. Но это не делало его голос женственным. Скорее наоборот, потому что его попытки произнести "р" придавали его речи дополнительный акцент.

‘Я тебе не верю", - сказал я прямо. ‘Ты пришел ко мне, потому что хотел узнать, что мы выяснили о Джордже Фарнелле’.

‘Это абсурд", - ответил он. ‘Почему я должен интересоваться этим человеком, Фарнеллом? Возможно, когда-то он был хорошим. Но десять лет - это долгий срок.’

‘Он провел большую часть этих десяти лет в Норвегии", - напомнил я ему. И тогда я спросил: ‘Почему ты пришел ко мне именно в шесть часов?’

Казалось, он колебался. Затем он сказал: ‘У меня была конференция в Норвежском доме. Я не мог прийти раньше.’

‘Вы уверены, что пришли не потому, что сэр Клинтон сказал вам, что в шесть часов у меня встреча с людьми, которые знали Фарнелла?’ Я спросил. Это был выстрел в темноте. И когда он не ответил, я добавила: ‘Вы хотели знать, кто плыл со мной в Норвегию, не так ли?’

‘Почему я должен?’

‘Потому что вы так же, как и мы, заинтересованы в Джордже Фарнелле", - ответил я.

‘Это смешно", - ответил он. ‘Что все это значит насчет Фарнелла? Человек мертв.’

‘И все же я получил от него сообщение’.

Я наблюдал за его лицом и в свете из открытой двери штурманской я увидел, как сузились его глаза.

‘Когда?’

‘Совсем недавно", - сказал я ему. Прежде чем он смог задать какие-либо дальнейшие вопросы, я встал. ‘Член. Садись за руль, будь добр, - сказал я. И затем: ‘Вам не нужно беспокоиться, мистер Йоргенсен", - сказал я ему. ‘Я не повезу тебя в Норвегию против твоей воли. Но спустись на минутку и послушай, что я хочу сказать.’ Я повернулся и пошел по сопутствующему пути.

В салоне я обнаружил Кертиса и мисс Сомерс, сидящих там, где я их оставил. Дахлер расхаживал взад-вперед. Он резко повернулся, когда я вошел. ‘Зачем мы плывем вниз по реке, мистер Гансерт? Я хочу, чтобы меня высадили на берег, пожалуйста.’

"Садись", - сказал я. В дверях появился Йоргенсен. Я придвинула стул и усадила его на него. ‘Я высажу на берег любого, кто захочет отправиться", - сказал я им. ‘Но сначала послушай, что я должен сказать.’ Дахлер сел за стол, опираясь всем весом на свою иссохшую руку, и пристально посмотрел на меня. ‘По той или иной причине мы все здесь из-за одной вещи", - сказал я, оглядывая их лица. ‘Из-за смерти Джорджа Фарнелла". Тогда я привлек их внимание. Они, все смотрели на меня. Я чувствовал себя председателем какого-то невероятного собрания правления — такого собрания правления, которое можно только представить в момент пробуждения с похмелья. Они были в таком странном ассортименте. И скрытое течение эмоций было таким сильным. Это витало в воздухе, как какое-то электрическое возмущение. На поверхности их было всего четыре особи. Но я был убежден, что каким-то странным образом все они были связаны — и Джордж Фарнелл был связующим звеном. ‘Что касается меня, ’ сказал я, ‘ то я не удовлетворен смертью Джорджа Фарнелла. Я хочу знать, как это произошло. И я собираюсь в Норвегию сейчас, чтобы выяснить.’ Я повернулся к Кертису Райту. ‘Поскольку ты привезла с собой свои вещи, я так понимаю, ты хочешь пойти?’

Его взгляд переместился на девушку. Затем он сказал: ‘Да, я бы хотел’.

‘Почему?’ Я спросил его.

Он ухмыльнулся. ‘Во-первых, у меня трехнедельный отпуск, и это кажется таким же хорошим способом провести его, как и любой другой. Во-вторых, я тоже хочу узнать больше о смерти Фарнелла. Есть сообщения, которые я должен доставить. Видишь ли, я был с ним на рейде Малого.’

‘Почему вы не доставили сообщения после налета, когда узнали, что он пропал?’ Я спросил.

‘Потому что я знал, что он не был мертв", - ответил он. ‘Полагаю, нет причин, почему бы тебе не знать об этом. Я должен был сообщить об этом в то время. Но я этого не сделал. Не всегда делаешь то, что должен делать, когда находишься на действительной службе. А потом — ну, казалось, в этом не было смысла.’

Он сделал паузу. Никто не произнес ни слова. Все смотрели на него. Он достал из кармана золотые часы и вертел их в руках. Девушка зачарованно смотрела на него. ‘Я выступал в качестве связующего звена между Kompani Linge и нашей собственной группой во время рейда на Малый’, - продолжил он. ‘Когда мы готовились к штурму, Олсен подошел ко мне и попросил передать сообщения разным людям. ‘Но только когда ты будешь уверен, что я мертв", - сказал он. ‘Меня объявят пропавшим без вести во время этого рейда’. Я спросил его, что он имел в виду под этим, и он ответил: ‘Я выполню работу, которую нам прикажут выполнить. Но когда я верну своих людей на пляж, я оставлю их там. Я отправляюсь в Норвегию один. Я должен кое-что сделать — кое-что, что я начал еще до войны. Это важно.’ Я поспорил с ним — приказал ему, как офицеру, доложить обо всем своим людям. Но он просто улыбнулся и сказал: ‘Извините, сэр. Возможно, однажды ты поймешь.’ Ну, я не мог посадить его под арест, когда мы будем действовать через пять минут. Я просто должен был оставить все как есть.’

‘И что случилось?’ Вопрос задал Йоргенсен.

Кертис пожал плечами. ‘О, он сделал так, как обещал. Он привел своих людей обратно на пляж. Затем он сказал им, что возвращается за человеком, который пропал. Они больше никогда его не видели, и мы ушли без него. Если бы я думал, что он дезертировал, я бы сообщил об этом. Но я убежден, что он этого не делал. Он был не из тех, кто дезертирует. Он был жестким — не физически, но морально. Вы могли видеть это в его глазах.’

Я наклонился вперед. ‘Что ему пришлось делать там, в Норвегии?’ Я спросил.

‘Я не знаю", - ответил он. ‘Возможно, это было не важно. Но я знаю это. Это было важно для него.’

Я взглянул на Йоргенсена. Он наклонился вперед, его глаза были прикованы к Кертису. Напротив него, в другом конце каюты, калека откинулся на спинку стула и мягко улыбнулся. ‘А как насчет вас, мистер Дахлер?’ Я сказал. ‘Зачем ты пришел ко мне?’

‘Потому что я также хочу узнать больше о смерти Фарнелла", - сказал он.

Тогда почему вы хотите, чтобы вас высадили на берег?’ Я спросил. ‘Ответ, несомненно, заключается в том, чтобы отправиться с нами во Фьерланд?’

‘Я бы хотел", - ответил он. ‘ Но, к сожалению... ’ он пожал плечами.

‘Ты говоришь, что хотел бы?’ Я был озадачен.

Его пальцы теребили ткань полупустого рукава. ‘Видишь ли, есть трудности’. Его лицо оживилось. Все его тело выглядело напряженным.

‘Какие трудности?’ Я поинтересовался.

‘Спроси Йоргенсена’. Его голос был жестоким.

Я обернулся. Лицо Йоргенсена было белым. Довольно грубая кожа оставалась бесстрастной маской, но его голубые глаза были узкими и настороженными. ‘Предположим, ты скажешь им сам", - сказал он.

Дахлер вскочил на ноги. ‘Скажи им сам!’ - закричал он. ‘Нет. Почему я должен говорить им, что я больше не могу въезжать в свою страну?’ Он отодвинул свой стул и сделал шаг к Йоргенсену. Затем он резко обернулся. Несколько взволнованных шагов, и он оказался у двери на камбуз. Он развернулся и посмотрел на нас. ‘Я никогда не скажу им этого", - сказал он. Его карие глаза уставились на меня со странной пристальностью. ‘Я приду, мистер Гансерт. Я в долгу перед Фарнеллом.’ Он взглянул на Йоргенсена. ‘И я верю в оплату своих долгов’, - добавил он.

‘Какого рода долг?’ Я спросил.

‘Он спас мне жизнь", - ответил он.

‘Вы совершаете ошибку, мистер Дахлер", - тихо сказал Йоргенсен. ‘В Норвегии вы будете подвергнуты аресту’.

‘И кого из ваших сотрудников вы попросите донести на меня на этот раз, а?’ Спросил Дахлер с насмешкой. ‘Или ты сам сделаешь свою грязную работу?’ Он медленно двинулся через комнату, вытянув голову в сторону Йоргенсена и слегка повернув ее набок. ‘Разве ты уже недостаточно сделал?’

‘Садитесь, мистер Дахлер, пожалуйста", - сказал я и положил руку ему на плечо.

Он резко повернулся ко мне, и на мгновение мне показалось, что он собирается укусить меня за руку, такое ядовитое выражение было у него на лице. Затем внезапно он расслабился и сел. ‘Извините меня", - сказал он.

Я посмотрел в сторону Йоргенсена. ‘Наконец-то есть вы, мистер Йоргенсен. Вы сказали, что пришли сюда, чтобы обсудить возможности объединения B.M. & I. с вашей собственной организацией.’ Я наклонился, уже сказал тебе, я тебе не верю. Вы пришли сюда, потому что Фарнелл интересует вас так же, как и нас. Вы говорили с сэром Клинтоном о месторождениях никеля и урана. Ты просто предполагал. Вы не знаете, какой металл был обнаружен в Норвегии.’ Я сделал паузу, а затем сказал очень обдуманно: "Но я знаю — и это не никель и не уран. Что касается того, где расположены месторождения, вы не имеете ни малейшего представления. Ваш визит сюда - не что иное, как блеф.’

‘Так ты знаешь, что это за металл, который был открыт, а?’ Его глаза ничего не выражали. Прочитать его мысли было невозможно. ‘Это Фарнелл тебе это сказал?’

‘Да", - ответил я.

‘ Когда ты получил от него известие?

‘Сообщение было получено после его смерти", - сказал я.

Девушка двинулась вперед, негромко вскрикнув. Дахлер наблюдал за Йоргенсеном.

‘Если хочешь, я высажу тебя на берег", - сказал я. ‘Но помните — здесь, в этой каюте, я убежден, собрана вся правда о Фарнелле - или столько, сколько нам необходимо знать. И пока ты будешь в Штатах, я буду в Норвегии.’ Я сделал паузу, наблюдая за ним. Затем я подошел к двери. ‘Подумай об этом", - сказал я. ‘Если хотите, я высажу вас на берег в Гринвиче. Только принимай решение быстро. Мы будем проходить посадочную площадку примерно через пять минут.’

Я закрыл за ними дверь и поднялся на палубу. После яркого света в салоне было очень темно. Все вокруг нас было сиянием огней. Воздух был холодным на моем лице. Палуба пульсировала у меня под ногами. Плеск воды, скользящей мимо нас, был волнующим. Мы были в пути.

Я пошел на корму, туда, где сидел Дик, неподвижная темная фигура за рулем, стройная бизань-мачта выделялась, как копье, на фоне зарева Лондона. ‘Я заберу ее сейчас", - сказал я. ‘Ты спускайся и разберись с нашими пассажирами. Распределите каюты, выдайте одеяла, простыни, одежду, все, что им нужно. Занимай их, Дик, и отдели Йоргенсена от Дахлера. Познакомьте девушку Сомерс с камбузом и попросите ее поужинать вместе. Не давай никому из них времени подумать. Я не хочу, чтобы кто-нибудь, и меньше всего Йоргенсен, подходил ко мне и просил высадить его на берег.’

‘Хорошо, шкипер", - сказал он. ‘Я сделаю все, что в моих силах’.

‘О, и скажи им, чтобы записывали любые сообщения, которые они хотят отправить", - добавила я, когда он отошел. ‘Объясните, что у нас есть как передающие, так и приемные устройства’.

‘Хорошо", - сказал он и исчез в коридоре.

Я накинула спортивную куртку и заняла свое место за рулем. Уилсон сворачивал искривления. Я позвал его, и он пошел на корму. Он был корнуолльцем, не молодым, но прекрасным моряком. ‘Получи кливер номер один и останься’! из ящика с парусами, ’ сказал я. "И верхушки со стреловидными наконечниками"Л. Если ветер не усилится, мы сможем унести их.’

‘Есть, есть, сэр", - сказал он. Его морщинистое, обветренное лицо казалось румяным в свете навигационного огня левого борта. Он сделал паузу. ‘Есть ли доля правды в том, что мистер Эверард говорил, сэр, что мы направляемся в Норвегию?’

‘Совершенно верно", - сказал я. ‘Для тебя это имеет какое-то значение?’

Его грубые черты расплылись в усмешке. ‘В Норвегии рыбалка лучше, чем в Средиземном море’. Он сплюнул через подветренный борт, как бы подчеркивая бесполезность Средиземноморья, и пошел на нос. Мой взгляд блуждал по верхушке мачты. Свет, означающий, что мы были парусным судном под управлением двигателя, сиял на голом такелаже. Я приготовился к долгому бдению, направляя корабль к устью эстуария. Мне не нужна была таблица. Я так часто поднимался и опускался по Темзе под парусом. Я знал каждый поворот, сигнальные огни и ориентиры. Спускаться под напряжением было сравнительно просто. Единственное, что меня беспокоило, - останется ли Йоргенсен на борту.

Поэтому я со вздохом облегчения наблюдал, как Королевский военно-морской колледж в Гринвиче скользит мимо в темноте. Он был не из тех людей, которые не могут принять решение. Я сказал, что высажу его на берег в Гринвиче, если он этого захочет. Поскольку он не просил меня об этом, скорее всего, он решил остаться. Но я не был бы счастлив, пока не взял в руки Нору. После этого пути назад не было бы.

Прошло полчаса, и затем подошел Дик. ‘Что ж, я со всеми ними разобрался", - сказал он. Он оглянулся через плечо и сказал притворным шепотом: ‘Хотите верьте, хотите нет, Йоргенсен, великий норвежский промышленник, помогает Джилл добывать еду’.

‘Джилл, я так понимаю, это мисс Сомерс?’

‘Это верно. Она пиппин. Застрял в нем сразу. Уже знает, как себя вести.’

‘ Где Дахлер? - спросил я. Я спросил.

‘В его каюте. Я подарил ему единственный перед салуном со стороны starb'd. Девушка взяла портвейн. Йоргенсен с тобой, а Кертис Райт делится со мной. ’ Он достал пачку бумаг. ‘Должен ли я отправить это прямо сейчас?’

‘Что это такое?’

‘Сообщения для передачи’.

‘Оставь их в штурманской рубке", - сказал я ему.

Они довольно просты’, - сказал он. ‘Три от Йоргенсена, одно от Дахлера и одно от девушки’.

‘Я все еще хотел бы просмотреть их", - ответил я. ‘И спускайся снова, будь добр, Дик. Я не хочу, чтобы они оставались одни, пока мы не выйдем в море.’

‘Хорошо", - сказал он и спустился вниз.

Было холодно сидеть там за рулем, и время тянулось медленно. Мне не терпелось выбраться из реки. Постепенно огни доков и складов по обе стороны поредели, пока черные участки темноты не обозначили открытую местность и илистые отмели. Мы прошли мимо большого грузового судна, медленно двигавшегося вверх по течению. Огни на его палубе быстро скользнули мимо, и через несколько минут его поглотила ночь. На полном ходу мы развили скорость в добрых восемь узлов. Добавьте к этому прилив в четыре узла, и мы плыли вниз по течению с приличной скоростью. По звонку Дика Уилсон спустился вниз и вернулся с кружками дымящегося кофе и бутербродами для нас с Картером. К восьми мы проехали мимо Тилбери и Грейвсенда, а через полчаса увидели огни Саутенда. Мы были в устье реки, и корабль начал понемногу двигаться. Ветер дул с юго-востока, поднимая на море короткие кручи, которые сердито шипели в темноте, я и он разбивались о наши борта.

Дик присоединился ко мне как раз в тот момент, когда я поднял лампочку Nore, постоянно мигающую далеко впереди. ‘Грязная какая-то ночка", - сказал он. ‘Когда ты поставишь на нем паруса?’

‘Мы выбежим к Норе", - ответил я. ‘Тогда мы сможем держать курс при хорошем попутном ветре. Как там все внизу?’

‘Прекрасно", - сказал он. Дахлер сразу отправился спать. Сказал, что он плохой моряк. Райт и Йоргенсен обсуждают катание на лыжах за бутылкой скотча. И девушка переодевается. Как насчет сегодняшнего вечера — мы разделяемся на дежурства? Райт немного плавал под парусом, и Йоргенсен говорит, что он умеет управлять маленькими лодками.’

Это было лучше, чем я надеялся. Лодка была легкой в управлении, и мы вчетвером могли бы управлять ею вполне комфортно. Но если бы приходилось часто менять паруса, мы бы скоро устали, и тогда нам пришлось бы лечь в дрейф, чтобы уснуть. И я стремился добраться до Норвегии как можно быстрее. ‘Верно", - сказал я. ‘Мы разделимся на дежурства. Ты несешь вахту по правому борту, Дик, с Картером, Райтом и Йоргенсеном. Вахту по левому борту я возьму с Уилсоном и девушкой.’

Этот выбор часов был сделан без раздумий. И все же это имело жизненно важное значение для того, что последовало. Почти любое другое разделение имело бы значение. Это поставило бы Йоргенсена на мои часы. Но откуда мне было тогда знать, какое насилие разразится в тесном пространстве корабля.

Я передал штурвал Дику и пошел в штурманскую, чтобы проложить наш курс. Я прочитал сообщения и передал их. Это были простые уведомления об отъезде в Норвегию — Джилл Сомерс своему отцу. Дахлер в свой отель и в лондонский и ословский офисы Det Norske Staalselskab. Когда я вынырнул, я обнаружил Райта, Йоргенсена и девушку, сидящих в кабине пилота. Они говорили о парусном спорте. Башня Нор была теперь совсем близко, освещая корабль каждый раз, когда мощные лучи проносились над нами.

‘Будьте добры, мисс Сомерс, возьмите штурвал", - сказал я.

‘Держи ее голову по ветру’. Как только она сменила Дика, я позвал Картера, и мы подняли грот. Парусина затрещала, когда гик заходил ходуном взад-вперед в странном красно-зеленом свете навигационных огней по обе стороны штурманской рубки. Как только были быстро сделаны покупки на пике и в горле и установилась погода, я заглушил двигатель и приказал Джилл Сомерс следовать вверх по Барроу Дип курсом пятьдесят два на северо-восток. Грот наполнился, когда корабль накренился и ушел в сторону. В одно мгновение мы набрали ход, и вода забурлила у подветренного борта. К тому времени, когда мы установили кливер, стойки и бизань, старая лодка двигалась как поезд, сильно раскачиваясь на крутых волнах в штопорном движении, из-за чего вода булькала в шпигатах при каждом погружении.

Я отправил Дика и его часы вниз. Они должны были выйти в полночь. Уилсон укладывал снаряжение внизу. Я остался наедине с девушкой. Ее рука твердо лежала на руле, и она уверенным движением преодолевала каждую волну, неуклонно придерживаясь своего курса. Света от нактоуза было как раз достаточно, чтобы выделить черты ее силуэта на фоне воющей темноты моря. Ее светлые волосы свободно развевались вокруг головы. На ней был свитер с водолазным вырезом и непромокаемая ветровка. ‘На корабле ты чувствуешь себя как дома", - сказал я.

Она рассмеялась. И по тому, как она засмеялась, я понял, что она наслаждалась ветром и ощущением корабля под собой. ‘Прошло много времени с тех пор, как я ходила под парусом", - сказала она. И затем чуть задумчиво: ‘Почти десять лет’.

‘Десять лет? Где ты научился?’ Я спросил.

‘Норвегия", - ответила она. ‘Моя мать была норвежкой. Мы жили в Осло. Папа был директором одной из китобойных компаний в Сандефьорде.’

‘Это там вы впервые встретились с Фарнеллом?’ Я спросил.

Она быстро взглянула на меня. ‘Нет", - сказала она. ‘Я же говорил тебе. Я встретил его, когда работал на компанию Линге.’ Она поколебалась, а затем сказала: "Как вы думаете, почему бедный мистер Дахлер сомневался в смерти Джорджа?’

‘Я не знаю", - сказал я. Это был момент, который озадачивал меня. ‘Почему вы говорите о нем как о — бедном мистере Дахлере?’

Она наклонилась вперед, вглядываясь в нактоуз, а затем поменяла положение на штурвале. ‘Он так много страдал. Эта рука — меня очень расстроило видеть его таким.’

‘Вы встречались с ним раньше?’ Я спросил.

‘Да. Давным—давно - у нас дома.’ Она посмотрела на меня, улыбаясь. ‘Он не помнит. Тогда я была маленькой девочкой с косичками.’

‘Был ли он деловым контактом вашего отца?’

Она кивнула, и я спросил ее, каким бизнесом он занимался.

‘Доставка", - ответила она. ‘Он владел флотом прибрежных пароходов и несколькими нефтяными танкерами. Его фирма поставляла нам топливо. Вот почему он пришел повидаться с моим отцом. Также у него был интерес к одной из береговых китобойных станций, так что им нравилось разговаривать. Отцу нравилось общаться со всеми, кто был готов поговорить о китобойном промысле.’

‘Почему Дахлер боится возвращаться в Норвегию?’ Я спросил. ‘Почему Йоргенсен говорит, что его могут арестовать?’

‘Я не знаю", - она нахмурилась, как будто пытаясь разгадать это. ‘Он всегда был таким милым. Каждый раз, когда он приезжал, он привозил мне что-нибудь из Южной Америки. Я помню, он говорил, что для этого держит цистерны - чтобы приносить мне подарки.’ Она рассмеялась. ‘Однажды он взял меня кататься на лыжах. Сейчас вы бы так не подумали, но он был прекрасным лыжником.’

После этого мы замолчали. Я пытался представить Дахлера таким, каким он был. Она тоже, я думаю, была потеряна в прошлом. Внезапно она сказала: ‘Почему майор Райт не передает те сообщения, о которых он говорил?’ Она, казалось, не ожидала никакого ответа, потому что продолжила: ‘Все эти люди на борту вашего корабля собираются взглянуть на его могилу; это ... почему—то это пугает’.

‘Вы хорошо его знали?’ Я спросил.

Она посмотрела на меня. ‘Джордж? ДА. Я знал его — довольно хорошо.’

Я колебался. Тогда я сказал: ‘Значит ли это что—нибудь для тебя - если я умру, думай обо мне только так?’

Я не был готов к тому потрясению, которое вызвал у нее мой вопрос. Мгновение она сидела, словно оглушенная. Затем, как человек в трансе, она пробормотала оставшиеся две строчки— ‘Что есть какой-то уголок чужого поля — это навсегда Англия’. Она посмотрела на меня. Ее глаза были широко раскрыты. ‘Где ты это услышал?’ - спросила она. ‘ Как ты узнал... ’ Она остановилась и сосредоточилась на компасе. ‘Прости. Я сбился с курса.’ Ее голос был едва слышен в шуме ветра и моря. Она повернула штурвал влево, и корабль снова накренился, пока его подветренные шпигаты не забурлили водой, и я не почувствовал, как ветер давит на парусину. ‘Почему ты процитировал мне Руперта Брука?’ Ее голос был твердым, контролируемым. Затем она снова посмотрела на меня. ‘Это то, что он сказал в своем сообщении?’

‘Да", - сказал я.

Она повернула голову и уставилась в темноту. ‘Значит, он знал, что умрет’. Слова были шепотом, донесенным до меня ветром. ‘Почему он отправил это сообщение тебе?’ - спросила она, внезапно поворачиваясь ко мне, ее глаза изучали мое лицо.

‘Он не посылал это мне", - ответил я. ‘Я не знаю, кому это было отправлено’. Она никак не прокомментировала, и я спросил: ‘Когда вы в последний раз видели его?’

‘Я же говорила тебе", - ответила она. ‘Я познакомился с ним, когда работал на компанию Линге. Затем он отправился по Малой дороге. Он — он не вернулся.’

‘И вы никогда не видели его после этого?’

Она рассмеялась. ‘Все эти вопросы’. Ее смех затих в тишине. ‘Давай больше не будем об этом говорить’.

‘Ты любила его, не так ли?’ Я упорствовал.

‘Пожалуйста", - сказала она. ‘Он мертв. Просто оставь все как есть.’

‘Если ты хотел, чтобы все так и осталось, - ответил я, - то зачем ты приехал сегодня утром, весь упакованный и готовый отправиться в Норвегию?" Было ли это просто сентиментальным желанием увидеть могилу?’

‘Я не хочу видеть могилу", - сказала она с внезапным жаром. ‘Я не хочу когда-либо видеть его могилу’.

‘Тогда зачем ты пришел?’ Я настаивал.

Она собиралась что-то сердито возразить. Но внезапно она передумала и отвернулась от меня. ‘Я не знаю", - сказала она. Она говорила так тихо, что ветер унес ее слова в ночь, прежде чем я смог быть уверен в том, что она сказала. Затем она внезапно сказала: ‘Не могли бы вы сейчас сесть за руль, пожалуйста. Я на минутку спущусь вниз.’ И на этом наш разговор закончился. И когда она снова поднялась на палубу, она выделялась на ветру в свете навигационного огня левого борта - высокая, грациозная фигура, даже в пуховом пальто, ритмично двигающаяся в такт спускам и подъему судна. И я сидел за рулем, разговаривая с Уилсоном, который сам устроился в кабине, и задавался вопросом, как много она знала и что Фарнелл значил для нее.

Теперь мы были рядом с затонувшим маяком. Я изменил курс к маяку Смитс-Нолл. Час спустя мы вызвали вахту правого борта, и я записал показания в вахтенном журнале и отметил наш курс на карте. С момента отплытия мы делали устойчивые восемь с половиной узлов. ‘ Курс тридцать шесть на север к востоку, - сказал я Дику, передавая ему штурвал.

Он неопределенно кивнул. Он всегда был таким, как в тот первый день. За шесть лет службы на флоте он так и не смог побороть морскую болезнь. Райт тоже чувствовал себя плохо. Его лицо выглядело зеленым и потным, и, по контрасту, его волосы пылали ярко-красным в ярком свете штурманской рубки. Йоргенсен, с другой стороны, одетый в позаимствованные свитера и непромокаемые куртки, был так же равнодушен к движению судна, как и Картер, который за многие годы акклиматизировался в кочегарках и машинных отделениях старых грузовых судов.

На мою вахту снова позвонили в четыре утра. Ветер усилился примерно до 5 баллов, но кораблю было легче двигаться. Они убрали паруса. Тем не менее, движение было значительным. Волнение усилилось, и "Дивайнер" погружал свой бушприт, как эспада матадора, в гребни волн. Весь тот день дул юго-восточный ветер, сильный, достигающий цели, который заставил нас двигаться курсом через Северное море со скоростью от семи до восьми узлов. К сумеркам мы проехали 155 миль по пути в Норвегию. Смотреть и не переставать, и со всеми парусами, которые мы могли нести, это было похоже на настоящие океанские гонки. Я почти забыл о причине поездки в Норвегию в чистом восторге от плавания. Прогнозы погоды были полны предупреждений о шторме, и незадолго до полуночи нам снова пришлось сократить паруса. Но на следующий день ветер немного ослаб и вернулся к северо-востоку. Мы стряхнули один из наших рифов и, подтянувшись вплотную, все еще могли держать курс.

За эти два дня я довольно хорошо узнал Джилл Сомерс. Ей было двадцать шесть — высокая и активная, и очень спокойная в кризис. Она не была красива в общепринятом смысле этого слова, но ее мальчишеская легкость движений и жизнелюбие придавали ей собственную красоту. Ее очарование было в ее манерах и в том, как ее довольно широкий рот растянулся в слегка кривоватой улыбке. И когда она улыбнулась, ее глаза тоже улыбнулись. Она любила плавать под парусом, и в восторге от движущей силы ветра мы забыли о Джордже Фарнелле. Только однажды было упомянуто его имя. Она рассказывала мне о том, как она и ее отец выбрались из Норвегии незадолго до немецкого вторжения и как после нескольких месяцев в Англии она связалась с Kompani Linge через норвежские военные власти в Лондоне и договорилась работать на них. ‘Я просто должна была что-то сделать", - сказала она. ‘Я хотел быть в этом со всеми остальными. Папа добился этого. Он служил в Норвежском морском и торговом представительстве в Лондоне. Я поехала в Шотландию и сразу же приступила к работе в их штаб-квартире — я и еще пять девушек круглосуточно дежурили на радио. Так я познакомился с Бернтом Ольсеном.’

‘Ты знал, что его настоящее имя было Джордж Фарнелл?’ Я спросил.

‘Не тогда. Но он был смуглым и невысоким, и однажды я спросил его, действительно ли он норвежец. Тогда он назвал мне свое настоящее имя.’

‘Он также сказал вам, что был сбежавшим заключенным?’ Я спросил.

‘Да", - сказала она, тихо улыбаясь про себя. ‘Тогда он рассказал мне о себе все, что можно было рассказать’.

‘ И для тебя это не имело никакого значения? Я поинтересовался.

‘Конечно, нет", - ответила она. ‘Мы были на войне. И он готовился к одному из первых и самых отчаянных рейдов на территорию, которая к тому времени была вражеской. Три месяца спустя он отправился в Норвегию на рейд Малой.’

‘Он много значил для тебя, не так ли, Джилл?’ Я спросил.

Она кивнула. Она помолчала мгновение, а затем сказала: "Да, он много значил для меня". Он отличался от других — более серьезный, более сдержанный. Как будто у него была миссия в жизни. Ты понимаешь, что я имею в виду? Он был в форме и усердно тренировался для отчаянной работы — и все же он не был частью всего этого. Он жил — мысленно — вне этого.’

Именно это описание Фарнелла до акции в Малое меня заинтриговало. Фарнелл интересовался металлами в жизни. В этом отношении он был таким же художником, как живописец или музыкант. Война и его собственная жизнь были мелочами на фоне волнения от открытия металлов. Описание Кертисом Райтом Бернта Олсена в момент прибытия в Малый и рассказ Джилл о нем перед отправкой — все это сошлось в моем сознании в одно : Фарнелл охотился за новыми металлами в горах Норвегии.

Фарнелл больше не упоминался. На вахте наши умы были полностью заняты управлением лодкой и поддержанием бодрствования. Если вы не совершали никаких переходов, трудно осознать, насколько полностью вы поглощены управлением кораблем. Всегда есть на чем сосредоточиться, особенно шкиперу. Когда я не был за штурвалом, нужно было снимать показания с бортового журнала, вычислять точное время, определять положение по звездам или солнцу при любой возможности, вести радиосмотр в определенное время, слушать прогнозы, проверять паруса. И на всем лежал мертвый груз сонливости, особенно в первые вахты.

И было мало шансов познакомиться с Йоргенсеном или Райтом. Конечно, нет возможности обсудить Фарнелла с ними. Пока держался ветер, оставалось только наблюдать. Дежурный ушел вниз, как только его сменила другая вахта. И в течение дня нужно было раздобыть еду и сделать другие дела по дому. И время от времени приходилось вызывать вахту внизу, чтобы помочь сменить паруса. Все, что я успел заметить в те первые два дня, это то, что Йоргенсен был первоклассным моряком и, казалось, буквально наслаждался путешествием, и что Кертис Райт быстро освоился.

На третий день ветер снова сменился на юго-юго-восточный. Мы смогли убрать наш последний риф, установить мейн топс'л и янки. Море уменьшилось до крутой зыби. К тому времени мы были в пути почти четыреста миль, и светило солнце. Мы начали замечать некоторые траулеры абердинского флота. Вокруг кружили чайки, и время от времени буревестник низко проносился над бурлящими водами, как летучая рыба.

Это было утро, когда события начали развиваться. Мы смогли расслабиться и подумать о других вещах, кроме плавания. В полдень я передал руль Йоргенсену. Дик взял обе вахты на нос, чтобы опустить главный верх и заменить заклинившую поворотную скобу. Впервые с тех пор, как мы начали, я был наедине с норвежцем. ‘Курс на северо-двадцать пять восточнее", - сказал я ему, с трудом выбираясь из-за руля.

Он кивнул и взялся за штурвал, вглядываясь вперед по компасу. Затем он поднял глаза на группу, занятую на фалах вокруг грот-мачты. Наконец он посмотрел на меня. ‘Минутку, мистер Гансерт", - сказал он, потому что я сам собирался протянуть руку помощи. Тут я остановился, и он сказал: ‘Это небольшое путешествие очень пошло на пользу моему здоровью. Но я не думаю, что мой бизнес будет — если мы не сможем прийти к какому-нибудь соглашению.’

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

Он откинулся назад, легко держа руль в своих сильных пальцах. ‘Я признаю, что не был честен с тобой, когда сказал, что Фарнелл меня не интересует. Я — и особенно теперь, когда я знаю, что он недавно общался с вами. Я полагаю, он сказал вам, что сделал важные открытия полезных ископаемых в Норвегии?’

Не было смысла отрицать это. ‘Его сообщение подразумевало это", - ответил я.

‘Он сказал вам, какой металл он обнаружил?’ он спросил.

Я кивнул. ‘Да", - сказал я. ‘И отправил образцы”.

‘По почте, я полагаю?’ Его глаза пристально наблюдали за мной.

Я улыбнулся. ‘Его метод расправы был несколько более неортодоксальным", - сказал я. ‘Однако, я полагаю, вам достаточно знать, что я получил образцы в целости и сохранности".

‘И вы знаете, где находится минерал?’ он спросил.

Я не видел причин разубеждать его в том, что было естественным предположением. ‘Образцы не принесли бы ИГ особой пользы без этой информации", - указал я.

Он поколебался, а затем сказал: "Я думаю, мы могли бы прийти к какому-то соглашению. Предположим, мы направимся прямо в Берген? Затем я смогу представить вам конкретные предложения, и вы сможете убедить сэра Клинтона ...

Его голос затих. Он смотрел мимо меня. Я обернулся. Дахлер стоял наверху трапа. Я не видел его с тех пор, как мы покинули Темзу, за исключением одного раза, когда я наткнулся на него в полутьме, когда он направлялся к кормовым головам. Джилл заботилась о нем. Солнце выглянуло из-за облака, и его морщинистое лицо в ярком свете казалось серым. На нем был свитер Дика, который был ему на несколько размеров больше, и пара старых серых брюк, дважды подвернутых внизу. Он смотрел на Йоргенсена. Я снова осознал скрытую враждебность этих двух мужчин. Дахлер неуклюже пробирался по качающейся палубе. Он, должно быть, услышал, что говорил Йоргенсен, потому что сказал: ‘Итак, это дошло до стадии конкретных предложений, не так ли?’

‘Какое это имеет отношение к тебе?’ Йоргенсен сорвался.

‘Ничего", - ответил калека со своей кривой улыбкой. ‘Мне интересно, вот и все. Ты как собака, беспокоящаяся из-за кости. Вы закопали это, но боитесь, что придет какая-нибудь другая собака и откопает это. Вы даже допрашивали мисс Сомерс.’

Йоргенсен ничего не сказал. Он наблюдал за другим со странной сосредоточенностью. Нервы мужчины напрягли небольшой мускул на его челюсти.

‘Я сказал ей ничего тебе не говорить", - добавил Дахлер.

‘С каких это пор ты стал ее опекуном?’ С усмешкой спросил Йоргенсен.

‘Я был другом ее отца’, - ответил другой. ‘К счастью, вы ничего не добились ни от нее, ни от майора Райта’. Он улыбнулся. ‘Да, ты не знал, что дверь моей каюты была неплотно закрыта, не так ли?’ Он повернулся ко мне. ‘Прежде чем вы обсудите конкретные предложения, мистер Гансерт, я предлагаю вам выяснить, что ему известно о Джордже Фарнелле’.

Костяшки пальцев Йоргенсена побелели, когда он крепче вцепился в руль. ‘Почему вы так интересуетесь Фарнеллом?" - спросил он Дахлера.

Калека оперся на крышу штурманской рубки, чтобы не упасть при крене корабля. ‘Бернт Ольсен тайно вывез нас из Финсе’. Он внезапно наклонил голову вперед. ‘Также он рассказал мне, кто дал указание немцам совершить налет на мой дом той ночью. Ты не знал, что я знал об этом, не так ли?’

‘На ваш дом совершили налет, потому что вы слишком много говорили о том, что, по вашему утверждению, вы делали’.

‘Мюллер, ваш представитель в Бергене, не имеет к этому никакого отношения. Я полагаю?’

‘Если он это сделал, то он расплачивается за это шестилетним сроком за пособничество немцам’.

‘За то, что сделал то, что ты приказал ему сделать’.

‘Det er logn.’ От волнения Йоргенсен перешел на норвежский. Его лицо покраснело от гнева.

‘Это не ложь", - ответил Дахлер.

‘Тогда докажи это’.

‘Доказать это?’ Дахлер улыбнулся. ‘Вот почему я здесь, Кнут. Я собираюсь это доказать. Я собираюсь доказать, что вы должны отбывать наказание, которое Мюллер отбывает сейчас. Когда я найду Фарнелла...’

‘Фарнелл мертв", - вмешался Йоргенсен, его голос снова был резким и контролируемым.

Дахлер ничего не сказал после этого. Краткое напоминание о том, что Фарнелл мертв, казалось, встряхнуло его. Он повернулся и начал двигаться обратно к проходу для компаньонов. Но он остановился и огляделся. ‘Прежде чем вы обсудите его предложения, мистер Гансерт, ’ тихо сказал он, - помните, что он работал на немцев, пока ситуация не изменилась, так же усердно, как позже работал на британцев’. И с этими словами он исчез в коридоре.

Внезапно раздался крик Дика— ‘Следи за своим курсом’. Нос лодки был направлен прямо по ветру, и повсюду бешено хлопала парусина. Йоргенсен заплатил ей за курс.

Затем он вздохнул. ‘Вот что происходит, мистер Гансерт, ’ тихо сказал он, - в стране, которая была оккупирована’.

Я ничего не сказал, и через мгновение он продолжил: ‘До войны мы с Яном Дахлером вели совместный бизнес. Его танкеры снабжали мой завод металлом. Теперь... ’ Он пожал плечами. ‘Он был глуп. Он помог некоторым британским агентам, а потом пошел и слишком свободно говорил об этом. И поскольку Мюллер был прогермански настроен и информировал против него, он обвиняет меня. И его побег из Финсе.’ Он посмотрел на меня. ‘Немецкий офицер признался, что ценой его побега была определенная информация, которую они хотели получить. Информация касалась новых типов судовых двигателей, планируемых моими инженерами. Планы были ‘утеряны’, когда Норвегия была оккупирована. Но Дахлер знал о них, потому что я обещал подогнать его танкеры, прежде чем принимать какие-либо другие заказы. И — ну, произошла утечка, и чертежи были изъяты у нас.’

‘И Дахлер был ответственен за это?" Я спросил.

‘Доказательств нет — кроме немецкого офицера, который не выдержал перекрестного допроса нашей разведки. Но запрос на чертежи был сделан сразу после побега Дахлера из Финсе. Вот почему власти не хотят, чтобы он возвращался в Норвегию.’

- Что он делал в Финсе? - спросил я. Я спросил.

‘Принудительный труд", - ответил он. ‘У немцев был какой-то фантастический план ледяного купола на Йокулене’. Он вытащил сигарету и закурил. ‘Вы видите, как это бывает, мистер Гансерт. Чтобы оправдать себя, он должен выдвинуть встречные обвинения. И’ — он поколебался, — проблема в том, что человек в моем положении неловко связан с профессией. Я должен был продолжать, публично демонстрируя дружбу к немцам, чтобы работать на освобождение моей страны. Если бы они мне не доверяли, то я должен был перестать быть полезным. Многие люди, которые не знают, что я делал втайне, готовы поверить, что я был прогермански настроен. Вот почему меня злит, когда такой человек, как Дахлер, выдвигает дикие обвинения. Я знаю, каким уязвимым сделала меня моя работа. ’ Он немного грустно улыбнулся. ‘Я подумал, что тебе лучше знать", - сказал он. И затем он добавил: "А теперь, как насчет того, чтобы съездить прямо в Берген и все уладить?’

Я колебался. Две вещи занимали мой разум. Одной из них была информация о том, что в какой-то период войны Фарнелл находился в Финсе. Другая заключалась в том, что Йоргенсен больше не диктовал условия B.M. & I., а добивался их. Я посмотрела вперед в поисках предлога, чтобы прервать разговор. Дик снова поднимал крышку, и ее заклинило. ‘Подержи это", - крикнул я ему. ‘Вы не очистили подъемник для долива. Мы поговорим об этом позже", - сказал я Йоргенсену и поспешил вперед, чтобы помочь им.

Как только столовые были накрыты и все приготовлено на скорую руку, я отвел свою вахту вниз за едой. Мне нужно было время, чтобы обдумать изменение отношения Йоргенсена. Дахлер сидел в салоне, когда мы спустились. Джилл высунула голову из камбуза. ‘Четыре?’ - спросила она.

Я кивнул. Я смотрел на Дахлера. Он мягко раскачивался взад и вперед в такт движению корабля. ‘Ты был жесток с Йоргенсеном, не так ли?’ Я сказал.

‘Твердый?’ Он невесело рассмеялся. ‘Кнут Йоргенсен - это...’ Он поколебался, а затем сказал: ‘Он деловой человек’. Он наклонился ко мне через столик-качалку. ‘Говорю вам, мистер Гансерт, единственный опасный норвежец - это норвежский бизнесмен. Я норвежец и деловой человек. Я знаю. Мы открытые, спокойные, чувствующие себя комфортно люди — пока дело не доходит до бизнеса.’

‘А потом?’ Я спросил.

Он вцепился в мой рукав здоровой рукой. ‘И тогда — все возможно", - ответил он. То, как он это сказал, заставило меня похолодеть внутри. Затем вошла Джилл, и сразу все показалось нормальным. Но после еды, когда я пошел в свою каюту спать, сцена между Дахлером и Йоргенсеном вспомнилась мне. Я лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к движению судна, ощущая яростный антагонизм двух норвежцев и задаваясь вопросом, что, черт возьми, с этим делать. О том, чтобы держать их порознь, не могло быть и речи на маленьком корабле. Позволить им собраться вместе … За ними нужно было присматривать, вот и все. Я встал со своей койки и поднялся на палубу, чтобы найти Йоргенсена за штурвалом, а Дахлера, сидящего в кокпите и наблюдающего за ним. Йоргенсен выглядел бледнее обычного под своей довольно дряблой кожей. Его взгляд метался между нактоузом и буржуйкой на верхушке мачты — куда угодно, только не в сторону Дахлера. Напряжение между ними было заметно даже там, на палубе, когда дул ветер, а Дивайнер поднимался и вздымался с каждой волной.

‘Мистер Дахлер", - сказал я. ‘Теперь, когда ты пришел в себя, ты присоединишься к моей вахте, пожалуйста’.

‘Хорошо", - сказал он.

‘Теперь мы - стража внизу", - добавил я многозначительно.

Он улыбнулся. ‘Мне здесь очень нравится", - ответил он. ‘Мой желудок стал счастливее’.

Так что я тоже остался на палубе. Но я знал, что это бесполезно. Если Дахлер хотел посидеть и понаблюдать за Йоргенсеном, он мог сделать это в любое время, когда вахта правого борта была на дежурстве. Если бы только я устроил это так, чтобы они оба были в моих собственных часах. Тогда я мог бы не спускать с них глаз. Как бы то ни было, мне нужно было когда-нибудь поспать.

В ту ночь моя вахта закончилась в полночь. Прогнозы касались штормовых предупреждений практически на всех побережьях Британских островов. Ветер уже сменился на юго-западный. Во время вахты у нас случился крен, и впервые с тех пор, как мы покинули устье Темзы, мы наклонили шпигаты правого борта. Я убрал бизань, чтобы она не закрывала грот. ‘Осторожно", - сказал я Дику. ‘Я не думаю, что ветер вернется, но если это произойдет внезапно, вам придется сменить направление. И следите за силой ветра. Если будет дуть сильнее, "янки" придется оторваться.’

Тогда я оставил его и спустился вниз. Дахлер уже ушел в свою каюту. Я мог видеть свет, горящий под дверью. Джилл и Уилсон пили чай с добавлением рома. Она наполнила кружку для меня. ‘ Ром? ’ спросила она и налила, не дожидаясь моего ответа. Ее лицо было очень бледным, а глаза блестели, почти лихорадочно. Она протянула мне кружку. ‘Ура!’ Сказал я, наблюдая за ней поверх края стакана.

Как только Уилсон вышла на носовую в фойе, она спросила: "Ты заключаешь сделку с мистером Йоргенсеном, Билл?’ Ее голос был отрывистым и слегка высоким.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Это то, что мне сказал мистер Дахлер", - сказала она. ‘Он сказал, что вы с Йоргенсеном объединили силы — против Джорджа Фарнелла’.

‘Против Джорджа Фарнелла" — "Я не понял. ‘Джордж Фарнелл мертв", - напомнил я ей.

Она кивнула. ‘Это то, что я сказал мистеру Дахлеру. Но он только сказал: “Не потеряй Гансерта — вот и все”.’

‘Он просил тебя поговорить со мной?’

‘ Не совсем. Но... ’ Она заколебалась. Затем она сделала шаг ко мне и схватила меня за руку. ‘Билл. Мне страшно. Я не знаю почему. Сегодня в этой лодке есть что-то особенное. Все на взводе. Все задают вопросы.’

‘Кто задавал тебе вопросы?’ Я спросил.

‘О, Йоргенсен сегодня утром. Кертис сегодня днем. Ты, пожалуй, единственный человек, который этого не сделал.’ Она внезапно рассмеялась. Вместо этого я спрашиваю тебя. Что насчет Йоргенсена?’

‘Я решу это, когда доберусь до Норвегии", - сказал я. ‘Прямо сейчас тебе лучше лечь и немного поспать’.

Она кивнула и допила остатки своего напитка. Я подождал, пока она включит свет в своей каюте, затем выключил свет в салоне и пошел на корму в свою каюту.

Я смертельно устал и заснул на своей койке в одежде. Движение корабля было подобно раскачиванию колыбели. Я ощущал это, пока спал, и это усиливало ощущение глубокой роскоши. Мне снились мягкие вещи, темно-пурпурные и бархатистые, и раскачивающиеся верхушки деревьев. Затем движение изменилось. Он стал медленнее, тяжелее. Он сотрясался от грохота каждого натиска. Он накренился еще круче, еще ужаснее. Я цеплялся за одеяла, хватался за край койки при каждом броске. И внезапно я проснулся и понял, что должен подняться на палубу. Там, внизу, в моей каюте, я мог чувствовать это. Я почувствовал это во сне. Ветер прижимал ее к земле. Она несла слишком много холста. Я натянул свои морские ботинки. По мере того, как каждая волна скользила под ней, я чувствовал ее нежелание подниматься к следующей.

Я открыл дверь каюты. В салоне горел свет. У подножия трапа я остановился. Я мог слышать голоса, повышенные в препирательствах. Я повернулся и заглянул в щель приоткрытой двери. Йоргенсен и Дахлер смотрели друг на друга через стол в салуне.

‘So del er det De tenker a gjore, hva?’ Голос Йоргенсена был низким и яростным. Корабль качнуло, и он ухватился за центральную опору. Позади него открылась дверь каюты Джилл. Она была полностью одета. По-видимому, их спор разбудил ее. ‘De far ikke anledning", - продолжил Йоргенсен, все еще говоря по-норвежски. ‘Sa fort vi kommer til Bergen skal jeg fa Dem arrestert.’

‘Арестован?’ Джилл закричала, и он резко обернулся. ‘Почему вы хотите, чтобы его арестовали? Что он сделал?’

‘Продавал секреты врагу во время войны", - ответил Йоргенсен.

‘Я в это не верю", - горячо ответила она.

Я распахнул дверь салуна. ‘ На палубу, пожалуйста, мистер Йоргенсен, ’ позвал я. ‘Мы собираемся укоротить паруса’. Я не стал дожидаться его ответа, а поспешил вверх по трапу. Снаружи, на палубе, ночь была воющей водной пустошью. Я нырнул за поручень и вскарабкался на корму к смутным очертаниям, собравшимся в кокпите. Ветер скоро достигнет штормовой силы. Я чувствовал, как он становится все тяжелее по мере того, как порыв за порывом обрушивались на меня. ‘Придурок!’ Я крикнул: ‘Пора тебе укорачивать паруса. Этот янки для нее слишком.’

‘Я как раз собирался", - ответил он. Его голос выдавал его беспокойство. Он знал, что оставил это позже, чем следовало. Йоргенсен вышел на палубу, за ним последовала Джилл. Затем появился Дахлер. Я проклял калеку за то, что он подошел. Но у меня не было времени беспокоиться об этом. Если бы его унесло за борт, это была бы его собственная вина. Кертис был за рулем. ‘Пусть она бежит против ветра", - приказал я ему. ‘Член. Вы с Картером выходите на бушприт. Йоргенсен. Ты работаешь со мной.’

Мы рванулись на нос. Корабль сильно качало. Дик и Картер перешагнули через носовую часть на бушпритные стропы и выбрались наружу. Джилл сбросила паруса, и, когда "Янки" освободился от ветра и начал хлопать крыльями, мы с Йоргенсеном с разбегу спустили парус. Дик и Картер на бушприте собрали его и передали нам на корму. Мы установили обычную стрелу, а затем начали укладывать основные верхушки. При попутном ветре и развернутых главных стрелах мы все еще несли слишком много парусины. Ветер гнал нас в море. Ты мог бы это почувствовать.

В свете прожектора, который я включил в такелаже на носу, мы взялись за фал и брезент топ'л. Но ее заклинило, когда мы сбивали ее. Тяжесть ветра прижимала парус к гафелю грота, и паруса зацепились. Пока мы работали над его освобождением, я почувствовал смену ветра и увидел, как поднялся шпиль грота, когда ветер зашел за него. ‘Кертис", - крикнул я. Поверни свой штурвал, или ты перевернешь ее. Ветер меняется.’ Но он уже увидел опасность и повернул руль. ‘Не беспокойся о курсе", - сказал я ему. ‘Просто заставляй ее бежать против ветра’.

‘Хорошо", - крикнул он в ответ.

Это опасно при попутном ветре, особенно ночью. Основная стрела выдвинута прямо наружу. Если ветер меняется или вы, сами того не замечая, отклоняетесь от курса и внезапный порыв ветра налетает сзади на ваше полотнище, то ваш гик налетает с натугой, сметая судно, и с треском ложится на другой галс, чего достаточно, чтобы сорвать с него мачту. Это звучит так, как не должно быть сделано.

Мы снова попытались установить верхние слои. Но она не сдвинулась с места. Нам нужно было больше веса, чтобы очистить ее. ‘Кертис", - позвал я. ‘Передай руль Джилл. И приходите на "ард’. С его дополнительным весом нам удалось устранить затор за счет полотна. С треском парус с разбегу опустился. ‘Держи это’, - крикнул я. Йоргенсен. Забирайте рей, когда он будет спускаться, ладно. ’ Он прошел немного дальше на корму и, встав на главный люк, дотянулся до рея. ‘Точно", - позвал я. ‘Еще ниже’.

Затем парус опустился, хлопающий, вздымающийся комок парусины, который хлестал нас, когда мы собирали его. И в этот момент я скорее почувствовал, чем увидел, качку лодки. Я откинул паруса в сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как ветер заходит за мачту грота. Огромная груда холста, заполненная с другой стороны. Гик начал раскачиваться внутрь борта. ‘Гибе-хо!’ Я закричал. Йоргенсен! Ложись! Пригнись!’

Я видел, как он взглянул на Старб'да. ‘Пригнись!’ Я кричал. ‘Все’. Йоргенсен поднял руку, как будто защищаясь от удара. Затем внезапно он нырнул во весь рост на крышку люка. Я почувствовал, как корабль выпрямляется, когда вес сняли со звездного борта. Я схватил парусину и джекард, перекинул ее через голову и перекатился на палубу. В следующее мгновение он был оторван от меня, когда огромный грот "Роковой" закачался у борта. Я почувствовал, как его вес пролетел мимо меня, и услышал крик Джилл. Корабль накренился, а затем погрузился в волну, подняв фонтан брызг, когда стрела с ревом понеслась по левому борту. Там он поднялся с грохотом, который потряс корабль до самого киля, а на камбузе внизу зазвенела посуда. Раздался треск дерева, и левый бакштаг был вырван из фальшборта и с металлическим лязгом катапультирован в такелаж.

Йоргенсен взял себя в руки. Он был белым. Я снял верхнюю одежду с Дика, Кертиса и Картера, задаваясь вопросом, пострадал ли кто-нибудь из них от взрыва. Пострадал только Кертис. Казалось, он зацепился плечом. Я оставил его Дику и пошел на корму. Хотя Йоргенсен был до меня. Дахлер был за рулем. Его лицо было бледной маской. Йоргенсен схватил его за воротник пальто и вытащил из-за руля.

На мгновение мне показалось, что он собирается выбросить калеку за борт. Я крикнул ему. Вместо этого он нанес жестокий удар правой в лицо мужчине. Дахлер перестал сопротивляться. Его мышцы расслабились, и Йоргенсен уронил свое инертное тело обратно на руль.

‘Отойди, Йоргенсен!’ Я заказал. ‘Ты не имеешь права так поступать. Это была не вина Дахлера. Он не моряк. Кертису не следовало передавать ему руль.’

‘Дахлер не виноват!’ Йоргенсен неуверенно рассмеялся. Это не было случайностью, ’ сказал он. ‘Спросите мисс Сомерс’.

Я посмотрел на Джилл. ‘Что случилось?’ Я спросил.

Но она казалась слишком напуганной, чтобы говорить. Она просто стояла, глядя на неподвижное тело Дахлера.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Голос ‘Хвал Ти’

Было ли это колебание преднамеренным или случайным, я не знал. И тогда у меня не было времени подумать об этом. Тело Дахлера было навалено на руль, зажимая его. Грот, все еще перегруженный парусиной из-за воющего ветра, волочился за мачтой. Из-за отсутствия подпорки левого борта и провисания подпорки правого борта массивный брус мачты изгибался при каждом порыве ветра. Я мог слышать, как он стонет, перекрывая грохот волн, разбивающихся о борт над носом. Я оттащил тело Дахлера от штурвала и затолкал его в кабину. Затем я резко повернул штурвал к старпому и вывел корабль по ветру. ‘ Подтягивай грот-мачту, Йоргенсен, - крикнул я, когда гик начал свободно раскачиваться у борта - Как-никак мы подтянули лодку вплотную и установили бакштаг по правому борту. Затем я передал штурвал Джилл и пошел на нос с Йоргенсеном, чтобы получить риф на гроте и отремонтировать левый бакштаг. Кертис не сильно пострадал, но у него был сильный порез на плече, и я отправил его вниз, как только Уилсон появился на палубе. ‘Возьми Дахлера с собой", - сказал я ему. И затем, внезапно вспомнив, что первоначально за рулем был он, я спросил: "Почему ты передал руль Дахлеру, а не Джилл, как я приказал?’

‘Джилл не было в кабине", - сказал он. ‘Я увидел, что ты попал в пробку, и когда я встал из-за руля, Дахлер встал рядом со мной. Он был у руля один раз в течение дня, так что я подумал, что все будет в порядке. Это оставило Джилл как рану на руке. Я не осознавал...’

‘Хорошо", - сказал я. ‘. Ты спускайся ниже и проследи за этим разрезом. Положите Дахлера на его койку. Я увижу его позже.’

Нам потребовалась большая часть часа, чтобы разобраться во всем и должным образом отделать лодку. На всякий случай я взял два рифа. Повреждения не казались большими, но только дневной свет мог показать, что произошло наверху. Напряжение, когда на него обрушился весь вес магистрали, было потрясающим.

Может быть вырвана или ослаблена арматура на верхушке мачты. Когда корабль, наконец, начал двигаться легко, я отправил Джилл вниз вылечить руку Кертиса и посадил Йоргенсена за штурвал. Дик и двое матросов ставили паруса на носу. Я внес запись в журнал, а затем проверил наш курс по компасу. Свет нактоуза отбрасывал слабый отсвет на лицо Йоргенсена. ‘Почему ты ударил Дахлера?’ Я спросил его. Он не ответил, и я сказал: ‘Этот человек - калека. Ему не следовало разрешать садиться за руль при таком ветре. Он не смог сдержаться.’Йоргенсен по-прежнему ничего не сказал. ‘Ты думаешь, он сделал это нарочно?’ - Потребовал я.

‘Что ты думаешь?’ он спросил.

Я помню, как Йоргенсен стоял на крышке люка, протягивая руку к складскому помещению. Если бы я не почувствовал приближение гиба и не прокричал ему предупреждение, грохот смел бы его за борт. Это сломало бы ему ребра и отправило бы его за грань жизни. Если бы Дахлер хотел избавиться от Йоргенсена … ‘Это был несчастный случай", - сказал я сердито.

‘Несчастный случай?’ Он рассмеялся. ‘Дахлер всю свою жизнь плавал на лодках. Это не было случайностью, мистер Гансерт. Ты слышал, что было сказано между нами в салоне как раз перед тем, как мы вышли на палубу.’

‘Вы угрожали его арестовать", - сказал я. ‘Но это не доказывает, что он пытался — втянуть тебя в несчастный случай’.

Чтобы убить меня, я думаю, ты собирался сказать.’ Он поменял хватку на руле. ‘Давайте называть вещи своими именами’, - добавил он. ‘То, что сделал Дахлер, было покушением на убийство’. То, как он это сказал, прозвучало некрасиво.

‘Я спущусь и перекинусь с ним парой слов", - сказал я и оставил его сидеть за рулем.

Казалось невероятным, что Дахлер намеревался убить его. И все же, сидя там за рулем и видя Йоргенсена, стоящего на том люке, средство убийства было прямо у него в руках. Ему нужно было только повернуть колесо, и поворот должен был произойти. Несчастный случай. Никто не смог бы доказать, что это не был несчастный случай. И не было бы никаких шансов подобрать Йоргенсена из-за путаницы парусов и сломанного такелажа. Это было понятно, если бы он был новичком. Незадолго до того, как Кертис сел за руль, он почти случайно сделал то же самое. Но если бы он всю свою жизнь плавал на лодках …

Я толкнул дверь салуна. Кертис натягивал свою майку. Джилл была на камбузе, подметала разбитую посуду. "Как плечо?" - спросил я. Я спросил Кертиса.

‘Хорошо", - сказал он. ‘Немного жестковат, вот и все’.

‘Дахлер в своей каюте?’

‘Да. Он пришел в себя. Порезанная губа и ушибленная скула, вот и все. За что Йоргенсен хотел пойти и ударить его? В этих двоих есть что-то забавное. Они ненавидят друг друга до глубины души.’

Я зашел в каюту Дахлера. Свет был включен, и он сидел, приподнявшись на своей койке, вытирая губу, которая все еще кровоточила. Я закрываю дверь. Он обернулся на звук, прижимая носовой платок к лицу. ‘Ну?" - спросил он. ‘Сколько вреда я причинил?’

‘Вполне достаточно", - сказал я. ‘Зачем ты сел за штурвал, если не знал, как управлять кораблем?’

‘Я был прямо рядом с Райтом, когда вы сказали ему помочь форварду", - ответил он. ‘Я не мог помочь. Джилл Сомерс могла. Итак, я занял место Райта у руля. И я действительно умею ходить под парусом, мистер Гансерт. К сожалению, я не ходил под парусом с тех пор, как ... с тех пор, как это случилось.’ Он помахал мне своей иссохшей рукой. ‘Корабль накренился от порыва ветра, и штурвал вырвало у меня из рук’.

‘Йоргенсен думает, что ты сделал это намеренно", - сказал я ему.

‘Я так и понял’. Он провел пальцем по губе. ‘Это то, что ты думаешь?’ Его темные глаза наблюдали за мной. Огни кабины отражались в слишком больших зрачках.

‘Я готов поверить тебе на слово", - сказал я ему.

‘Я спросил вас, мистер Гансерт, считаете ли вы, что я сделал это намеренно?’

Я колебался. ‘Я не знаю", - ответил я. ‘Он только что пригрозил, что тебя арестуют. И ты не совсем скрываешь свою ненависть к нему.’

‘Почему я должен?" - ответил он. ‘Я действительно ненавижу его’.

‘Но почему?’ Я спросил.

‘Почему?’ Его голос внезапно повысился. ‘Из-за того, что он сделал со мной. Посмотри на это.’ Он снова ткнул в меня иссохшим когтем своей руки. ‘Йоргенсен", - прорычал он. ‘Посмотри на мое лицо. Йоргенсен. До войны я был здоров и счастлив. У меня были жена и бизнес. Я был на вершине мира.’ Он вздохнул и откинулся на подушку. ‘Это было до войны. Теперь кажется, что это было очень давно. Моими интересами были морские перевозки. У меня была флотилия каботажных судов и четыре танкера, которые снабжали Del Norske Staalselskab. Затем Норвегия подверглась вторжению. Танкеры, которые я заказал для британских портов. Несколько каботажных судов были потоплены, а нескольким удалось спастись, но основная часть флота продолжала действовать. И пока Йоргенсен развлекал немецких командиров в Осло, я работал на освобождение моей страны. Мой дом в Алверструммене был убежищем для британских агентов. Мои офисы в Бергене стали центром обмена информацией для парней, ускользающих из страны. Затем внезапно в мой дом ворвались. Британский агент был схвачен. Я был арестован и заключен в тюрьму в Бергене. Это было не так уж плохо. Моя жена могла приходить и видеть меня, и я проводил время, переплетая книги. Но потом немцы призвали нас на принудительные работы. Меня отправили в Финсе. Немцы планировали построить аэродром на вершине Йокулена. Вы когда-нибудь слышали об этом монументальном образце немецкого безумия?’

‘ Йоргенсен упоминал об этом при мне... ’ начал я.

‘Йоргенсен!’ - воскликнул он. ‘Что Йоргенсен знает об этом? Он был слишком умен.’

Он наклонился со своей койки и достал сигарету из кармана куртки. Я зажгла ее для него. Он сделал несколько быстрых затяжек. Его пальцы дрожали. Мужчина был взвинчен. Он говорил, чтобы успокоиться. И я слушал, потому что это был первый раз, когда я заставил его говорить, и там, в Финсе, он встретил Джорджа Фарнелла.

‘Так вы не знали о проекте Йокулен? Кажется, никто в Англии не слышал об этом. На войне происходит так много странных вещей, и лишь немногие люди за пределами стран, где они происходят, когда-либо слышат о них. В Норвегии все знают о немцах и Йокулене. Это большая шутка.’ Он сделал паузу, а затем добавил: ‘Но это была не шутка для тех, кому пришлось над этим работать’. Он наклонился ко мне и схватил за руку. ‘Ты знаешь высоту Йокулена?’

Я покачал головой.

‘Это самая высокая точка на Хардангервидде. Его высота составляет 1876 метров — это ледник, постоянно покрытый снегом. Они были сумасшедшими. Они думали, что смогут построить там аэродром. Ветер превращал снег в волны. Они подняли тракторы с тяжелыми железными катками на вершину. И когда они обнаружили, что круглые катки утрамбовывают снег перед собой, они сделали восьмиугольные катки. Там были трещины. Они пытались наполнить их опилками. О, это чертовски хорошая шутка. Но нам пришлось поработать там, а зимой на Йокулене иногда бывает до 50 градусов мороза."Он говорил быстро. Теперь он внезапно откинулся на подушку и закрыл глаза. ‘Вы знаете, сколько мне лет, мистер Гансерт?’

Определить его возраст было невозможно. ‘Нет", - сказал я.

‘Чуть больше шестидесяти", - сказал он. ‘Тогда мне было пятьдесят четыре. И я бы никогда не вернулся из Финсе, если бы не Бернт Ольсен. Он увел шестерых из нас. Упаковали нас в ящики для авиационных двигателей — немцы тестировали двигатели в ледовых условиях на озере Финсе. Из Бергена люди сопротивления доставили нас на лодке на остров Федье. А через несколько дней нас забрал британский M.T.B.’

Это была невероятная история. Я полагаю, он заметил мое удивление, потому что сказал: ‘Это пришло позже’. Он указал на иссохшую руку. ‘После того, как я добрался до Англии. Замедленная реакция. Паралич. Моя жена умерла в тот год, когда я был в Финсе.’ Он с трудом приподнялся на локте. ‘Все это, мистер Гансерт, потому что Йоргенсену нужен был мой транспортный флот. Это был семейный бизнес, основанный моим отцом. После моего ареста немцы конфисковали его. Йоргенсен основал компанию и купил ее у них. И ты спрашиваешь, почему я ненавижу этого человека.’ Он откинулся назад, как будто обессиленный, затягиваясь сигаретой. "Помнишь, что я тебе сказал? Единственный опасный норвежец - это норвежский бизнесмен.’

- А как насчет Фарнелла? - спросил я. Я спросил. - Что он делал в Финсе? - спросил я.

Его веки дрогнули, открываясь, и он уставился на меня. ‘Фарнелл?’ Он внезапно рассмеялся. ‘Вы, англичане, — вы как бульдоги. Ты никогда не отпускаешь меня. Вы можете игнорировать все, что угодно, и сосредоточиться на единственной вещи, которая для вас важна. Тебя не волнует то, что я тебе говорил. Для тебя это ничего не значит, да?’ Его голос зазвучал с неожиданной страстью. ‘Я рассказываю вам историю о несправедливости, об уничтожении одного человека другим. И все, о чем ты думаешь, это... ’ Его голос снова упал. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Я скажу тебе. Фарнелл работал на Бергенской железной дороге. Он работал на железнодорожных станциях в Финсе под именем Бернт Ольсен. Он работал на сопротивление. Он рисковал своей жизнью, чтобы вытащить нас. Теперь я хотел бы помочь ему — если смогу.’

‘Как ты можешь помочь ему, когда он мертв?’ Я спросил.

‘Если он мертв — тогда все. Но если он не… Моя жизнь закончена. У меня нет будущего — ничего. Когда вы достигнете этой стадии, мистер Гансерт, вы можете позволить себе немного рисковать здесь и там.’

‘Например, пытаясь кого—нибудь убить", - предположил я.

Он улыбнулся. ‘Ты все еще сомневаешься, был ли тот поворот случайностью или нет — а? Йоргенсен думает, что я сделал это нарочно, не так ли?’ Он усмехнулся. ‘Теперь всю свою жизнь, пока я не умру, он будет задаваться вопросом, что это за шум за окном, задаваться вопросом, умрет ли он внезапной смертью.’ Он начал нервно теребить одеяла. Фарнелл много знал о Йоргенсене. Если бы я только мог найти Фарнелла. Йоргенсен уверен, что Фарнелл мертв?’ Он закрыл глаза.

Затем дверь открылась, и вошла Джилл с чашкой мясного чая. ‘Как он?’ - спросила она меня.

Дахлер сел на своей койке. ‘У меня все хорошо, спасибо", - резко сказал он.

Она протянула ему чашку. ‘Выпей это", - сказала она. ‘А потом постарайся немного поспать’.

Я последовал за ней и закрыл дверь. ‘Мы всегда должны видеть, что кто-то еще находится рядом с ним, когда Йоргенсен рядом", - сказал я.

Она кивнула.

‘Это был несчастный случай или нет?’ Я спросил ее.

‘Я не знаю’. Она быстро повернулась к камбузу.

Я поймал ее за руку. ‘Ты видел, что произошло. Или Йоргенсен думал, что ты это сделал. Что это было — несчастный случай или покушение на убийство?’

Она поморщилась от уродливости этого слова. ‘Я не знаю", - снова сказала она.

Тогда я отпустил ее. ‘Кажется, у него достаточно причин для ненависти", - сказал я. ‘В любом случае, с этого момента я не собираюсь рисковать’.

Она пошла на камбуз. Я повернулся и поднялся по трапу на палубу. Тяжесть ветра обрушилась на меня, как только я пролез в люк. Я, пошатываясь, подошел к поручню и выглянул в темноту. Разбитые верхушки волн жадно шипели каждый раз, когда корабль поднимался. Море было ревущей пустошью вздымающейся воды. Каждая волна была схваткой между кораблем и морем, и иногда море побеждало, с грохотом врываясь внутрь и вырываясь наружу через подветренные шпигаты. Йоргенсен все еще был за рулем. Дик скорчился рядом с Кертисом в укрытии кабины. ‘Что мы делаем по бревну?Я спросил его.

‘Около семи", - ответил он.

‘Ты видел Дахлера?’ Спросил Йоргенсен.

‘Да", - сказал я.

‘Что он говорит?’

‘Он говорит, что это был несчастный случай", - ответил я. ‘Колесо было слишком тяжелым для него’.

‘Он лжет’.

‘Возможно", - сказал я. ‘Но вы бы не убедили в этом присяжных. Факт остается фактом: этот человек - калека, и у него только одна рука.’ Я повернулся к Дику. ‘Пора заступать на мою вахту", - сказал я.

Йоргенсен без слов передал мне руль. Я наблюдал, как он пересек зеленое свечение навигационного огня starb'd и исчез в главном люке. ‘Не спускай с него глаз, Дик", - сказал я. ‘Если мы не будем осторожны, один из них окажется за бортом’.

‘Они не любят друг друга, не так ли?" - сказал он.

‘Не так, как вы могли бы заметить", - ответил я. ‘Не возражаешь, если я переночую в салоне пару ночей?’

‘Сторожевой пес, да? Хорошо. Но предупреждаю тебя, Билл, стоит мне закрыть глаза, как по мне может растоптать полк убийц, а я и глазом не моргну.’

Затем он спустился вниз, и я остался один в грохочущей, пронизывающей ночи. Сидя там за рулем, я мог чувствовать, как Diviner несется вперед по воде при всплеске каждой волны. Затем судно соскальзывало назад, кормой вперед, во впадину и барахталось, пока следующая волна не поднимала его и ветер не уносил в темноту. Это была странная сцена. Красные и зеленые навигационные огни освещали полотно парусов неземным сиянием, своего рода демонической фосфоресценцией. Музыка "Проклятия Фауста" всплыла в моей голове. Странный спуск в ад … Если бы Берлиоз включил сцену с Хароном, пересекающим Стикс, то он использовал бы именно такое освещение. Какая обстановка для чего-то ужасного! Я подумал об этих двух мужчинах — Йоргенсене и Дахлере — ненавидящих друг друга и боящихся друг друга одновременно. Я громко рассмеялся. И я был так чертовски доволен собой, когда обманул Йоргенсена, заставив его плыть с нами по Темзе. И прямо сейчас я бы многое отдал, чтобы иметь возможность высадить его на берег в Гринвиче.

Мрачный оборот, который приняли мои мысли, был прерван приходом Джилл. - Как там Дахлер? - спросил я. Спросил я ее, когда она уселась в кабине.

‘Спит", - сказала она. ‘Он совершенно измотан’.

- А Йоргенсен? - спросил я. Я спросил.

‘Ушел в свою каюту. А Дик устроился в салуне.’ Она вздохнула и прислонилась спиной к штурманской рубке. Я мог разглядеть бледный овал ее лица в свете нактоуза. Все остальное на ней было темным свертком из свитеров и непромокаемых плащей. Время от времени над нами проносились брызги, щипавшие мои глаза от соли.

Устал?’ Я спросил.

‘Немного", - сонно ответила она.

‘Почему бы не спуститься вниз?’ Я предложил. ‘Больше не будет смены парусов для этой вахты’.

‘Я бы предпочла остаться здесь, ’ ответила она, ‘ на свежем воздухе’.

Вскоре после этого подошел Уилсон с кружками обжигающего кофе. После того, как мы выпили его, тянулись оставшиеся три часа вахты. Однажды мы заметили навигационные огни дрифтера. Все остальное время лодка погружалась в пустоту полной темноты. Сон давил на наши глаза. Это была постоянная борьба за то, чтобы не заснуть. В четыре утра мы вызвали вахту правого борта. Едва был виден слабый серый свет, просачивающийся сквозь низкие облака, и размытые очертания волн, вздымающихся позади нас.

Это должен был быть наш последний полный день в море. Ветер стих, и море успокоилось. Дневной свет не выявил никаких серьезных повреждений наверху, и мы снова подняли паруса. К полудню выглянуло водянистое солнце, и я смог добиться исправления. Это подтвердило наше местоположение — примерно в 30 милях точно к западу от норвежского порта Ставангер. Я изменил курс на северо-одиннадцатый восточный.

Весь тот день Дахлер не выходил из своей каюты. Джилл сообщила, что он находился в состоянии нервного истощения и страдал от морской болезни и недостатка пищи. Я пошел к нему сразу после полуденной трапезы. В салоне пахло спертым воздухом. Дахлер лежал с закрытыми глазами. Его лицо выглядело серым под грязной щетиной, за исключением багрового синяка на щеке и красной линии рассеченной губы. Я думал, что он спит, но когда я повернулся, чтобы уйти, он открыл глаза. ‘Когда мы будем в Норвегии?’ - спросил он.

‘Завтра на рассвете", - ответил я.

‘ Завтра на рассвете, ’ медленно ответил он. То, как он это сказал, заставило меня понять, что это значило для него. Он долгое время не видел свою страну. И когда он в последний раз был там, это было в качестве заключенного, подневольного рабочего, работавшего на немцев на высоте более 4000 футов в горах. И он покинул его как беглец. Я подумал об ужасной поездке, которую он, должно быть, совершил по железной дороге в Берген, спрятанный в ящике, который, как предполагалось, содержал немецкие авиационные двигатели. Затем поездка на остров, а затем последнее путешествие М.Т.Б. И теперь он собирался вернуться в первый раз. И ему угрожали арестом. Мне вдруг стало жаль его.

‘Есть шанс, что мы увидим пароход из Бергена, направляющийся в Британию", - сказал я. ‘Если да, должны ли мы дать ему сигнал, чтобы он взял вас на борт?’

Он внезапно сел. ‘Нет", - яростно сказал он. ‘Нет. Я не боюсь. Я норвежец. Ни Йоргенсен, ни кто—либо другой, не остановит меня от возвращения в мою страну.’ В его глазах был дикий взгляд. ‘Куда ты направляешься?’ - спросил он.

‘Фьерланд", - сказал я.

Он кивнул и откинулся назад. ‘Хорошо! Я должен найти Фарнелла. Если я смогу найти Фарнелла — он знает правду, понимаете. Были записи. Люди из сопротивления вели записи о том, что происходило между немцами и подозреваемыми норвежскими гражданскими лицами.’

Я не мог напомнить ему, что Фарнелл мертв. В его взвинченном состоянии это не принесло бы ничего хорошего. Он снова закрыл глаза, и я вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я сказал ему, что нашей целью был Фьерланд. Но в тот вечер произошло нечто, что все изменило. Мы следили за радиосвязью на ультракоротких волнах в семь утра и семь вечера. У нас было от часа до десяти минут для передачи или приема, и либо Дик, либо я, кто бы ни был на вахте в это время, переключились на нашу длину волны. Дик был на вахте в тот вечер, и вскоре после семи он ворвался в салун, где мы с Джилл спокойно выпивали. ‘Сообщение для вас, шкипер", - взволнованно сказал он.

‘Что это?’ Спросила я, беря лист бумаги.

‘Они отследили партию китового мяса, в которой Фарнелл контрабандой вывез это послание", - ответил он. ‘Это поступило от компании под названием Bovaagen Hval’.

‘Бовааген Хвал’? Воскликнула Джилл.

Я взглянул на нее, мысленно проклиная Дика за то, что он выболтал содержание сообщения. ‘Что Бовааген Хвал значит для тебя?’ Я спросил.

‘Это китобойная станция на островах Северной Хордландии, к северу от Бергена", - быстро ответила она.

‘Ты знаешь это?’ Я спросил ее.

‘Нет. Но... ’ Она заколебалась. Она казалась озадаченной и взволнованной одновременно.

‘ Ну? - спросил я. Я спросил.

‘Это была китобойная станция, которой интересовался мистер Дахлер’.

‘Дахлер?’ Я взглянула на сообщение. Это началось: Обнаружена партия китового мяса в Бовааген Хвалстасьон, Берген, Норвегия. Было ли это причиной, по которой Дахлер отправился в путешествие? Было ли это причиной, по которой он сомневался в смерти Фарнелла? Я вдруг кое-что вспомнил. Я посмотрел на Джилл. ‘Йоргенсен скупил судоходные интересы Дахлера", - сказал я. ‘Он также приобрел интерес к Бовааген Хвал?’

‘Я не знаю", - ответила она.

Я повернулся к Дику, внезапное подозрение зародилось у меня в голове. ‘Где был Йоргенсен, когда вы принимали это сообщение?’ Я спросил его.

Его лицо вытянулось. ‘Боже милостивый!’ - сказал он. ‘Я никогда не думал об этом. Он сидел в штурманской рубке, прямо рядом со мной.’

‘И слышал хоть одно слово, которое приходило", - сказал я.

‘Ну, я же не мог вышвырнуть его вон, не так ли?" - требовательно спросил он.

‘Полагаю, что нет", - покорно ответил я.

Он снова подтолкнул бумагу ко мне. ‘Взгляните на даты’, - сказал он. ‘Вот что действительно интересно’.

Я опустил взгляд на лист бумаги. Дата отправки 9 марта. 9 марта! А тело Фарнелла было обнаружено 10 марта. Продолжайте Бовааген и выясните, как Фарнелл смог отправить сообщение из Хвалсташона 9-го числа и быть убитым в Йостедале на следующий день. Ежедневный репортаж по радио о прибытии в Бовааген. Mann. ‘Достань карту Норвегии", - сказал я Дику. Когда он ушел, я перечитал сообщение еще раз. Он мог, конечно, нанять кого-нибудь другого, чтобы тайно протащить посылку в партию мяса. Это казалось единственным объяснением. ‘Билл’. Голос Джилл прервал ход моих мыслей. ‘О чем говорится в остальной части сообщения?’

Я колебался. Затем я передал сообщение ей. Йоргенсен знал это. Нет ничего плохого в том, что она тоже это знает. Дик вернулся с картой, и мы разложили ее на столе. Джилл указала нам на Боваагена. Это было на Нордхордланде, одном из больших островов, примерно в тридцати пяти милях вверх по побережью от Бергена. Бовааген Хвал. Вот он был на конце длинного пальца земли, указывающего на север. А в двадцати милях от нас, на южной оконечности острова, я увидел название Алверструммен. ‘Это там, где у Дахлера был дом?’ Я спросил Джилл.

‘Да. Альверструммены. Это то самое место.’ Она посмотрела на сообщение, а затем снова на карту. ‘Было ли сообщение, которое вы получили от Джорджа, вывезено контрабандой с партией китового мяса?’ - спросила она.

‘Да", - сказал я. Мой взгляд следил за линией Согнефьорда вплоть до Фьерланда.

‘Китовое мясо для экспорта должно быть убрано довольно быстро", - сказала Джилл. ‘Если посылка была отправлена в Англию 9-го, это означает, что она была упакована либо в тот день, либо 8-го. Это никак не могло быть упаковано раньше.’

‘Точно", - сказал я. ‘Это не оставляет Фарнеллу много времени, чтобы добраться до Джостедала’.

‘Он мог бы сделать это на лодке", - сказал Дик.

‘Да", - согласился я. ‘Но ему пришлось бы ужасно спешить, чтобы добраться туда’. Я провел пальцем по маршруту. Это должно было быть примерно в двадцати милях к северу от Боваагена, а затем на восток, вверх по длинной расщелине крупнейшего норвежского фьорда. Добрая часть сотни миль до Балестранда, а затем еще двадцать вверх по притоку фьорда до Фьерланда. ‘Это день пути на лодке", - сказал я. И после этого он должен был подняться на 5000 футов на вершину Джостедала, а затем упасть на ледник Бойя. Он бы справился с этим немного лучше. Я повернулся к Джилл. ‘ Здесь есть пароходное сообщение, не так ли?

‘Да", - сказала она. ‘Но из Бергена. Ему пришлось бы сесть на пароход в Лейрвике, а затем переночевать в Балестранде. Он, вероятно, не смог бы добраться до Фьерланда до вечера 10—го - не обычным пароходом.’

‘Это никуда не годится", - сказал я. ‘У него, должно быть, была лодка. Если так, то мы узнаем, чей, когда доберемся до Фьерланда. Единственная альтернатива в том, что он никогда не был в Боваагене. В таком случае мы должны быть в состоянии связаться с человеком, который отправил сообщение для него. Я повернулся к Дику. ‘Какова была реакция нашего друга Йоргенсена, когда пришло это сообщение?’ Я спросил.

‘Не могу сказать, что я заметил", - ответил он. ‘Боюсь, я думал не о Йоргенсене’.

‘Тогда я поднимусь и выясню", - сказал я.

Картер был у штурвала, когда я вышел на палубу. Ветер стих, и мы скользили по длинной маслянистой зыби. Солнце село, и на фоне темноты восточного горизонта виднелась более темная линия Норвегии. ‘Не думаю, что в ближайшее время у нас будет сильный ветер", - сказал мне Картер.

Я взглянул на скорость воды, убегающей за подветренный борт. ‘Мы все еще делаем около четырех узлов’.

‘Да", - ответил он. ‘Это прекрасная лодка при легком ветре. Скользит легко, как лебедь.’

- Где мистер Йоргенсен? - спросил я. Я спросил.

Он кивнул в сторону штурманской рубки. ‘Сделайте это, сэр", - сказал он.

Я спустился в кокпит и вошел в штурманскую рубку. Кертис развалился на койке в штурманской рубке. Йоргенсен сидел за столом. Он поднял глаза, когда я вошла. ‘Просто проверял расстояние", - сказал он, кивая на карту. ‘Если ветер не стихнет, мы должны быть на месте к рассвету’.

"Где?" - спросил я. Я спросил.

Он улыбнулся. ‘Я полагаю, мистер Гансерт, что вы подчиняетесь приказам и направляетесь в Бовааген’.

‘Значит, вы слышали сообщение?’ Я спросил.

‘Я ничего не мог с этим поделать", - ответил он. ‘Я сидел прямо рядом с мистером Эверардом. Я был очень заинтригован, узнав, как Джордж Фарнелл связался с вами. Как вы сказали, его метод был несколько неортодоксальным. Тебе это о чем-нибудь говорит?’

Я сказал: ‘Да. Это наводит на мысль, что он боялся использовать более обычные почтовые методы.’

‘Мне очень трудно поверить, что человек, сделавший важное открытие минерала, должен передавать свою информацию таким образом’. Его голос выдавал любопытство. ‘Он назвал какую-нибудь причину? Откуда ему было знать, чем закончится его сообщение?’

‘Я знаю только это, мистер Йоргенсен", - сказал я. ‘Он боялся использовать любой обычный метод. И, ’ добавил я, намеренно выговаривая слова, - у него было предчувствие, что он умрет.’

Его рука лежала на тяжелой латунной линейке. Он начал медленно катать его взад-вперед по столу. Его лицо было, как всегда, невыразительным. Но его глаза избегали моих, и я почувствовала его волнение. Каким-то образом информация, которую он получил, звучала так: ‘И у вас это есть?" Он рассмеялся. ‘Нет, мистер Гансерт. Если бы у тебя был, ты бы не гонялся за призраком мертвого Фарнелла. Вы были бы в горах с металлургическими инструментами, и весь вес британского министерства иностранных дел поддерживал бы заявки на концессии. Но я не хочу, чтобы меня считали невежливым по отношению к представителю крупной британской промышленной организации. Вы можете рассчитывать на то, что я окажу вам всяческую помощь в ваших поисках, мистер Гансерт. Могу я воспользоваться вашим передатчиком сегодня в восемь вечера?’

‘Почему?’ Я спросил.

‘Как Дахлер, возможно, сказал вам, я взял на себя его интересы после войны. Одним из них был Бовааген Хвал. Я владею контрольным пакетом акций компании. В восемь часов ловцы возвращаются на китобойную станцию. Тогда я могу связаться с менеджером и договориться о воде и топливе для вашего судна, а также о том, чтобы он провел предварительное расследование того, кто контрабандой вставил это послание в партию китового мяса. Это то, что ты хочешь знать, не так ли?’

Не было смысла отказываться. В то же время у меня была бы Джилл в штурманской рубке, чтобы я знал, что он говорит. ‘Хорошо", - сказал я. И тогда я вспомнил калеку, лежащего на своей койке внизу. - А как насчет Дахлера? - спросил я. Я спросил.

‘Что с ним?’ - спросил он.

‘Ты угрожал его арестом", - напомнил я ему.

Он снова возился с линейкой. ‘Я не думаю, что в этом есть большой смысл", - медленно произнес он. ‘Знаешь, с этим человеком не совсем все в порядке’. Он постучал себя по лбу. ‘При условии, что он не доставит неприятностей, я ничего не буду делать. Я предлагаю вам попытаться убедить его остаться на борту в Бовааген Хвале. Его слово было там законом до войны. Никто не знает, как это повлияет на него, увидеть это место снова сейчас, когда он — ничто.’

Эта его странная манера подчеркивать слова непропорционально их значению. Теперь, когда он — ничто. Ничто для Йоргенсена было человеком, у которого не было власти над другими людьми. Власть была тем, что он любил больше всего на свете. Власть над мужчинами, возможно, и над женщинами тоже. Холеная гладкость мужчины! Даже в одолженной одежде он добился своего рода буржуазной респектабельности. И все же за всем этим стоял этот неистовый восторг от власти. Это было в его глазах, в быстром нахмурении его густых бровей. Но никогда не выставлялся, никогда не раскрывался. Железный коготь в бархатных перчатках. Я видел это всю свою жизнь. Этот человек принадлежал к рядам контролеров машины захвата.

Я вдруг увидела, что он наблюдает за мной, как будто знает, что у меня на уме. Он улыбнулся. ‘Ты мог бы заработать на этом кучу денег, Гансерт, - сказал он, - если бы правильно разыграл свои карты’.

Он встал и остановился у двери штурманской рубки, положив руку мне на плечо. ‘Вы были в этой игре достаточно долго, чтобы знать, что значит борьба за новые минералы. И ты сам себе хозяин. Подумай об этом.’

‘Что он имеет в виду под этим?’ - Спросил Кертис, когда норвежец пошел на корму.

Я посмотрел на него тогда и понял, что как офицер регулярной армии он был психически неспособен думать о себе в терминах единого подразделения. Он был частью команды и как таковой никогда не выходил за безопасные пределы организации. ‘Это означает, что мне косвенно предложили очень большую сумму денег — если я доставлю товар’.

Он выглядел удивленным. ‘Подкуп — а?’

‘Ну, скажем так, побуждение", - поправил я. У меня внезапно возникло озорное желание поколебать его безразличие. ‘Есть какие-нибудь идеи о деньгах, вложенных в этот металлический бизнес, если он достаточно большой, как это может быть?’

‘Абсолютно никаких, старина", - ответил он без интереса.

Я сказал: ‘Это могло бы означать несколько миллионов для того, кто правильно с этим справился’.

Он рассмеялся. ‘Бесполезно говорить со мной о миллионах. Моя зарплата составляет около полутора тысяч в год. О, я понимаю, что ты действительно имел в виду миллионы. Но я просто не знал бы, что делать с такими деньгами, если бы они у меня были. И ты бы не стал, ’ добавил он. ‘И вот вы здесь, с прекрасной яхтой, свободой морей и разумной суммой денег. Несколько миллионов только усложнили бы тебе жизнь.’

‘Это зависит от того, чего ты хочешь", - сказал я. ‘На данный момент это та жизнь, которой я хочу — просто плыть под парусом. Но как только вы познали острые ощущения от открытия шахты — что ж, это захватывает вас. Дело не в деньгах. Это чистое волнение от обращения с этой штукой. Я сделал это однажды, в Канаде, где мне повезло с никелем. Это ощущение силы, удовольствие видеть проблемы, надвигающиеся на тебя со всех сторон, и справляться с ними.’

Он кивнул. ‘Да, я могу это понять", - медленно произнес он. Затем он нахмурился. ‘Что меня озадачивает, - продолжал он, - так это то, как Фарнелл смог добыть образцы руды. Я могу понять, что хороший предсказатель металла может обнаружить шов. Но чтобы изготовить образцы, я должен был подумать, что для этого потребуется оборудование.’

Это было хорошее замечание. ‘Сначала это меня озадачило", - сказал я.

‘Я могу только предположить, что сама руда была обнаружена в результате эрозии льда. Его образцы, возможно, даже были найдены в обломках у подножия ледника.’

‘Я понимаю", - сказал он. ‘Но мне все еще кажется, что вы с Йоргенсеном слишком полагаетесь на открытия, которые совершенно недоказанны’.

‘Нет", - сказал я. ‘Нет, я так не думаю. Фарнелл был в классе один. Прежде чем отправлять образцы, он бы принял во внимание геологическую природу грунта, а также свои собственные результаты предсказания. Он ни в чем не оступился. Йоргенсен знает это. Если бы мы объединились, мы с ним могли бы заработать кучу денег.’

Он посмотрел на меня, приподняв брови. ‘Ты же не хочешь сказать, что собираешься принять его предложение?’

‘Нет", - сказал я, смеясь. ‘Но выбор не так однозначен, как это было бы в вашем случае. Я никому не обязан быть преданным. Я сам себе хозяин.’

‘Что ты тогда будешь делать?’

‘О, я разыграю комбинацию по-своему - если мои карты достаточно хороши’. Я встал и вышел на палубу. Я позволил бы своим мыслям уноситься вместе со мной. Я стоял у поручня и смотрел через темнеющее море в сторону Норвегии. Иди на запад, молодой человек. Ну, я был на западе и нашел никель. Теперь я смотрел на восток и задавался вопросом, не может ли эта холодная, покрытая снегом страна быть страной возможностей. У Фарнелла было такое желание. Он ничему не позволил встать на его пути — он воровал, дезертировал и сражался из-за зова минералов там, под горами. То же желание было во мне — тот же трепет возбуждения. И у меня было нечто большее, чем у Фарнелла — у меня была способность организовывать и разрабатывать минерал, когда я его нашел.

Я все еще стоял у перил в приподнятом настроении, когда Йоргенсен поднялся снизу. ‘Уже восемь часов", - сказал он. ‘Я сейчас достану Бовааген Хвал. Несомненно, вы захотите пригласить мисс Сомерс, чтобы она проверила, что я говорю.’ Он улыбнулся и спустился в рубку.

Он был прав. Я, конечно, хотел знать, что он сказал. Я позвал Джилл снизу, и мы расположились в штурманской рубке. Йоргенсен уже настроился, и голос говорил, как я предположил, по-норвежски. Но внезапно все закончилось "Двумя чертовыми корзинами", и "это все, Джонни".

‘Шотландские траулеры", - сказал Йоргенсен. И затем: ‘Вот мы и на месте". Глубокий голос внезапно прорвался сквозь более слабые голоса тральщиков: ’ Улло-улло-улло-улло-улло. Ул-ло Бовааген Хвал. Ул-ло Бовааген Хвал. Дет эр Хвал То. Улло-улло-улло — Бовааген Хвал.’ Последовал двойной свисток, а затем раздался другой голос: ‘Улло-улло-улло Хвалите То. Бовааген хвалил ее.’ Снова двойной свисток, и первый голос ответил потоком норвежского.

‘Кит два — это один из ловцов — сообщает о семидесятифутовом ките", - прошептала Джилл.

Когда он закончил, раздался другой голос — Пятый Кит. ‘Он ничего не видел", - прошептала Джилл мне на ухо. ‘Он говорит, что погода там все еще плохая - я думаю, это примерно в двухстах милях к северу’.

Как только Пятый Кит отключился, Йоргенсен включил передатчик и, поднеся микрофон ко рту, произнес: ’Улло-улло-улло-улло Бовааген Хвал". Del er direktor Jorgensen. Er stasjonmester Kielland der?’ Двойной свисток, а затем голос из громкоговорителя: ‘Улло-улло-улло, режиссер Йоргенсен. Del er Kielland. Hvor er De na?’

‘Jeg er embordpa den britiske yachten Diviner,’ Jorgensen answered.’ Vi ankrer opp utenfor Bovaagen Hval imorgen tidlig. Мы приготовили sdrgefor для ванн из дизельного топлива. Og na har jeg-’

‘Что он говорит?’ Я спросил Джилл.

‘Он договаривается о воде и масле для лодки к нашему прибытию", - прошептала она в ответ. ‘Теперь он объясняет о послании в партии китового мяса. Он просит управляющего станцией Кьелланда навести справки и сообщить о том, как сообщение попало в китовое мясо, когда мы прибудем.’

‘Жавель, герр директор", - ответил голос менеджера. ‘Jeg skal la meg ar saken.’

‘Утмеркет", - ответил Йоргенсен. Он свистнул, давая отбой, а затем повернулся к нам. Завтра мы узнаем ответ на эту маленькую загадку - я надеюсь’, - сказал он.

И затем наше внимание было возвращено к радио голосом, зовущим: ‘Улло-улло-улло. Хвала надлежащему директору Йоргенсену.’

Йоргенсен снова взял микрофон. Да, Хвал Ти. Dei er Jorgensen her.’

‘Дитте эр каптейн Ловаас", - ответил голос.

Джилл схватила меня за руку. ‘ Это капитан "Ловца", Кит Десять. Я думаю, он что-то знает.’

Какое-то время разговор продолжался на норвежском, а затем Йоргенсен повернулся ко мне. ‘Ловаас звучит так, как будто у него есть какая-то информация. Он хочет получить описание Фарнелла.’ Он протянул микрофон ко мне. ‘Он понимает по-английски’.

Я наклонился к микрофону и сказал. Фарнелл был невысоким и темноволосым. У него было продолговатое серьезное лицо, и он носил очки с толстыми линзами. Кончик мизинца левой руки отсутствовал.’

Йоргенсен кивнул и взял микрофон. ‘Итак, какова ваша информация, Ловаас?" - спросил он.

‘Теперь я говорю по-английски’. Из громкоговорителя раздался жирный смешок. ‘Она не очень хороша, моя англичанка. Поэтому, пожалуйста, извините. Когда я покидаю Бовааген Хвал за два дня до того, как один из моих людей заболел. Я беру с собой другого мужчину — незнакомца. Его зовут, сказал он, Йохан Хестад. Им очень хорошо управлять. Но он намагнитил компас, и когда я думаю, что я рядом с китами, я обнаруживаю, что я у Шетландских островов. Он предложил мне много денег, чтобы я поехал на Шетландские острова. Он говорит мне, что он был с человеком по имени Фарнелл, искавшим полезные ископаемые на Джостедале, и что английская компания заплатит ему деньги за его открытия. Я помню, как этого человека Фарнелла обнаружили мертвым на леднике Бойя, и я запираю его в хижине. Когда я обыскивал его одежду, я нашел документы, в которых указано, что его настоящее имя - Ханс Шредер. Также несколько маленьких кусочков камня.’

При упоминании настоящего имени этого человека хватка Йоргенсена на микрофоне усилилась. ‘ Ловаас, ’ прервал он. ‘Ты сказал — Шредер?’

‘Ja, herr direktor.’

‘Немедленно разворачивайтесь и на полной скорости возвращайтесь к Бовааген Хвал", - приказал Йоргенсен.

Снова раздался жирный смешок из громкоговорителя. ‘Я делал это шесть часов назад", - ответил Ловаас. ‘Я думал, тебе будет интересно. Увидимся завтра, герр директор.’ Двойной свисток, когда он заканчивал, был почти насмешливым. В штурманской воцарилась тишина. Толстый, жизнерадостный голос с певучими интонациями Восточной Норвегии произвел на меня впечатление крупного мужчины — крупного мужчины, который наслаждался жизнью и в то же время был негодяем. В последующие дни мне предстояло слишком хорошо узнать этот голос. Но мне никогда не суждено было пересмотреть свое первое впечатление.

‘Кем был Шредер?’ Я спросил Йоргенсена.

Он посмотрел на меня. ‘Я не знаю", - сказал он.

Но он действительно знал. В этом я был уверен.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Китобойная станция

Той ночью я вообще почти не спал. Голос капитана Ловааса и информация, которую он передал, доминировали в моем сознании. Зачем ему понадобилось описание Фарнелла? Почему он говорил по-английски, а не по-норвежски? Прежде всего, кем был Ханс Шредер? Эти вопросы продолжали стучать в моем уставшем мозгу. Йоргенсен узнал имя Ханса Шредера. Я был уверен в этом. И если он узнал это имя — осознал его значение в тайне смерти Фарнелла — тогда он показал, что Фарнелл был не один на Джостедале. Был ли Фарнелл убит? Этот человек, Шредер, убил Фарнелла за информацию, которой тот располагал? Как еще объяснить те "маленькие кусочки камня", которые Ловаас обнаружил среди вещей мужчины. У меня не было сомнений в том, чем окажутся эти маленькие кусочки камня. Это были бы образцы торита. Как только Йоргенсен получит их от своего капитана китобойного промысла, тогда он будет знать столько же, сколько знал я.

Моя вахта заступила на четыре утра. Корабль накренился под теплым юго-западным бризом. Лунный свет показал длинную плоскую волну, двигающуюся на север, и поверхность моря, взъерошенную новым направлением ветра. Дахлер присоединился к нам. Он сидел на крыше штурманской рубки, глядя в сторону Норвегии. Он сидел там, не двигаясь, маленькая, сгорбленная фигурка, наблюдая, как меркнет лунный свет и с востока поднимается рассвет, ожидая, когда впервые увидит свою родину. Джилл молчала. Ее лицо тоже было обращено на восток, и я снова задался вопросом, что Фарнелл значил для нее.

Я начал испытывать чувство возбуждения. Это было настроение, которое усиливалось по мере того, как усиливался бледный, холодный свет. Джилл положила руку мне на рукав. ‘Вот", - сказала она. ‘Ты видишь это, Билл? Это ближе, чем я ожидал.’

На границе видимости появилась низкая темная линия. Он быстро становился острее и чернее. Из расплывчатого пятна он обрел форму и превратился в небольшие холмы и окаймленные скалами бухты. Это были острова Норвегии примерно в пяти милях по нашему правому борту по траверзу. А затем позади большими сомкнутыми линиями проступили очертания норвежских гор. Свет усилился, и затем мы увидели, что нагроможденные массы гор были покрыты снегом.

Свет из призрачно-серого стал холодно-голубым, а затем сменился оранжевым свечением. Горячий край солнца поднялся, и на мгновение горы превратились в четкую черную линию, похожую на поперечный разрез, отмеченный на карте. Затем взошло солнце, снег стал розовым с малиновой каймой, и я смог разглядеть выкрашенные в белый цвет деревянные домики на островах.

Я взглянул на Дахлера. Он не двигался. Он сидел, примостившись там, как маленький тролль, его взгляд был прикован к береговой линии. В лучах раннего солнца мне показалось, что его лицо смягчилось. Морщины были не такими глубокими, а уголки его рта были добрее.

Кертис вышел на палубу и некоторое время стоял у поручней, глядя на землю. Вдоль берега плыл корабль — маленькая раскрашенная штука, за которой тянулась струйка дыма. Открылся фьорд — длинная щель между островами. Маленький городок сиял свежестью и чистотой на мысе. Это был Солсвик. За ним лежал Хьельтефьорд и путь в Берген. Кертис подошел к корме. ‘Впервые я увидел Норвегию, - сказал он, - с палубы эсминца’.

- Где это было? - спросил я. Я спросил.

‘Дальше на север", - ответил он. ‘Андалснес’. Он снова смотрел на острова. Он вздохнул и покачал головой. ‘Это был плохой бизнес. У норвежцев ничего не было. Мы не были должным образом экипированы. У Джерри все было по-своему в воздухе. У них не было надежды. Но они продолжали сражаться. Нас выгнали. Но они не сдавались. Мы оказали им помощь на севере, в Финнмарке, и они начали сопротивляться. Мы добрались до Тромсе, всю дорогу оттесняя Джерри, затем произошел прорыв во Франции, и нам пришлось уехать. Все эти усилия впустую.’ Он все еще смотрел в сторону Норвегии. ‘И все же, - сказал он, ‘ немцев было на шестьдесят тысяч меньше’.

‘Ты вернулся позже — я имею в виду, после войны — не так ли?" - спросила Джилл.

Он повернулся и секунду пристально смотрел на нее. ‘Да", - сказал он. ‘Я был в Норвегии с начала 1945 до середины следующего года. В Бергене, ’ добавил он.

Они мгновение смотрели друг на друга. А затем Джилл отвела взгляд. Она взяла бинокль и начала осматривать побережье. Кертис повернулся ко мне. ‘Когда этот капитан Ловаас прибудет?’

‘Я не знаю", - ответил я. ‘Йоргенсен сказал вчера вечером, что он сможет снова связаться с нами по радио сегодня в девять утра’.

‘К тому времени мы будем на китобойной станции, не так ли?’ Сказал Кертис.

‘Почти", - ответил я.

‘Что это за история с Каптейном Ловаасом?’ Я обернулся. Это был Дахлер. Он спустился со своего места на крыше штурманской рубки и стоял надо мной, где я сидел в кокпите. Его рука взволнованно теребила ткань куртки.

‘Он капитан одного из боваагенских кэтчеров", - сказал я. ‘У него есть для нас информация, которая может иметь отношение к смерти Фарнелла. Почему — ты знаешь его?’ Я спросил.

‘Да, я знаю его’. Я наблюдала, как его рука медленно сжимается в кулак. ‘Каптейн Ловаас!’ Он прошипел это имя сквозь стиснутые зубы. Затем внезапно он схватил меня за плечо. ‘Будьте осторожны с ним, мистер Гансерт — он опасен, вы знаете. Он жестокий человек, и он не натурал.’ Он повернулся к Джилл. ‘Когда-то он работал на вашего отца, мисс Сомерс. Но ненадолго. Я помню, как твой отец сказал в то время: “Если бы во всей Норвегии не было ни одного скайтера, я бы не нанимал Паала Ловааса”.’

‘Почему?’ Спросила Джилл.

.‘По многим причинам. Но главным образом потому, что он убил человека. Ничего не было доказано. Вся его команда была так напугана им, они сказали, что парня смыло за борт. Но твой отец был уверен, что его убил Ловаас. У него были свои источники информации. У Ловааса были приступы ярости. Однажды, на судне-фабрике в Антарктике, он, как говорили, преследовал человека с ножом для свежевания за то, что тот неумело поднимал лебедкой одного из его китов.’ Он сжал мое плечо. ‘Что Ловаас знает о смерти Фарнелла?’

Не было смысла не говорить ему. ‘Он говорит, что у него на борту есть человек, который был с Фарнеллом в момент его смерти. Этот парень, Ханс Шредер, пытался добраться до...

‘Hans Schreuder?’

Я удивленно подняла глаза. ‘Да", - сказал я. ‘Это имя тебе о чем-нибудь говорит?’

‘Он был металлургом?’ он спросил.

‘Вполне возможно, - ответил я, ‘ если он был с Фарнеллом’. На самом деле я думал о образцах руды, которые, по словам Ловааса, он нашел среди вещей этого человека. ‘Почему?’ Я спросил. ‘Кем он был?’

Я почувствовала, как он напрягся. Его рука расслабилась на моем плече. Я поднял глаза. Йоргенсен выходил из главного люка. В лучах раннего солнца его лицо было усталым и серым, а под глазами виднелись небольшие мешки. Мне было интересно, как долго он пролежал без сна ночью. ‘ Ну? - спросил я. - Спросил я, глядя на Дахлера.

‘Спроси Йоргенсена", - ответил он с яростью, которую я не понял. ‘Спроси его, кто такой Ханс Шредер’.

Йоргенсен остановился на названии. Затем он медленно отошел к корме. Его глаза следили за Дахлером. Внезапно напустив на себя беззаботность, он сказал: ‘Доброе утро, джентльмены. Доброе утро, мисс Сомерс. Я вижу, мы недалеко от Солсвика. Мы будем в Боваагене как раз к завтраку. ’ Его глаза скользнули по нашим настороженным лицам, а затем посмотрели в сторону островов.

‘Кто такой этот Ханс Шредер, мистер Йоргенсен?’ Я спросил.

Он резко повернулся ко мне. ‘Откуда мне знать?’ Его голос был сердитым. Затем он повернулся к Дахлеру. ‘Что ты знаешь I о Шредере?’

Калека улыбнулся. ‘Я бы предпочел, чтобы ты рассказала им о | нем", - сказал он. ‘Он был твоим мужчиной’.

‘Я никогда о нем не слышал. О чем ты говоришь?’ Йоргенсен повысил голос. Он дрожал от гнева.

‘Я думаю, ты слышал о нем, Кнут’.

Йоргенсен достал сигарету из своего портсигара и закурил. ‘Нокаут | тебя вчера, кажется, расстроил твой разум. Имя Ханс Шредер мне ничего не говорит. - Он щелчком отправил спичку за борт. Пламя издало легкое шипение, когда коснулось воды. ‘Какую скорость мы развиваем?’ он спросил меня.

‘Около пяти узлов", - ответил я. Я наблюдал за его лицом. ‘Йоргенсен, ’ сказал я, - я все еще хотел бы знать, кто такой Ханс Шредер?’

‘Говорю тебе, я не знаю’. Он подчеркнул это, ударив сжатым кулаком по потолку штурманской рубки, я ждал, и в тишине он сказал: ‘Ты мне не веришь?’

‘N6", - тихо сказал я. Я повернулся к Дахлеру. ‘Кто такой Ханс Шредер?’ Я спросил.

‘Металлург, нанятый Del Norske Staalseskab", - ответил Дахлер.

Я посмотрел на Йоргенсена. Он наблюдал за Дахлером, его тело было напряжено, а правая рука сжата. Дахлер спустился в кабину и сел на дальнем борту. Он спокойно улыбался. ‘Знаешь что-нибудь о нем?’ Я спросил.

‘Да", - сказал Дахлер. ‘Он был немецким евреем. Он покинул Германию в 1936 году и поселился в Норвегии. Он стал натурализованным. Когда началась война, он был в исследовательском отделе D.N.S. После вторжения в Норвегию он работал на немцев.’

‘Где ты с ним познакомилась?’

‘В Финсе’.

‘Что он там делал?’

‘Он был экспертом по металлическим сплавам. Он участвовал в некоторых испытаниях при низких температурах в немецких испытательных павильонах Finsevatn.’

‘Фарнелл встречался с ним в Финсе?’

Дахлер пожал плечами. ‘Я не знаю", - сказал он. Он посмотрел на Йоргенсена. ‘Что Шредер делал на Джостедале с Фарнеллом?" - спросил он.

Но к Йоргенсену вернулась его непринужденность. ‘Я не знаю", - сказал он. ‘И я должен сказать, мистер Гансерт, что я удивлен, что вы заняли такую позицию, какую только что заняли. Я никогда не слышал об этом человеке, Шредере, до вчерашнего вечера. Возможно, он был соавтором, как говорит Дахлер. Он может работать на D.N.S. Но вы должны помнить, что, поскольку я управляю делами компании, это не означает, что я знаю всех, кто работает в лабораториях, мастерских и литейных цехах.’ Он повернулся к трапу. ‘Дайте мне знать, пожалуйста, когда мы приблизимся к Бовааген Хвал’.

Я смотрел, как он спускается вниз, с чувством, что я не очень хорошо с ним обошелся. Вполне возможно, что Шредер работал на D.N.S. без ведома Йоргенсена. И какая у меня была причина верить Дахлеру, человеку, заклейменному как предатель, предпочитая его одному из промышленных лидеров страны? И тогда я снова начал задаваться вопросом, почему Шредер должен был быть на Джостедале, когда Фарнелл встретил свою смерть.

Одна вещь, которую я теперь был полон решимости сделать — я должен провести вскрытие тела Фарнелла. Я должен знать, были ли какие-либо признаки борьбы. Если бы Шредер убил Фарнелла… Но почему послание в той партии китового мяса, если он работал на D.N.S. - почему желание попасть в Англию? Это не имело смысла.

Должно быть, я долго сидел, погруженный в свои мысли, потому что Кертис внезапно появился из штурманской рубки и сказал: ‘Шкипер, похоже, это место, которое мы выбрали для Боваагена’.

Тогда я заметил, что мы были близко к островам. Это были голые, покрытые солью скалы без признаков жилья. Узкий проход с отвесными скалами, похожий на Коринфский канал, прорезанный до Хьельтефьорда. Я сверился с картой, а затем приказал Картеру, который был за штурвалом, изменить курс. Когда мы скользнули в пролом, ветер стих. Я сел за руль и отправил Картера вниз запускать двигатель.

Море было гладким, как стекло. Разрыв был похож на улицу, вымощенную водой. Скалистые утесы по обе стороны заглушали звук нашего двигателя. Мы миновали небольшую бухту с небольшим изгибом или пристанью. Рядом с ним лежали останки баржи, заросшие сорняками и скользкие. Вверху - белый деревянный коттедж, ненадежно примостившийся под утесами. Флаг Норвегии лениво развевался на флагштоке. Дети махали нам, их пронзительные голоса смешивались со звуком двигателя. Мы выскользнули на широкую магистраль Хьельтефьорда. Здесь море тоже было зеркалом, нарушаемым только длинной рябью от нашего прибоя, расходящегося по обе стороны от носа. И в продолжающемся отсутствии какого-либо ветра мы спустили паруса. Затем мы повернули на север, следуя за далеким следом прибрежного парохода. Дахлер коснулся моей руки и указал на землю за кормой. ‘Это Хердла", - сказал он. ‘Немцы построили почти пятьсот огневых позиций по всему побережью Норвегии. Остров Хердла был одним из самых сильных — затонувшие батареи, позиции торпедоносцев, даже аэродром.’

‘Откуда ты знаешь о Хердле?’ Я спросил его.

‘Я там работал", - ответил он. ‘В течение трех месяцев я помогал рыть одну из огневых позиций. Затем нас перевели в Финсе.’ Он кивнул в направлении, в котором были направлены наши луки. ‘Прямо перед нами Федже. Это остров, на который нас привезли после нашего побега из Финсе. Мы ждали там две недели прибытия британского М.Т.Б.’

Он снова замолчал. Никто не произнес ни слова. Единственным звуком было урчание двигателя и плеск воды, проскальзывающей мимо. В чистом голубом небе светило теплое солнце, а за низкими скалистыми островами горы казались прохладными и белыми в своем снежном покрове. Мы скользнули по диагонали через Йельтефьорд и побежали вверх по побережью Северной Хордландии. Тут и там среди скал виднелись маленькие пристани, а над ними всегда кучка деревянных домиков, на каждом из которых развевается красно-синий норвежский флаг. Выкрашенные в белый цвет церкви с высокими деревянными шпилями были видны за многие мили с возвышенности, на которой они были построены. Тут и там в узких фьордах виднелись высокие трубы рыбоконсервных заводов. Вдоль побережья лениво двигались моторные рыбацкие лодки с бело-черными корпусами и уродливой маленькой рулевой рубкой на корме. ‘Так-а-так", - сказал Дахлер. ‘Так их называли ваши шетландцы’. И так-а-такс в точности описал звук, издаваемый их маленькими двухтактными двигателями.

Мы миновали первый указующий на север палец Северной Хордалии, и под руководством Дахлера я повернул острие вправо. Мы пробегали мимо крошечных островков, белых от помета морских птиц, которые постоянно кружили вокруг нас. Открылся фьорд, ведущий, по его словам, к самому Боваагану, где находилась рыбная фабрика. Пирамиды из камней в черно-белую клетку указывали на то, что это был судоходный маршрут.

И вдруг мы увидели китобойную станцию. Он был наполовину скрыт в скальной складке и защищен с севера низкими островами. Гофрированная жесть его уродливых фабричных зданий и высокие железные трубы, изрыгающие дым, были черным шрамом на дикой красоте островов, таким же уродливым, как угольная яма в долине Уэльса. Не было видно ни одного здания. Фьорд, ведущий к Боваагену, теперь был за кормой, дружелюбные черно-белые проводники по судоходству затерялись за выступающим мысом. Мы были в мире скал и моря — не темных гранитных утесов, поросших травой, как на западе Англии, а бледно-золотистых скал, гладких и спускающихся округлыми холмами к воде. Это напомнило мне о Сицилии. Эти скалы имели тот же вулканический, обожженный солнцем вид. И они были лысыми — лысыми до самой вершины самого высокого мыса - за исключением пучков тонкой травы и больших скальных растений. И морские птицы кружили не переставая.

Минуту спустя мы открыли канал, ведущий в Бовааген Хваль. Я приказал снизить скорость, и мы тихо причалили к причалу. Вода стала маслянистой и покрылась черными, вязкими выделениями. Куски серой, полуразложившейся плоти скользили мимо. Запах этого места окутал нас, как одеяло. Норвежский "ток-а-ток", пришвартованный к причалу, загружал ящики с китовым мясом. За ним был стапель, ведущий на свежевальную палубу. Место было усеяно останками последнего кита. Длинные паровые пилы с прямыми лезвиями разрывали гигантский хребет, разрезая его на удобные секции. Небольшая группа мужчин стояла в конце причала, наблюдая за нами.

Йоргенсен вышел на палубу и встал у поручня правого борта, глядя в сторону фабрики. Я побежал вдоль причала сразу за мясной лодкой, и мы пришвартовались. Пожилой мужчина отделился от группы наблюдателей и подошел к нам. Он был высоким и худощавым, с лицом цвета красного дерева под густыми седыми волосами. ‘ Боже правый, герр директор, ’ обратился он к Йоргенсену. У него были мелкие, озорные черты лица, которые складывались в улыбку, а в уголках его глаз собралась тысяча маленьких морщинок.

Я перелез через перила и спрыгнул на причал. ‘Это мистер Кейлланд, управляющий станцией", - коротко сказал Йоргенсен в качестве представления. И затем, все еще говоря по-английски, он сказал: ‘Ну, Килланд, что ты выяснил об этой партии китового мяса для Англии. Как сообщение попало в него?’

Кьелланд развел руками в жесте безнадежности. ‘Мне жаль’, - сказал он. ‘Я ничего не выяснил. Я вообще не могу это объяснить.’

‘Вы допросили всех мужчин?’

‘Yes, herr direktor. Они ничего не знают. Это полная загадка.’

‘В каких кетчерах были в то время?’ Я спросил.

‘Это был Хвал Ти?’ Голос Йоргенсена был резким, четким. Сейчас он имел дело с подчиненным, и я внезапно понял, что не хотел бы работать на этого человека.

Но Кейлланда не смутил тон его режиссера. ‘Да, - ответил он, слегка удивленный. ‘Да, это был Хвал Ти. Ловаас привел того кита. Это был первый матч сезона. Как ты узнал?’

‘Неважно, как я узнал", - ответил Йоргенсен. ‘Поднимись в офис, и мы поговорим’. И он ушел через упаковочные ангары.

Кьелланд повернулся ко мне и улыбнулся. ‘Нам лучше последовать за ним", - сказал он.

Джилл и Кертис оба вышли на берег. Они присоединились ко мне, когда я уходил вслед за Йоргенсеном. ‘Какой ужасный запах", - сказала Джилл. Она прижимала к носу носовой платок. Тонкий аромат этого напитка был перебит всепоглощающей вонью.

‘Это деньги’, - усмехнулся Кейлланд. ‘На китобойной станции всегда пахнет деньгами’.

‘Слава Богу, тогда у меня его немного", - сказал Кертис со смехом. ‘Я никогда не чувствовал ничего более отвратительного, чем это — даже в пустыне, а там иногда стоял довольно неприятный запах’.

Мы прошли через упаковочные цеха, где китовое мясо было сложено на глубоких полках, ярус за ярусом, от пола до потолка. Затем мы вышли в склеп свежевальной палубы. Это был двор с деревянным полом, окруженный заводскими зданиями. Слева от нас стапель спускался в море. Справа от нас были лебедки, их засаленные тросы усеивали палубу. А напротив нас находилась основная часть фабрики с подъемниками для подъема жира в чаны для кипячения. Огромные куски хребта, мясо, свисающее красными гирляндами с огромных костей, были разбросаны по всей палубе. Мужчины в тяжелых ботинках скользили по пропитанному кровью настилу, когда тащили куски кости на длинных стальных крюках к подъемнику. Деревянные доски были покрыты толстым слоем маслянистого жира. Джилл схватила меня за руку. Было очень скользко. Мы прошли мимо лебедок и поднялись по покрытому пеплом склону мимо котельной и нефтехранилищ к кучке деревянных строений, примостившихся на плоском камне.

В офисе запах был менее проникающим. Окна выходили на дымящиеся трубы и на море поверх гофрированной железной крыши фабрики. ‘Так это Ловаас привел того кита’. Йоргенсен сел за стол рядом с радиоаппаратурой. ‘Это было 8-го или 9-го?’

‘9-го", - ответил Килланд. Он выдвинул стул для Джилл. Мы с Кертисом присели на край стола. ‘Он пришел на рассвете. Мясо было вырезано, упаковано и отправлено на мясной лодке к вечеру.’

‘Когда ушел Ловаас?’ Спросил Йоргенсен.

‘Не раньше вечера. Ему требовались вода и топливо.’

‘Значит, сообщение мог поместить в мясо кто-либо на станции или любой из экипажа "Хвал Ти"?"

‘Да’.

"А как насчет твоего главного упаковщика? Почему он не следит за происходящим?’

‘Он делает. Но упаковочные павильоны слишком велики, чтобы следить за всеми, кто приходит и уходит. Кроме того, у него нет причин наблюдать за людьми, идущими с палубы на причал.’

‘Они могут украсть мясо’.

‘Им это не нужно. Я разрешаю им брать с собой домой столько, сколько они пожелают.’

‘Понятно.’ Йоргенсен погладил подбородок, массируя синюю щетину кончиками пальцев. Золотое кольцо с печаткой сверкнуло, поймав свет. ‘Значит, это мог быть почти любой на станции?’

Это так.’

Я чувствовал, что Кьелланд не был полезен. Было ясно, что он возмущен этим перекрестным допросом. Йоргенсен посмотрел на свои часы. ‘ Только на девятой, ’ пробормотал он и повернулся к радио. Мгновение спустя знакомый звук ’Улло-улло-улло-улло Бовааген Хвал" из репортажа "ловцов" заполнил офис, Кит два сообщил о своем местоположении, а затем Кит Пять сообщил о ките. Йоргенсен поднял микрофон и запросил Уэйла Десять для его позиции. Ответил голос капитана Ловааса: ‘Ви прохожий, привет, герр Йоргенсен. Vi er fremme klokken ti.’

‘Что говорит Ловаас?’ - Прошептал я Джилл.

‘Он говорит, что как раз проезжает Утваэрский маяк", - ответила она. ‘Он будет здесь в десять часов сегодня утром’.

Остался час. Всего один час, и он был бы здесь, в этом офисе. Он мог бы рассказать свою историю Йоргенсену и мне вместе. С другой стороны, Йоргенсен может застать его наедине и убедить держать рот на замке. ‘Где Утренний свет?’ Я спросил Джилл. ‘К северу от Боваагена?’

‘Да", - ответила она. ‘Примерно в двадцати милях к северу’.

Йоргенсен отключился. Он сидел, уставившись в окно, все еще потирая рукой небритый подбородок. Я поднялся на ноги. ‘Мы ничего не можем сделать, пока не прибудет Ловаас", - сказал я. ‘Мы пойдем позавтракаем’. Я кивнул Кертису, чтобы он пошевеливался. Йоргенсен взглянул на меня. ‘Ты возьмешь свой на борт?’ Я спросил. - Или на станции? - спросил я.

‘Спасибо, я выпью его здесь", - ответил он.

Я повернулся к Килланду. ‘Кстати, что из себя представляет этот капитан Ловаас? Он хороший шкипер?’

‘Он хороший скайтер, если ты это имеешь в виду’, - ответил Килланд. И затем, когда я выглядел озадаченным, он сказал: ‘Skytter - это то же самое, что ваш word shooter. Мы называем так наших капитанов, потому что они всегда управляют гарпунным ружьем. Меня больше ничего не интересует. С Хвал То и Хвал Ферн все по-другому. Это заводские лодки, и я выбираю своих капитанов. Но Хвал Ти принадлежит Ловаасу. Он сам себе хозяин и продает нам свои уловы на условиях роялти.’

‘Значит, он делает то, что ему нравится?’ Я сказал.

‘На борту его собственного корабля — да’.

‘ Это все объясняет, ’ пробормотал я.

‘Объясните что, пожалуйста?’ Килланд наблюдал за мной с озадаченным выражением лица.

‘Несколько лет назад, как я понимаю, у него были неприятности из-за убийства человека’.

Он кивнул. ‘Я что-то слышал об этом’.

‘Эта леди — дочь Уолтера Сомерса - Петерсена и Сомерса, одной из компаний Сандефьорда", - объяснил Йоргенсен, кивая в сторону Джилл.

‘Итак!’ Взгляд Килланда переместился с Йоргенсена на Джилл.

‘Не возражаешь, если я воспользуюсь твоим телефоном?’ Я спросил.

‘Нет— пожалуйста’. Кьелланд пододвинул инструмент ко мне.

‘Джилл", - сказал я. "Ты достанешь мне Фьерландию?" Я хочу поговорить с человеком по имени Ульвик — Йохан Ульвик. Он, вероятно, остановится в тамошнем отеле.’ Я наблюдал за лицом Йоргенсена и увидел внезапный интерес, вспыхнувший в его глазах при упоминании имени нашего представителя.

Она сняла трубку и попросила соединить с Фьерландом. Наступило короткое молчание. Йоргенсен начал постукивать пальцами по промокательной бумаге, которая покрывала стол. ‘Er det Boya Hotel!’ Спросила Джилл. ‘Kunne de si meg om der bar en herr Johan Ulvik der? Utmerket. Jeg vil gjeme snakke med ham. Такк. Пока она ждала, она выпрямилась и посмотрела в окно. Ее лицо было решительным. Это была другая Джилл. Это была девушка, которая работала в компании Линге во время войны. И я внезапно понял, что она не только привлекательна, но и очень эффективна. Она быстро наклонилась, когда в трубке раздался голос. ‘Er det herr Ulvik?’ И затем на английском. ‘Подождите на линии, пожалуйста. Мистер Гансерт желает поговорить с вами.’

Забирая у нее трубку, я сказал: ‘Вы с Кертисом идите вниз и приготовьте завтрак. Я подойду через минуту.’ Я взглянул на Кертиса, чтобы убедиться, что он уловил суть. Затем я подошел к телефону. - Это вы, мистер Ульвик? - спросил я. Я спросил.

‘ Ульвик слушает.’ Голос по телефону был хриплым и слабым.

‘Это Гансерт’, - сказал я. ‘Сэр Клинтон Манн связывался с вами?’

‘Да. Вот почему я нахожусь во Фьерланде.’

‘Хорошо. Теперь послушай, ’ продолжал я. ‘Я хочу, чтобы тело Джорджа Фарнелла, которое похоронено во Фьерланде, было эксгумировано. Я хочу вскрытие. Есть ли какие-либо трудности по этому поводу?’

‘Полиция должна быть проинформирована о причине’.

‘Скажи’ им, что у нас есть основания полагать, что его смерть не была несчастным случаем.’ Я бросил взгляд на Йоргенсена. Он смотрел в окно. Но он перестал барабанить пальцами. Он был напряжен и вслушивался в каждое слово. ‘Организуйте, чтобы эксгумация была проведена как можно скорее. Ты сможешь это устроить?’

‘Это будет сложно", - был ответ. "У вас есть какие-либо доказательства, подтверждающие мнение, что это не был несчастный случай?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я надеюсь, что мы найдем доказательства на теле — следы борьбы или что-то в этом роде’.

‘Из того, что я собрал, тело было немного повреждено, когда его опускали’.

‘Кто подписал свидетельство о смерти?’ Я спросил тогда. - Местный врач? - спросил я.

‘Да. Из Лейкангера.’

‘Тогда свяжись с ним. Всели в него страх Божий. Попросите его поддержать вашу заявку на вскрытие. Скажите полиции, что рядом с Фарнеллом, когда он упал, был еще один мужчина.’

‘Ты говорил с этим другим мужчиной?’ - Спросил Ульвик. Полиция с гораздо большей вероятностью отнеслась бы с сочувствием к нашему заявлению, если бы они...

Человека, который был с Фарнеллом, звали Ханс Шредер, металлург, одно время работавший в D.N.S., ’ сказал я. ‘Я его еще не видел. Но он жив, и он пытался выбраться из страны. Теперь свяжись с этим доктором и иди работать на полицию. Я хочу, чтобы приказ об эксгумации был подписан к тому времени, как я прибуду во Фьерланд завтра вечером.’

‘Но, мистер Гансерт, за такое короткое время— События развиваются не так быстро’.

‘Я полагаюсь на вас, мистер Ульвик", - отрезал я. ‘Мне все равно, как вы получите ордер на эксгумацию или сколько это будет стоить, но получите его. Ты понимаешь?’ Я кладу трубку.

‘Так ты собираешься взглянуть на своего драгоценного Фарнелла, а?’ Сказал Йоргенсен, улыбаясь.

‘Да", - сказал я. ‘Если это убийство, Боже, помоги тем, кто стоял за этим’. Он все еще улыбался. ‘Может быть, мы узнаем об этом больше, когда придет Ловаас’. Я повернулся к двери. ‘Сейчас я собираюсь позавтракать. Я чертовски голоден.’

Я вышел на солнечный свет и свернул по шлаковой дороге к фабрике. Я хотел поторопиться. Но я знал, что они будут наблюдать за мной из окна офиса, и я заставил себя идти медленно. Только когда я пересек свежевальную палубу и оказался в тени упаковочных навесов, я оглянулся. Никто за мной не следил. Очевидно, они ничего не заподозрили.

Кертис появился из трапа, когда я перепрыгивал через поручни.‘ Завтрак готов, ’ сказал он.

К черту завтрак, ’ ответил я. ‘Отпустите носовые и кормовые перекосы’. Я протиснулся мимо него к люку. ‘Картер!’ Я позвонил вниз.

‘Да, сэр?’

‘Заводи двигатель - и побыстрее’.

‘Есть, есть, сэр’.

Кертис, не дожидаясь, чтобы обдумать причину моего приказа, спрыгнул на причал и сбросил носовой варп на палубу. Последовал последующий варп. ‘В чем идея?’ - спросил он, снова забираясь на борт.

‘Ловаас", - сказал я. ‘Я хочу увидеть его до того, как Йоргенсен получит шанс поработать над ним’.

Двигатель с ревом ожил. ‘Половина вперед", - приказал я в переговорную трубку. Винты взбивали грязную воду под нашей кормой. Набережные начали скользить мимо. Я переворачиваю руль. Бушприт развернулся в сторону защищающих островов. А затем Йоргенсен вышел из упаковочных ангаров. Он согласился на мой план. Но слишком поздно. Между нами и причалом уже был промежуток, и по мере того, как он бежал вперед, он увеличивался. ‘Я собираюсь перекинуться парой слов с Ловаасом", - крикнул я ему. ‘Сам по себе’.

Он остановился. Его лицо потемнело от гнева. Он ничего не сказал, но развернулся на каблуках и пошел обратно через упаковочные ангары. На полном ходу мы скользнули между островами в молочную дымку Северного океана и взяли курс на Утваэр Фюр. Прямо перед нами были пришвартованы две небольшие лодки. Одна из них была обычной норвежской рыбацкой лодкой. Другой привлек мое внимание своим странным видом. Это выглядело так, как будто его неуклюже переделали в домашнюю лодку. Двое мужчин стояли на носу квадратной рубки, ступени которой вели вниз, в воду. Когда мы проходили мимо, на поверхности всплыли пузырьки, и показался круглый шлем дайвера. ‘Что там, внизу?’ окликнул Дика, который стоял, прислонившись к поручню правого борта.

В ответ пришел ответ на английском: ‘Авиационный двигатель’.

‘Здесь все говорят по-английски?’ Я спросил Дахлера, который находился в штурманской рубке, где он оставался все время, пока мы были в Бовааген Хвале.

‘Большинство из них", - ответил он. ‘Вы знаете, любой человек, у которого была лодка, добрался до Англии во время войны. Они даже пытались переправиться на буксирных лодках.’ Он пожал плечами. ‘Некоторые из них достигли Шетландских островов. Другим повезло меньше. И потом, конечно, очень многие служили на английских или американских торговых судах, вы знаете. Только старики и фермеры не говорят по-английски.’ Он подтянулся в кабину. ‘Так ты идешь повидаться с Ловаасом?’ Он откинулся назад и уставился вперед. ‘Я встречался с ним однажды. Он пожелал стать капитаном одной из моих прибрежных лодок. Я останусь внизу’, - добавил он. ‘Я не желаю встречаться с этим человеком’.

‘Какой он из себя?’ Я спросил.

- Ловаас? - спросил я. Он повернул голову и на мгновение уставился на меня. ‘Он - угорь’. Его губы растянулись в напряженной, кривой улыбке. ‘Но он на него не похож. О, боже мой, нет. Он невысокий мужчина с большим животом. Он много смеется, но его глаза не смеются, и4 мужчины боятся его. У него нет ни жены, ни семьи. Он живет только для себя, ты знаешь. Сколько денег вы готовы предложить за то, что Шредер может вам рассказать?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Я не думал об этом’.

‘Если у Ловааса есть информация, которая нужна вам с Йоргенсеном, тогда он попросит о многом’.

‘Возможно, он не поймет ценности информации?’ Я предложил.

Дахлер рассмеялся. ‘Ловаас всегда знает цену вещам’.

После этого я сидел молча, размышляя, как мне вести себя с этим шкипером-китобоем. И по мере того, как мы скользили на север над ровным спокойным морем, дымка постепенно увеличивалась, пока солнце не превратилось в радужный свет и не стало холодать. Видимость постепенно уменьшалась по мере того, как образовывался туман, и я начал опасаться, что мы можем пропустить Ловааса.

Но десять минут спустя Кертис окликнул меня с носа. ‘Корабль у левого борта, шкипер’.

Я вгляделся в непрозрачную пустоту, из-за которой море и небо казались единым целым, и увидел неясную фигуру, освещенную примерно в точке по левому борту. Я повернул штурвал, и когда наш нос повернулся к нему, очертания превратились в корабль. Он мало чем отличался от небольшого тральщика флота — высокий нос, переходящий в низкую палубу, которая проходила вровень с водой до кормы, и единственная загнутая назад труба. Судно рассекало воду на значительной скорости, поднимая высокую носовую волну и оставляя за собой черную полосу дыма из своей трубы. Мостик вел к ровной платформе, установленной прямо в носовой части. На той платформе было ружье — гарпунное ружье. Я развернул "Дивайнер" дальше влево и побежал на перехват. Когда я был почти поперек ее носа, я повернул на параллельный курс и окликнул ее, когда она проносилась мимо. ‘Капитан Ловаас!’ Я звонил. ‘Могу я подняться на борт?’

Я услышал, как прозвенел звонок телеграфа в машинном отделении, а затем на мостике появился человек. Он был невысоким и толстым, в сдвинутой набекрень фуражке и зеленой куртке, серебряные пуговицы которой поблескивали в ярком свете. ‘Кто вы, пожалуйста?" - взревел он.

‘Человек, который описал вам Джорджа Фарнелла", - ответил я.

Он повернулся и отдал приказ. Телеграф в машинное отделение зазвучал снова, и двигатели "кэтчера" смолкли. вдали. ‘Пожалуйста, подойдите к борту", - крикнул он через борт. ‘Вот здесь, рядом’. И он указал на борт своего корабля.

Я справлюсь с этим один, - сказал я Кертису, сближаясь с другим кораблем. ‘Оставь остальных на борту’. Катчер был настолько низким, вероятно, из-за скорости, что, когда наши крылья ударялись о его железные борта, я мог легко взобраться на его палубу. Ловаас спустился на палубу, чтобы поприветствовать меня. Он был, как и сказал Дахлер, невысоким мужчиной с большим животом. Его бутылочно-зеленая куртка распахивалась при ходьбе, а саржевые брюки того же цвета были туго натянуты. Только широкий кожаный ремень с серебряной пряжкой, казалось, удерживал его огромный живот на месте.

‘Меня зовут Гансерт", - сказал я.

Он протянул большую руку, покрытую волосами песочного цвета. ‘Я Ловаас", - сказал он. ‘Мы встречались раньше, э—э... как голоса’. Он рассмеялся. Это был жирный смешок, который вырвался из его живота. ‘Голоса", - повторил он, как будто довольный. ‘Хочешь немного выпить, а? Пойдем. ’ Он взял меня за руку. ‘Никто не поднимется на борт моей лодки и не выпьет немного’. Он взглянул вниз на яхту. ‘Мы привяжем твою лодку, а? Тогда мы продолжаем и не теряем времени на разговоры. “Hei! Январь! Хенрик! Удачи, денне батен!” Когда двое мужчин удвоили усилия по выполнению своей задачи, он подтолкнул меня вперед. ‘Хорошая у вас лодка", - сказал он. "Хорошая морская лодка, а? Это тоже мое.’ Он обвел рукой корабль. ‘Все мое — очень дешево. Я мог бы продать ее в три раза дороже, чем даю.’ Он усмехнулся и сжал мою руку. ‘Неплохая прибыль, а? Хорошая прибыль. Дважды я был с заводскими кораблями в Антарктике. Но не более. Так лучше. Я могу поступать, как пожелаю. Я не работаю ни на какую чертову китобойную компанию. Я работаю на себя, и они платят мне за то, что я приношу им. Так лучше, да? Лучше, не так ли?’ У него была манера повторяться, как будто он был доволен каким-то словом. "Здесь", - сказал он, когда мы достигли верха лестницы, которая вела к помещению под мостом. ‘ Халворсен! ’ позвал он. Полный фарт на всю катушку, Андре батен, к счастью.’

‘Да’, - последовал ответ., "Сюда, пожалуйста’. Ловаас толкнул дверь. ‘Моя хижина’,

он сказал. ‘Вечно чертов’ беспорядок. Никакой женщины, ты знаешь. Никогда не бери на борт женщину. Высаживайте их на берег, но никогда на борт, а? Вот они.’ Он указал на фотографии, приколотые к стене над его койкой. ‘Хильда. Марта. Сольвейг.’ Он хлопнул по своей колоде. ‘У меня целый ящик забит. Ты бы не поверил в это, а — мужчина такого роста, как я?’ И он похлопал себя по животу. ‘Сейчас. Тебе нравится аквавит, а? Или бренди? У меня есть французский бренди — без пошлин, хороший напиток.’

‘Что такое аквавит?’ Я спросил. Я всегда слышал о нем как о норвежском напитке, но сам никогда его не пробовал.

‘Никогда не пробовал аквавит, да?’ Он расхохотался и хлопнул меня по руке. ‘Тогда у тебя будет аквавит”. Он с ворчанием наклонился и достал бутылку и два стакана из шкафчика под столом. Над нашими головами зазвенел телеграф машинного отделения, и двигатели ожили. ‘Вот", - сказал он, поднимая бутылку. Настоящая линия aquavit. Видишь внутреннюю сторону этикетки? Название корабля, на котором он пересек Черту, направляясь на юг, и название корабля, который доставил его обратно. Все хорошие аквавиты должны пересекать экватор дважды.’

‘Почему?’ Я спросил.

‘Почему? Боже милостивый! Откуда мне знать? Это работа людей, которые делают эту чертову дрянь. Все, что я знаю, это то, что это приносит ему пользу. Хорошо скоал.’ Он поднял свой бокал и осушил его одним глотком. ‘ А-а! ’ выдохнул он. ‘Это хорошо, а? Знаешь, очень вкусно, если есть много жирного. ’ И он снова похлопал себя по животу и расхохотался. Я вспомнил, что сказал Дахлер, и заметил, что его маленькие, налитые кровью глазки не смеялись. Жир вокруг них собрался в морщинки смеха, но сами глаза были синими и стальными и все время наблюдали за мной. "Теперь сядь’, - сказал он. ‘ Садись. ’ И он пинком придвинул мне стул. ‘Вы хотите узнать о Шредере, да?’

‘Да", - сказал я.

Он сел на свою койку. ‘Как и герр директор Йоргенсен’.

То, как он сказал "герр директор", прозвучало как насмешка. ‘Знаешь, я ждал тебя’.

‘Ждешь меня? Почему?’ Я спросил.

‘Радио. Наше радио-дежурство, вы знаете, рассчитано на полчаса. Йоргенсен говорил со мной после того, как ты ушел.’ Я снова почувствовала, что его глаза наблюдают за мной. ‘Еще по стаканчику, а?

‘Нет, спасибо", - сказал я.

‘Я так понимаю, вы представитель какой-то английской компании?’ В бутылке булькнуло, когда он снова наполнил оба бокала. ‘Скоал", - сказал он. ‘Какая компания, мистер Гансерт?’

‘Неблагородные металлы и промышленность", - ответил я.

Его густые, песочного цвета брови приподнялись. ‘Итак! Серьезная проблема, да? Больше, чем D.N.S.’

‘Да", - сказал я. Я хотел, чтобы он говорил. Я хотел получить представление об этом человеке. Но он так ждал, что в конце концов я спросил: ‘Где этот человек, Шредер?’

‘Заперт в каюте", - ответил он.

‘Могу я увидеть его?’

‘Возможно’. Он покрутил густую бесцветную жидкость в своем стакане. Затем он посмотрел на меня своими острыми маленькими глазками. Он ничего не сказал. Внезапно по салону пронесся рев судового противотуманного горна, заглушая ровный гул двигателей. Он ждал. Снова завыла сирена.

‘Сколько?’ Я спросил.

‘Сколько?’ Он улыбнулся и пожал плечами: "Ты хочешь купить. Но знаете ли вы, что вы покупаете, а, мистер Гансерт?’

‘Вы знаете, что вы продаете?’ Я ответил.

Он улыбнулся. ‘Я думаю, да. На борту моего корабля находится человек, который может указать местоположение новых важных месторождений полезных ископаемых. Герр Йоргенсен так много хотел мне рассказать. Он также сказал, что я должен доставить этого человека — Шредера - в Бовааген Хваль, не позволяя вам поговорить с ним. Теперь вы видите, как мне неловко, мистер Гансерт. Герр Йоргенсен - директор китобойной станции, которой я продаю своих китов. Он жесткий человек. Если я не доставлю ему Шредера, станция больше не заберет моего кита. Видите ли, в Норвегии всего три китобойные станции. На каждую станцию допускается только три ловца. Если Бовааген Хвал закрыт для меня, я не смогу взять своего кита в другом месте. Тогда как мне жить? Как живут мои мужчины? И мой корабль — он будет лежать в Сандефьорде и гнить. Но сначала мы поговорим с Йоргенсеном. Если он не предложит слишком много, а ты предложишь больше — что ж, может быть, я оживу в Англии, а? Тогда как мне поддерживать свой желудок сытым?’ Он похлопал по выступающему телу, которое затряслось от смеха. ‘Может быть, в вашем Сохо есть хороший ресторан на черном рынке, а? Но сначала мы поговорим с Йоргенсеном.’

Он приподнялся и выглянул на нос из иллюминатора. Затем он взглянул на свои часы. ‘Через пять минут мы прибываем в Бовааген Хвал. Тогда посмотрим. А теперь выпьем еще по одной, а?’ Он снова наполнил мой бокал. ‘Скоал’. Затем, поскольку я не взял свой стакан, он сказал: ‘Пожалуйста, мистер Гансерт, когда я говорю "скоал", вы должны выпить. Если ты не пьешь, я не смогу пить. Таков наш обычай в Норвегии. И я люблю выпить. Скоал.’ Я поднял свой бокал и залпом допил ликер. Он был острым и огненным.

‘Почему Шредер хотел попасть на Шетландские острова?’ Я спросил.

‘Может быть, он кого-то убил. Я не знаю. Но он чуть не выставил меня дураком — намагничивал мой компас.’ Он снова наблюдал за мной. ‘Это описание Фарнелла — вы сказали, что у него отсутствует кончик мизинца на левой руке, да?’

‘Это верно", - сказал я. ‘Я знаю об этом, потому что это случилось, когда я был с ним в Родезии. Попал на дробильную установку. Почему?’

Его взгляд вернулся к своему напитку. О-о. Я просто поинтересовался, вот и все. Этот человек, Шредер, ничего об этом не говорил. Судя по тому, что вы сказали, его описание было верным, но он не сказал о мизинце левой руки.’

Зазвонил телеграф машинного отделения, и двигатели замедлили ход. Я встал и выглянул вперед. Туман сгущался. Но из него проступили неясные очертания одного из маленьких островов, маскирующих Бовааген Хвал. ‘Я думаю, мы почти вошли", - сказал я. Он ничего не ответил. Я полагаю, он обдумывал, как лучше провести переговоры с участием Йоргенсена и меня. Я задавался вопросом, почему он поднял вопрос о мизинце Фарнелла и как много он знал обо всем этом деле.

И затем внезапно, казалось, столпотворение вырвалось на свободу. Раздался крик. Затем хлопнула железная дверь, и по обитой железом кормовой палубе затопали ноги. Последовал всплеск. Затем крики и еще больше бегущих ног по обшивке палубы. Телеграф машинного отделения зазвонил снова, и корабль содрогнулся, когда двигатели были установлены на полную мощность за кормой.

При первом же крике Ловаас, с удивительной скоростью для человека его комплекции, вскочил на ноги и добежал до двери. ‘Хвар эр хендт?’ - взревел он.

Через его плечо я мельком увидел мужчину, по лицу которого текла кровь, который смотрел снизу вверх с перил. ‘Дель эр Шредер", - крикнул он в ответ. Затем он указал за поручень правого борта. ‘Han unnslapp og hoppet overbord.’

‘De fordomte удугелиг идиот’.’ Ловаас взревел и вскочил на трап мостика.

‘Что случилось?’ Спросила я, следуя за ним.

‘Шредер", - ответил он. ‘Он сбежал и нырнул за борт’. Он распахнул дверь на мостик. Помощник был там, вглядываясь в бинокль. ‘Kan De se ham?’ - Потребовал Ловаас.

‘О", - ответил помощник. И вдруг: ‘Джо, Джо — дер бортэ".

Я проследила за направлением его руки. На границе видимости в тумане на мгновение на бесцветной поверхности моря появилась черная клякса. Then.it исчез. Полный вентилятор для двигателя babord. Полностью работающий актерский мотор для стирборда.’ Ловаас вглядывался в непрозрачную пустоту. ‘Рорет хардт над тилом бабордом, Хенрик" Я снова увидел черную кляксу, когда наши луки качнулись. Оно повернулось и посмотрело назад, и тогда я увидел, что это была мужская голова. Он поднял руки из воды. Он изо всех сил пытался освободиться от своей одежды. Затем голова исчезла. Я понятия не имел, какой была температура воды. Но я знал, что должно быть довольно холодно. Ни один человек не попробовал бы так поплавать в этих водах, если бы он не был в отчаянии. И в тот момент, когда он исчез, он направлялся в море. Бедняга, должно быть, потерял чувство направления. С того места, где я стоял, балансируя на корме корабля, когда он поворачивался, я мог видеть смутные очертания острова. Но с уровня воды это, вероятно, было незаметно.

Я быстро взглянул на Ловааса. Он вглядывался в туман в том месте, где исчезла голова мужчины. Яростная хватка его руки на краю моста выдавала его нетерпение из-за медлительности поворота. Я взглянул вниз на Прорицательницу, натягивающую перекосы, которые привязывали ее к ловцу. Если бы мы могли забрать Шредера, а не Ловааса … Я в мгновение ока слетел с лестницы. ‘Придурок! Кертис!’ Я кричал. ‘Отделайся от нее. Быстрее!’

Я слышал, как Ловаас кричал по-норвежски своей команде, когда я проскользнул через люки машинного отделения и спустился по трапу на главную палубу. Кто-то пытался преградить мне путь у подножия лестницы. Я ударил ногой, а затем перепрыгнул прямо на палубу Diviner. У Дика и Уилсона у каждого был по топору. Два удара разорвали перекосы, и когда я поднялся с палубы, заработали двигатели, и мы оторвались от ловца.

Ловаас вышел на подиум. Он погрозил мне кулаком и поспешил на нос, чтобы быть впередсмотрящим. Я увидел, как его рука коснулась тяжелого гарпунного ружья, а затем он взглянул на нас. ‘Крепкий орешек!’ Я крикнул Джилл, которая была за рулем.

‘Это тяжелый порт", - ответила она, и мы развернулись. Я хотел убраться подальше от кэтчера. Ярость этого человека была очевидна, даже несмотря на то, что расстояние между нами быстро увеличивалось. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы нам удалось поймать Шредера.

Но у нас ничего не получилось. И Ловаас тоже. Мы вдвоем совершали круиз взад и вперед по этому небольшому участку моря сотню раз.

Но мы не видели никаких признаков Шредера — только его сброшенная куртка, плавающая наполовину под водой с раскинутыми рукавами, как у утопленника. Не было ни дуновения ветра. Море было как стекло. И туман был таким густым, что мы часто были вне поля зрения ловца. Я принесла ведро с морской водой и окунула в него руку. Это было холодно как лед. Ни один человек не смог бы долго прожить в такой холодной воде. Через полчаса я сдался и последовал за кэтчером, который медленно удалялся сквозь туман к Бовааген Хвал.

Когда мы покидали место, я увидел, что Джилл смотрит за корму. ‘Если бы только мы могли спасти его", - сказала она. ‘Он мог бы рассказать нам так много. Я уверен, что он мог.’ Она внезапно повернулась ко мне.

‘Как ты думаешь, что произошло там, на Джостедале?’

‘Я не знаю", - сказал я. Чем меньше она думала об этом, тем лучше.

‘ Но, должно быть, что-то случилось, ’ пробормотала она. ‘Он был там с Джорджем. И затем, после - несчастного случая — он пытается уехать в Англию. Он боится оставаться в Норвегии. Так напуган, что готов рискнуть в этой ледяной воде. И те образцы руды. Должно быть, он снял их с тела Джорджа. Билл!’ Она схватила меня за руку, и ее голос был напряженным. ‘Ты думаешь — ты думаешь, он убил Джорджа?’

‘Я d6 не знаю, что и думать", - ответил я. Я не смотрел на нее. Я не хотел видеть это обиженное выражение в ее глазах.

‘Ну, что бы он ни сделал, ’ сказал Кертис, ‘ бедняга теперь мертв. И мы никогда не узнаем правды о том, что произошло.’ Он повернулся и посмотрел на корму. ‘Hallo! Туман немного рассеивается. Интересно, что случилось с теми двумя лодками?’

‘Какие две лодки?’ Я спросил.

‘Вы помните дайвера, который охотился за авиационным двигателем. Может быть, они были дальше. Трудно сказать в этом тумане. Но я думал, что они где-то рядом. Я помню, что остров был именно там, где он сейчас, когда Дик окликнул их. Он кивнул в направлении острова, к которому мы приближались.

‘Это верно", - согласился Дик. ‘Это насчет того места’.

Кертис взглянул на бургер. Он трепетал. ‘Поднялся ветерок. Смотри, туман уже рассеивается.’

‘Жаль, что этого не сделали раньше", - сказал Дик. ‘Возможно, это спасло Шредеру жизнь’. Туман быстро рассеивался. Сквозь него просвечивало солнце. ‘Никаких следов водолазов", - добавил он.

‘Наверное, собрал вещи на день", - предположил Кертис.

Но Дик покачал головой. ‘Нет. Они бы так не поступили. Я не ожидал, что здесь часто бывает такое спокойное море, как это. Это как раз то, что нужно для дайвинга. И еще слишком рано. Они только начали дневные операции.’

Я посмотрела на него. Я думаю, у всех нас была одна и та же идея. ‘Как вы думаете, Шредер мог доплыть до лодок дайверов и убедить их вытащить его на берег?’ Я спросил. Дик пожал плечами. ‘Мы не нашли его тело. И мы не нашли лодки. И если бы они уехали, мы бы не услышали их маленьких двигателей за шумом наших. И Ловаас не стал бы играть на кетчере. Но как он мог убедить их снять якорь и уйти так быстро?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Но это просто случайность, что он это сделал’. Я приказал Картеру заглушить двигатель и спрыгнул в штурманскую рубку. Я убрал с карты мусор из карандашей и линеек и уставился на очертания Северной Иордании. Остальные столпились вокруг, заглядывая мне через плечо. ‘Кертис", - сказал я. ‘Это проблема твоего рода. Шредер по какой-то причине был в отчаянии. Он хотел сбежать. Теперь, если бы вы были Шредером и убедили тех дайверов помочь вам, куда бы вы попросили их отвезти вас?’

Он склонился над картой и изучил ее. ‘Он хотел сбежать от Ловааса", - пробормотал он. И для него Ловаас был бы Бовааген Хвал. В таком случае я бы держался подальше от любого места на том же участке земли, что и Бовааген. И я бы не поехал на острова, как бы сильно мне ни хотелось попасть в Англию. Я бы чувствовал себя там отрезанным. Нет. Я думаю, я бы попросил их отвезти меня на следующий остров к северу отсюда и высадить в какой-нибудь тихой бухте недалеко от Аустрхайма. С другой стороны острова я, вероятно, мог бы нанять рыбацкую лодку, которая перевезла бы меня через Фенсфьорд в Халсвик на материке. И оттуда я мог бы подняться в горы и затеряться, пока шумиха не утихнет.’

‘ Или он мог бы остановить один из пароходов, идущих в Согнефьорд, ’ вставила Джилл. ‘Они всегда будут брать пассажиров с судов, которые их окликают’.

‘Прекрасно", - сказал я. ‘Тогда мы отправимся в Аустрхайм. Если мы правы, мы должны встретить здесь дайверов, возвращающихся к своей работе.’

Вскоре после этого поднялся ветерок, и туман рассеялся, уступив место яркому солнечному свету. Но мы не видели никаких признаков лодок дайверов. Их не было в Аустрхайме, и не было никаких признаков их присутствия ни в одном из заливов вдоль побережья. Неохотно мы ставим о.

На обратном пути в Бовааген Хвал произошло кое-что, что странным образом расстроило меня. Аустрхайм исчезал в дымке за кормой. Я спустился в салон, чтобы приготовить напитки для команды. Но за дверью я остановился. Она была неплотно закрыта, и через щель я мог видеть Джилл и Кертиса, стоящих близко друг к другу. Глаза Джилл были мокрыми от слез. Кертис держал в руке часы — те самые золотые часы, с которыми я видел его, когда он впервые поднялся на борт. ‘Мне жаль’, - говорил он. ‘Я должен был отдать его тебе раньше. Но я не был уверен, что он мертв. Теперь я уверен. Итак, - он сунул золотые часы ей в руки, — они принадлежали его отцу. Когда он отдавал его мне, твой адрес был на обороте. Я по глупости открыл его в штурмовом корабле. Ветер унес листок бумаги с твоим адресом за борт. Осталась только твоя фотография. Вот почему я сразу тебя узнал.’

Она вцепилась в часы. ‘Ты — видел нас, в тот раз в Бергене, не так ли?’

‘Да’.

‘Это был последний раз, когда я его видела’. Она отвернулась. Она тихо плакала. ‘Было ли какое-нибудь сообщение - когда он передал тебе это?’

‘Да", - ответил Кертис. ‘Строчка из Руперта Брука...’

Затем я тихо отвернулся и вернулся на палубу. Почему она плакала? Была ли она все еще влюблена в него? Я взял руль у Картера. Я не хотел думать о том, что она была влюблена в Фарнелла.

Был полдень, когда мы вернулись на китобойную станцию. Два ловца лежали у причала. И когда мы приземлились, загрохотали лебедки, и огромного белого кита за хвост потащили вверх по стапелю. Мы стояли и смотрели мгновение. Все это было странно и волнующе. Когда лебедки остановились, огромное животное растянулось по всей длине свежевальной палубы. Его гигантский хвост лежал у лебедок. Его пасть, широко открытая, чтобы показать плавники и огромный розовый язык, нависала над стапелем. В одно мгновение полдюжины мужчин, вооруженных свежевальными ножами, приступили к работе. Тросы для лебедки были прикреплены к лоскутам шкуры, вырезанной с обеих сторон головы за челюстью. Затем началось свежевание, лебедки разрывали жир, в то время как свежеватели очищали его своими ножами. Это обнажило мясо вдоль позвоночника. Затем тросы лебедки были заново закреплены, пропущены через блоки, и кита перевели на лебедке, чтобы обнажить серо-белое брюхо животного для снятия шкуры.

Кьелланд подошел, когда мы стояли и смотрели. Он был одет в бывшие немецкие сапоги и старую рубашку цвета хаки. ‘Ах, ты вернулся, да?’ Он выкрикивал инструкции одному из мужчин, а затем сказал: ‘Я слышал, этот человек, Шредер, прыгнул в море. Ты не смог вернуть его, да?’

‘Нет", - сказал я. Рабочие теперь столпились вокруг кита. Мясо нарезали большими кусками и грузили на тележки, чтобы отнести в упаковочные цеха. - Где Йоргенсен? - спросил я. Я спросил.

‘Он отправился в Берген на мясной лодке’. В Кьелланде была какая-то веселость, которая наводила на мысль, что он был рад в последний раз увидеть своего режиссера.

- А Ловаас? - спросил я.

Он улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки. ‘Он болен самим собой’.

- А как насчет вещей Шредера? - спросил я. Я спросил. ‘Что с ними случилось?’

‘Каптейн Ловаас передал их Йоргенсену, чтобы тот доставил их в полицию’.

‘Ты видел, что это было? Были ли среди них какие-либо куски того, что могло бы выглядеть как тусклые, серые камни?’

Его брови приподнялись. ‘Так вот почему вы все так интересовались Шредером, да? Что это было — золото, серебро, что-то ценное?’

‘Да", - ответил я. ‘Что-то ценное’. Неудивительно, что Йоргенсен поспешил в Берген. Он доставил бы эти куски камня в лаборатории Д.Н.С. и в течение дня знал бы столько же, сколько знал я.

‘Я возвращаюсь на лодку", - сказала Джилл. ‘Я не могу — я больше не могу этого выносить’. Она прижимала носовой платок к носу.

‘Но, пожалуйста, ты будешь питаться со мной и моей женой?’ Кьелланд сказал. ‘Все готово. Я ждал тебя. Ты не разочаруешь мою жену, не так ли? Ей нравятся англичане.’ Он потряс мою руку. ‘Мы все очень пробритански настроены здесь, на островах. Мы отлично ладим, да? Мы рыбаки и моряки, как и ваш народ. Мир или война, мы сражаемся в одних и тех же битвах. Так ты останешься поесть, да?’

‘Это очень мило с вашей стороны", - сказал я.

‘Вовсе нет, мой дорогой друг. Вовсе нет. И для вас есть кровати, если вы перебрали на корабле. Приди. Пойдем, выпьем чего-нибудь, а? Мы всегда выпиваем перед едой.’ Он усмехнулся и кивнул Джилл, все еще прижимающей платок к носу. ‘Миссис Гансерт не нравится запах, да? Но нам это нравится. Для меня это пахнет деньгами. Это то, что я всегда говорю людям. Пахнет деньгами. Посмотри на этого кита сейчас. Я только что измерил его — семьдесят три фута. Это около семидесяти тонн. В его ворвани масла больше тысячи фунтов, и столько же в мясе. Вот почему мне нравится этот запах.’ Он похлопал Джилл по руке. ‘Моя жена говорит, что это пахнет как новое платье. Каждый раз, когда кит подплывает на глубину более семидесяти футов, я обещаю ей новое платье. И теперь ей тоже нравится этот запах. Давай. Мы пойдем и немного выпьем.’

Он повел нас по шлаковой дорожке к офису. Позади офиса находился длинный низкий дом. Я поймал взгляд Джилл, когда мы вошли. Она так и заливалась смехом. Нас провели в со вкусом обставленную гостиную. Миссис Килланд вошла, когда ее муж разливал большие порции коньяка. Она была веселой женщиной с мерцающими глазами и элегантностью, которая была восхитительно неожиданной на китобойной станции. Кьелланд познакомил нас. Джилл объяснила, что она не была моей женой. ‘Бедная девочка", - засмеялась миссис Килланд. ‘У Альберта такой аккуратный ум. И он ничего ни о чем не знает — кроме кита. Ты поймешь, если останешься здесь достаточно долго, что в этом доме не слышно ничего, кроме китовых разговоров.’ Она повернулась к своему мужу. ‘Альберт, какой длины был кит, которого Нордал только что привел?’

‘Семьдесят три фута, Марта", - ответил он, улыбаясь, как ребенок.

‘Семьдесят три’. Она издала бульканье восторга. ‘Смотри! Это платье, оставшееся у меня от последнего кита, длина которого превышала семьдесят футов.’ Это был шелк огненного цвета, и когда она закружилась, юбка расклешилась. ‘Сейчас", - сказала она. ‘Мы пьем за ваше здоровье’. Она подняла свой бокал. ‘Скоал", - сказала она.

Мы все выпили. И тут дверь открылась, и вошел невысокий мужчина с темными волосами и резкими чертами лица. ‘А, вот и мистер Сунде", - сказала миссис Кил Ленд. ‘Заходите и выпейте, мистер Сунде. Я желаю тебе познакомиться с некоторыми приятными англичанами.’

Я не мог точно вспомнить его, когда он был представлен нам. Он был довольно крутым на вид мужчиной и, казалось, немного смущался, выпивая с нами, как будто чувствовал себя не в своей тарелке. Я описал его как ремесленника. И все же он, казалось, тоже понимал по-английски.

‘Что ты делаешь на станции?’ Спросила я, когда он встал рядом со мной.

‘О, мистера Сунде нет на станции", - сказала миссис Килланд. ‘Это еще одно маленькое предприятие Альберта’.

‘Что ты делаешь потом?’ Я спросил его.

‘Черт возьми, эй, я ныряльщик", - сказал он.

Внезапная вспышка чистого кокни застала меня врасплох. ‘Ныряльщик?’ Я сказал.

‘Это круто’.

Я поймал взгляд Дика и затем спросил: ‘Ты ныряешь к станции?’

‘Это круто", - повторил он и сосредоточился на своем напитке.

‘Для чего ты ныряешь?’

‘ Двигатели поменьше, ’ ответил он. ‘Джерри Плин был застрелен недалеко от места происшествия. Эй, я запускаю двигатели.’

Тогда вашими были лодки, которые мы видели этим утром, недалеко от внешних островов, ’ сказал я. ‘Лодка для ныряния и маленькая рыбацкая лодка?’

‘Это круто’.

‘Где сейчас ваши лодки?’

‘Божественная лодка лежит прямо на берегу’.

‘А другой — рыбацкая лодка?’ Я спросил.

Его серые глаза украдкой взглянули на меня поверх своего напитка. ‘Мой приятель хочет кое-что обсудить с Боваагеном", - пробормотал он и залпом осушил свой бокал коньяка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Не забудь Дайвера

Я наблюдал за маленьким ныряльщиком-кокни, когда он потягивал второй бокал коньяка, и я был уверен, что он что-то скрывает. У других была та же идея. Они тоже наблюдали за ним. Он быстро взглянул в нашу сторону и отошел к начальнику станции. Джилл схватила меня за руку. ‘Билл!’ - прошептала она, - "как ты думаешь, он мог забрать Шредера этим утром?’ Ее голос был напряженным.

‘Я не знаю", - ответил я. ‘Это возможно. Что ты думаешь?’

‘Я почувствовала...’ Она заколебалась, а затем посмотрела на меня. ‘Билл, я чувствовала близость к нему этим утром — ужасно, странно близкую. Это было так, как будто... ’ Она замолчала, а затем сказала: ‘ Я не знаю. Я просто чувствовал, что был близок к нему, вот и все.’

Для Фарнелла?’

Она кивнула.

Я посмотрел на темноволосую маленькую ныряльщицу. Он разговаривал с Кьелландом. Он говорил быстро, как будто ему нужно было продолжать говорить. Я уловил обрывки его разговора. Речь шла о глубине воды и кислородно-ацетиленовой резке. ‘Он нервничает", - тихо сказала я Джилл. ‘Я поговорю с ним наедине, как только смогу, и посмотрю, что смогу выяснить’.

Но я не остался с ним наедине до обеда, а за обедом произошло кое-что, из-за чего мне еще больше захотелось поговорить с этим человеком наедине. Ужин был накрыт в длинной низкой комнате, ответвляющейся от большой кухни стюарда. Окна выходили через гряды голых скал на черную выемку, где море неподвижно лежало под жарким солнцем, как кусок стекла. Блюдо — миддаг, как они его назвали, — было грандиозным. Все началось с больших стейков из китового мяса, которые подавались с помидорами и картофелем. За этим последовал колтборд — на нем было бесчисленное количество банок рыбы, обработанной различными способами, копченый лосось, маринованный хек, прессованная китовая говядина и целый ассортимент различных видов мяса, салат и несколько видов сыра. Для запивания было молоко и легкий норвежский "Пилснер".

Там были Ловаас и капитан Нордал из Hval'a. Разговор был в основном о китах. Сунде не отрывал глаз от своей тарелки, и когда он заговорил, то только для того, чтобы попросить, чтобы ему что-нибудь передали. Если бы Дик оставил его в покое, я мог бы узнать, чего хотел, и Ловаас, возможно, никогда бы больше не появился на экране. Но Дик спросил его, как получилось, что он так хорошо говорит по-английски, да еще с акцентом кокни.

Маленький ныряльщик посмотрел вверх. ‘Мой муж был кокни", - ответил он, засовывая еду за щеку. ‘Она никогда не могла ужиться с норвежским языком, поэтому с того момента, как ты впервые открыл мне мафию, она говорила со мной по-английски’.

‘Кто были те люди, которые работали с вами этим утром?’ Спросил Дик.

‘Мой партнер и рыбак’.

В общем разговоре наступило затишье, и Ловаас посмотрел на него. ‘На что ты ловишь рыбу?" - спросил он.

Норвежец-кокни ухмыльнулся. ‘ На другие двигатели, капитан Ловаас, ’ ответил он. ‘Эй, я ныряльщик. Началось вчера.’

‘Он запускает двигатели того старого "Юнкерса-88", который был сбит у острова Скарв", - объяснил Кьелланд.

‘У острова Скарв?’ Внезапный интерес в голосе Ловааса поразил меня, как удар. Я мог видеть, что это приближается, и я не мог это остановить. Я начал рассказывать о спасательных операциях в британских гаванях. Но заинтересовались только Кьелландцы. Ловаас перестал есть и наблюдал за дайвером. "Были ли вы там сегодня утром, мистер Сунде?" — " - спросил он.

Я продолжал говорить. Но вокруг меня была тяжелая тишина. Сунде бросил на Ловааса быстрый испуганный взгляд, а затем его взгляд опустился на свою тарелку. Он нервно поигрывал ножом и вилкой. Но он ничего не ел. ‘Это круто", - сказал он. И затем поспешно: ‘Эй, я пошел проверить двигатели. Когда Ои видит, что с ними все в порядке, Ои присылает мне помощника из Бовагена за ацетиленовым резаком.’

Ловаас набросился на него, как ястреб. ‘В Бовааген, да?’

‘Это круто", - ответил Сунде. Но в его словах не хватало убежденности, и он неловко повозился с ножом, намазывая тонкими слоями сыр поверх мяса.

‘С кем ты работаешь?’ Ловаас продолжал.

‘Пэр Сторджоханн", - ответил Сунде. ‘Он и Ои - партнеры. Мы владеем лодкой и снаряжением.’

- А рыбак? - спросил я.

‘О, он местный", - вставил Кьелланд. ‘Старый Эйнар Сандвен из Нордхангера’.

‘Из Нордхангера, да?’ Ловаас, казалось, переваривал эту информацию в уме. Затем он спросил: ‘Во сколько вы закончили работу этим утром?’

Сунде посмотрел на меня, а затем на Ловааса. Он схватил свой стакан и сделал глоток пива. Я наклонился вперед через стол и сказал: ‘Не могли бы вы рассказать мне больше об этих двигателях? Предположительно самолет был сбит несколько лет назад. Наверняка двигатели проржавеют за ненадобностью?’

Сунде ухватился за мою новую тему разговора с явным облегчением. ‘Господи, благослови мою душу, нет’, - ответил он. ‘Они будут в полном порядке. Металл не ржавеет прямо под водой, понимаете. Металл ржавеет из-за воздуха и воды. Ты видишь ржавые корабли, потому что видишь их после того, как на них обрушился воздух. Но ты погружаешь корабль прямо в море, а потом сходи и посмотри на "э—э-э, ну, видишь, он в полном порядке’.

Он сделал паузу, и в этой паузе Ловаас спросил: ‘Как долго вы отсутствовали у острова Скарв этим утром, мистер Сунде?’

‘О, эй, не знаю", - быстро ответил Сунде. ‘ Час, может, два. Почему?’ Он посмотрел на Ловааса, но почему-то не смог выдержать его пристальный взгляд. Его взгляд снова опустился в тарелку.

‘Во сколько ты приступил к работе?’ Ловаас упорствовал.

‘О, эй, не знаю. ‘Еще не восемь’.

‘Тогда ты все еще был бы там около десяти утра?’

‘Не могу сказать, до какого времени мы там не были. Спроси меня, партнер. У него есть часы.’

‘Когда его вернут, а?’

”Откуда тебе знать? Зависит от того, сколько времени потребуется на установку по производству ацетилена. Возможно, ради этого придется отправиться в Берген.’

Ловаас наклонился к Сунде. В его твердой, приземистой фигуре было что-то почти угрожающее. ‘Вы были недалеко от острова Скарв, когда мы искали Шредера?’ он спросил.

‘Так звали человека, который упал за борт с "Хвал Ти"?" Спросил Сунде, изо всех сил пытаясь скрыть свою нервозность.

‘Да", - отрывисто ответил Ловаас.

‘Ну, нас там не было, понимаете. Мы не ‘нюхали уши’.

Миссис Килланд похлопала Ловааса по руке. ‘Я уверен, что мистер Сунде сразу бы сказал, если бы он был там, Каптейн Ловаас’.

Ловаас ничего не сказал. Он сидел, наблюдая за Сунде. Тишина за столом стала неуютной. Миссис Килланд сказала: ‘Это так ужасно. Это первый человек, которого мы потеряли в Бовааген Хвале. И так близко к станции — это кажется невозможным.’

‘Это первый мужчина, которого ты когда-либо теряла?’ Я спросил Кьелланда.

Он кивнул. ‘У нас случаются несчастные случаи, ты знаешь. Мужчины режут себя ножами для свежевания. А потом у нас была нога человека, сильно оторванная лебедками. Но это все на заводе. Никогда у нас не было несчастных случаев на кораблях. Это первое.’

Я посмотрел на Ловааса. ‘Но это у вас не первое, не так ли, капитан Ловаас?’ Я сказал.

‘Что ты имеешь в виду?’ Его глаза вспыхнули внезапным гневом.

‘Кажется, я припоминаю, что слышал, что однажды ты убил человека’.

‘Кто тебе это сказал, а?’

‘Некий мистер Дахлер’.

‘Дахлер’. Его глаза сузились. ‘Что он сказал обо мне?’

‘Только то, что ты был уволен из команды ловца за убийство человека’.

‘Это ложь’.

‘Может быть", - сказал я. ‘Но как вы объясните полиции смерть этого человека, Шредера?’

‘Объяснить? Шредер прыгнул за борт.’

Ловаас крошил кусок хлеба, и внезапно я почувствовала себя на нем сверху. ‘А как же мои доказательства?’ Я сказал.

‘Но мужчина перепрыгнул через корабль", - сказала миссис Килланд. ‘Конечно, это правильно? Все мужчины говорят, что он прыгает прямо через. Вы с Каптейном Ловаасом ищете его вместе.’

‘Этот человек был в отчаянии", - сказал я. ‘Вот почему он прыгнул. Интересно, что вы сделали, чтобы довести его до такого отчаяния, капитан Ловаас? Вы угрожали ему так же, как тому другому мужчине?’

Ловаас отодвинул свой стул и поднялся на ноги. Он был красным от гнева. ‘Я не должен оставаться здесь, чтобы меня оскорбляли", - воскликнул он, от волнения забыв свой английский. ‘Ты здесь гость. Если бы это было не так, тебе было бы больно за это. Теперь я возвращаюсь на свой корабль. Но будьте осторожны, мистер Гансерт. Будь осторожен. Это опасный разговор.’ Он повернулся к миссис Килланд и сказал: ‘Таак за матен’. Затем, бросив быстрый взгляд на меня, он вышел из комнаты.

Я переиграл свои карты. Мне следовало промолчать. Но я хотел отвлечь его мысли от Сунде и тех двух лодок для дайвинга. Я обвел взглядом притихший стол. Килланд наблюдал за мной. Его глаза утратили свой добродушный блеск. ‘Не могли бы вы, пожалуйста, рассказать мне, что произошло на борту "Хвал Ти"?" - спросил он.

Я рассказала ему. И когда я закончил, он сказал: "Вы заинтересовались этим человеком, Шредером, по той же причине, что и Йоргенсен, да?’

Я кивнул.

Он ничего не сказал, но сидел, ссутулившись в своем кресле, как будто погрузившись в свои мысли. ‘Будет ли проведено расследование смерти этого человека?’ Я спросил его.

Он поднял глаза. ‘Нет", - сказал он. ‘Нет. Я так не думаю.’

‘ Но, конечно... ’ начал я.

Он поднял руку. ‘Вы забываете, - сказал он, ‘ герр Йоргенсен - очень влиятельный человек. Мы такие же, как вы, люди. Мы трудолюбивы, честны и законопослушны. Но когда дело касается высокой политики и большого бизнеса, тогда... ’ Он заколебался. ‘Тогда это лучше оставить в руках тех, кто это понимает. Приди. Пойдем, выпьем немного кофе и забудем обо всем этом, а?’

Мы пили кофе и другие напитки в гостиной Кьелландов.

Сунде сел рядом с мистером Килландом. У меня не было возможности поговорить с ним наедине, и после нашего кофе Кьелланд настоял на том, чтобы прокатить нас четверых по станции. Он провел нас через котельные, где вырабатывался пар для нефтяных чанов, и дальше, в крытое помещение, заваленное гнилостно пахнущими остатками китового уса. Там были большие куски позвоночника, пропаренные так, что они были похожи на огромные буханки сдобного хлеба, легкие как перышко. Этот мусор, соскребенный со дна масляных чанов, измельчался и упаковывался в мешки как гуано для сельского хозяйства. Затем мы спустились в основную часть фабрики, где чаны стояли, как огромные доменные печи, по шесть с каждой стороны в два длинных ряда. Мы прошли по узкому пространству между ними. Жара была ужасающей. По обе стороны от нас обжигающе горячий желоб отводил тонкую желтую струйку китового жира в большие открытые резервуары. ‘Из этих резервуаров он отправляется на охлаждение", - сказал Кьелланд. ‘Затем его упаковывают в бочки из-под масла. Его продают по всему миру — для мыла, свечей, косметики, маргарина.’

Я пытался проявить интерес, но мне не терпелось вернуться в Сунде до того, как у Ловааса появится возможность поговорить с ним наедине. Но жизнь Кьелланда была китобойной станцией, и он был полон решимости показать нам все. Он отвел нас к резервуару, который очищали от шлака, поскольку вся нефть была извлечена. Двое мужчин, раздетых по пояс, вытаскивали нечистоты железными скребками из открытой дверцы в основании чана. Он громоздился на полу. масса разложившегося мусора, который мог быть отходами мусоросжигательной печи. ‘Еще гуано", ’ сказал Килланд. ‘Это все деньги. Каждый маленький кусочек киты - это деньги. Ничто не пропадает даром. Даже финнеры привыкли. Их отправляют в Англию, где из них делают кисти. Приди. Я покажу вам, как мы разделываем и упаковываем мясо.’ Мы вышли на разделочную площадку. Солнце было жарким и ярким. Паровая пила гудела. Люди скользили по скользкой палубе с огромными, в форме звезды, кусками костей: все, что осталось от огромного монстра, которого мы видели, когда его тащили вверх по стапелю тем утром, был длинный, рваный, кровоточащий позвоночник. Мясо было полностью очищено. Они поливали палубу из шланга. Килланд заметил наше удивление и сказал: ‘Мы не теряем времени даром, а?У меня здесь сорок человек, и при необходимости мы можем добывать трех китов в день.

‘Три кита в день!’ Сказал Кертис. ‘Но такого никогда не бывает, конечно. У вас всего три ловца.’

‘О, не в начале сезона", - ответил Кильланд. ‘Но позже кит приходит на юг. В сентябре мы, возможно, будем ловить их недалеко от островов. Тогда довольно часто у нас изо дня в день появляются все три кэтчера. Это тяжелая работа. Но мы не возражаем. Тогда это хорошие деньги для всех.’

Мы пересекли палубу и вошли в упаковочные ангары. Пока Кьелланд разговаривал с остальными, я прогулялся по набережной. И тогда я остановился. Хвал То капитана Нордаля лежал там, но не было никаких признаков Хвал Ти. Я повернул назад. ‘Килланд", - позвал я. ‘Где лодка Ловааса?’

Он повернулся, держа в руке большой кусок китовой говядины. Хвалю, я думаю, он должен быть там.’

‘Его там нет", - сказал я ему. ‘Как ты думаешь, Ловаас вернулся на китобойные угодья?’

Но он покачал головой. ‘Нет. У него должны быть вода и топливо. Возможно, он отправился в Бовааген.’ В его глазах появился огонек. ‘У него есть девушка в Боваагене. А жена помощника капитана остановилась в отеле Skjaergaardshotelet. У большинства его мужчин там есть какая-нибудь женщина. Я думаю, вы обнаружите, что он отправился в Бовааген. На нем больше китов, чем на других лодках. Он не спешит. Также в Норскехавете сейчас неспокойно — Хвал Ферн сообщает о сильном тумане. Теперь взгляните на это, мистер Гансерт. Что вы думаете об этом для мяса, а?’ Он протянул мне кусок красного мяса. Это выглядело как настоящая говядина. ‘Знаешь, не все киты такие", - продолжил он. Все мясо разделено по категориям. Это лучшее. Это отправится в Берген или Ньюкасл для ресторанов. Затем есть другое мясо, которое идет на приготовление сосисок. Худшее мясо достается лисам. У нас здесь, в Норвегии, большие лисьи фермы.’ Он бросил кусок говядины обратно на одну из полок упаковочного сарая и взглянул на часы. ‘Теперь мы поднимемся к дому, а? В четыре слушают радио, а потом мы пьем чай — всего по чашечке, но он очень вкусный, потому что моя жена всегда настаивает на том, чтобы к нему немного выпить. Он усмехнулся и похлопал меня по руке, когда повел обратно через свежевальную палубу.

Я торопился вернуться. Я хотел увидеть Сунде. Миссис Килланд была одна в гостиной. Она отложила вязание и встала, чтобы поприветствовать нас. ‘Ну что, Альберт тебе все показал?’ Она взяла Джилл за руку. ‘Ты, бедняжка. Я думаю, ты очень храбрый. К этому запаху нужно привыкнуть. Но ты видел мясо?’ Джилл кивнула. Я думаю, что она была совершенно измотана китом. ‘Что ты думал? Это вкусно? Это как ваша говядина из бычьего мяса, а?’

‘Да. Очень.’ Джилл тихо опустилась на стул.

‘Где ныряльщик?’ Я спросил.

Миссис Килланд обернулась. ‘Мистер Сунде? Это очень странно. Я не видел его с миддага.’

‘Вероятно, он отправился в Бовааген, чтобы помочь своему партнеру с этим оборудованием", - сказал Кьелланд.

‘Ах да", - согласилась его жена. ‘Это оно. Я уверен, что именно это он и сделает. Почему? Вы хотели с ним поговорить?’

‘Да", - сказал я. ‘Я–я хотел узнать больше о его методах погружения. Если вы меня извините, я просто прогуляюсь и посмотрю, нет ли его поблизости.’ Я кивнул Кертису, и он последовал за мной к выходу.

‘Он бы точно не поехал в Бовааген", - сказал он, когда мы закрывали дверь. ‘Только не там, где Ловаас’.

‘Возможно, он ушел первым, а Ловаас последовал за ним", - ответил я. ‘Мы просто посмотрим, на станции ли он’.

Кертис, который немного знал норвежский по службе в стране, расспрашивал всех, кого мы встречали. Но единственным человеком, который, казалось, видел что-либо о Сунде после полуденной трапезы, был стюард. Он видел, как тот спускался за станцией к выемке, куда врывалось море. Мы спустились к нему по голой скале. Косые лучи солнца заглядывали за железные трубы станции, и скала была теплого золотистого цвета. Мы достигли разреза. Он был узким, и море быстро вытекало из него во время прилива. Мы пересекли мост и продолжили путь. Мужские ботинки проложили за годы след, который вел, как белая дорожка, к гребню неровного скального выступа. С вершины мы могли видеть белый шпиль церкви Бовааген, возвышающийся подобно яркому наконечнику копья на фоне бледно-голубого неба. А в небольшой заводи слева от нас была привязана к скале гребная лодка. Это была лодка, которую вы найдете повсюду в Норвегии — усовершенствованный вариант коракла, заостренный на носу и корме, миниатюрное суденышко викингов, сохранившееся на протяжении веков вплоть до деревянных уключин. С соседней скалы в грязной воде свисал кусок веревки.

‘Возможно, там была другая лодка", - предположил Кертис. ‘Возможно, он добрался на лодке до Боваагена’.

‘Возможно", - сказал я.

‘Или он мог идти пешком", - добавил Кертис, глядя на маленькую деревянную церковь на далеком холме. ‘Это не может быть так далеко, если мужчины ходят по нему каждый день’.

‘Достаточно далеко", - сказал я. ‘В любом случае, их дома, вероятно, на этой стороне деревни. Давай. Мы отведем туда Прорицателя.’

Тогда мы повернули назад и пошли навстречу солнцу. Когда мы пересекали деревянный мост, перекинутый через вырубку, мы встретили нескольких мужчин, отправляющихся домой. Они были маленькими, темными, в грязной одежде, и почти у каждого из них в руках был сочащийся кусок красного мяса. Они улыбнулись нам тихо, дружелюбно и сказали: ‘Боже, даг", проходя мимо. Кертис поговорил с одним или двумя. У большинства из них были дома гораздо ближе, чем Бовааген. Они сказали, что до Боваагена было больше часа тяжелой ходьбы.

Мы вернулись к Кьелландам как раз к чаю и выпивке. Сразу после этого мы извинились и спустились на корабль. Когда мы шли по почти опустевшей станции, Джилл сказала мне: ‘Если мы не найдем мистера Сунде в Боваагене, мы могли бы попробовать Нордхангер’.

‘Коттедж Эйнара Сандвена?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Из Боваагена есть дорога в Нордхангер’.

Когда мы проходили через темную пещеру упаковочных ангаров, корабельная сирена разнеслась по низким холмам острова. Я остановился, прислушиваясь к затихающему звуку. Затем он раздался снова, глубокий, гулкий звук. Кертис, который был впереди, выбежал на набережную. Затем он повернулся и позвал нас. ‘Это Ловаас’, - крикнул он. ‘Он входит’.

Косой солнечный свет отбрасывал тень Хвала на набережную. Кертис указывал поверх носа "кэтчера" своим смертоносным гарпунным ружьем. Через промежуток между островами проплыл еще один ловец. Похожий на сирену клуб пара все еще висел белым венком за кормой. По спокойной воде донесся звук телеграфа машинного отделения. Катчер начал раскачиваться, маневрируя к причалу. Золотой солнечный свет упал на край моста. ХВАЛ 10. ‘Давайте’, - сказал я остальным. ‘Мы не должны выглядеть слишком заинтересованными’.

Мы пошли дальше по набережной, мимо груды пятидесятикилограммовых ящиков с китовым мясом, ожидающих отправки, мимо Hval 2, все матросы которого были на палубе, наблюдая за заходом Ловааса, пока не подошли к Diviner. Ее палуба была пуста. Лак ее обнаженных мачт тепло сиял в косых лучах солнца. Мы поднялись на борт и спустились вниз. Дахлер сидел один в салоне. - Где Картер и Уилсон? - спросил я. Я спросил его.

Они пошли осмотреть Хвал, чтобы, и немного выпить, я думаю.’ Он улыбнулся. Бутылка виски и наполовину полный стакан стояли у его локтя. ‘Я рад, что ты вернулся. Здесь, внизу, очень уныло. Но я не желаю смотреть на фабрику.’ Он потянулся за бутылкой. ‘Выпей", - сказал он. ‘Все приходите и выпейте’. Он внезапно грохнул бутылкой о столешницу. ‘ Говорю тебе, я не желаю смотреть на фабрику. ’ Он быстро отодвинул бутылку и поднял свою иссохшую руку. "Зачем ты привел меня сюда, а?" он требовал от меня. ‘Зачем ты привел меня сюда? Это было для того, чтобы помучить меня? Ты думаешь, мне нравится быть здесь — брошенным на вашей чертовой яхте — зная, что если я поднимусь на палубу, то окажусь лицом к лицу с фабрикой — моей фабрикой. С тех пор, как ты пошел на ланч с Кьелландом, я был здесь. И я тут подумал. Я думал о кораблях, которыми я владел, и танкерах — и о Кнуте Йоргенсене.’ Он хлопнул своей похожей на коготь рукой по столешнице с силой, которая потрясла комнату. ‘Мне не нравится думать о таких вещах", - воскликнул он. Его голос был невнятным и истеричным. ‘Нехорошо думать о них.’ Он остановился, и его глаза хитро сузились. Он наклонился ко мне. ‘Что бы ты сделал на моем месте, а?’ И вдруг снова вспылил, он закричал. ‘Ты бы сделал то, что я собираюсь сделать. Нет справедливости — нет Бога. Я пережил две войны. Я видел, как зло процветало, а добро было уничтожено. Я говорю вам, что справедливости — нет.’ Затем, говоря быстрее, так что в уголках его рта была видна слюна: ‘Но я сам совершу правосудие. Я буду сражаться с ними их собственным оружием, ты понимаешь?’

Джилл вышла вперед и взяла его за руку. ‘Да, мы понимаем, мистер Дахлер", - сказала она. Ее голос был тихим и успокаивающим. ‘Теперь садись. Мы все собираемся выпить с тобой.’ Она взяла бутылку и улыбнулась ему. ‘Вы не так уж часто покидали нас, мистер Дахлер’.

‘Нет", - сказал он. Он неловко сглотнул и снова сел. Внезапно он превратился в усталого и довольно жалкого старика. Он устало провел рукой по лицу. ‘Я слишком много выпил", - прошептал он. Затем, с внезапным возобновлением своей ярости: "Но я не буду сидеть здесь, ничего не делая, пока Кнут Йоргенсен занимает мое место. Я увеличил его. На момент его смерти у нас было пять кораблей, вот и все. Когда немцы вторглись в Норвегию, у меня был флот из четырнадцати каботажных судов и четырех танкеров. Двадцать три тысячи тонн.’ Он схватил стакан и выпил, пролив виски на подбородок. "Все пропало", - пробормотал он. ‘Ничего не осталось. Ничего не осталось, черт бы их побрал — ты слышишь? Боже!’ Он обхватил голову руками. Он открыто плакал.

‘Иди наверх и принеси еще стаканов, Дик", - сказал я. ‘Несколько штук валяются в штурманской рубке’.

Когда он открывал дверь, мы могли слышать выкрикиваемые приказы на норвежском и звук двигателей "кэтчера" за кормой. Джилл посмотрела на меня через стол. ‘Что ты собираешься делать?’ - спросила она. ‘Ты собираешься в Бовааген?’

Я колебался. Дахлер поднял заплаканное лицо. Его глаза были дикими и налитыми кровью. ‘Выпей", - сказал он, хватая бутылку и подталкивая ее ко мне через стол. Он неуверенно поднялся на ноги. ‘Я хочу, чтобы вы все выпили со мной", - сказал он, поднимая свой бокал. ‘Я хочу, чтобы ты выпил со мной за— за проклятие Йоргенсена’. Он осушил свой стакан и сел.

Он выглядел ошеломленным.

Ť Мой Член скатился по трапу. "Билл", - позвал он. ‘Ловаас поднимается на борт’.

"На борту "Прорицателя"?"

‘Да’.

Я повернулся к Джилл. Отведи Дахлера в его каюту. Кертис, запри его. Он не должен встречаться с Ловаасом.’

Тяжелые шаги прозвучали на палубе над нашими головами. ‘Мистер Гансерт!’ Это был глубокий голос Ловааса. ‘Мистер Гансерт! Кто-нибудь внизу?’

Джилл и Кертис вдвоем вытащили Дахлера из-за стола. ‘Да?’ Я звонил. ‘Кто хочет меня?’

‘Каптейн Ловаас", - последовал ответ. ‘Могу я спуститься, пожалуйста?’

Я пошел к трапу. ‘ Чего вы хотите, капитан Ловаас? - спросил я. Я спросил.

‘Я хочу поговорить с тобой", - был ответ.

Я оглянулся в салон. Кертис как раз закрывал дверь каюты Дахлера. ‘Очень хорошо", - сказал я. ‘Спускайся’.

Мгновение спустя приземистая туша Ловааса заполнила трап. ‘Это вечеринка, да?’ - сказал он, улыбаясь, когда увидел бокалы на столе. ‘Это бог. Я никогда не откажусь немного выпить.’ Его лицо сияло. Он был положительно добродушен.

- Виски? - спросил я. Спросила я, взяв бутылку и один из стаканов.

'Виски. Да, это будет очень хорошо.’ Его толстые, сильные пальцы обхватили стакан, который я ему протянула. Он подождал, пока все наши бокалы будут наполнены. Затем он сказал: ‘Скаал!’

‘Скаал!’ Я ответил.

Он осушил свой стакан одним глотком и удовлетворенно вздохнул. ‘Это хороший виски, мистер Гансерт’.

Я снова наполнил его стакан. ‘И зачем ты пришел ко мне?’ Я спросил. Мой тон был не особенно приветливым.

Он рассмеялся. ‘Ты думаешь, я должен злиться, да? У меня вспыльчивый характер, мистер Гансерт. Это дается легко. Это проходит легко. Я не думаю о том, что происходит в миддаге. Есть вещи поважнее.’ Он взглянул на остальных. ‘Не поговорить ли нам наедине, мистер Гансерт?’ он спросил.

‘В этом нет необходимости", - резко ответил я.

Он пожал плечами. ‘Как пожелаешь’. Он придвинул стул и сел сам. Его тяжелое тело в бутылочно-зеленой куртке, казалось, поглотило кресло. ‘Я был в Боваагене. Оттуда я взял дрозье до Нордхангера.’ Он достал из кармана короткую сигару и закурил. Эйнара Сандвена не было в Нордхангере. Не был он и в Боваагене. Пэра Сторджоханна тоже не было в Боваагене. Они оба сегодня не были в Боваагене. Мистер Сунде - лжец.’ Он улыбнулся. Это была жирная, плутоватая улыбка. Но егоťголубые глаза были прищурены и настороженны. ‘Но я думаю, вы знали это, мистер Гансерт, а?’

‘ Ну? - спросил я. Я сказал.

Он оглядел тихую комнату. ‘Вы и ваши друзья все заинтересованы в этом человеке — Шредере? Ты думаешь, как и я, что его спасли водолазы. Он все еще жив. В таком случае его можно отследить.’ Он сделал паузу и затянулся сигарой. ‘Мистер Гансерт— вы здесь по поручению крупной английской металлургической компании. Вы не проделываете весь этот путь только для того, чтобы узнать о смерти человека, который даже не работает в вашей компании. Этот человек, Фарнелл; он был экспертом по металлам. Возможно, Шредер убьет его. ’ Он улыбнулся, как будто какой-то тайной шутке. ‘Возможно, он покончил с собой. Но человек, который сбежал с моей лодки, он оставил меня с теми маленькими серыми кусочками камня, о которых я упоминал. Когда я показываю их герру директору Йоргенсену, он забирает их и немедленно уезжает в Берген. Теперь я не глупый человек. Я знаю, когда что-то важно. Когда я отдаю их герру Йоргенсену, его глаза загораются, как мой прожектор. Как мой прожектор. Он взволнован, вы понимаете. Итак, я знаю, что это ключ к разгадке.’ Он быстро наклонился вперед, тыча в меня сигарой. ‘Эти куски камня — я думаю, это образцы металла. Разве это не так?’

Я сказал: ‘Вы имеете право на свои собственные выводы, капитан Ловаас’.

‘Мои собственные выводы!’ Он засмеялся и хлопнул себя по колену. ‘Это бог. Очень осторожно. Очень дипломатичный.’ Затем его голос внезапно посуровел. ‘Пожалуйста, я не люблю длинных слов. Прав я или нет?’

"Ты можешь думать, что тебе нравится", - ответил я.

‘Итак’. Он улыбнулся. ‘Я понимаю. Итак, мистер Гансерт. Положение таково. Ты знаешь, что это за металл. Герр Йоргенсен этого не делает — пока нет. К завтрашнему дню он будет знать. Но сейчас — в этот момент — он этого не делает. У тебя есть преимущество в один день. Я думал об этом очень тщательно. Это то, о чем я думал. Ты знаешь, что это за металл. Но ты не знаешь, где он находится. Вот почему ты здесь. Теперь я знаю кое-что, чего ты не знаешь.’

- Что это? - спросил я. Я спросил.

Он рассмеялся. Это я храню в секрете. Так же, как ты хранишь в секрете металл. Но теперь, возможно, мы поговорим о бизнесе, а? Мы можем помочь друг другу. Ты умный человек. Йоргенсен - дурак. Он забрал мои кусочки металла. Но он мне не платит. Он только угрожает. Я мог бы помочь ему. Но нет! Он великий герр директор. А я просто лучший скайттер в Норвегии. Теперь ты умен. Мы можем работать вместе, и когда мы найдем этого человека...

‘Как ты его найдешь?’ Я спросил.

‘О, у меня есть способы делать вещи. Я обязательно найду его. Итак, что ты скажешь?’

Я колебался. Этот человек был не дурак. Но что такого он знал, чего не знала я? И пока я колебался, я услышал, как позади меня открылась дверь каюты Дахлера.

‘Значит, ты обманешь своего хозяина?’ Голос Дахлера больше не был невнятным. Он мурлыкал.

Ловаас вскочил на ноги. ‘Herr Dahler?’ Его голос был испуганным. Затем сердито: ‘Почему ты здесь? Что это за маленькая игра, а?’

‘Вы удивлены, увидев меня?’ Дахлер схватился за стол для поддержки. ‘Почему ты так удивлен? Мне не разрешено посещать мою собственную страну?’ Его голос внезапно стал жестоким. "Кто ты такой, чтобы решать, приеду ли я сюда, в Бовааген Хвал, или нет?" Ответь мне! Что ты делал на войне, а? Я расскажу тебе. Ты был соавтором. Ты пошел туда, где были деньги. Ты работал на немцев. Ты был капитаном одного из их...’

‘Этого достаточно, герр Дахлер", - взревел Ловаас. ‘Все в Норвегии знают, как вы продаете секрет нового судового двигателя — как вы организовываете охрану в Finse. Пока ты бежал в Англию, я работал на благо своей страны — подпольно.’ Ловаас внезапно сел. Он тяжело дышал. ‘Но я пришел сюда не для того, чтобы бросаться словами в ваш адрес, герр Дахлер. Я пришел сюда, чтобы поговорить с мистером Гансертом.’

Я взглянул на Дахлера. Его лицо было белым. Он выглядел совершенно измученным. Но в его глазах был странный блеск. ‘Да, мне жаль’. Его голос был тише, почти извиняющимся. ‘Я говорю слишком быстро, я расстроен’. Он опустился на диван рядом со мной. ‘Значит, Йоргенсен вам не заплатил, да?’ Он тихо рассмеялся. Звук был холодным, почти ликующим. ‘И ты любишь деньги, не так ли, Ловаас?’ Он быстро наклонился вперед. "Интересно, понимаете ли вы, что в этом такого для человека, который знает, где можно найти металлы?" Я скажу тебе, Ловаас. Есть удача. Йоргенсен отправился в Берген с вашими образцами руды. Оттуда он полетит в Осло. К завтрашнему дню его эксперты изучат эти образцы. Через день, возможно, два дня, он узнает. Ты осознал это. И поэтому вы здесь, чтобы узнать, что в этом есть для вас. Разве это не так?’

Ловаас кивнул. Его глаза были прикованы к Дахлеру. В них был холодный, алчный блеск.

‘Мистер Дахлер", - сказал я. ‘Не могли бы вы, пожалуйста, предоставить это мне?’

Он склонил голову набок, вглядываясь в мое лицо. ‘Тебе не нужно бояться", - мягко сказал он. ‘Я нахожу союзника для тебя — союзника — для -нас — обоих’. Он переключился на Ловааса. ‘Найдите человека, который сбежал с вашего корабля этим утром, Каптейна Ловааса. Это все, что тебе нужно сделать. Но тебе придется поторопиться. Йоргенсен не остановится ни перед чем, как только узнает об этих металлах.’

Ловаас улыбнулся. ‘Вам не нравится директор Йоргенсен, а, герр Дахлер?’

Его акцент на директоре был для Дахлера как стимул. ‘Как он!’ - он почти кричал. ‘Если бы я...’ Он резко остановился, втайне улыбаясь про себя.

Ловаас рассмеялся. Затем он быстро повернулся ко мне. Итак, мистер Гансерт, мы работаем вместе или нет? Каково ваше предложение?’

‘На данный момент предложений нет, капитан Ловаас", - ответил я. ‘Но если вы сможете представить Шредера - тогда мы, возможно, могли бы поговорить снова’.

Ловаас улыбнулся. ‘Я понимаю. Это то, что вы, англичане, называете C.O.D.’ Он поднялся на ноги, ‘Очень хорошо, мистер Гансерт. Когда я найду этого человека, мы поговорим снова.’ Он остановился в дверях. ‘Не забудьте о ныряльщике, мистер Гансерт’.

‘Он уехал в Бовааген", - сказал я.

Да, он был в Боваагене. Я немного поговорил с ним. ’ Он улыбнулся. ‘Это был очень хороший скотч. От этого мне здесь стало тепло.’ Он хлопнул себя по огромному животу. ‘Теплый и дружелюбный, мистер Гансерт’.

Мы молча смотрели, как он уходит. На палубе зазвучали его тяжелые шаги. Он проревел приказ на норвежском. Затем все стихло. Без него салун казался почти пустым.

‘Как ты думаешь, у него действительно был разговор с Сунде?’ Спросил Дик.

Я не ответил. Мне было интересно, могу ли я использовать Lovaas или нет.

Дахлер с трудом поднялся на ноги. ‘Я иду на палубу", - сказал он. ‘ Мне нужно подышать свежим воздухом. ’ Он оттолкнул меня. Его лицо было смертельно бледным. Он слегка пошатнулся, проходя через дверь.

‘Проследи за ним", - сказал я Кертису. ‘Не показывайся ему на глаза. Но просто убедись, что ему не причинят вреда. Он настолько пьян, что с такой же вероятностью зайдет в море, как и на набережную.’

Джилл вздохнула. ‘Бедный мистер Дахлер", - сказала она. ‘Жизнь была не очень добра к нему’.

Мгновение спустя Кертис вернулся в салон. ‘С Дахлером все в порядке?’ Я спросил.

Немного шаткий. Но достаточно трезвый, чтобы добраться до причала и подняться на борт Hval Ti.’

‘Хвал Ти?’ Я плакал.

Он кивнул и взял свой бокал. ‘Это верно. Он пошел прямо к Ловаасу. Что вы об этом думаете, шкипер?’

Я откинулся на спинку стула, пытаясь обдумать это. ‘ Возможно, у него есть какие-то связи с Ловаасом, ’ предположил Дик. ‘Очевидно, что Ловаас не всю свою жизнь ловил китов’.

‘У Йоргенсена больше шансов, чем у Дахлера, удержать его", - ответил я. ‘Мы немного поболтаем с нашим другом, когда он вернется’.

Прошло больше часа, прежде чем Дахлер вернулся. А потом нам пришлось уложить его в постель. Он был совершенно пьян. ‘Аквавит поверх виски", - сказал Кертис, принюхиваясь к своему дыханию. ‘Мы ничего не добьемся от него в течение часа или двух’.

Вернувшись в салун, Кертис сказал: ‘Сунде - это тот человек, которого мы хотим видеть’.

Я кивнул. ‘Если кто и знает, где Шредер, так это он’.

‘ Как вы думаете, рассказал бы он капитану Ловаасу? Спросила Джилл.

‘Нет", - ответил я. ‘Я так не думаю’. Я думал о сцене за обедом, когда Сунде нервно пытался избежать вопросов Ловааса. ‘И если бы Ловаас знал тогда, он бы занял другое отношение, когда поднялся на борт этим вечером. Ловаас что-то знает. Но это не местонахождение Шредера.’

Кертис снова наполнил свой бокал. ‘Как я это вижу, - сказал он, ‘ Сунде можно заставить говорить’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Он ничего не сказал Ловаасу в Боваагене. Он был в безопасности там, в деревне. Но если он вернется сюда... ’ Он многозначительно посмотрел на меня и поднял свой бокал. ‘После этой небольшой ободряющей речи Дахлера Ловаас не остановится ни перед чем. Он доберется до Сунде и как-нибудь вытрясет из него правду.’

Я думал о том же самом. Я внезапно принял решение. Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось делать что-то таким образом. Я взял себе сигарету и пододвинул жестянку к остальным. ‘Примерно через час будет прилив", - сказал я. ‘Это означает, что течение будет слабым в выемке за китобойной станцией. Мы покидаем нашу стоянку здесь и устраиваем шоу, ставя паруса, как будто отправляемся во Фьерландию. Оказавшись за пределами островов, мы поворачиваем назад и дрейфуем вверх по проходу за фабрикой. Мы ждем Сунде там.’

Кертис кивнул. ‘Ты ставишь на то, что Сунде добрался на лодке до Боваагена’.

Я уверен, что в той бухте, которую мы видели сегодня днем, должно было быть две лодки, - сказал я. ‘Этот кусок веревки, волочащийся по воде...’

‘Я вполне согласен", - сказал Кертис. ‘Но у Ловааса может быть та же идея’.

‘Вполне возможно’.

Он ухмыльнулся.

‘Верно", - сказал я. ‘Член. Пойдешь ли ты и заберешь Уилсона и Картера из Хвала В! Крикни им. Скажи им, что мы отплываем. Я хочу, чтобы Ловаас знал. Уловил идею? Затем запустите двигатель. Кертис. Ты отправляешься к дому Килландов. Обратитесь к управляющему или секретарю компании. Убедитесь, что в этом заливе должно быть две лодки. Также, убедись, что Сунде не вернулся,’

Когда они поспешили на палубу, я повернулся к Джилл. Она сидела, положив локти на стол и подперев рукой подбородок. ‘Как только мы доберемся до Сунде, - сказал я, - мы отправимся во Фьерланд’.

Она посмотрела на меня. ‘Я буду рада, когда все это закончится", - сказала она. Она посмотрела мимо меня и невидящим взглядом уставилась на аварийную лампу в подвеске. Мне было интересно, что у нее на уме. Она вздохнула и сделала глоток из своего напитка. Затем совершенно неожиданно она сказала: ‘Это равносильно его похищению, не так ли?’

‘Солнце?’ Я сказал. ‘Ну, да. Скажем так — защищал его от Ловааса. Пусть это тебя не беспокоит. Я беру на себя полную ответственность за это.’

‘Я не беспокоилась об этом", - тихо ответила она. ‘Мне просто интересно, что он мог бы нам рассказать’.

С причала донеслись крики. Я услышал голос Дика, отдающий приказы матросам. Затем на палубе над нашими головами раздались шаги. Мгновение спустя двигатель заработал. Я нырнул вверх по трапу. Солнце село. В холодном, мертвом свете надвигающейся темноты фабричные здания казались очень черными над упаковочными ангарами. ‘ Ловаас все правильно расслышал, ’ сказал Дик. ‘Он там, на мосту, наблюдает за нами".

Я посмотрел на высокий нос "Хвал Ти". Я мог видеть только очертания моста. Ловаас стоял, расставив ноги, на подиуме. Дик похлопал меня по руке. ‘А вот и Кертис", - сказал он.

Я обернулся. ‘ Ну? - спросил я. Спросил я, когда он прошел на корму в кокпит.

‘Ты делаешь ставку на довольно безопасную ставку", - сказал он. ‘Я поговорил с электриком, который живет в каюте стюарда. Он говорит, что обычно в этой бухте стоят две лодки. Они принадлежат станции. Сегодня днем, сразу после миддага, он увидел, как Сунде гребет на одном из них вниз по течению. Он еще не вернулся.’

‘Ожидается ли его возвращение?’ Я спросил.

‘Да. Все его вещи здесь. Кроме того, он чужак в Боваагене. Электрик Джонни говорит, что у него не было бы причин оставаться там на ночь.’

‘Хорошо’. Я повернулся к Уилсону. ‘Отпусти нос и корму", - приказал я ему. ‘Член. Вы с Кертисом очистите сеть! обложка. Поднимайся на вершину и в горло, как только будешь готов.’ Я поднял переговорную трубку. ‘Половина впереди", - сказал я Картеру, когда последняя упаковка с глухим стуком упала на палубу.

Когда мы проезжали мимо Хвал Ти, Ловаас перегнулся через перила подиума и окликнул меня. ‘Куда вы ходите, мистер Гансерт?’ он спросил.

‘Фьерланд", - ответил я. ‘Ты найдешь меня там, если тебе будет что мне сказать’.

‘Ладно. Pa gjensyn!’ Он поднял руку.

Теперь крышка мачты была снята, и они были у фалов. Когда серая тень "кэтчера" растворилась во тьме за нашей кормой, гафель поднялся через верхние подъемники. Мгновение спустя магистраль превратилась в огромное белое пятно, отразившееся от навигационных огней и растворившееся в черноте над нами. Позади нас огни двух кэтчеров сияли, как деревня, на фоне темных очертаний фабрики. Проходя мимо островов, мы установили кливер и бизань. Затем я повернул руль, и мы повернули к старб'д. Огни ловцов исчезли за островами. К тому времени, как мы достигли бухты, ведущей к вырубке, все паруса были снова убраны.

Прилив ослабевал, когда мы медленно скользили в разрез. В первом же удобном месте я вытащил веревку на берег и пришвартовался, потому что боялся подводных камней. "Дивайнер" медленно покачивался вместе с набегающим приливом, пока не прижался к отвесным скалам, слегка потирая крылья. Мы нашли выход на берег и исследовали маршрут вдоль края вырубки к мосту. Мой план состоял в том, чтобы перехватить Сунде на мосту после того, как он пришвартует свою лодку.

Среди скал было очень темно и тихо. Мы добрались до моста и стояли там, слушая журчание воды, которая бежала через разрез в какой-то бассейн дальше вглубь материка.

‘Предположим, он приземлится у причала?’ Джилл сказала.

‘Я не думаю, что он это сделает", - ответил Кертис.

‘Нет", - согласился я. ‘Он захочет держаться подальше от Ловааса’.

‘По этой причине он может остаться в Боваагене", - предположил Дик.

‘Это возможно", - ответил я. ‘Но у него нет причин подозревать, что Ловаас зайдет так далеко’.

Кертис рассмеялся. ‘Было бы забавно, если бы Ловаасу пришла в голову та же идея, что и нам’.

‘Если так, ’ сказал я, - то он, скорее всего, заберет его на станции’.

‘Возможно", - признал Кертис. - И все же... ’ Он схватил меня за руку. - Что это? - спросил я.

Я прислушался. Но я ничего не мог расслышать, кроме бульканья воды под мостом.

‘Мне показалось, я слышал, как кто—то звонил в сторону фабрики’.

‘Наверное, кто-то из персонала", - сказал я. ‘Еще рано’.

Мы постояли там некоторое время, прислушиваясь к шуму прилива среди скал. Но больше мы ничего не слышали. Затем мы вернулись на корабль и подкрепились, пока Уилсон и Картер несли вахту.

Вскоре после одиннадцати Дик, Кертис и я сошли на берег. На нас были резиновые ботинки и темная одежда. Луна начинала всходить, и слабый свет освещал небо. Мы расположились за разбитой грудой камней недалеко от моста. Теперь не было слышно звука от разреза. Прилив был в разгаре, и вода спала. Стало холодать. Свет в небе неуклонно белел. Вскоре мы смогли разглядеть мост и темную тень разреза.

Внезапно, далеко слева от меня, я уловил скрип весел. ‘Ты слышал это?’ Прошептал Дик. ‘Он поднимается по склону’.

Я кивнул.

Камень с грохотом упал на скалы справа от нас. Я едва обратил на это внимание. Я слушал скрип весел, вглядываясь сквозь непрозрачную неопределенность света туда, где, как я знал, находился залив. Но я ничего не мог разглядеть — только смутные очертания скалы и воды. Скрип весел прекратился. Тишина на мгновение; затем удар лодки о скалу. Послышался стук погружаемых весел, а затем, после паузы, звук сапог, приближающихся к нам по камню с другой стороны разреза.

‘Вот он", - прошептал Дик мне на ухо. Пока он говорил, я заметил человеческую фигуру, движущуюся к мосту. Его ботинки скользили по камню. Твердый звук его шагов стал глухим, когда он ступил на доски моста. Все было в порядке. Теперь я мог узнать его. ‘Как только он перейдет мост", - прошептал я двум другим. Я напряглась, готовая броситься вперед и схватить мужчину.

И в этот момент прозвучала резкая команда на норвежском. Санде остановился. Он колебался, как будто обдумывал полет. Голос заговорил снова. Это был сильный, командный голос. Затем две фигуры вышли из тени каких-то скал справа от нас. В бледном свете все еще не взошедшей луны я узнал приземистую громаду Ловааса. В руке он держал пистолет. С ним его приятель, Халворсен.

Сунде начал его урезонивать. Ловаас оборвал его. Я услышал имя, которое звучало так, как будто упоминал Макс Бейкер, и Ловаас рассмеялся. Двое мужчин приблизились к дайверу. И затем, по одному с каждой стороны, они увели его на китобойную станцию.

Я подождал, пока их темные формы не скрылись за гребнем скалы. ‘Быстрее!’ Я сказал. ‘Мы должны встать между ними и кораблем’.

‘Фабрика", - прошептал Кертис. ‘Это единственное место, где мы можем застать их врасплох’.

Затем мы резко свернули вправо, делая большой крюк и изо всех сил убегая. Насколько возможно, мы держались оврагов в скале. Наши резиновые ботинки не издавали ни звука. Мы достигли колючей проволоки, которая не давала голодающим островным овцам проникнуть на фабрику, и вошли через одни из ворот. Я остановился в тени офисного здания и оглянулся. Небо становилось светлее. Верхушка луны поднималась над черными очертаниями холмов. Я мог только различить три темные фигуры, движущиеся к нам по голой скале.

Мы спустились по шлаковой дорожке к площадке для свежевания. У котельной мы остановились. Тропинка здесь была узкой, по обе стороны стояли здания. Мы с Диком скользнули в теплую темноту котельной. Кертис занял позицию в дверном проеме напротив. Мы согласовали сигнал к действию и ждали.

Мы могли слышать звук их ног по камню. Но они вошли не через ворота, которыми мы воспользовались. Они держались за проволокой, двигаясь вдоль фабрики. Кертис выскользнул из своего укрытия. ‘Там есть еще одни врата", - прошептал он. ‘Я видел это сегодня днем, когда Кьелланд показывал нам окрестности. Это в задней части фабрики. И там есть дверь, ведущая в помещение, где находятся чаны с маслом.’

‘Тогда нам придется доставить их на фабрику", - сказал я. ‘Мы должны помешать им добраться до ловца,’

Мы побежали по шлаковой дорожке и по жирной поверхности палубы для свежевания. Лунный свет был теперь довольно ярким. Для сравнения, внутри фабрики было очень темно. В дальнем конце горел один-единственный огонек. На нем были видны темные очертания нефтяных чанов, поднимающихся к крыше. Я осторожно двинулся вперед и почти сразу же наткнулся на густую, дурно пахнущую массу. Это была куча отходов из чанов, все еще теплая, как навозная куча. В помещении было тихо, но все же слышался звук выходящего пара. Его ровное шипение казалось такой же частью здания, как тяжелое тепло и запах. Звук пара был повсюду вокруг нас, как пение в ушах. И сквозь него донесся слабый булькающий звук. Это было кипящее масло, стекающее по желобам между чанами.

Кертис схватил меня за руку. На другой стороне здания прямоугольник бледного лунного света высвечивал дверной проем, который он помнил. На мгновение его заслонили тени. Затем снова стало ясно. Что-то упало с грохотом железа, и послышалось невнятное проклятие на норвежском. Затем на пол посветили факелом. ‘Ты берешь Ловааса", - сказал я Кертису. ‘Член. Ты получишь другого парня. Я присмотрю за Сунде.’

Мы напали на них сзади. Это было бы легко, если бы Дик не споткнулся обо что-то. Раздался грохот. Затем факел переместился на нас. Я видел, как Кертис бросился вперед в прыжковом снаряде. Факел закружился по полу. Раздался глухой удар кости о кость, когда Дик нанес удар. А потом все превратилось в дикую мешанину проклятий и ударов. "Санде", - позвал я. ‘Быстрее. Яхта находится в разрезе.’ Должно быть, он услышал меня, потому что я увидел, как его маленькая фигурка нырнула в дверной проем. Кертис и Дик позвали друг друга. Затем мы все прошли через дверь и побежали изо всех сил через открытую скалу. Санде был впереди нас, хорошо видимый в лунном свете. Его ботинки скользили по гладкому камню. Мы быстро отремонтировали его.

Позади нас раздался крик. Я оглянулся через плечо. Рифленое железо фабрики было совершенно белым в лунном свете. Ловаас следовал за нами. За вспышкой оранжевого пламени последовал свист пули. Он стрелял на бегу.

Мы поднялись на вершину холма и увидели мачты Дивайнера. Я крикнул им, чтобы они завели двигатель. Мое дыхание вырывалось с громкими рыданиями. Я был сильно отстранен от тренировок. Двигатель ожил, когда мы спускались по камням в выемку. Джилл помахала нам из кабины. Уилсон удерживал лодку против уходящего прилива на корме варпа. ‘Отпусти", - сказал я ему, когда мы достигли палубы. Мгновенно прилив оттащил судно от скал.

Джилл схватила меня за руку. ‘Слава Богу, с тобой все в порядке, Билл", - сказала она. ‘Была ли там стрельба?’

‘Да. Ловаас.’ Я крикнул Картеру, чтобы давал полную скорость, и сел за руль. Санде пошел ва-банк. Его лицо было бледным. "Отведи его вниз", - сказал я Кертису. ‘И пусть Джилл присмотрит за его рукой’. У Сунде был сильный порез на костяшках. ‘Ты в порядке, Дик?’

‘Прекрасно", - ответил он.

Я оглянулся назад. Две линии ряби протянулись по диагонали через залив, отмечая наше продвижение. На скале, под которой мы пришвартовались, появилась фигура. Это был Ловаас. Он постоял, наблюдая за нами мгновение, совершенно неподвижный и безмолвный. Затем он повернулся и пошел обратно к фабрике.

‘Будь добр, Дик, возьми управление на себя", - сказал я. ‘Я хочу поговорить с Сунде’.

‘Куда мне направиться, шкипер?’

‘Согнефьорд", - ответил я. ‘Мы отправляемся во Фьерланд’.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Здесь лежит Тело

Прежде чем спуститься вниз, чтобы взять интервью у Сунде, я зашел в штурманскую и рассчитал наш курс. Вокруг было много облаков, и я хотел избегать любых островов, пока мы не откроем вход в Согнефьорд. ‘Выход из системы завершен?’ Я позвал Дика. • ‘Нет", - ответил он. ‘Должен ли я транслировать это?’

‘Пожалуйста’. У меня было мало информации о приливах, и было трудно рассчитать какие-либо поправки на дрейф. Но курс, которым мы плыли, был отмечен двумя огнями, и нам следовало бы поработать с ними. Я нарисовал линии нашего курса, а затем пошел в кабину пилота. Дик оставил штурвал и прикреплял леску к кронштейну. Я держал штурвал, когда он сбрасывал тяжелый спиннер с ребрами за борт. Тонкая леска тянулась за кормой в кильватере, и когда он сбросил последнюю петлю за борт, вахтенное колесо начало вращаться. Он вернулся и сел за руль. ‘Какой курс?’ - спросил он.

‘ Тридцать северо-западных километров, ’ ответил я.

Побережье Северной Хорды у Боваагена уже представляло собой не более чем низкую линию скал, сияющих белизной в лунном свете. Он растянулся серией торосов вдоль нашего звездного луча, пока не истончился до узкой линии и не исчез. На западе лежало открытое море. Впереди нас постоянно мигал огонек. ‘Это Хеллесой лайт", - сказал я. ‘Это на острове Федье. Оставьте это слева, но держитесь как можно ближе к острову. В этом случае на носу звезды должен быть световой индикатор Utvaer. Держите свой курс десять миль, а затем поверните, чтобы пустить Utvaer fine по левому борту. Я отметил это на карте. Понятно?’

‘Прекрасно", - сказал он. - А как насчет часов? - спросил я.

‘Я посмотрю на этот счет, когда поговорю с Сунде", - ответил я. В лунном свете его лицо выглядело бледным и очень молодым. Вокруг его глаза темнел багровый синяк.

‘У тебя отвратительный клип", - сказал я.

‘Ах, это", - сказал он, ощупывая свой глаз. ‘Это ничего. Это сделала его голова.’

‘ С самочувствием все в порядке?

‘Отлично, спасибо. Немного прохладно, вот и все. Не могли бы вы передать мне пуховик?’

Я открыла шкафчик с одеждой в кокпите и бросила ему одну из курток. ‘Я пришлю Уилсона сменить вас", - сказал я и пошел на нос к главному люку.

Спускаясь по лестнице, я услышал голос Сунде через открытую дверь салона. ‘Ой, говорю вам, ой, я ни черта не знаю, мисс", - говорил он. Он быстро вскрикнул от боли.

‘Прости, я делаю тебе больно?’ Голос Джилл был мягким и уговаривающим. ‘Ну вот, это прекрасно. Эта рука будет у меня в руках в мгновение ока. Мистер Сунде. Я хочу, чтобы ты мне помогла.’

‘Я сделаю все, что, по-моему, смогу, мисс’.

Я остановился у подножия трапа. Они не слышали, как я спускался в своих резиновых ботинках. Через открытую дверь я мог видеть лицо Джилл, очень напряженное, очень решительное. Она сидела лицом к дайверу через стол в салоне и держала его забинтованную руку в своей. ‘Это много значит для меня", - сказала она. Ее голос был тих. ‘Человек по имени Джордж Фарнелл был убит около месяца назад на Джостедале. Он был... ’ Она заколебалась. ‘Он мне очень нравился, мистер Сунде. До недавнего времени я думал, что это был несчастный случай. Я думал, он был один. Потом я обнаружил, что кто -то был с ним. Его звали Шредер — австрийский еврей, работавший на нацистов. Вместо того, чтобы пойти к властям и рассказать все, что он знал о смерти Фарнелла, он прибыл в Бовааген Хвал, был отправлен в качестве помощника капитана Ловааса и попытался сбежать на Шетландские острова. Это был человек, который вчера утром прыгнул за борт с "Хвал Ти" — человек, которого вы подобрали.’

Нет, посмотрите сюда, мисс. Ой, я ничего не понимаю в этом, понимаете. Я всего лишь дайвер, Да. Ой, я не хочу неприятностей.’

‘У тебя были проблемы сегодня вечером, не так ли?’ Медленно произнесла Джилл. ‘Майор Райт рассказал мне все об этом. Если бы не мистер Гансерт, ты мог бы быть сейчас мертв. Ты бы рассказал капитану Ловаасу все, что знаешь, тогда он мог бы избавиться от тебя. Вы обязаны своей жизнью мистеру Гансерту и двум другим, кто был с ним — майору Райту и мистеру Эверарду. Разве это не так?’

‘О, похоже, вы правы, мисс", - ответил Санде. Его голос звучал хрипло и неуверенно. ‘Но Ой не хочу неприятностей, понимаешь. У меня тоже есть партнер. Ты и мы с тобой были в этом много раз во время войны, и мы никогда никому не делали гадостей, понимаешь.’

Джилл вздохнула. ‘Послушайте, мистер Сунде. Никто не попадет в беду. Все, что мы хотим знать, это куда увезли Шредера. Мы хотим найти его и поговорить с ним. Мы хотим знать правду о смерти Фарнелла. Вот и все. Мы не хотим передавать его властям. Мы просто хотим знать, что произошло. Пожалуйста, ты не поможешь нам?’ Она взяла его за другую руку. ‘ Мистер Санде. ’ сказала она, и ее голос был едва слышен, ‘ я любила Джорджа Фарнелла. Я хочу знать, как он умер. Я имею право знать. Этот человек, Шредер, мог бы помочь. Теперь, пожалуйста, — где он?’

Ныряльщик колебался. Его смуглое лицо было белым от изнеможения. Он провел здоровой рукой по глазам. ‘Ой, не знаю. Все это похоже на дурацкий сон, вот что это такое. Но я никому ничего не рассказываю, понимаешь. Не хочу, чтобы ты сначала поговорил со мной, партнер. Это мозги всей компании. Я всего лишь дайвер. Лучший румяный ныряльщик в оле Норвегии. Но это я, у которого есть мозги. Понимаете, он управляет деловой стороной. Я живу с Мм с сорокового. Когда пришли немцы, мы были в Осло, проводили небольшие восстановительные работы в Пайпервике. Мы поднялись на гору и присоединились к армейскому подразделению , которое занималось фермерством. Но нас разбили Джерри и мы оказались по ту сторону границы в Швеции. Что ж, мы начинаем великий поход — ‘пересечь Швецию и Финляндию, спуститься в Россию‘, пересечь Сибирь между Китаем. Британский консул в Гонконге отправил нас в Сингапур, а оттуда мы отправились в Индию, где нас посадили на корабль, идущий в Клайдсайд. Мой партнер — ‘e организует "поездку старого Радди’. Он покачал головой и вздохнул. ‘Мы через многое прошли. Всматривайся и Эй. И ты не делай глупостей, не посоветовавшись сначала с ним. Он всегда говорит мне — Альф, говорит он, у тебя мозгов, как у вши. Только ‘ты говоришь это по-норвежски, видишь’. Он ухмыльнулся. ‘Пэр - великий мыслитель.

Читает такие книги, как Altid Amber — то, что он называет классикой.’

Джилл наклонилась вперед, и внезапное волнение отразилось на ее лице.’ Альф, ’ сказала она. ‘Что произошло после того, как вы и ваш партнер добрались до Англии?’

‘О, мы не задержались там надолго, мисс. Мы немного потренируемся в Шотландии, а затем нас выбросит на парашютах обратно в Норвегию. Заставляет тебя смеяться, не так ли — все эти проблемы, которые могут возникнуть в стране — по всему миру мы едем в Англию, а они едут и забрасывают нас обратно в Норвегию.’ Он снова провел рукой по лицу. Он был смертельно измотан. Но он не мог перестать говорить. Он достиг той стадии, когда ему нужно было говорить. ‘Но мы возвращаемся с чем-то большим, чем рюкзак, с которым мы никуда не делись. Они подбросили нам ящик огнестрельного оружия, нитроглицерина и гранат. О, мы как в старые добрые времена. Мы прибыли в Берген и начали саботировать корабли. По сей проклятый день они думают, что боевое судно, которое взорвалось у старой башни Валькендорфа, произошло из-за небрежности немецких сварщиков.’ Он захихикал. ‘Ну, это было не так, видишь. Это были мы с Пэром. Черт возьми, я чертовски хороший ныряльщик. Спросите любого, кто занимается перевозками в Бергене. Они скажут, что Альф Сунде — его батоны из дерева, но он лучший ныряльщик в Норвегии.’

‘Когда тебя высадили в Норвегии’, - перебила Джилл, пытаясь скрыть свое волнение, - "в каком подразделении ты был?’

‘Почему Норвежская армия, мисс’.

‘Да, но какое подразделение?’

‘О, я вижу — Kompani Linge’.

Глаза Джилл загорелись. ‘Положи это сюда", - сказала она, протягивая руку. ‘Мы оба работали на одних и тех же людей’.

‘Что вы, мисс, делаете в компании Линге?’ Все лицо Сунде тоже засветилось, заразившись ее энтузиазмом.

‘Да’, - кивнула она. ‘Я был одним из их радистов’.

‘ Черт возьми, ’ сказал он, схватив ее за руку. ‘Ой, мне показалось, что в твоем голосе было что-то, кажется, знакомое". Ты была одной из девушек, которые обычно передавали нам инструкции по радио.’ Она снова кивнула. ‘Ну, сбрось мне несколько маленьких зеленых яблочек!’ И я никогда не встречал тебя. Когда-нибудь встретишь моего приятеля — пэра Сторджоанна! Капрал, ‘он был’.

Джилл покачала головой. Затем она наклонилась к нему. ‘ Ты знал большинство компани? - спросил я.

Мы тренировались с ними почти год — это был 1941 год. Мы знали большинство из’

те, кто тогда был в Шотландии.’

‘Вы знали корпоративного Бернта Ольсена?’

‘Bernt Olsen?’ Лицо Сунде застыло. ‘Да, я знал Бернта Ольсена. Почему?’

Настоящее имя Бернта Олсена было Джордж Фарнелл. Это был Бернт Ольсен, который был убит на Джостедале. И Шредер был с ним в то время. Теперь, пожалуйста, пожалуйста, скажите мне, куда вы увезли Шредера. Ты ведь забрал его этим утром, не так ли?’

Я отпрянула подальше в тень у трапа, молясь, чтобы он рассказал ей все, что знал.

‘Хорошо, мисс’. Его голос звучал озадаченно и неуверенно. ‘То есть, чтобы сказать - смотрите, мисс — мы подобрали человека этим утром. Все в порядке. Но я не знаю, кто это или что это такое. Если ты хочешь узнать больше не обо мне — что ж, иди и поговори со сверстниками. Он тот, кто тебе скажет. Если Олсен твой друг — что ж, иди и поговори со мной, партнер.’

‘Да, но где мы найдем твоего партнера?’

- А-а. ’ Он потер свой темный подбородок. Эй, я не знаю, насколько честно тебе следует это сказать. Потому что, если бы я сказал тебе, что это говорило бы о том, где находится этот человек, разве не так сейчас?’

‘Но ты должен", - прошептала Джилл.

‘Кто должен?’ Сунде ударился головой о стол. Нет, посмотрите сюда, мисс. Эй, я никогда никому ничего не рассказывал, понимаешь. Однажды я был в руках гестапо, и ты ни разу не сказал ни слова. И ты не собираешься говорить сейчас, не тогда, когда на кону может быть жизнь товарища.’

‘Товарищ? Что ты имеешь в виду?’ Спросила Джилл.

"Ну, он же товарищ, не так ли?" Мы были в этом когда-то.’

‘ Мужчина, которого вы подобрали сегодня утром? Джилл схватила Сунде за руку и потрясла ее. ‘Я уже говорил вам — он австрийский еврей, который стал натурализованным норвежцем, а затем работал на немцев’.

Сунде снова устало провел рукой по лицу. ‘Ты меня совсем запутал", - сказал он. ‘Эй, я не совсем понимаю, о чем говорю’. Усталость немного спадает, Эй, я. Почему бы вам не успокоиться, мисс? Настоящая третья степень. Дай мне немного поспать. Тогда ты сможешь видеть яснее.’

‘Хорошо", - устало сказала Джилл.

Тогда я вошел. ‘Привет, Санде", - сказал я. ‘Как ты себя чувствуешь? Рука в порядке?’

‘Не так уж плохо", - ответил он. ‘Спасибо за то, что вы сделали, мистер Гансерт. Настоящий ублюдок Ловаас.’

‘Ты ходил в Нордхангер сегодня днем?’ Я сказал.

Он поколебался: "Да", - ответил он.

‘Был ли Ловаас там до тебя?’

‘Ага. Я видел его в Боваагене, когда он возвращался в дрозье.’

‘А потом ты сам отправился в Нордхангер?’

‘Это круто’.

‘Удалось ли Ловаасу что-нибудь вытянуть из Эйнара Сандвена?’

‘Эйнера там не было’.

‘Где он был?’

‘Я не говорю, где он’.

‘ А как насчет его жены? - спросил я.

‘Она ничего не скажет’.

‘Она знает, куда везут Шредера?’

‘Она могла бы догадаться. Но она не захотела говорить. ’ Он встал и пошатнулся, когда стол, на который он опирался всем своим весом, накренился.

Я снова толкнул его обратно на его место. "Садись", - сказал я. ‘Есть еще одна или две вещи, о которых я хочу тебя спросить. Что произошло этим утром — вернее, вчера утром? Вы слышали, как ловец прошел мимо в тумане. Вы, наверное, видели это. Затем вы услышали крики, и несколько минут спустя мужчина плыл к вашим лодкам. Ты был тогда внизу?’

‘Нет. Я бы пришел за пивом и трубкой. На мне все еще были мои вещи. Я просто хотел немного отдохнуть.’

‘И что случилось? Ты затащил его на борт. Но что заставило вас сняться с якоря и так быстро покинуть остров? Ты должен был знать, что ловец будет искать этого человека.’

‘Ну, мы не все о нем знали, понимаете. Итак, как только ‘e скажет...’ И затем он остановился.

‘Что ты имеешь в виду, говоря, что ты все знал о нем?’ Я спросил.

‘Вот ты и будешь заставлять меня говорить разные вещи’. Он снова поднялся на ноги. ‘Чувак, дай парню шанс, не можешь? Я чертовски устал, и это правда.’

Я сказал: ‘Сядь’.

‘Но послушайте, шеф, просто позвольте мне...’

‘Заткнись", - сказал я. ‘И послушай меня. Я хочу знать, где находится этот человек, Шредер. Мисс Сомерс хочет знать, потому что она была подругой Бернта Олсена, иначе Фарнелла. Она хочет знать, что произошло там, на леднике Йостедал. И я хочу знать — по другим причинам. Более того, Санде, я намерен это выяснить.’

‘Ну, от меня ты этого не узнаешь", - угрюмо ответил он.

‘Послушай, ’ сказал я сердито, ‘ кто увел тебя от Ловааса, а?’

‘Ты сделала", - ответил он. ‘Эй, я уже сказал ‘о, благодарен’...

‘ Мне не нужна твоя благодарность, ’ перебил я его. ‘Мне нужна информация. Разве ты не видишь, что мы твои друзья? Мы не собираемся причинять вред Шредеру. Мы просто хотим знать, что произошло, вот и все.’

Кертис просунул голову в дверь камбуза и сказал: ‘Готовьте суп’.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Давайте возьмем это. Может быть, это поможет ему заговорить.’

Но этого не произошло. Целых два часа я сидел там, как офицер разведки, осматривающий вражеского пленного. Я испробовал все известные мне приемы, кроме как ударить его, и я почти сделал это, когда так разозлился. Но это не возымело никакого эффекта. Каждый раз, когда я натыкался на кирпичную стену— ‘Спросите моего партнера’.

Наконец я сказал: ‘Ну, и где твой партнер?’

Он слабо улыбнулся. ‘Если бы я сказал тебе это, ты бы знал, где был другой парень, нэн, не так ли?’

‘Тогда какой смысл советовать мне спросить твоего партнера?’ - Раздраженно потребовала я.

‘Скажи, что я сделаю’, - внезапно сказал он. ‘В следующем месте, где мы причалим, ты высаживаешь меня на берег, и я передам сообщение по телефону, чтобы мы встретились с тобой где-нибудь. Где ты готовишь фер?’

‘Фьерланд", - сказал я.

‘В Согнефьорде?’

Я кивнул.

‘Тогда это просто", - сказал он. Утром ты покинешь Лейрвик. Высади меня там на берег, и я позвоню своему партнеру и

мы можем встретиться с тобой во Фьерланде на ‘is way back’.

‘Вернулся откуда?’ Я спросил.

Но он улыбнулся и покачал головой. Так вы меня не поймаете, мистер Гансерт. Вернулся оттуда, где он был, вот куда.’

‘Он довез Шредера прямо до Согнефьорда, не так ли?’

‘Да. Тебе не поможет это знать. Высади меня на берег в Лейрвике, и я позвоню Пееру, чтобы он встретился с тобой во Фьерланде.’

‘И ты поедешь с нами во Фьерландию?’

‘Хорошо", - сказал он. ‘Тогда я и моя компания сможем снова собраться вместе’.

Этим мне пришлось довольствоваться. По крайней мере, у меня было некоторое представление о том, куда подевался Шредер. Я позволил ему отправиться на его койку. Он обладал всем упрямством кокни, загнанного в угол. Возможно, мы могли бы обращаться с ним лучше. Возможно, если бы я оставил это Джилл. ‘Не может быть так много мест прямо вверх по Согнефьорду", - сказал я ей. ‘Если этот его чертов напарник не объявится, мы наведем справки на каждом причале во фьорде’.

‘Это займет у нас некоторое время", - сказала она.

‘В любом случае, они, вероятно, не коснулись ни одной из посадочных площадок", - сказал Кертис. ‘Они, вероятно, вытащили его ночью на пустынный участок берега’.

‘Возможно", - сказал я. ‘Если бы только мы могли заставить маленького ныряльщика рассказать нам, что он знает’.

Джилл сжала мою руку. ‘Не беспокойся об этом", - сказала она. ‘У меня будет еще один сеанс с ним утром’.

Кертис встал на ноги и потянулся. ‘Ей-богу, я хочу спать", - сказал он, протирая глаза. ‘Думаю, я приготовлю немного кофе’.

В этот момент нас окликнул голос Дика. ‘Поднимается ветерок, шкипер", - крикнул он вниз. ‘Как насчет того, чтобы поставить паруса?’

Тогда я вспомнил, что совсем забыл о том, чтобы сменить его. ‘Иду", - крикнул я в ответ. ‘Кертис. Крикни Уилсону, будь добр. Мы поднимем на нем паруса.’

Джилл поймала меня за руку, когда я повернулся к трапу. ‘Спасибо за то, что ты сделал сегодня", - сказала она. Она улыбалась. Ее губы были очень красными на фоне бледности ее кожи. ‘Это заставило меня почувствовать, что я больше не одинок — что у меня появились хорошие друзья’.

‘Я ничего не делал", - сказал я и быстро отвернулся от нее. Но, поднимаясь по трапу на палубу, я снова осознал, насколько это было важнее для нее, чем для меня, — насколько эмоции были важнее, чем жесткая финансовая выгода от всего этого.

Я почувствовал дуновение ветра, как только высунул голову из люка. Он был ледяным и освежающим. ‘Извини, Дик", - сказал я. ‘Теряю хватку. Совершенно забыл, что тебя не сменили.’

‘Все в порядке", - ответил он. Луна скрылась за облаками, и он был просто темным комочком спортивной куртки, перекинутой через руль и выделяющейся на фоне слабого фосфоресцирования нашего следа. ‘Однажды я пришел напомнить тебе, но я слышал, как ты допрашивал беднягу, так что я оставил тебя наедине с этим. Какая удача?’

‘Он не будет говорить без присутствия своего партнера", - сердито ответил я. ‘Он позвонит ему утром’.

Затем подошли остальные, и мы подняли паруса. Маяк "Хеллесой" уже был за кормой, черная громада острова Федже вырисовывалась силуэтом на фоне качающегося луча. На носу звездолета замигал еще один огонек. ‘Утваэр Фыр?’ Спросила Джилл.

‘Да", - сказал я, глядя на набор парусов, когда мы наклонились к хорошему бризу. ‘Еще восемь по вахтенному журналу, и мы изменим курс. Тогда мы направимся прямо ко входу в Согнефьорд.’ Я позвал Дика, который отключал подъемник для покрытия погодных условий. Вам с Кертисом лучше лечь и немного поспать. Ты тоже, Джилл, ’ сказал я.

‘А как насчет тебя?" - спросила она.

‘Я буду спать на койке в штурманской рубке’.

Я уложил их внизу — Картера тоже. Я хотел, чтобы они как можно больше спали. Завтра было бы чем заняться, если бы мы собирались попытаться подняться вверх по Согнефьорду. Наконец-то я остался на палубе наедине с Уилсоном. Я стоял в кокпите и, опершись руками о крышу штурманской рубки, смотрел на высокую грот-мачту, где паруса и такелаж смутно вырисовывались на фоне ночи. Весь корабль изящно накренился, с ревом рассекая воду с подветренным поручнем, находящимся далеко под водой, бурлящей вдоль шпигатов. Это была прекрасная ночь для плавания. Но на ветру был ледяной укус. Я поежился и спустился в рубку. ‘ Каков твой курс, Уилсон? - спросил я. Я спросил.

‘ Тридцать северо-запад, ’ ответил он.

Я проверил это по карте. Мы были достаточно далеко от всех бесчисленных островов, которые усеивали побережье, чтобы заметить нас. ‘Разбуди меня, когда перейдешь на новый курс", - сказал я и забрался на свою койку. Легкое покачивание судна и ритмичный скрип такелажа мгновенно погрузили меня в сон.

Когда мы изменили курс, я сел за штурвал и отправил Уилсона вниз немного поспать. Было четыре часа и ужасно холодно. Ветер дул прямо сквозь меня. Казалось невероятным, что люди когда-либо плавали вокруг Горна. Я почувствовал онемение от холода. Ветер дул теперь в нашу левую четверть, и корабль шел вертикально, грот-и бизань-боны были выдвинуты далеко вперед. Я наблюдал, как утренний свет появился над балкой и двигался через квартал, пока не исчез за куском земли. С востока взошел рассвет, холодный, серый и ясный. Горы выступили из темноты ночи и собрались вокруг. Они были серыми и тяжелыми на вид. Но, за исключением одного, по форме напоминающего огромную сахарную буханку, они не были захватывающими. Я мог бы быть в Ирландии или плыть вверх по шотландскому озеру. Было мало признаков снега. Это были всего лишь подножия гигантских снежных полей в глубине страны. По мере того, как становилось светлее, горы становились все чернее. Облака собрались по всему небу. Серые снежинки поднимались и обволакивали покрытые деревьями склоны. Небо покраснело, пока не вспыхнуло огненно-красным, а затем солнце взошло, как пылающее пушечное ядро, над горными вершинами. Море кипело красным вдоль наших бортов. Затем скады собрались плотным слоем, как демоны страдания, чтобы поглотить все тепло, и яркий огонь в небе погас. Внезапно солнце зашло, и все снова стало серым - серым и унылым, когда туман окутал нас.

И все же именно тогда я почувствовал волнение от этого места.

Я был один за штурвалом своего собственного корабля. И я входил в самый длинный фьорд в Норвегии. На 130 миль он простирался на восток до самого центра самой гористой части Норвегии. Он был от двух до пяти миль в ширину, с высокими горами, отвесно обрывающимися к воде, и он был настолько глубоким, насколько высоки горы. Я все об этом прочитал, и вот я действительно плыл в нем. И плывем не просто для удовольствия, а с определенной целью. Я направлялся во Фьерланд, который лежал под самым большим ледником в Европе — 580 квадратных миль сплошного льда. И там, я надеялся, я найду правду о Фарнелле. Причина его смерти была для меня сейчас так же важна, как и мысль о том, что он мог обнаружить. Я увидел обеспокоенный взгляд в серых глазах Джилл, и что-то от ее настойчивости передалось мне.

Холодная сырость тумана должна была разрушить мое возбуждение. Но этого не произошло. Это увеличило его. Время от времени какая-нибудь перемена ветра на мгновение отводила в сторону серую завесу, и я мельком видел горы, их вершины были невидимы, но их громада наводила на мысль о еще большей громаде позади. Я подумал, что так можно увидеть новую страну. Как у женщины, это должно раскрываться постепенно. Когда я вцепился в мокрые спицы колеса и почувствовал устойчивый порыв ветра, уносящий Дивайнера все глубже и глубже в горы, тайна этого места околдовала меня, и я снова вспомнил Пер Гюнта и хижины сэйтера высоко в горах.

Погруженный в свои мысли, время, обычно наливающееся свинцом на рассвете, пролетело быстро. В восемь часов ветер сменился на траверз, и я встал на грот- и бизань-мачты. Потом я позвонил Дику и пошел вниз, чтобы немного поспать. ‘Следи за ветром", - сказал я, остановившись, высунув голову из люка. ‘Ты не можешь видеть их, но горы со всех сторон окружают нас.

Должно быть, я был смертельно измотан, потому что сразу же уснул, и следующее, что я помню, - это как Кертис трясет меня. Я сразу сел, прислушиваясь к звукам корабля. Мы накренились и быстро двигались по воде, рассекая легкое море с треском и всплеском, когда нос корабля врезался в каждую волну. ‘Когда мы доберемся до Лейрвика?’ Я спросил.

Он ухмыльнулся. ‘Мы покинули Лейрвик час назад", - сказал он.

Я проклинала его за то, что он не разбудил меня. - А как насчет Сунде? - спросил я. Я спросил.

‘Он сделал свой звонок’.

‘Он вернулся на борт?’

‘Да. Я позаботился об этом. Я пошел с ним.’

‘Вы не знаете, в какое место он звонил?’

Он покачал головой. ‘Нет. Он не позволил мне зайти с ним в телефонную будку.’

‘Дахлер пришел в себя?’

‘Да, с ним все в порядке. У меня похмелье, вот и все.’

Я встал и пошел в салон. Дахлер и Сунде сидели там лицом друг к другу над остатками рисового пудинга. И снова я услышал упоминание имени Макса Бакке — на этот раз от Сунде. Его голос был нервным и слегка повышенным. Он оглянулся, когда я вошла, и я почувствовала облегчение от того, что меня прервали.

‘Кто такой Макс Бакке?’ Спросила я, усаживаясь за стол.

Дахлер поднялся на ноги. ‘Деловой знакомый мистера Сунде", - тихо сказал он. И затем, обращаясь к дайверу: ‘Мы поговорим о Максе Бакке позже’. Он повернулся ко мне. ‘Погода еще не прояснилась, мистер Гансерт?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Я не был на вершине’.

Затем он вышел, и я остался наедине с Сунде. ‘Кто такой Макс Бакке?’ - Снова спросила я, накладывая себе "булли биф".

‘Просто кое-кто, кого мы с мистером Дахлером знаем", - ответил он. Затем, пробормотав извинения, он встал и поспешил из салуна.

Покончив с обедом, я поднялся на палубу. Шел дождь. Корабль был окутан густым туманом. Горы по обе стороны были расплывчатым пятном. Ветер дул снизу, налетая порывами, когда он пробивал невидимые овраги в склонах гор. Дик был за рулем, его черные непромокаемые брюки блестели от воды, и маленькие капельки влаги прилипли к его бровям. Джилл и Дахлер стояли в кабине пилота.

‘Хорошо выспался?’ Спросила Джилл. Ее лицо было свежим и розовым, а пряди светлых волос выбивались из-под козырька ее черного норвежского су-вестера. Ее серые глаза дразняще улыбнулись мне. Она выглядела чуть старше ребенка.

‘Отлично, спасибо", - ответил я. ‘Неужели все это время шел дождь?’

‘Все время", - сказала она.

‘У входа в Согнефьорд всегда идет дождь", - сказал Дахлер. ‘Это очень влажное место’. Он взглянул на свинцовое небо. ‘Скоро все будет хорошо. Ты увидишь.’

Он был совершенно прав. К тому времени, как мы покинули Квамсой, выглянуло солнце. Ветер переменился и дул прямо по фьорду. Мы убрали паруса и запустили двигатель. Горы отступили. Они были выше и массивнее. Но они не были впечатляющими. Глубокий снег покрывал их округлые вершины, но поросшие густым лесом склоны мягко спускались к тихим водам фьорда. Они грелись на солнце, симфония яркой зелени и сверкающего снега, и почему-то я почувствовал себя обманутым. Они должны были быть высокими и черными, с отвесными скалами, падающими отвесно на 4000 футов к воде, с белой ажурностью гигантских водопадов, каскадом стекающих с их гранитных утесов. Эта улыбающаяся земля казалась слишком доброй.

Ветер стих. Поверхность фьорда стала зеркальной. Корабль дымился в полуденной жаре, и, сидя за штурвалом, я обнаружил, что мне жарко, даже несмотря на то, что на мне ничего не было, кроме рубашки с короткими рукавами. Дик лег спать, и Дахлер тоже спустился вниз. Остальная команда лежала, растянувшись на палубе, и спала на солнце. Джилл прошла на корму и села рядом со мной в кокпите. Она ничего не говорила, но сидела, подперев подбородок рукой, глядя вперед, на широкий изгиб фьорда. Она ждала своего первого взгляда на Джостедал.

Я часто думаю о том дне. Это было началом чего-то нового в моей жизни. Когда я сидел за рулем, наблюдая, как впереди нас медленно открывается изгиб фьорда, я впервые осознал чувства кого-то другого. Я знал, что она чувствовала, чувствовал это так, как будто это был я сам. Она была одета в темно-алый свитер и зеленые вельветовые брюки, а ее светлые волосы развевались на ветру, сверкая на солнце, как золотые нити. Никто из нас не произнес ни слова. Единственным звуком был ритмичный стук двигателя и легкое шевеление воды, отбрасываемой носом судна.

Постепенно большой мыс по левому борту отодвинулся, открывая все больше и больше гор на севере. И затем внезапно мы вырвались из окружающей массы и посмотрели прямо на Балестранд и Фьерландсфьорд. Это было захватывающе красивое зрелище. Горы вздымались зубчатыми пиками, ярус за ярусом на многие мили вглубь материка, утес за утесом, пока не показались устремленными в голубую чашу неба. Темная зелень сосен покрывала нижние склоны, а долины отливали изумрудом. Но выше растительность исчезла, и отвесные обрывы серо-коричневых скал громоздились, как бастионы, сдерживающие сверкающие массы снежных полей.

‘Разве это не прекрасно?’ Прошептала Джилл. Но я знал, что она думала не о дикой красоте этого места. Она смотрела на нос, туда, где снежное поле Джостедала сверкало на солнце, как сказочный ковер, и вспоминала Фарнелла.

После этого она некоторое время ничего не говорила. Она просто сидела там, думая о нем. Я мог чувствовать ее мысли внутри себя, и каким-то странным образом они причиняли боль. Ее левая рука была вытянута вдоль края кабины. Это была тонкая рука, почти цвета слоновой кости, с тонким запястьем и маленькими голубыми венами. Он был очень близко к моему, там, где он лежал на фоне теплого коричневого цвета лакированного красного дерева. Не задумываясь — осознавая только отражение ее эмоций во мне — я протянул ей руку. Пальцы были прохладными и гладкими, и в тот момент, когда я коснулся ее, я почувствовал близость к ней — ближе, чем был с кем-либо раньше. Я начал убирать руку. Но ее пальцы внезапно сомкнулись на моих. И затем она посмотрела на меня. Ее серые глаза были широко раскрыты и затуманены. Она вцепилась в мою руку, как будто это было что-то, что она боялась потерять. ‘Спасибо тебе, Билл", - тихо сказала она. ‘Ты был таким дорогим’.

‘Он так много для тебя значил?’ Спросила я, и мой голос странно сорвался с моих губ.

Она кивнула. ‘Так много", - сказала она. Затем она снова перевела взгляд на горы. ‘Так много— так давно это было’. Она на мгновение замолчала, ее рука все еще держала мою. ‘Шесть недель", - прошептала она, как бы про себя. ‘Это все, что у нас было. Затем он ушел.’

‘Но вы видели его позже - после войны?’ Я сказал: ‘Да. На неделю. Это было все.’ Она повернулась ко мне. ‘Билл. Что заставляет мужчину отказываться от любви ради чего—то, чего женщина не может понять? Ты, например. Ты когда-нибудь был влюблен?’

‘Много раз", - ответил я.

‘Но не совсем. Не так, чтобы это было важнее всего остального?’

‘Нет", - сказал я.

Ее рука внезапно сжала мою так крепко, что я почувствовал, как ее ногти впились в мою ладонь. ‘Почему?" - тихо воскликнула она. ‘Почему? Скажи мне, почему? Что там было важнее?’

Я не знал, что ей ответить. ‘Волнение", - сказал я. ‘Волнение от жизни, от того, что ты противопоставляешь свой ум всем остальным’.

‘То есть жена - это обуза?’

Я кивнул. ‘Для некоторых мужчин — да’.

‘И Джордж был одним из них?’

‘Возможно’. Я колебался. Как я мог рассказать ей, что заставило такого человека, как Джордж Фарнелл, любить металлы больше, чем он любил себя. ‘Джилл, ’ сказал я, ‘ Фарнелл был художником. Он знал о металлах больше, чем кто-либо из моих знакомых. И движущей силой в его жизни была вера в то, что он может открыть эти горы здесь и позволить им излить свой запас минеральных сокровищ. Для обычного человека он обманщик, аферист, сбежавший каторжник, дезертир. Но в его собственном сознании все это было оправдано. Это было средством для достижения цели. Его искусство было всем. И он поставил всего себя на мою веру в то, что здесь, подо льдом, который вы видите сейчас, есть металл. Если он причинил тебе боль в процессе — что ж, это было не больше, чем боль, которую он причинил самому себе.’

Она, казалось, поняла, потому что медленно кивнула. ‘Все должно было быть подчинено этому’. Она вздохнула. ‘Да. Ты прав. Но если бы я только знал. Тогда я... ’ Она замолчала. ‘Нет", - сказала она. ‘Ничто бы не имело никакого значения. Именно эта целеустремленность, этот внутренний огонь привлекли меня’. Она некоторое время сидела с закрытыми глазами. Ее рука была расслабленной и мягкой в моей. ‘ А как насчет тебя, Билл? ’ спросила она наконец. ‘Ты говоришь, что был влюблен — много раз. На что это тебя толкнуло?’

Я колебался. ‘Я не уверен", - сказал я. ‘Волнение, я думаю. Волнение от управления делами, от того, что я всегда сталкивался с проблемами, которые были слишком велики для меня, пока я их не преодолел. Я альпинист — в промышленном смысле. Мне всегда нужно было забраться на вершину следующего пика.’

‘А теперь?’ - спросила она.

Я пожал плечами. ‘Теперь я сыт по горло — на данный момент", - ответил я. ‘Во время войны я достиг вершины. Я истощил себя, утолил свою жажду власти. Теперь я доволен лежать и греться на солнышке — или был доволен.’

‘Или был?’ Тонкая линия ее бровей приподнялась.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Все время, пока мы плыли к этим горам, во мне поднималось то старое чувство возбуждения. Если я смогу выяснить, что обнаружил Фарнелл... ’ Тут я замолчал. Это звучало омерзительно, эти поиски добычи мертвеца.

‘Я вижу", - сказала она и посмотрела вдаль, на горы. И затем внезапно с яростью, которой я не ожидал, она сказала: ‘Боже! Почему я родилась женщиной?’

Затем она встала и пошла вниз, а я остался сидеть, внезапно почувствовав себя одиноким. Горы были не такими яркими, и небо казалось менее голубым. Тогда я понял — и впервые признался в этом самому себе, — что я что-то упустил в жизни. Я на мгновение задержал его руку. Это было все. Это не принадлежало мне. Я позаимствовал у мертвеца.

Одно из неподвижных тел, разложенных на палубе, зашевелилось. Это был дайвер. "Санде", - позвал я.

Он сел и протер глаза. Затем он поднялся на ноги и пошел на корму. ‘Где мы встречаемся с твоим партнером?’ Я спросил.

‘Фьерланд", - ответил он.

‘Он приплывет во Фьерланд на лодке Эйнара Сандвена?’

‘Ja.’

‘Когда?’

‘Не знаю. Видишь, Эй, я только оставил сообщение для него.’

‘Значит, он, возможно, прямо сейчас спускается по фьорду?’

‘Это круто’. Он прикрыл глаза ладонью и посмотрел на широкую полосу мерцающей воды. Затем он взял стаканы. Но он покачал головой. ‘Не вижу его", - сказал он.

Я взял у него бинокль и осмотрел широкую полосу фьорда. В поле зрения было несколько лодок, но ни одна из них не была достаточно маленькой. Я направил бинокль в сторону гор и сужающегося ущелья Фьерландсфьорда. Поросшие елями склоны круто спускались к воде, которая странно отличалась по цвету — холодно-зеленому. На клочке земли, который был зеленым и плодородным, белый фасад большого отеля сверкал на солнце. Все было очень мирно и безмятежно. Языком суши был Балестранд, и к причалу подходил пароход. Над его красной воронкой на мгновение показался белый столб пара. Мгновение спустя горы отразились от отдаленного звука сирены судна.

‘Это красиво, да?’ Я поднял глаза. Дахлер стоял рядом со мной.

‘Балестранд, не так ли?’ Я спросил.

Он кивнул. ‘Самое солнечное место во всем Согнефьорде", - сказал он. Отель, который вы видите, - это отель "Квикнес". Он очень большой, и весь построен из дерева. Лучший отель в Норвегии. У меня много счастливых воспоминаний об этом месте. Кайзер ставил здесь на якорь свою яхту.’ Он повернулся и кивнул на низкий мыс над нашим звездным кварталом. ‘Это Вангснес. Если вы посмотрите туда, вы увидите большую бронзовую статую. Однажды я взобрался на его вершину.’ Через бинокль я мог видеть это совершенно отчетливо, колоссальную статую человека на каменном пьедестале. "Это статуя легендарного Фритьофа, установленная там кайзером. Он так сильно хотел, чтобы его запомнили тем человеком. Он поставил еще одну статую в Балхольме. На нем изображен король Беле, один из викингов. В викингах есть что-то вагнеровское. Если бы Гитлер больше путешествовал, я думаю, возможно, он также установил бы статуи в этом месте.’

‘Все выглядит таким мирным", - сказал я, снова глядя на Балестранд и белые фронтоны и балконы отеля.

‘Ты ожидал, что это будет дико и ужасно, а?’ Он покачал головой. ‘Согне не дикая и не ужасная. Но фьорды поменьше, да.’

‘Подожди, пока мы не доберемся до Фьерландсфьорда", - сказал Сунде.

Дахлер улыбнулся. ‘Да. Мистер Сунде прав. Подожди, пока мы не окажемся во Фьерландсфьорде. Вода как лед, а горы темные и ужасные, и в конце ледники Бойя и Сюфелле падают во фьорд. Я не думаю, что вы будете разочарованы, когда увидите Фьерланд.’

Он был прав. Как только мы миновали Балестранд, мрак гор сомкнулся вокруг нас, заглушив звук нашего двигателя. Солнце все еще светило, и небо было голубым. Но день перестал быть теплым. Во Фьерландсфьорде вода была прозрачной, ледяного зеленого цвета. Он не брал цвета у неба. Фьорд был ничем иным, как двадцатимильной расщелиной в горах. Отвесные скалы окружили нас. И там, где был склон, он был таким крутым, что сосны, покрывавшие его, казалось, стремглав падали в холодные воды. В устрашающих, усеянных валунами оврагах глубокий снег, пронизанный серыми, обледенелыми камнями , блестел на солнце. Местами снег доходил до самой кромки воды. Потоки, которые каскадом, как белое кружево, стекали по оврагам, скрывались под этими участками снега с хрупких мостов. Маленькие черно-белые птички с длинными оранжевыми клювами перелетали из расщелины в расщелину вдоль скал. Мрачность этого места была чем-то таким, что мог бы описать только Милтон. Он окутал нас, как холод страха, и заставил замолчать все разговоры.

Целый час мы бежали по этому узкому фьорду. Не было ни малейшего дуновения ветра. Льдисто-зеленая вода была плоской, как стекло, и в ней отражался мрак лишенных солнца сосен и отвесных темных скал. Затем мы обогнули последний поворот и увидели Джостедал. Он возвышался высоко в конце фьорда, очень белый по контрасту с зеленью воды и еще более яркой зеленью травы долины, купающейся в солнечном свете. Это было похоже на прекрасное, ужасающее зрелище. Гигантский каменный шпиль возвышался подобно бастиону, черный на фоне голубого неба. Казалось, что только это сдерживало огромные снежные толщи за ним. И по обе стороны ледники спускались к фьорду. Справа была Сюфель — нагроможденная масса сине-зеленого льда, похожая на замерзшую волну, разбивающуюся о край снежного поля в долину внизу. А слева узкий ледник Бойя полосой спускался в овраг, как будто намереваясь затопить маленькое поселение внизу.

Цвет фьорда изменился. Зелень воды становилась все более багровой, пока не стала похожа на жидкость химического цвета. Это был самый холодный цвет, который я когда-либо видел. Мрачные горы по обе стороны от нас странно контрастировали с этим цветом. И еще более странным было внезапное согревающее тепло Фьерланда и холодный бело-зеленый лед замерзших снегов за ним.

Когда мы выбежали на набережную, Дахлер схватил меня за руку. ‘Смотри", - сказал он. Они строят лодку. И они строят его точно так же, как строили лодки две тысячи лет назад.’

Сразу за причалом лежал желтый остов лодки. Над ним работали пять человек. ‘Они не используют ничего, кроме топоров?’ Джилл сказала.

‘Это так", - ответил Дахлер. ‘Они не используют ничего, кроме топора. Именно так викинги строили свои лодки. И во Фьерланде они всегда строили свои рыболовные лодки именно таким образом. Они могут делать ковры из местной шерсти, а также чулки и трикотажные изделия — все тем методом и с тем рисунком, которые они всегда использовали. Здесь нет ничего нового — за исключением отеля и пароходов.’

Мы пробежали мимо маленькой деревянной церкви, мимо отеля, наполовину скрытого деревьями, к деревянным сваям причала. ‘Это лодка твоего партнера?’ - Спросил я Сунде, указывая на небольшой заливчик, лежащий сразу за причалом. Но он покачал головой. Его партнер не приехал, и, как будто это было предзнаменованием, у меня внезапно возникло ощущение, что все пойдет не так, как надо.

Я оставил остальных и поднялся в отель один. Официантка в национальном костюме черного цвета с вышитым лифом и кружевной блузкой с оборками стояла в вестибюле. - Мистер Ульвик в отеле? - спросил я. Я спросил.

Она покачала головой и рассмеялась. ‘Et oyeblikk sa skal jeg finne eieren.’

Я ждал. Там были ярусы открыток, сплошь изо льда, снега и жестоких, взорванных скал. За стойкой портье висели коврики ручной работы ярких цветов, ремни из тисненой кожи и трости странной формы. На столе стояло несколько пар тапочек, сделанных вручную из того, что, как я позже обнаружил, было оленьим. Первоначально они были сделаны жителями для ходьбы по замерзшему снегу, но теперь их изготавливали для туристической торговли, за счет которой жила деревня. В углу зала были сложены рюкзаки, веревка, альпинистские ботинки, ледорубы и пара лыж. Атмосфера этого места так отличалась от островов.

На лестнице послышались шаги. Я поднял глаза. Ко мне поспешил невысокий, толстый человечек. Он был одет в черный костюм с белым воротничком и выглядел так же неуместно, как клерк в спортзале. Он протянул белую пухлую руку. ‘Возможно, вы мистер Гансерт", - сказал он. В его широкой улыбке поблескивали золотые пломбы.

- Вы мистер Ульвик? - спросил я. Я спросил.

‘Да. Это я. ’ Он говорил по-английски с легким американским акцентом. ‘Приди. Мы пойдем в гостиную. Вы пили чай?’

‘Пока нет", - сказал я.

‘Тогда мы выпьем чаю’. Он взял меня за руку и повел в комнату, стены и потолок которой были изящно расписаны вручную. Место было пустым. ‘Сейчас начало сезона", - сказал он. ‘Во Фьерланде еще слишком холодно. Отель только открылся.’ Он заказал чай, а затем сказал: "Итак, мистер Гансерт, я должен сказать вам, что у меня нет того, что вы хотите. Наша заявка на эксгумацию этого человека, Бернта Ольсена, — как бы это сказать? — уничтожен.’

‘Уничтожен!’ Я воскликнул. ‘Почему?’

Он пожал плечами. ‘Я не знаю’. Вошла официантка с подносом, уставленным пирожными и тостами с маслом. Когда она ушла, он сказал: ‘Во-первых, все идет хорошо, ты понимаешь. Я встречаюсь с доктором в Лейкангере. Мы идем в полицию. Они говорят, что трудностей не будет. Они берут телефон в Берген. Весь вчерашний день я в Лейкангере. Заявка удовлетворена, и я принимаю необходимые меры. И затем, как раз когда я ухожу, чтобы успеть на пароход, полиция говорит мне, что договоренности должны быть отменены. У них есть телефон из Бергена, чтобы сказать, что в конце концов было решено, что нет причин для эксгумации.’

‘Смотри", - сказал я сердито. ‘Я сказал тебе, что мне все равно, сколько это стоит. Ты дозвонился до адвокатов в Бергене?’

Его белая рука с пухлыми маленькими пальцами ласкала мою руку, как будто он был врачом, успокаивающим капризного пациента. ‘Пожалуйста, поверьте мне, мистер Гансерт. Я делаю все, что возможно сделать. Я звоню нашим адвокатам. Я звоню человеку, занимающему очень высокое положение в полиции Бергена. Я даже звоню в Осло одному из членов Стортинга. Но это невозможно. Что-то блокирует это. Боюсь, это противоречит правилам.’

Против политики! Это могло означать только одно. Йоргенсен использовал свое влияние, чтобы предотвратить эксгумацию. Почему? Вот что меня озадачило. Почему он испугался эксгумации тела Фарнелла? Был ли этот человек убит? И имел ли Йоргенсен к этому какое-то отношение? Я пил свой чай в тишине, пытаясь разобраться во всем. Йоргенсен не стал бы напрямую вмешиваться в подобные вещи. Но там, где были задействованы большие деньги, я знал, что такие вещи могут произойти — они могут произойти в Англии, и они могут произойти в Норвегии. ‘Кто блокирует приложение?’ Я спросил Ульвика.

‘Я не знаю", - ответил он. ‘Я пытаюсь выяснить. Но все очень осторожны. Я думаю, что кто-то очень важный.’

Я посмотрела на него. Он нервно заерзал под моим пристальным взглядом. Был ли он куплен? Но я отбросил эту мысль. Он мне не нравился. Но он был агентом компании. И компания была достаточно проницательна, чтобы не нанимать иностранных представителей, которых можно было купить. Но все же, денег может быть больше, чем обычно можно получить за взятки.

‘Я делаю все, что в моих силах", - заявил он, словно прочитав мои мысли. ‘Пожалуйста, поверьте в это, мистер Гансерт. Я представлял вашу компанию в течение пятнадцати лет здесь, в Норвегии. Я работаю с сопротивлением. Я налаживаю контакты, даже когда немцы здесь, а Британия проигрывает войну. Я не часто терплю неудачу в чем-либо. Но это... это что—то очень странное. Я думаю, здесь замешано важное дело.’

Я кивнул. ‘Это не твоя вина", - сказал я. Я выглянул из окна на ледянисто-зеленые воды фьорда. Мужчина ловил рыбу с гребной лодки. Солнечный свет, падающий на зелень противоположного берега, казался хрупким, как в вечернее время. Почему они не хотели, чтобы тело Фарнелла обследовали? Теперь я был более чем когда-либо убежден, что разгадка тайны лежит на кладбище у церкви, мимо которой мы проходили. Я отодвинул свой стул. ‘Ты принес для меня немного денег?’ Я спросил.

‘Да— да, конечно", - ответил он, улыбаясь с облегчением от того, что смог что-то сделать. ‘Он у меня здесь, в кармане, наготове для тебя. Сто тысяч крон. Этого будет достаточно?’

‘Сколько это стоит?’

‘Крона - это шиллинг’. Он достал толстую записную книжку. ‘Вот", - сказал он, протягивая мне стопку банкнот. ‘Это пять тысяч фунтов. Не могли бы вы, пожалуйста, подписать это — для счетов моего агентства, вы знаете.’

Я пересчитал банкноты и подписал. Затем я поднялся на ноги. ‘Этого достаточно, а?" - спросил он. Он был как щенок, извивающийся, чтобы его погладили по голове.

‘На данный момент сойдет", - ответил я.

‘А теперь, пожалуйста, что ты хочешь, чтобы я сделал? Сэр Клинтон Манн написал мне, что я должен безоговорочно предоставить себя в ваше распоряжение. Я могу быть вам полезен чем угодно, мистер Гансерт...

‘Возвращайся в Берген, ’ сказал я, ‘ и сядь на конце телефонного провода. Какой у тебя номер?’

‘Bergen 155 102.’

‘Хорошо. И выясни для меня, кто заблокировал тот ордер на эксгумацию.’

‘Да. Я сделаю это. И я буду ждать, когда ты мне позвонишь. ’ Он поспешил за мной, когда я направилась к двери. ‘Я уйду сегодня вечером, если ты не возражаешь. Сегодня вечером в Балестранд отправляется лодка. В Балестранде гораздо интереснее. У тебя здесь есть твоя лодка, да? Ты бываешь в Балестранде?’

‘Я не знаю", - ответил я. В моей голове формировалась идея. Слава Богу, он уезжал сегодня вечером.

‘Тогда я жду, когда ты мне позвонишь, пожалуйста. Все, что я могу сделать ...‘

‘Да, я позвоню тебе", - сказал я и спустился по ступенькам на подъездную дорожку.

На дороге я колебался. Но вместо того, чтобы повернуть налево к набережной, я повернул направо и медленно пошел к церкви.

Он одиноко возвышался на небольшом холмике на некотором расстоянии от отеля. Его белая краска отражала косые солнечные лучи. Это была сказочная церковь, такая яркая и веселая на мрачном фоне фьорда, спускающегося к Согне. Над ним, в длинной, усеянной валунами долине, возвышались горы, холодные и неприступные, их снега были кристально белыми. За кладбищем во фьорд устремился поток. Я открыл калитку и пошел по тропинке к церкви, осматривая могилы по пути. У некоторых были каменные памятники, но многие были отмечены маленькими деревянными крестами, на которых были написаны имена погребенные были выкрашены в черный цвет. Тень церкви лежала прямо через кладбище и доходила до края фьорда. В солнечном свете за окном я нашел то, что искал — свежевыкрашенный крест с именем Бернт Олсен на нем. Все было точно так, как на той газетной вырезке — маленький белый крест и церковь позади. Чего не показал разрез, так это возвышающихся гор за ним и атмосферы этого места — такой отдаленной и холодной. Я вспомнил Фарнелла в Родезии. Я вспомнил, как он рассказывал о местах, подобных этому, бесконечно говорил о снегах и ледниках в горах и узких фьордах, когда дым от лампы в нашей хижине становился все гуще, а виски в бутылке становилось все меньше. Все это казалось таким далеким там, снаружи, потому что в то время года земля была сухой, как пыль под палящим солнцем. Но теперь я понял, о чем он говорил. И я был рад узнать, что он был похоронен здесь, на земле, которую он любил и ради богатства которой пожертвовал всем.

Как будто я высказал свои мысли вслух, голос мягко произнес — Это то место, где он хотел бы быть похороненным, не так ли?’

Я обернулся. Это была Джилл. Ее лицо было очень бледным, а губы дрожали. Я думаю, она плакала, но я не был уверен. ‘Я как раз об этом и думал", - сказал я. Я оглянулся на фьорд и горы. ‘Это было то, ради чего он жил’. И затем я снова посмотрел на маленький крест, воткнутый в насыпанный холмик земли, который был таким свежим, что дерн еще не успел склеиться, образовав сплошной травяной покров. Умер ли он естественной смертью — или его убили? Почему заявка на эксгумацию тела была заблокирована? Ответ лежал прямо там. Мне нужно было только поднять дерн и докопаться до гроба … Я взглянул на Джилл. Она была готова к законной эксгумации. На самом деле не было никакой разницы. И все же… ‘ Он будет счастлив здесь, ’ быстро сказала я, опасаясь, что она угадает мои мысли.

‘ Да, ’ пробормотала она. ‘Спасибо, что привел меня, Билл’. Ее губы снова задрожали, и она направилась по кладбищенской дорожке к воротам. Я последовал за ней, и когда мы вышли на дорогу, она спросила: ‘Когда эксгумация?’

‘Такого не будет", - ответил я. ‘Заявка отклонена’.

Она вздохнула. Я думаю, это было с облегчением. ‘Я рада", - сказала она. ‘Кажется, нет смысла беспокоить его сейчас’.

Я посмотрел на нее. ‘Разве ты не хочешь выяснить, был ли это несчастный случай или нет?’

‘Нет", - ответила она. ‘Ничто из того, что мы делаем, не может вернуть его к жизни’.

Я ничего не сказал, и мы пересекли деревянный настил набережной. Дик, Кертис и Сунде ждали нас, когда мы поднялись на борт. ‘Ну?" - спросил Кертис.

‘Не годится", - сказал я. ‘Приложение было заблокировано в верхней части. Кое-кто не хочет посмертного обследования.’

- Йоргенсен? - спросил я.

‘Может быть", - ответил я и приказал отогнать лодку.

‘ Подержи это, ’ сказал Дик. ‘Дахлер в отеле, звонит’.

‘С кем он связывается?’ Я спросил.

Но Дик не знал. И когда Дахлер поднялся на борт, он не дал никаких объяснений. ‘Простите, если я вас задерживаю", - извинился он.

‘Все в порядке", - ответил я. ‘Я двигаюсь только вниз по фьорду’. Я приказал Уилсону отчаливать и завел двигатель.

Солнце садилось, когда мы покидали Фьерланд. На мгновение снега Джостедала высоко над деревней окрасились розовым. Затем свет померк, и фьорд превратился в темную, холодную рану в горах, его воды больше не были зелеными, а стали чернильно-черными. Быстро опустилась ночь, и в скоплении деревянных зданий вокруг набережной начали появляться огни.

Сразу за мысом, менее чем в миле от деревни, я направил лодку к деревянной пристани. Над ним, ненадежно примостившись на небольшом плато, поросшем зеленой травой, стояла одинокая хижина рыбака. Мы пришвартовали лодку к гниющим сваям, и я приказал убрать шлюпку.

‘В чем идея?’ - Спросил Кертис.

Я огляделся. Джилл стояла у кабины пилотов, наблюдая за нами. ‘Я не хотел лежать во Фьерланде, когда мой представитель остался в отеле", - сказал я. ‘Я с ним немного поругался’. Затем я попросил Джилл взять Уилсона и приготовить что-нибудь поесть.

Как только она спустилась вниз, Кертис спросил: ‘Ваш представитель - невысокий мужчина в черном костюме, с круглым пухлым лицом?’

‘Да", - сказал я.

‘Ну, он сел на рыбацкую лодку и отправился вниз по фьорду примерно за десять минут до того, как вы вернулись на лодку с Джилл’. Он испытующе посмотрел на меня. ‘Что ты задумал, Билл?’ он спросил. И затем, поскольку я ответил не сразу, он сказал: ‘Вы планируете выкопать тело Фарнелла, не так ли?’

‘Да", - сказал я. ‘Церковь довольно изолирована. Луна восходит сразу после полуночи. У нас будет четыре часа.’

Он схватил меня за руку. Его глаза внезапно стали злыми.

‘Ты не можешь этого сделать", - сказал он.

‘Не можешь этого сделать?’ Я рассмеялся. ‘Не будь дураком. Это вполне безопасно. Вокруг никого не будет. И даже если нас прервут, они не узнают, кто мы такие. Вот почему я не хотел швартоваться во Фьерланде.’

‘Я не беспокоюсь о том, что тебя обнаружат", - ответил он. ‘Я думаю о Джилл’.

‘Джилл?’ Я вспомнил, как она вздохнула и сказала, что рада, что эксгумации не будет. ‘Джилл не должна знать", - сказал я.

‘Боже всемогущий, чувак", - воскликнул он. ‘Она стояла там белая как полотно с тех пор, как вы приказали убрать шлюпку. Ты думаешь, она не понимает, почему вы пришвартовались здесь?’ ‘Я так не думаю", - сказал я. ‘Ты собираешься сказать ей?’

‘Конечно, нет", - ответил он.

‘Верно", - сказал я. ‘Теперь давайте займемся очисткой шлюпки’.

Но он схватил меня за руку и развернул к себе. Я чувствовала его пальцы на своей плоти, как тиски, и внезапная мысль закралась в мой разум, что он влюблен в Джилл. ‘Ты собираешься пройти через это?" - сердито спросил он.

‘Да", - сказал я. ‘О, ради бога, Кертис, не будь ребенком. Джилл не нужно ничего знать об этом. Но я должен знать, как умер Фарнелл.’

‘Почему?’

‘Разве это не очевидно? Если он был убит, то Шредер знает местоположение залежей полезных ископаемых. Если на теле нет следов борьбы, то, возможно, тайна умерла вместе с ним. Я должен знать ответ на этот вопрос.’

‘Ты должна знать ответ!’ - усмехнулся он. "Ты не можешь думать ни о чем другом, кроме как о своем чертовом захвате минералки?" Девушка хочет, чтобы тело оставили в покое. Она не хочет, чтобы беднягу беспокоили ради удовлетворения твоей проклятой алчности.’

‘Это не моя жадность", - горячо возразил я. ‘Из этих залежей можно было бы создать работу для ста тысяч человек — если они существуют. И я намерен выяснить. Джилл не обязательно знать. И если она это обнаружит, тогда, я думаю, она поймет. Тебе не нужно иметь с этим ничего общего, если ты брезгуешь трупами.’

Кертис рассмеялся. ‘Я не щепетилен", - сказал он. ‘Я думаю о девушке. Если ты собираешься продолжать в том же духе, тогда ей нужно сказать. Она должна дать свое разрешение.’

‘Я не спрашиваю ее", - коротко ответил я.

‘Но она имеет право на то, чтобы с ней посоветовались’.

‘Верно?’ Я спросил. ‘У нее вообще нет прав в этом вопросе’.

‘Говорю тебе, у нее есть. У нее есть право...’

Я схватила его за руку. ‘Послушай, Кертис", - сказал я. Я устал от всех этих нелепых споров. ‘Кто капитан этого судна?’

Он колебался. ‘Ты", - ответил он.

‘И кто отвечает за эту экспедицию?’

‘Так и есть", - неохотно ответил он.

‘Верно", - сказал я. ‘Теперь перекиньте эту шлюпку через борт. Мы встречаемся здесь, на палубе, в одиннадцать тридцать — мы втроем: ты, Дик и я. Теплая одежда и резиновые ботинки. Я присмотрю за девушкой.’

На мгновение мне показалось, что он собирается возразить. Но долгая привычка подчиняться командам оказалась сильнее его внезапной вспышки совести. Он повернулся и начал перекидывать шлюпку через поручень.

За ужином в тот вечер все казались неестественно тихими. Джилл ела молча, не отрывая глаз от своей тарелки. Только Дахлер был разговорчив. Интересно, кому он звонил из отеля. ‘Каков ваш следующий шаг, мистер Гансерт?’ он спросил меня совершенно неожиданно.

‘Подожди партнера Сунде’, - ответил я.

‘Жаль, что мистер Сунде не будет говорить без своего партнера’. Его глаза встретились с моими. Какой-то дьявольский смех был там, в темных зрачках. Он взглянул на Сунде.

Дайвер быстро взглянул вверх. Затем его взгляд снова упал на тарелку. Он казался нервным.

Дахлер улыбнулся. От мужчины исходило неестественное возбуждение.

После ужина я отправил всех спать. Это был долгий день, и они устали. Более того, внезапный переход с побережья на горный воздух нагнал на нас сонливость.

Я пошел и лег на свою койку. Сунде, которая делила со мной каюту, вошла вскоре после этого. Он долго лежал, ворочаясь. Я поборол желание уснуть и лежал, уставившись в темноту. На корабле было тихо. Не было никакого движения, ни звука воды, плещущейся о корпус. Полная тишина казалась нереальной. Сунде начал храпеть. Я подумал о могиле на церковном дворе под горами. Было что-то пугающее в мысли о том, чтобы открыть его. Возможно, Кертис был прав. Возможно, нам не стоит этого делать. Похищение тел было чем-то отвратительным. Но мы не похищали тела. Мы пытались докопаться до правды о смерти человека. Желание спать покинуло меня, и я лежал в темноте, задаваясь вопросом, как, черт возьми, я должен был определить, умер ли Фарнелл естественной смертью, без врача, который осмотрел тело.

Но я твердо решил увидеть тело Фарнелла, и в половине двенадцатого я тихо встал и надел резиновые туфли. Дик ждал меня на палубе. За горами показался слабый свет. Всходила луна. У нас были только одна кирка и одна лопата. Я взял это из лазарета и опустил в шлюпку, которую Дик подтянул к борту. Кертис поднялся и присоединился к нам. Я взял свой фонарик из штурманской рубки. ‘Ты залезай’, - сказал я Дику. Он тихо спустился за борт. Кертис последовал за ним. Затем чья-то рука сжала мою руку. Я резко обернулся. Дахлер стоял рядом со мной. "Я так долго ждал тебя", - прошептал он. ‘Я также хочу увидеть тело’.

‘Как ты узнал, что мы собирались делать?’ Я спросил его.

Он улыбнулся. Я могла видеть линию его зубов в темноте. ‘Вы решительный человек, мистер Гансерт", - ответил он. ‘Ты не зря проделал весь этот путь до Фьерланда’.

Я кивнул в сторону лодки. "Залезай", - сказал я.

Я последовал за ним вниз. Дик и Кертис вытащили весла. Я оттолкнул лодку подальше. Очертания корпуса яхты исчезли в темноте, когда уключины заскрипели в такт ударам весел. Зубчатый край гор выделялся черной линией на фоне залитого лунным светом неба, когда мы гребли к Фьерланду. Мы обогнули мыс и прижались к линии берега. Во Фьерланде сейчас не было видно огней. В воздухе повисла мертвая тишина. Единственным звуком был скрип весел и журчание воды, стекающей с гор.

Когда небо прояснилось и наши глаза привыкли к темноте, мы смогли разглядеть темную линию берега и скопление зданий вокруг набережной во Фьерланде. Журчание воды становилось все громче по мере того, как мы приближались к потоку, который впадал во фьорд под церковью. А потом мы увидели саму церковь, черную и безмолвную, стоящую на своем холме. Я направил лодку к берегу. Мы говорили шепотом. Луки внезапно ударились о камень, а затем заскрежетали по гальке. Мы выбрались наружу и затолкали пейнтера за камень. Затем мы начали подниматься по склону к кладбищу.

То кладбище — трудно описать, каково это было в полутьме, когда над ним возвышались горы. На самом деле это было как любое другое кладбище, и все же … Проблема была в том, что мы пришли как воры ночью. И нечистая совесть - не лучший компаньон на кладбище. Мы без труда обнаружили недавно покрашенный крест и свежий дерн на месте упокоения Фарнелла. Я схватил лопату, расчистил дерн и поднял крест. Затем мы начали копать. Земля под поверхностью была твердой, как железо. Мы потели и кряхтели, вонзая кирку в мерзлую почву. Медленно, очень медленно открылась узкая яма. Это была тяжелая, непосильная работа. Мы разделись до жилетов и потели на холодном воздухе, от нашего дыхания шел пар.

Затем луна поднялась над горным выступом. Снег сиял белизной и холодом. Нагроможденный лед ледника Сюфель отливал холодной зеленью. Воды фьорда выглядели чернее, чем когда-либо. Когда я отступил и передал кирку Кертису, я посмотрел мимо церкви на деревню. Все было тихо, как в могиле. И все же у меня было ужасное чувство, что за нами наблюдают, что в любой момент разгневанные жители деревни могут броситься защищать свое маленькое кладбище от этого святотатства. ‘Видишь кого-нибудь?’ Шепотом спросил Дик.

‘Нет", - ответил я. Мой голос был резким.

Он оперся на лопату и наблюдал за деревней.

‘Дай мне это", - сказал я, взял у него лопату и начал убирать землю, взрыхленную киркой, которой орудовал Кертис.

Каждый раз, когда я останавливался, я осознавал лунный свет и тишину. Небольшой поток, шипя и булькая, перелетал через валуны к фьорду. Неподвижность гор стояла над нами, холодная и далекая. Нас, должно быть, видно за много миль.

Земля стала мягче, менее замерзшей. Могильная яма углублялась, пока внезапно кирка не врезалась в дерево. За несколько минут мы очистили землю от грубого соснового гроба. Затем мы наклонились и подняли его из неглубокой могилы.

И в этот момент Дахлер застыл рядом со мной. ‘Кто-то приближается", - прошипел он.

- Где? - спросил я. Прошептал я.

Его голова повернулась к ручью. ‘Что-то двигалось там, внизу’.

‘ Ты становишься нервным, ’ прошептал Дик.

Я повернулся обратно к гробу. Кирка снова была у Кертиса. ‘Давай", - сказал я. ‘Открой это’.

Но он не двигался. Он тоже смотрел вниз, на ручей, где он впадал во фьорд. ‘Там кто-то есть", - сказал Икс. ‘Смотри!’ Он схватил меня за руку и указал.

В лунном свете я увидел фигуру, пересекающую русло ручья. Он был белым в лунном свете — человеческая фигура, одетая в белое. Он остановился и посмотрел на нас. Затем он снова начал ť двигаться. Он пересек поток и начал подниматься по склону.

‘Кто бы это мог быть?’ Прошептал Дик.

Я мельком увидела алый джемпер и поняла, кто это был. "Открой этот гроб", - рявкнул я Кертису.

Но он не двигался. Мгновение спустя Джилл остановилась лицом к нам. Ее дыхание прерывалось рыданиями от напряжения, а глаза на белом лице были широко раскрыты. На ней был светлый плащ. Он был разорван и испачкан. Ее брюки были мокрыми до колен.

Я шагнул вперед. ‘Тебе не следовало приходить", - сказал я.

Но она смотрела на гроб, косо лежащий на куче рыхлой земли. ‘ Как ты мог? ’ выдохнула она. И она начала неудержимо рыдать.

Я посмотрел на ее порванную одежду и понял, как она, должно быть, спешила сквозь темноту и лунный свет вдоль неровного берега. ‘Я должен был", - грубо ответил я. Затем я повернулся к Кертису. ‘Открой это", - сказал я.

‘Нет", - ответил он. ‘Тебе не следовало делать это без ее разрешения.’

‘Если ты этого не сделаешь, это сделаю я", - сказал я и отобрал у него кирку. Я услышал, как вскрикнула Джилл, когда я опустил острие в щель между верхом и боковинами. Расщепив дерево, я поднял крышку. Он ушел целым и невредимым. Было использовано несколько гвоздей. Я разорвал его своими руками и отбросил назад. Кертис оттащил Джилл в сторону. Ее лицо было спрятано у него на груди, и она рыдала. Очень осторожно я снял белый саван с тела.

Затем я содрогнулся. Тело представляло собой искореженную массу замерзшей крови и плоти. Голова была размозжена, шея сломана, а левая рука раздавлена в кашицу. Я выпрямился. Как я мог определить, погиб Фарнелл случайно или преднамеренно? Тело было настолько разбито и разрушено, что я даже не смог узнать в нем Фарнелла. Он вообще не разложился. Замерзшая земля позаботилась об этом. Просто не осталось ничего, по чему можно было бы его узнать. Лицо было мякотью, а рука … Я внезапно наклонился. Почему эта рука была так сильно избита? Конечно, это могло произойти естественным путем. Он упал с большой высоты. На него могли обрушиться валуны. Но я видел много несчастных случаев — несчастных случаев в шахтах, где людей раздавливало упавшей породой. Вряд ли когда-либо я видел человека, настолько сильно разбитого, как этот. Это было почти так, как если бы тело было намеренно разбито таким образом, чтобы его нельзя было узнать. Эта левая рука. Я поднял сломанный, разорванный член. Разорванная плоть и запекшаяся кровь были жесткими и замороженными. В свете моего фонарика я увидел, что все кости пальцев были раздроблены, а осколки торчали из плоти, как острые зубы. Я осмотрел мизинец. Двух верхних косяков не хватало, точно так же, как не хватало у Фарнелла. Но из разорванного сустава торчало длинное сухожилие.

Внезапный порыв возбуждения охватил меня. Какие еще опознавательные знаки были у Фарнелла? Я не мог вспомнить ни о чем, но наверняка что-то должно быть, какая-то отметина на его теле. Я повернулся к Джилл. ‘Джилл", - сказал я. ‘Есть ли что-нибудь, по чему вы могли бы узнать Джорджа Фарнелла, кроме его лица и мизинца на левой руке?’

Что-то в моем голосе, должно быть, передалось ей, потому что она перестала рыдать и повернула голову ко мне. ‘Почему ты хочешь знать?" - спросила она.

‘Потому что я хочу знать, действительно ли это тело Джорджа Фарнелла’. Я говорил медленно, и когда я закончил, она выпрямилась и подошла к гробу.

Я накинул саван на труп. ‘Нет", - сказал я. ‘Это не очень—то приятное зрелище. Просто скажи мне — сможешь? Есть что-нибудь, по чему я могу его опознать?’

‘Да", - сказала она. Теперь ее голос звучал совершенно отчетливо. ‘У него были следы на подошвах ног. Нацисты однажды поймали его здесь, в Норвегии. Они бьют по подошвам его ног. Но он не захотел говорить, и они освободили его.’

Я посмотрел вниз на гроб. Обе ноги были целы — одна была подвернута там, где была сломана лодыжка, вот и все. Я вытащил окоченевшую правую ногу из гроба и посветил фонариком на подошву стопы. На нем не было опознавательных знаков. Таким был и другой. Я посмотрел на Джилл. Ее глаза блестели от возбуждения. ‘Ты уверен в этом?’ Я спросил.

‘Да. Да, конечно, я уверен. Они были похожи на белые шрамы. Они там?’

‘Нет", - сказал я.

‘И под правой подмышкой был след от пули’.

Я поднял правую руку. Под мышкой не было никаких следов.

Затем я встал и подошел к ней. ‘Джилл", - сказал я. ‘Вы совершенно уверены насчет этих опознавательных знаков?’

‘Да", - ответила она. Она схватила меня за руку. ‘Тогда это не Джордж, не так ли?" Это не может быть Джордж, если там нет этих отметин.’

‘Нет", - сказал я. ‘Это не тело Джорджа Фарнелла. Это чье-то другое тело.’

‘Но — но как он туда попал?’ - Спросил Кертис.

Я посмотрела на него. Жизнь была для него таким простым делом. ‘Этот человек был убит", - сказал я.

‘Но на теле были найдены документы Фарнелла’.

‘Точно", - сказал я и взглянул на Джилл. Ее глаза встретились с моими, и я увидел, что она поняла суть. Я повернулся к Кертису. ‘Тело было изуродовано таким образом, что его можно было бы идентифицировать как принадлежащее Фарнеллу, если бы при нем были найдены необходимые бумаги’.

‘Но почему?" - спросил он.

‘Какая разница, почему?’ Джилл сказала. ‘Он жив. Это все, что имеет значение.’

Я посмотрел на нее и почувствовал глубокую жалость. Это было все, что имело значение, не так ли? На данный момент, возможно. Но позже …

‘Как ты думаешь, куда он мог пойти?" - спросила она.

‘Это мы должны выяснить у Сунде", - сказал я.

‘Солнце?’ На мгновение ее лицо стало пустым, а затем она уставилась на него. ‘ Вы имеете в виду человека, который прыгнул за борт с "кэтчера’...

‘Да", - сказал я. ‘Это был Фарнелл’. Я кивнул на тело у моих ног. ‘Это Шредер’.

‘ Тогда Фарнелл... ’ Кертис осекся.

Я кивнул. ‘Похоже на то", - сказал я. ‘Теперь давай положим тело на место, а потом пойдем и поговорим с Сунде’.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Хижина Сэйтера

Шок от обнаружения того, что тело принадлежало Шредеру и что Фарнелл был жив, казалось, совершенно ошеломил Джилл. Она стояла совершенно неподвижно, с ошеломленным выражением на лице, пока мы ставили гроб на место и засыпали могилу. Замерзшие куски земли застучали по тонкой сосновой крышке с глухим звуком. Мы заменили дерн и маленький деревянный крест с именем Бернта Ольсена на нем, а затем спустились к лодке. Никто не произнес ни слова, пока мы гребли обратно к кораблю. Время от времени я поглядывал на Джилл, сидящую на подносе напротив меня. Ее лицо было застывшим и невыразительным. Мне было интересно, что происходит в ее мин

Хэммонд Иннес

Сигнал тревоги при атаке

Глава первая

ПЛАН МЕСТНОСТИ

Атмосфера в этом месте была удушающей. Воздух был горячим, полным дыма, и лампы, которые только что зажгли, тускло светились. С того места, где мы сидели у входа, редко удавалось разглядеть пивной прилавок в дальнем конце. А между нами и баром было море лиц, блестящих от пота и оживленных, похожих на маски, смутно различимые сквозь клубящийся табачный дым. Это было наше единственное развлечение. Это был Торби в середине августа.

Поначалу это было достаточно захватывающе. Боевая станция в начале Блица была захватывающей. Но всего через неделю пребывания в этом месте волнение поутихло; оно превратилось в напряжение. Неизбежность бетонных взлетно-посадочных полос и кирпичных и бетонных зданий, грохот работающих двигателей и пыль заявили о себе. Пыль и шум — вот что олицетворял Торби. И даже возбуждение от действия не смогло развеять мое чувство депрессии.

Меня угнетали не только пыль и шум. Торби был лучше, чем некоторые станции. Он был построен в 1926 году, и те, кто его планировал, проявили любезность, заасфальтировав дороги травой и посадив деревья. На некоторых стратегических стыках были даже разбиты цветочные клумбы. Видит Бог, я тосковал по свежей зелени сельской местности, но это не помешало мне присоединиться к остальным в праздновании их первого действия. Это была атмосфера этого места. Это было напряженно — напряженное ожидание. Даже за те несколько дней, что я был на сайте, Торби изменился. Франция пала в июне. Люфтваффе как раз пересекали Ла-Манш. Вторжение витало в воздухе. Побережье и аэродромы истребителей почувствовали это больше всего, поскольку они стали линией фронта. Повсюду вокруг дрома возникали заграждения из колючей проволоки. В уязвимых точках спешно рылись траншеи, возводились кирпичные и бетонные доты для прикрытия посадочного поля, а также внешних оборонительных сооружений. На помощь армии были привлечены гражданские лица. Торби был похож на город, готовящийся к осаде. И там была та же атмосфера. Все ждали, ждали с натянутыми нервами.

Эта атмосфера напряженности нигде не была так заметна, как в большой палатке наафи на краю площади. Теперь не было отпуска — даже местного отпуска. Не было никакого расслабления от напряжения ожидания, кроме как прийти сюда, выпить и вспотеть.

Боже! как это было душно! За столом напротив нашего сапер заиграл ‘Типперери’ на губной гармошке. В одно мгновение половина палатки подхватила песню. Почему для наших песен нам пришлось вернуться к прошлой войне? Я с отвращением думал о тех неудачных попытках первых дней — ‘Беги, кролик, беги" и "Мы развесим наше белье на веревке Зейфрида", — когда кто-то тронул меня за руку. Я поднял глаза. Это был Канли Ферл. ‘Что ты пьешь?’ спросил он, наклоняясь через стол, чтобы его услышали.

Я покачал головой. ‘Для меня больше ничего, спасибо’.

‘О, но, мой дорогой, ты просто обязан. У нас их до шестидесяти пяти. Еще один раунд, и у нас будет семьдесят пять. Это будет новый рекорд для отряда.’

Я уставился на ряд бутылок. Пока я был погружен в свои мысли, остальные собрали наш мусор из бутылок и расставили их в колонны по три. Они протянулись от одного конца стола к другому и наложились на следующий.

Кан указал на единственную бутылку коричневого эля, которая стояла впереди. ‘Огги", - сказал он. Он поднялся на ноги, и его стройное тело слегка покачивалось, вы знаете — наш маленький человечек — Огилви. Ты пьешь светлый эль.’

И с этими словами он поднялся по трапу и протиснулся сквозь толпу у бара. Он был высоким, стройным мальчиком, пожалуй, слишком узким в плечах, чтобы быть хорошо сложенным, но грациозным в движениях. Он был актером и очевидным приверженцем Гилгуда. Это, а также тот факт, что он носил шелковый шарф под своей боевой блузой, делали его довольно выдающейся личностью даже в таком разношерстном отряде, как наш.

Он вернулся с десятью бутылками. Когда он раздал их, он сел в кресло напротив меня.

‘Что ж, выпьем за твои знаменитые последние слова, Кан - “Посмотри на эти Бленхеймы!”, ’ сказал сержант Лэнгдон. Он был командиром нашего отделения.

‘Блеминс!’ - воскликнул Микки Джонс. ‘Блемины! Были ли они — черт возьми! Я бы хотел убить каждого чертова Джерри с байнетом. Холодная сталь! это то, чего они хотят. Нищие не могут этого вынести. Холодное оружие, приятель! Они не могут этого вынести, не так ли, Джон? ’ спросил он Лэнгдона и уткнулся лицом в свой стакан. Это был неряшливый маленький человечек с темным круглым лицом, почти без зубов и очень коротко подстриженными каштановыми волосами.

‘Это, конечно, было довольно забавно", - сказал бомбардир Худ. Мы стояли и болтали, и вдруг ты кричишь: “Смотрите!” - драматично раскинув руки. “Это бленхеймы”. И в следующую минуту они переходят в пикирование над Митчетом.’

‘И когда они нырнули — ты слышал, что он сказал, когда они нырнули?’ подключи Микки. ‘Он сказал: “Они собираются приземлиться”. Он сказал это, не так ли, Джон? Тут ты был неправ, приятель. Они, черт возьми, бомбили это место с пикирования.’

‘И тогда ты начал плакать", - сказал Худ. У него хватило такта смягчить остроту своего замечания смехом, но я почувствовал, что это было чересчур, поскольку он пил пиво Kan.

‘Ну, я должен признать, мы тоже думали, что это бленхеймы", - сказал Филип Мьюир. Он был сержантом с другого трехдюймового участка на дальнем конце дрома. Он пришел из одного из дисконтных домов и был намного старше большинства из нас. ‘На них были мои очки. Я знал, что "Юнкерсы-88" похожи на "Бленхеймы", но я никогда не знал, насколько похожи, пока не увидел эти "блайтеры".’

‘Не могу понять, почему у нас не было подходящего сюжета’.

‘Должен сказать, я был уверен, что они настроены враждебно, как только увидел их’. Это от бомбардира Худа.

‘Он всегда прав", - сказал мне Кан театральным шепотом, который разнесся по всему столу.

Худ бросил на него быстрый взгляд. "Что вообще одиннадцать "бленхеймов" могли делать в зоне боевых действий?’ - вызывающе добавил он.

‘Вы могли бы разглядеть маркировку?’ Мьюр спросил Джона Лэнгдона.

‘Да, совершенно очевидно. Я все время был в очках на них.’

‘Очки! Ты мог видеть их невооруженным глазом, приятель. Чертовски большие кресты. Ублюдки!’

‘Полагаю, следующей будет наша очередь’.

‘Я думал, они придут за нами сегодня’.

‘Должно быть, они сбросили все свои бомбы на Митчета’.

Я не мог не подумать, какую историю это вызвало бы в мирное время. И теперь это было бы отклонено в абзаце. Вражеские самолеты наносят бомбовый удар с пикирования по аэродрому в юго-восточных округах. Или, что более вероятно, об этом вообще не было бы упоминания. Это казалось невероятным, когда поднимался такой шум из-за таких вещей, как крушение железной дороги в мирное время. И насколько более зрелищным было это нападение на Митчета!

Мы заняли пост примерно в 16.30. Целью было неизвестное количество вражеских самолетов, приближающихся с юго-запада. Ничего не происходило до пяти часов. Затем внезапно в тихом летнем воздухе послышался мягкий гул двигателей. Было абсолютно безоблачно, и мы осмотрели лазурную чашу неба, ожидая, пока звук не станет громче, пока он не превратится в глухую пульсацию, похожую на биение крови в барабанных перепонках. Это был Кан, который увидел их первым.

Они приближались почти со стороны солнца, и на мгновение один из них блеснул, серебряное пятнышко, слегка накренившись, чтобы сохранить строй.

Они были к востоку от нас, на высоте от пятнадцати до двадцати тысяч футов. Они медленно опускались ниже. Они прошли к северо-востоку от дрома на высоте немногим более десяти тысяч футов. Именно тогда Кан сказал, что это были бленхеймы. Они, безусловно, выглядели так же, с практически таким же сужением передней и задней кромок крыльев. Они продолжили движение мимо Торби в сторону Митчета, продолжая снижаться.

И затем внезапно лидер накренился. Двое других в первом строю последовали его примеру. На секунду действительно показалось, что они кружат, чтобы приземлиться либо в Торби, либо в Митчете. Но ведущий перевернулся прямо на кончик левого крыла, а затем начал падать носом вперед; двое других последовали за ним. И затем один за другим остальные опрокинулись и пошли ко дну. Никто в яме не произнес ни слова. Мы затаили дыхание, ожидая бомб. Это был первый раз, когда я когда-либо видел атаку с пикирования. Падение вниз было неотвратимым, как у хищного ястреба. Не было никакого "ай-ай-ай". Не было видно ни одного из наших истребителей. Это заставило меня почувствовать тошноту. Митчет лежал беззащитный на дне равнины между нами и Северными холмами. Это было убийство.

Вот они идут’, - внезапно сказал бомбардир Худ. Из-под первого самолета каскадом упало несколько бомб, их металл на секунду побелел, когда они отразились на солнце. Почти сразу бомбардировщик и бомбы разделились, когда первый выровнялся, выходя из пикирования. Остальные, казалось, следовали прямо за ним по пятам. Я думал, что трансляция никогда не прекратится. И прежде чем все построение завершило атаку, мой взгляд был прикован к земле. Было туманно от жары. Тем не менее я смог разглядеть ангары Митчет и перекрещивающиеся взлетно-посадочные полосы. И прямо посреди этого в воздух взметнулись огромные фонтаны земли и щебня. Мгновением позже раздался звук — глухие, тяжелые удары, которые, казалось, заставляли землю дрожать у нас под ногами.

Затем кто-то сказал: ‘Они поворачивают в эту сторону’. И, конечно же, они снова выходили из пикирования в строй и кренясь приближались к Торби, все время набирая высоту. На мгновение мое сердце ушло в пятки. И тогда все чувство страха растворилось в волнении действия. Они вернулись прямо над дромом на высоте около десяти тысяч футов. Мое впечатление о том, что произошло, размыто. Я помню оглушительный треск первого выстрела. Меня предупреждали, что трехдюймовка была одним из самых шумных орудий. Но даже в этом случае я не был готов к его громкости. Это было похоже на ад, выпущенный на волю, со вспышкой из дула и пламенем, отброшенным назад вокруг казенника, когда пистолет откинулся назад. Я помню, как передавал гильзу Микки Джонсу, который заряжал. Я помню также, как мельком увидел самолеты, когда они были прямо над головой. У меня сложилось впечатление об идеальном строю, о больших черных крестах на светло-зеленых крыльях и маленьких белых пятнах там, где разрывались наши снаряды. Приказ Лэнгдона ‘Прекратить огонь!’ оставил меня со снарядом в руках и чувством глубочайшего разочарования от того, что мы ничего не уничтожили.

‘Привет, ребята!’ Я поднял глаза. Большая туша Тайни Треворса нависла над столом. ‘Я вижу по эффекту плаца, что все пьют светлый эль. Сколько это — десять? Не хочешь достать их для меня, Микки? У меня было что-то вроде предчувствия, что я должен найти вас всех здесь.’ Треворс был войсковым сержантом-майором и при этом очень популярен. Он был как большой игривый мальчик, и он мог быть очаровательным, когда хотел.

‘Правда, Тайни, я не думаю, что хочу чего-то большего", - сказал Джон Лэнгдон. ‘Я должен вернуться на место’.

‘О нет, ты не должен, Джон. Повод требует выпить. Кроме того, я хочу поболтать с тобой и Филипом.’ Его блуждающий взгляд упал на двух полицейских, стоящих возле бара. ‘А, вот и Элейн. Я обещал, что встречу ее здесь. Я вернусь через секунду. Пусть будет тринадцать, хорошо, Микки?’ Он бросил десять шиллингов на стол перед Микки Джонсом и подошел к бару.

‘Кто у Элейн с собой?" - спросил Филип.

‘Не знаю", - ответил один из старших членов отряда со своего участка. ‘Должно быть, новый. Я раньше ее здесь не видел.’

"На прошлой неделе прибыла новая партия", - сказал другой с того же сайта, названия которого я не знал. ‘На днях я видел, как они проходили через газовую камеру’.

‘Прекрасная сногсшибательница, не так ли", - сказал Микки, поднимаясь на ноги. Это напоминает мне об одной шлюшке, с которой я познакомился в Маргейте на августовских банковских каникулах. У нее были светлые волосы и все такое.’

‘И все", - повторил Мьюир под общий взрыв смеха. ‘Уверен, что у нее было “и”все"?’

‘Кто пойдет со мной, чтобы помочь отнести эти напитки?’

Двое парней поднялись. Я не заметил, кто, поскольку мое внимание было приковано к двум полицейским, разговаривающим с Треворсом. Они оба были очень привлекательны. Та, что пониже, которую я принял за Элейн, поскольку Треворс разговаривал в основном с ней, была маленькой и темноволосой, с довольно круглыми чертами лица и коротким прямым носом. Однако мой взгляд привлек другой. Она была высокой и стройной, с прямыми светлыми волосами, выбивающимися из-под фуражки. В ней было определенное отличие. Движения ее рук, когда она говорила, были выразительными, и хотя ее лицо было слишком длинным, а рот слишком широким для красоты, она, несомненно, была привлекательной.

Треворс кивнул в сторону нашего столика, и они спустились по трапу к нам. Элейн, казалось, знала каждого. ‘Встречай артиллерию, Марион", - сказала она. Некоторых она представляла по фамилиям, но в основном она использовала их христианские имена. Она остановилась передо мной и сказала: ‘Извините, я не знаю вашего имени. Не думаю, что мы встречались раньше.’

‘Хэнсон, - сказал я, - Барри Хэнсон’.

‘Барри Хэнсон", - повторила другая девушка. ‘Вы, случайно, не журналист?’

‘Почему, да. Как ты догадался?’

‘На Земном шаре?’

‘Это верно’.

‘О боже, это маленький мир, не так ли? Я тоже был на Глобусе.’

Я озадаченно уставился на нее. ‘Прости, - сказал я, ‘ но я что-то не припомню, чтобы когда-нибудь видел тебя поблизости’.

‘Нет, я не думаю, что мы когда-либо встречались. Я был в городском офисе. Секретарь Нормана Гейла. Вы, наверное, помните меня как мисс Шелдон. Раньше ты периодически звонил мне, чтобы узнать статистику безработицы в промышленности. Помнишь?’

‘Боже милостивый! ДА. Конечно, я помню. Странно! Ты был всего лишь голосом по телефону, а теперь мы встречаемся в этой дыре. Проходите и садитесь.’

Кан освободил для нее место на скамейке рядом с собой. Она засунула противогаз и жестяную шляпу под стол и сняла кепку. Ее прямые волосы ниспадали практически до плеч. У нее были голубые глаза и манера смотреть прямо на человека, с которым она разговаривала.

Треворс протиснулся мимо меня. ‘Подойди и сядь сюда, Элейн", - сказал он. ‘Я хочу поговорить с этими двумя мальчиками’. Он сел рядом с Филипом Мьюиром. Напитки прибыли и были розданы. Мы с Мэрион Шелдон начали обсуждать статью и различных личностей, с которыми мы оба были знакомы.

‘Забавно, что ты так и не поднялся в офис", - сказала она. ‘Вы были настоящим другом Нормана Гейла, не так ли?’

Я объяснил, что обычно встречал его либо на улице, либо в одном из городских заведений. ‘Я не могу понять, почему ты хотел присоединиться", - сказал я. ‘У тебя была очень хорошая работа и очень интересная. И я должен думать, что Норман был очень хорошим парнем, на которого можно было работать.’

‘Самый лучший’, - улыбнулась она. Мне нравилось, когда она улыбалась. ‘Но городские заметки становились все меньше и меньше. Я начал чувствовать, что не справляюсь со своим весом. Жизнь кажется немного мертвой, когда ты проводишь шесть часов в офисе, а работы всего около часа. И вот так я попал в Военно-воздушные силы.’

‘В чем заключается ваша работа?’ Я спросил.

‘Что ж, мне довольно повезло. Я присоединился всего около шести недель назад, и мне удалось попасть в оперативный отдел. Это действительно очень увлекательно - планировать движение всех этих рейдов. Я пришел сюда около недели назад прямо с учебного курса.’

‘Забавно! Мы оба были здесь примерно в одно и то же время.’ Я как раз собирался спросить ее, как она привыкла к жизни на аэродроме, когда понял, что все остальные замолчали и слушают Треворса.

‘Проблема в том, - говорил он, - что они не знают, как попали в руки агента. Либо агент сам проник в это место, либо кто-то передал ему информацию.’

‘Ну, в это достаточно легко попасть", - сказал Мьюр. ‘Кровавое зрелище, слишком простое. Полиция у главных ворот, кажется, пропускает любого в форме без вопросов.’

‘И все эти рабочие приходят и уходят", - вставил Худ. ‘Любой из них может быть представителем пятой колонны. Если я что-то и знаю о британской организации, то они не были проверены очень тщательно.’

‘Это не только рабочие", - сказал Джон Лэнгдон. ‘С таким же успехом это мог быть кто-то из Служб. Никто не потрудился выяснить, был ли я фашистом или выступал за нацистов, когда вступал в армию. У Германии было семь лет, чтобы подготовиться к этому. Вы можете поставить свою жизнь на то, что их организация пятой колонны не ограничится гражданским населением.’

‘На самом деле, проблема в том, что это может быть любой, у кого есть доступ к ‘дрому", - сказал Треворс. ‘Это может быть кто-то из этого отряда’.

‘Уэстли, например", - сказал Худ. Уэстли никому не нравился, и было известно, что одно время он принадлежал к Б.У.Ф. ‘Он сидел, дрожа, в яме, когда мы начали действовать сегодня днем, как будто он до смерти боялся, что мы что-нибудь обрушим’.

‘В любом случае, завтра Огги собирается прочитать нам всем небольшую лекцию о Британской империи и наших обязанностях солдат короны", - продолжил Треворс. Они проверяют всех рабочих. И всем нам будут выданы специальные пропуска, так что любому неуполномоченному лицу будет не так легко попасть в лагерь.’

‘Что все это значит?’ Я спросил Кана. ‘Я пропустил первую часть’.

‘Разведка обнаружила полный план аэродрома в руках нацистского агента, так говорит Тайни’.

‘Чего бы немцам это понадобилось?’ Я спросил. ‘Я имею в виду, можно подумать, что они давным-давно получили всю рутинную информацию такого рода’.

‘О, но это не так просто, как все это", - указал Кан. Я имею в виду, что все меняется от месяца к месяцу. Считайте, что они намерены сделать аэродромы истребителей своей целью номер один. Они вполне могут. Если бы аэродромы истребителей были парализованы хотя бы на двадцать четыре часа, вторжение было бы успешным. Всего два месяца назад это место оборонялось шестью орудиями Льюиса — двумя из состава королевских ВВС и четырьмя из другого подразделения этой батареи. Теперь здесь находятся наши два трехдюймовых орудия, два мобильных "Бофорса" и один "Испано", совершенно отдельно от всех наземных оборонительных сооружений. Информация обо всех этих новых средствах защиты была бы жизненно важна для успешной атаки на станцию.’

‘Я понимаю’. Это было очевидно, конечно. Каковы бы ни были взгляды Высшего командования два или три месяца назад, я знал, что Министерство авиации никогда не питало иллюзий относительно того, что произойдет, если основные аэродромы истребителей будут остановлены даже на самый короткий период.

Казалось, за столом воцарилась странная тишина после первого всплеска предположений. Думая об этом в свете того, что сказал Кан, я почувствовал неприятное замирание внутри себя. Возможно, это обычный сбор информации немецкой шпионской системой. Но новость о том, что Германии нужны подробные планы наземных оборонительных сооружений, пришла слишком скоро после бомбардировки Митчета, чтобы я мог расценивать это иначе, чем указание на то, что они направляются к аэродромам истребителей, и что мы были в списке.

Думаю, именно тогда я впервые осознал, что Торби - это замкнутое пространство, заключающее нас в тюрьму. С этого места было никуда не деться. Мы были здесь и должны были оставаться здесь, что бы нас ни ожидало.

‘Это ужасная мысль, не так ли?’ - сказала наконец Марион. ‘Я имею в виду идею о том, что им нужны позиции каждого орудия, каждой траншеи и каждого куска колючей проволоки’.

Она криво улыбнулась. ‘Знаешь, когда я здесь работала, ’ сказала она, ‘ мне все это казалось таким интересным. Я был взволнован, увидев взлетающие самолеты. На Таннои прозвучал сигнал о готовности и увеличение скорости в точках рассредоточения. Затем сбор для взлета, двигатели ревут в начале взлетно-посадочной полосы. Мне нравилось видеть, как командир каждого звена из трех опускает руку, подавая сигнал к взлету. Это взволновало меня. Минуту назад они были на земле, а в следующую превратились в уменьшающиеся точки в небе. Через несколько минут они могут вступить в отчаянную схватку в защиту берегов Британии. И было забавно быть в курсе всего происходящего в оперативном отделе., планируя рейды по мере их поступления.’ Она пожала плечами. ‘Теперь я утратила свой девичий трепет. Новинка стерлась, оставив довольно безвкусную картину из пыли, проводов и шума. Я полагаю, отчасти кто-то устал. Но также я начинаю понимать, что противовоздушная оборона - это не большое приключение, а война, такая же жестокая и изматывающая, какой она была в 1914 году — другая, вот и все. Я не получаю удовольствия от того, что сейчас нахожусь в центре событий. Просто примитивная радость от того, что мы помогаем привести наши собственные машины в соприкосновение с врагом.’

‘Ваша реакция на это место, похоже, почти такая же, как у меня", - сказал я. ‘Сначала я подумал, что это захватывающе. Теперь я не уверен, что это не слишком захватывающе.’

‘Я думаю, у тебя там что-то есть’, - сказал Кан, глядя мимо меня на вход в палатку.

Я обернулся. Один из наших парней входил. На нем был поднятый по тревоге противогаз и жестяная шляпа, и он спешил. Он остановился, чтобы вглядеться сквозь дым палатки, а затем направился прямо к нашему столику. ‘Занять пост!’

‘О, черт!" - сказал Треворс.

‘Что-нибудь интересное?’

‘Просто обычные посетители. Сейчас один над головой.’

‘Ну же, парни, выпейте’. Имитация Треворсом девушки—наафи в столовой за ужином вызвала взрыв смеха, когда все вскочили на ноги, торопливо допивая пиво.

Глава вторая

НОЧНОЕ ДЕЙСТВИЕ

Мы вывалились из палатки на площадь. Наступали сумерки. Бараки выделялись черным силуэтом на фоне длинных прожекторов, которые вырисовывали узор на фоне звезд. У некоторых из нас были велосипеды. Мы с Каном бросились бежать. Над головой слышался прерывистый стук канистры. Где-то там, в полутьме ночи, самолет быстро двигался в направлении Лондона. А с севера доносился звук шквала с Темзы, и время от времени мы могли различить похожие на маленькие звездочки разрывы снарядов.

В дальнем конце площади нас подобрала башня "Бофорс", которая высадила нас в нашей стрелковой яме. Мы побежали в хижину и взяли наши стальные шлемы и противогазы. В свете двух фонарей место выглядело голым и безлюдным. Стол был завален остатками ужина, а среди грязных тарелок лежала незаконченная партия в шахматы. Карты все еще лежали на кровати в том виде, в каком они были сданы для игры в бридж. Все было точно так, как было оставлено, когда дежурный отряд вышел на пост.

Снаружи ночь казалась темнее. Прожекторы переместились на север, сгруппировавшись, когда они следовали за пролетом самолета. В их свете яма была видна только как черный круг из мешков с песком с толстым стволом пистолета, направленным в небо. А внутри круга беспокойно двигались фигуры в жестяных шляпах взад и вперед. Когда мы шли к яме, мы встретили Микки Джонса, тяжело дышащего. Ему повезло меньше с подбросом. ‘Некоторым людям просто везет", - сказал он. ‘Кор, я не ‘альф надулся. Бежать со всех ног, черт возьми. А вот и чертов бомбардир Худ, прогуливающийся так хладнокровно, как вам заблагорассудится. Любой бы подумал, что никакой войны не было.’

Когда мы въехали в яму, Джон Лэнгдон, все еще сидя на своем велосипеде, разговаривал с Хелсоном через парапет из мешков с песком. Эрик Хелсон был младшим бомбардиром, отвечающим за дежурное подразделение. ‘Это был Микки, который только что зашел в хижину?’ Лэнгдон спросил нас.

Кан сказал ему, что так оно и было, и Лэнгдон сказал: ‘Тогда все в порядке, Эрик. Это завершает мою отстраненность. Вы, ребята, выходите снова в час, а затем мы заступим на дежурство. Это дает нам по три часа на каждого между отбоем и подготовкой к бою. Вы могли бы объяснить это новое соглашение Худу.’

‘Я сделаю", - сказал Хелсон. ‘И я думаю, что сейчас я лягу спать и получу свои три часа. Ты идешь, Рыжий?’

‘Черт возьми, я такой’. Он был в основном примечателен своими огненно-рыжими волосами, и когда он поднимался с места слоя, он запустил в них большую руку. ‘Не могу вспомнить, когда я в последний раз ложился спать в это время, зная, что могу рассчитывать на три часа непрерывного сна’.

‘Не рассчитывайте на это", - сказал Лэнгдон. ‘Мы можем получить предварительное предупреждение о воздушном налете, или я могу решить, что необходимо вызвать весь отряд’.

‘О, вы бы этого не сделали, сержант’.

‘Я постараюсь этого не делать", - сказал Лэнгдон с усмешкой.

Отряд, который был в боевой готовности, начал отходить. Лэнгдон оглядел яму. ‘А как насчет слоев? Четвуд, тебе лучше быть вторым номером, и Кан, ты можешь занять сторону возвышения. Микки займет свое обычное место четвертого. Это ты, Микки?’ спросил он, когда со стороны хижины появилась фигура. ‘Вы стреляете. Номера боеприпасов Фуллера и Хэнсона. Фуллер, ты передашь патроны Микки. И тебе лучше отвечать за телефон, - добавил он, обращаясь ко мне.

Так началась одна из самых захватывающих ночей в моей жизни. Первые несколько часов все было почти так же, как и каждую вторую ночь с тех пор, как я был в Торби. Было тепло, и мы по очереди дремали в трех шезлонгах. Каждые несколько минут с юго-востока появлялся вражеский самолет. Первым признаком был бы белый крест-накрест прожекторов вдали над темным силуэтом ангаров. Они должны были направить самолет над своим районом и передать его следующей группе. По движению прожекторов вы могли бы проследить за ним прямо с побережья, через Дром и дальше над Лондоном. Это был определенный переулок, который они нашли. Казалось, нигде вдоль него не было тяжелых. Это было похоже на автобусный маршрут.

В основном они летели высоко, и прожекторы беспомощно колебались, не в силах их выделить. Иногда Gun Ops. давал нам сюжеты для них, но чаще нет. Время от времени они сбрасывали сигнальные ракеты. Они, казалось, были не более чем вооруженной разведкой, поскольку они редко сбрасывали бомбы. И по тому, как они сбрасывали сигнальные ракеты, чтобы осветить путь в Лондон, казалось, что опытные пилоты показывали молодежи дорогу внутрь.

На самом деле это было просто совпадением, что их маршрут пролегал прямо над Торби. Но это дало нам всем ощущение, что мы были целью. Когда-то я был совершенно убежден, что мы были за это. Был период относительного затишья, когда небо было странно пустым. Единственные прожекторы, которые были видны, находились далеко на северо-востоке, где постоянный поток рейдеров направлялся в Лондон через устье Темзы.

Затем внезапно Микки сказал: ‘Вот он снова идет — этот ублюдок’.

Вдали на юго-востоке показалась небольшая группа прожекторов. И в тот же момент зазвонил телефон. Я поднял трубку. ‘Вызываю все орудия. Вызываю все орудия. Один, два, три — три? — четыре.’ ‘Четыре", - сказал я. ‘Пять, шесть. Ты сейчас там, Третий?’ Три, ’ произнес чей-то голос. ‘Один враг приближается с юго-востока. Высота десять тысяч футов.’

Я повторил сообщение Лэнгдону. Это звучит более обнадеживающе, ’ сказал он, вставая со своего шезлонга. ‘Все в порядке. Слои включены. Кан и Четвуд сели на свои места. Пистолет развернулся, его дуло было направлено в сторону самолета, как будто оно могло его учуять. Прожекторы приблизились. По мере приближения самолета начинали действовать другие, пока те, что находились по другую сторону долины, тоже не начали действовать, их ослепительно белые лучи высвечивали каждую деталь посадочного поля.

Дуло пистолета медленно поднимается. Мы напрягли зрение вверх, к точке, где сходились все лучи. Вот оно, - внезапно сказал Кан взволнованным голосом. В лучах появилось белое пятнышко. Но он оставался неподвижным, и прожекторы отодвинулись от него. ‘Извините, - сказал он, ‘ это всего лишь звезда’.

Затем звук Танноя нарушил выжидательную тишину. ‘Пожалуйста, внимание! Внимание, пожалуйста! Убедитесь, что все огни выключены. Все огни должны быть немедленно погашены. Вражеские самолеты прямо над головой. Будьте очень осторожны, чтобы не показывать огни. Выключен.’

‘Какова ставка, что они сейчас повернут на траекторию вспышки?" - сказал Фуллер.

‘Я бы не удивился", - ответил Кан. Он повернулся ко мне. “Тебя не было здесь, когда они это сделали, не так ли, Барри? Это было на прошлой неделе. На самом деле они включили его на полную мощность для приближения урагана, когда прямо над головой был Джерри. И как мы испугались! Парень не мог не видеть, что это был ‘дром’.

‘Посмотри на этого глупого ублюдка!" - сказал Микки. Из офицерской столовой, которая находилась на дальней стороне дрома, рядом с нашей другой трехдюймовой ямой, выехала машина. Его фары, хотя и приглушенные, казались белыми на фоне темной громады ангаров. ‘Если бы я был там, я знаю, что бы я сделал. Я бы сказал ему, чтобы он их потушил. И я бы не дал ему больше одного шанса. Если бы он их не потушил, я бы их пристрелил. Я бы все — офицер или ни один чертов офицер. Глупый дурак — подвергающий опасности жизни всех!’

У Микки была фобия на свет. Он был странной смесью храбрости и трусости точно так же, как он был странной смесью великодушия и эгоизма. Ночью в хижине он был совершенным проклятием, пока не погасили свет. Каждую ночь он обходил светомаскировку. Если была малейшая трещина, показывающая, что он доставлял неприятности самому себе, пока она не была заткнута. Было известно, что он даже жаловался на свет, пробивающийся сквозь щели в досках пола сбоку хижины. И если он был на страже, вы не могли войти или выйти из хижины без предупреждения: "Осторожно, этот свет!" произнесено его грубым, довольно агрессивным голосом.

В данном конкретном случае, конечно, его вспышка гнева была более чем оправдана. Едва он закончил говорить, как с другого конца аэродрома мы услышали слабый крик: ‘Погасите огни!’ Они немедленно исчезли, и ни малейшего проблеска не было видно ни в одной части дрома. И все же он был освещен окружающими прожекторами, как будто полной луной. Я чувствовал, что мы должны быть видны на высоте десяти тысяч футов. Я напряженно ждал свиста первой бомбы.

Но ничего не произошло. Самолет прошел немного к западу от нас, сохраняя постоянный курс на Лондон. Ни разу это не было зафиксировано прожекторами.

Четвуд неуклюже поднялся с места рядового. ‘Кто-нибудь хочет сигарету?’ - спросил он.

‘Не вздумай закуривать сигарету, приятель", - сказал Микки. ‘Ты хочешь, чтобы тебя убили? Говорю вам, это чертовски глупо.’

‘О, заткнись, Микки", - огрызнулся Четвуд.

‘Он увидит тебя, приятель, говорю тебе. И не смей так со мной разговаривать, понимаешь? Я не твой слуга, даже если у тебя много наглости. Более того, я старше тебя. Я в армии с начала войны.’

Четвуд проигнорировал его. ‘ Сигарету, Лэнгдон? - спросил я.

‘Нет, спасибо, старина’. Кан не курил, но мы с Фуллером взяли по одной. ‘Будь осторожен’, - пробормотал Микки. ‘Пока тебе везет. Но однажды он увидит тебя и бросит одну прямо в эту чертову яму.’

‘Не будь дураком’. Четвуд говорил довольно вежливо, но по сдержанности в его голосе я мог сказать, что он был на взводе. “Этот перешел границу. И следующий уже прямо на горизонте. Как может какой-нибудь Джерри увидеть сигарету, когда он за много миль отсюда?’

‘Что ж, я тебя предупреждаю. Ты не единственный, кто погибнет, если бомба упадет на эту яму. Иногда хочется подумать о других. Ты за главного, Джон. Вы не должны были этого допускать.’

‘Ну, пока они осторожны, это достаточно безопасно, Микки’.

‘Хорошо, но им лучше быть осторожными. Я не тороплюсь попасть на небеса.’

Четвуд зажег сигарету под складками противогазной накидки. Мы прикурили от его окурка. Это кажется невероятным, но мы действительно были очень осторожны с сигаретами, курили их, сложив ладони чашечкой, даже когда над головой ничего не было. Проблема с легкими подтверждениями заключается в том, что в большинстве случаев вы попадаете прямо в жизненно важную точку. Мы часто завидовали бандитам, которые могли безнаказанно обстреливать самолеты. На воздушном судне — особенно на аэродроме - всегда есть осознание того, что вы можете быть целью. Я уверен, что расшатанные нервы, проявившиеся в тяге к сигаретам и склонности быть резкими друг с другом, были вызваны скорее этим, чем недостатком сна.

После того, как этот самолет пролетел над нами, никто, казалось, не был склонен снова дремать в шезлонге. Я чувствовал себя очень бодрым. Мы все стояли вокруг орудия, напряженно наблюдая за каждой группой прожекторов, когда они провожали самолет за самолетом через дром. Все они, казалось, приближались с юго-востока и направлялись из Лондона через устье Темзы, где обстрел был непрерывным. Несколько раз мы видели, как один из них попадал в лучи прожекторов. Но все они были далеко, и даже в бинокль было видно не более чем крошечное белое пятнышко в центре перекрещивающихся лучей.

Второй из них был совершенно незаметен невооруженным глазом. Но так случилось, что я смотрел на различные скопления прожекторов через очки. ‘Есть один’, - сказал я. Я испытал волнение рыбака, у которого наконец-то клюнуло. Он выходил из-под заграждения на Темзе и летел на юго-восток. Он был нацелен на дом и двигался так быстро, что я почувствовал, что это, должно быть, боец.

Микки был рядом со мной, как только я сообщил об этом. ‘Давай посмотрим, приятель’. Я едва слышал его. Я хотел посмотреть, повернется ли он в нашу сторону. ‘Давай, дай нам бинокли. Другие люди хотят посмотреть, кроме вас.’

‘Через минуту, Микки", - сказал я. ‘Я не хочу это потерять. Он очень слабый.’ Но самолет держал свой курс, и в конце концов я отдал ему очки.

‘Боже, это точно Джерри. Вы можете видеть двойной плавник.’

Это больше, чем я мог, ’ сказал я. ‘Вы едва можете видеть ‘сам самолет’.

‘Ну, в любом случае, это Джерри’.

‘Сколько раз я говорил тебе, Микки, что не у всех вяленых рыб двойные плавники и не каждый самолет с двойными плавниками - Джерри’, - сказал Лэнгдон. ‘Вот, дай мне очки’.

Даже Лэнгдону потребовалось некоторое убеждение, чтобы забрать у него очки. И когда они были у него, Микки пробормотал что-то о сержантах, которым все весело.

‘Ну, и чьи это очки?" - терпеливо спросил Лэнгдон. Несмотря на то, что он был молод для сержанта - ему было всего двадцать два, — он прекрасно понимал, как обращаться с людьми. Неизбежно вашим первым впечатлением было то, что он был вялым. И он был небрежен в вещах, дорогих армейским традициям. У него не было жестких правил. Его сайт часто был довольно неопрятным. Он позволил своим людям огромную вольность. Однако никто, даже Микки, не воспользовался этим. Он был хладнокровен и эффективен во всем, что, по его мнению, имело значение — в том, что привело бы к большей точности стрельбы. Он нравился своим людям, и они без колебаний подчинялись тем командам, которые он отдавал. Он никогда не упрекал мужчину. И все же я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь, даже бомбардир Худ, подвергал сомнению его авторитет. Они повиновались ему, потому что он был прирожденным лидером, а не только потому, что у него было три нашивки.

Столкнувшись с терпимой дружелюбной улыбкой Лэнгдона, вся драчливость Микки исчезла в ответной усмешке. ‘Я знаю, приятель. Я знаю. Они твои, не так ли. В любом случае, я увидел все, что хотел, об этой чертовой штуковине.’

Некоторое время мы стояли, наблюдая за скоплением прожекторов, движущихся на юго-восток. ‘Кор, обожаю старое железо, я бы хотел попробовать его, а ты, приятель?’ Микки спросил меня.

‘Да, я бы так и сделал", - сказал я. ‘Я бы хотел отправить его разбившимся на землю. Забавно, как война меняет мировоззрение. Человек приобретает менталитет войны. Я никогда не думал, что полиция наслаждается убийствами. И все же я здесь, желая всем сердцем убить трех человек. Я полагаю, что человек развивает менталитет охотника. Все, о чем думаешь, это волнение от погони. Никто не думает о бедняге лисе. И все же внутри этого самолета находятся три человеческих существа, почти такие же, как вы или я. Вероятно, никто из них не хотел войны. Они прибыли, просто выполняя приказ. Вокруг них повсюду рвутся снаряды . Вероятно, в кабине пилота запахло горелым кордитом. Они все, вероятно, чувствуют себя довольно напуганными.’

Я говорил больше сам с собой, чем с Микки, поскольку на самом деле не верил, что он поймет, о чем я говорю. И когда он заговорил, я понял, что это не так. Конечно, они хотели этой войны. Расстреливать из пулеметов женщин и детей, это то, что им нравится. Трусы! Посмотрите, как они убегают из-под заградительного огня. Они не выдержат этого, приятель, говорю тебе. ’ Затем внезапно он бросил на меня косой взгляд. ‘Это ублюдочный вид войны’, - сказал он. ‘Холодная сталь, вот что мне нравится. Я не обращаю на них внимания, когда мы в них стреляем. Но я не могу смириться с тем, что они просто приходят и ничего не делают . Пехота — вот к кому я хотел присоединиться. Ты знал, что я вызвался добровольцем в "Баффс"? Но они сказали, что вакансии нет. Мне пришлось бы ждать месяц. И я не мог ждать — прямо, я не мог. Я хотел добраться до них прямо сейчас. Они сказали, что я могу отправиться прямиком в Р.А. Вот так я и попал в эту чертову организацию.’

Он колебался, наблюдая за мной краешками глаз. Я ничего не сказал. ‘Ты думаешь, я глупый насчет огней и всего остального, не так ли? Ты думаешь, я трус, потому что я надеваю противогаз и жестяную шапочку, когда вокруг толпятся придурки. Ну, я не такой, видишь. Дайте мне байнет, и я бы переборщил с лучшими из них и никогда бы не подумал о том, что меня могут убить. Но я не могу выносить это бездействие. Это место сводит меня с ума.’

‘Я понимаю", - сказал я. ‘Я здесь недавно, но атмосфера этого места слишком напряженная, чтобы быть приятной’.

‘Помните, когда это формирование появилось в среду? Я был напуган до смерти, приятель, говорю тебе. Казалось, они заполнили все небо. Казалось, что они не могли промахнуться. А потом мы начали стрелять в них и сказали: "Я ни капельки не испугался, не так ли?" И когда я ничего не прокомментировал, он сказал: ‘Забавно! Я могу поговорить с тобой.’

‘Я знаю, что ты чувствуешь", - сказал я. ‘Это не трусость. Это разочарование. Я сам чувствую то же самое, но это проявляется по-другому.’

‘Боже! Я бы все отдал, чтобы выбраться из этого места. Я бы хотел поехать в Египет. В Египте будут бои — настоящие бои. Рукопашный бой, приятель — вот способ сражаться. Не такой.’

‘Уже почти час", - сказал Лэнгдон. ‘Ты пойдешь и разбудишь остальных, Фуллер?’

Едва Фуллер покинул яму, как Четвуд внезапно сказал: ‘Взгляни на ту группу прожекторов далеко на севере, Джон. Похоже на "самолет’.

Лэнгдон повернулся и приложил очки к глазам. ‘Клянусь Богом! Ты прав, Чет, - сказал он. ‘И он движется в эту сторону’.

Я проследил направление, в котором были направлены его очки. Перекрещивающиеся лучи прожекторов были совершенно отчетливо видны за холмами. И в центре этого я увидел — или подумал, что увидел — пятнышко света. Я не мог быть уверен. Ваши глаза играют с вами забавные шутки после того, как вы некоторое время напрягали их в темноте. Только что он был там, а в следующую минуту его уже не было. Но прожекторы неуклонно приближались, и я мог видеть маленькие точки разрывов снарядов очень близко к центру перекрещивающегося креста.

Вскоре заработали прожекторы на гребне холмов, и не было никаких сомнений в том, что там использовали самолет в лучах. Теперь это было хорошо видно невооруженным глазом и с каждой секундой становилось все отчетливее.

‘Это всего около восьми тысяч футов и, кажется, опускается все ниже", - сказал Лэнгдон. ‘Я должен сказать, что он был сбит’. Мы наблюдали за ним, затаив дыхание, ожидая, что в любой момент он изменит курс. Но оно продолжало приближаться прямо к Торби. ‘Я думаю, ’ медленно произнес Лэнгдон, ‘ мы собираемся увидеть некоторые действия’.

Его голос был очень холодным и спокойным по сравнению с моим собственным волнением. Я помню, как подумал, каким молодым и мальчишеским он выглядел, стоя там, в своей жестяной шляпе, сдвинутой на затылок, и пристально глядя на самолет. Теперь не было "ай-ай-ай". Но прожекторы удерживали его, и в тихом ночном воздухе слабо слышался гул его двигателей. Теперь я мог разглядеть его очертания, широкий размах крыльев, весь серебристый в ослепительных лучах.

‘Хорошо, надевайте слои", - сказал Лэнгдон. ‘Зарядить взрыватель номер девять!’ Я передал гильзу Микки. Он опустил затвор и загнал его до упора рукой в перчатке. Затвор с лязгом поднялся. ‘Настроен на полуавтоматический режим’.

Фуллер прибежал обратно в яму. Самолет был на высоте около 5000 футов и все еще направлялся прямо на нас. Дежурные доложили: ‘Вперед, вперед!’ Лэнгдон ждал. Пульсация двигателей разносится по воздуху.

Внезапно раздался его приказ: ‘Огонь!’

Вспышка пламени, и яма содрогнулась от шума взрыва. Я обнаружил, что у меня в руках еще один патрон. Я придержал его, чтобы Микки протаранил дом. Ружье грохнуло. Фуллер предложил еще один раунд. У меня было смутное впечатление того яркого пятна в центре прожектора; вспышки наших собственных снарядов и снарядов других трехдюймовок, разрывающихся справа от него. А затем все, казалось, развалилось в воздухе. Я стоял ошеломленный, держа в руках наготове следующий снаряд. Левое крыло смялось, а нос опустился, так что мы могли видеть большое двойное киль Дорнье. И затем он начал падать, крыло отклонилось назад и отделилось от остальной части самолета.

‘Боже мой!" - воскликнул Кан. ‘Он спускается. О, Боже мой! Это слишком волнующе.’

Он упал очень быстро. И по мере того, как он падал, он становился намного больше, так что я внезапно понял, что он приближается прямо к краю дрома. Я на мгновение увидел большой черный крест на его единственном оставшемся крыле. Затем он упал на землю. Один прожектор следовал за ним прямо вниз, так что мы действительно увидели, как нос самолета врезался в землю среди кустов к северу от дрома. Хвостовое оперение отломилось при ударе, и весь самолет, казалось, смялся. Мгновением позже раздался звук удара. Это был глухой удар, смешанный с шумом раздираемого металла. Я помню, как был удивлен, что звук падения раздался после того, как ‘самолет ударился о землю. В нем было что-то почти сверхъестественное, как будто он заговорил после того, как был мертв. Впоследствии я много раз замечал это очевидное явление, и, хотя я знал, что это вполне естественно, поскольку звук распространяется медленнее, чем зрение, это всегда меня удивляло. В этом было что-то довольно ужасное. Я был одной из тех вещей, которые всегда вызывали у меня тошноту внутри.

Как только самолет потерпел крушение, прожектор качнулся вверх. Какое-то время я не мог видеть никаких признаков самолета, хотя свет прожекторов достаточно четко высвечивал край дрома. Затем внезапно я увидел точку света. Она росла. А затем его выбросило наружу оранжевой вспышкой. Огромный зонт пламени взметнулся вверх на высоту нескольких сотен футов. И когда он исчез, свет от пылающих обломков показал идеальное кольцо дыма, медленно поднимающееся к небу.

‘Боже! Это ужасно!’ Кан встал, и его худое эстетичное лицо исказилось, как будто он сам был среди пылающих обломков.

‘Что вы имеете в виду — ужасно?" - потребовал ответа Микки.

Они такие же люди, как и мы, ’ ответил Кан, крепко сжав руки, словно в молитве, и зачарованно уставившись на пламя.

‘Кровавые убийцы — вот кто они, приятель, говорю тебе. Не стоит тратить сочувствие на этих ублюдков.’

‘Смотрите!’ - крикнул Фуллер, указывая вверх, в лучи прожекторов. ‘Это парашют. Их двое.’

Наш взгляд переместился с обломков на точку в свете прожекторов, где два белых шелковых зонтика лениво покачивались над землей. Можно было видеть людей, свисающих с парашютов, как будто удерживаемых там волшебством.

‘Кто получил это — мы или другой сайт”?’ Это был бомбардир

Он все еще был только наполовину одет. Остальная часть его отряда, на разных стадиях раздевания, выходила за ним.

‘Мы сделали", - быстро ответил Микки. И это был чертовски хороший выстрел, скажу я вам.

‘Было невозможно сказать", - сказал Лэнгдон. Пистолет Филипа был в действии. Я видел две очереди. Один был далеко справа, а другой, казалось, совсем рядом с его левым концом крыла. Было совершенно невозможно сказать, который из них был нашим. Чертовски удачный выстрел в любом случае.’

В этот момент к оружейной яме подъехал военный фургон, и Тайни Треворс вышел с широкой ухмылкой на лице. ‘Поздравляю, Джонни", - сказал он. ‘Чертовски хорошая стрельба’.

‘Ну вот, я же тебе говорил", - сказал Микки.

‘Это был наш выстрел, не так ли?" - спросил Лэнгдон.

‘Я не думаю, что в этом есть какие-либо сомнения. Хотя, конечно, Сайт номер один вполне убежден, что они его сбили. Но первый выстрел Филипа был определенно справа. Он поджигал двенадцатый предохранитель, и у него так и не было времени его поменять. Ваш первый выстрел был определенно коротким. Ты не сменил предохранитель, не так ли?’

‘Нет. Мы выпустили три пули с девятого предохранителя.’

‘Тогда это, должно быть, был твой. Джерри врезался прямо в это.’ Он оглядел яму. ‘Ваше второе отделение должно принять командование, не так ли? Хорошо, тогда остальные могут забираться в фургон, а мы пойдем и посмотрим на хорошую работу.’

Нам не требовалось второго приглашения. Мы были взволнованы, как кучка школьников. Мы перелезли через парапет из мешков с песком и забрались в заднюю часть фургона, все говорили одновременно. Когда мы добрались до северной оконечности дрома, обломки все еще горели. Несколько кустов загорелись, усиливая пламя. Охрана наземной обороны уже прибыла, но из-за сильной жары было невозможно подойти ближе, чем на пятьдесят ярдов. Это ударило в лицо, как если бы ты стоял перед открытой дверцей доменной печи. Все беспомощно стояли вокруг, их лица покраснели от зарева, а глаза были заворожены пламенем. Самолет был просто искореженной массой стального каркаса, который выделялся черным на фоне пламени, за исключением некоторых мест, где сталь была белой от жара и превращалась в расплавленный металл.

Казалось невероятным, что несколько минут назад эта масса извивающейся стали обладала собственной силой и волей и гордо летела по ночному небу. Я не мог поверить, что превращение прекрасного смертоносного оружия современной войны в этот уродливый беспорядок произошло исключительно из—за нас шестерых - шести обычных мужчин, вооруженных оружием.

Раздался внезапный крик, и взгляды всех поднялись к небу. Почти прямо над нами парашют отсвечивал тускло-оранжевым светом. Он медленно снижался, бесшумно дрейфуя в неподвижном воздухе. Мы наблюдали за этим в тишине. Единственным звуком был рев и потрескивание пламени. Вскоре он опустился достаточно низко, чтобы мы могли разглядеть лицо человека, который свисал с него, мягко раскачиваясь взад и вперед на тонких шнурах. Его лицо ничего не выражало. Это было похоже на маску. Это казалось символом массового производства, и я сразу подумал об ордах, которые хлынули по Европе. Были ли у всех этих мужчин, которые гуськом спускались по Елисейским полям, одинаковые невыразительные черты лица? Было ли это лицом новой Германии — Гитлеровской Германии?

Удивительно, сколько времени ему потребовалось, чтобы достичь земли. И все же, когда он ударился о асфальт на краю дрома, казалось, что он падает ужасно быстро. Ему удалось приземлиться ногами вперед, и он попытался смягчить падение, перекатившись. Но на расстоянии почти в сто ярдов глухой удар его тела о асфальт был тошнотворно громким.

Мы все побежали к тому месту, где он упал. Я был одним из первых, кто подбежал к нему, когда он, пошатываясь, поднялся на ноги, его лицо было белым и искаженным от боли. Он не пытался дотянуться до револьвера за поясом или поднять руки в знак капитуляции. Он ничего не сделал. Он ничего не мог поделать.

Одна рука безвольно свисала с плеча, и он постоянно покачивался, как будто в любой момент мог упасть. Но он продолжал стоять на ногах, и его лицо больше не было бесстрастным. Ненависть и унижение боролись за овладение его чертами.

Гвардеец выхватил револьвер у него из-за пояса. Немец заставил себя сосредоточиться. ‘Wo ist ein Offizier?’ Он сорвался. На его лице были горечь и презрение, которые несли на себе печать прусского юнкерского сословия. ‘Ich verlange den meinem Rang gebuhrenden Respekt.’

Никто из остальных не понял, что он сказал. Я быстро огляделся. В поле зрения не было ни одного офицера. Толпа людей, в основном солдат, была зажата в кольцо. ‘Ich fcedavere, es ist noch kein Offizier gekommen,’ I said. Я провел несколько месяцев в нашем офисе в Берлине и довольно хорошо знал язык. ‘Значит, ему нужен офицер, не так ли?’ - спросил шотландский охранник с кислым морщинистым лицом. ‘У тебя крепкие нервы, парень. Вы не проявили милосердия к женщинам и детям на другой стороне. Вы не проявили милосердия к нам на пляжах Дюнкерка. И все же, как только вы падаете, вы начинаете звать офицера.’

Зрелища, которые видели эти люди, - бомбардировки и расстрел из пулеметов охваченных ужасом беженцев в Бельгии и Франции, - оставили свой след.

Немец не дрогнул перед лицом враждебного круга людей. Он стоял, напряженно выпрямившись, с застывшим лицом. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати. У него были ухоженные светлые волосы, и его самой заметной чертой была очень квадратная челюсть, которая придавала ему угрюмый вид. На его летном костюме был ряд лент.

Он обвел взглядом лица собравшихся. ‘Вы сбили меня", - сказал он, говоря по-немецки. ‘Но теперь это не займет много времени. Скоро вы рухнете, как трусливые французы.’

‘Вы никогда не сможете успешно вторгнуться в эту страну", - ответил я, также по-немецки.

Он посмотрел на меня. Я думаю, он был слишком ошеломлен шоком, чтобы осознавать, что он говорил. ‘Вы, англичане! Ты так слеп. Все спланировано. День назначен. И в этот день у вас отберут ваши истребители, и вы останетесь беззащитными перед отважной мощью люфтваффе.’

Полагаю, я, должно быть, посмотрел на него довольно глупо. Но это так напоминало наш разговор в Наафи тем вечером. Через просвет в окружающей толпе я увидел, как большая машина королевских ВВС затормозила. Командир Торби и еще несколько человек вышли, включая офицера наземной обороны. Я быстро сказал: ‘Я тебе не верю. Это невозможно.’

‘У маршала Геринга есть план", - сказал он горячо. ‘Мы добьемся успеха с Англией точно так же, как мы преуспели с другими плутократическими нациями. Вы не понимаете сообразительности наших лидеров. Торби и другие ваши истребительные станции падут вот так. ’ Он щелкнул пальцами.

‘Вы не можете ничего знать о планах Геринга", - сказал я. ‘Ты так говоришь, потому что боишься’.

‘Я не боюсь, и я не лжец’. На его белых щеках выступили два гневных пятна. ‘Вы говорите, что я ничего не знаю о планах маршала. Я знаю, что в пятницу Торби подвергнется массированной атаке наших пикирующих бомбардировщиков. В пятницу вы не будете считать меня лжецом. И когда— ‘ Он внезапно замолчал, и мне показалось, что я увидела удивление, смешанное со страхом в его серо-голубых глазах, хотя его лицо оставалось таким же деревянным, как всегда.

Я обернулся и увидел командира крыла Уин тона прямо за моей спиной. Но взгляд немецкого пилота был прикован не к командиру, а к мистеру Вейлу, станционному библиотекарю. Рот мужчины, казалось, закрылся, как зажим, и он больше ничего не сказал. Последнее, что я видел его, было, когда двое охранников уводили его к машине командира. Казалось, он внезапно впал в уныние и устал, потому что он шел, пошатываясь, опустив голову, и каждое его движение выдавало вялость, в которую я с трудом мог поверить, вызванную исключительно реакцией.

Глава третья

ВНЕ ЗОНЫ ДОСЯГАЕМОСТИ

Майор Коминс, офицер наземной обороны, выделил отряд охраны, чтобы держать людей в сотне ярдов от горящих обломков. Не было предпринято никаких попыток потушить пламя. Власти опасались, что там могут быть неразорвавшиеся бомбы. Остальная часть нашего отряда переместилась к ближайшей точке, с которой они могли наблюдать за зрелищем, которая была краем проезжей части, которая огибала посадочное поле. Пламя, казалось, зачаровало их. Подсознательно их реакция на это была такой же, как у меня, — изумление от того, что они были ответственны за это. Командир крыла Уинтон и майор Коминс поговорили с Треворсом и Лэнгдоном перед их отлетом и поздравили их с успехом отряда.

Но хотя я стоял вместе с остальными и смотрел, как пламя пожирает массу искореженной стали, я едва осознавал то, что видел. И когда второго немца вывели на проезжую часть, чтобы он подождал машину, я только заметил, что он был очень молод, что его лицо было закрыто капюшоном из-за большого пореза на лбу, и что он плакал — сильные неконтролируемые рыдания, которые, казалось, сотрясали его маленькое тело. Я не мог столпиться вокруг, как другие, чтобы поглазеть на него в его мальчишеском страдании. Мой разум был занят моей собственной проблемой.

Штурман, должно быть, застрял в "самолете", как, я слышал, сказал Треворс, когда машина королевских ВВС увезла мальчика. ‘Было замечено, что упали только двое’.

‘Возможно, его парашют не раскрылся", - сказал сержант охраны.

‘Возможно", - согласился Треворс. ‘В таком случае его тело найдут утром. Бедняга!’

"Что вы имеете в виду — бедняга?" Если бы вы видели то, что я видел во Франции, вы бы не говорили "бедняга"!’

Я пропустил остальную часть разговора. Я пытался выяснить, действительно ли пилот, с которым я разговаривал, что-то знал или он просто блефовал, когда говорил о плане. Было так трудно быть уверенным с человеком в его состоянии. Я попытался поставить себя на его место и подумать, что я должен был чувствовать, и что я должен был сделать, если бы у меня были его подготовка и опыт.

Очевидно, он был огорчен потерей своего самолета. Я чувствовал, что пилот должен испытывать к своей машине хотя бы часть привязанности, которую капитан испытывает к своему кораблю. Он хотел бы нанести ответный удар людям, которые превратили его из крылатого существа, полного жизни и красоты, в пылающие обломки. Я вспомнил круг враждебных лиц, видневшихся в свете пламени. Он мог нанести ответный удар только одним способом, и это было путем запугивания их. Я мог говорить по-немецки, и поэтому именно через меня ему пришлось нанести ответный удар.

И все же, что заставило его сказать мне, что у них был план получения контроля над британскими аэродромами истребителей? Что заставило его дать мне такую конкретную информацию о нападении на Торби? Это была просто бравада?

Казалось маловероятным, что простой пилот мог знать о плане захвата наших баз истребителей. Такой план по очевидным причинам держался бы в строжайшем секрете и был бы известен только высшим офицерам люфтваффе. Но, конечно, возможно, что слух о существовании такого плана проник в столовую. Или это может быть просто принятие желаемого за действительное. Очевидно, было крайне желательно, чтобы истребительная оборона этой страны была парализована, если вторжение должно было увенчаться успехом. По этой причине немецкие летчики, возможно, пришли к выводу, что у их верховного командования был план достижения этой цели. С другой стороны, он, возможно, просто подумал, что у них должен быть такой план, и в момент горечи представил его как факт в надежде, что это поможет преодолеть состояние страха, в которое, как он почти наверняка вообразил, британцы были повержены крахом Франции.

И все же он казался таким уверенным в себе, таким определенным.

И был ли он действительно в состоянии придумать идею плана, если он не знал, что таковой существует? Все это было очень сложно.

Его заявление о том, что Торби должен был подвергнуться бомбардировке с пикирования в пятницу, было понятным. Пилот мог бы довольно легко узнать дату, в которую должна была быть атакована определенная цель. И я вполне мог понять, как он использовал эту информацию, чтобы придать убедительности заявлению, которое не соответствовало действительности. Если бы я сообщил о разговоре — а я знал, что мне придется это сделать, — власти вполне могли бы скептически отнестись к идее секретного плана. Но если бы его предсказание о налете на Торби оказалось точным, это придало бы значительный вес его первому заявлению.

Но были две вещи, которые озадачили меня. Во-первых, что ему следовало растратить свою браваду на простого стрелка. Он, должно быть, знал, что очень скоро его допросит офицер разведки. Конечно, это было бы время обнародовать его информацию, если бы это имело максимальный эффект? Второй был, почему он закрылся от меня в тот момент, когда увидел Вейла? Я мог бы понять это, если бы это был Командир, который заставил его остановиться на середине предложения. Но Вейл — человек в гражданской одежде! Это казалось довольно необычным — почти как если бы он знал библиотекаря.

В конце концов я отказался от этого. Мой мозг достиг состояния, когда для меня было невозможно аргументировать свой путь к решению тем или иным способом. Казалось, так много свидетельств того, что идея подбросить информацию о плане в мой разум была продиктована инстинктом мести, и все же так много свидетельств того, что это вырвалось в горечи момента, когда он был слишком ошеломлен, чтобы контролировать свой язык.

Я пробрался туда, где Тайни Треворс разговаривал с Огилви, который только что прибыл на место происшествия. Я ждал. Наконец Огилви подошел поговорить с офицером охраны. Треворс обернулся и увидел меня. ‘Привет, Хэнсон", - сказал он. ‘Вы недолго ждали, чтобы получить свой первый‘самолет. Я хотел кое о чем с тобой поговорить. О, да.

Ты разговаривал по-немецки с тем пилотом. Что он хотел сказать?’

‘Ну, я как раз собирался поговорить с вами об этом", - сказал я. И я передал ему суть разговора.

‘Я думаю, вам лучше повидаться с мистером Огилви", - сказал он. ‘Возможно, в этом ничего нет, но, как вы говорите, мужчина был изрядно потрясен. Хотя я не могу поверить, что пилот мог располагать информацией такого рода.’ Он посмотрел на группу офицеров, к которым присоединился Огилви. ‘Побудь здесь немного, и когда Малыш освободится, я возьму тебя — Лучше поймай его сейчас’. Я последовал за ним вдоль края проезжей части, и мы перехватили Огилви как раз в тот момент, когда он садился в машину офицера охраны.

‘Одну минуту, сэр", - сказал Треворс. "У Хэнсона есть кое-какая информация, которая кажется интересной’.

Огилви остановился, поставив одну ногу на подножку. ‘Ну, что это?" - потребовал он своим резким отрывистым голосом.

Это был человек небольшого роста, склонный к полноте, с круглым, неинтересным лицом и очками в роговой оправе. Ему не хватало природного умения командовать людьми. И вместо этого он напустил на себя отчужденный вид. Это не сделало его популярным. Я думаю, что до войны он занимался страховым бизнесом. В любом случае, он не был продуктом O.C.T.U., но получил свои комиссионные на Территории. Возможно, было неудачно, что он командовал подразделением, в котором большинство старших сержантов были его социальными начальниками. Это неизбежно привело к тому, что его достоинство было ущемлено до такой степени , что это было неестественно. Его отрывистая манера, которая, я уверен, не была для него естественной, стала заметным результатом.

Я передал ему отчет о моем разговоре с немцем. Но когда я перешел к своим взглядам на достоверность информации, он оборвал меня. ‘Вполне. Я понимаю. Я передам вашу информацию соответствующим органам. Спокойной ночи, сержант-майор.’ И с этими словами он забрался в машину и покинул нас.

Я смотрел, как исчезает машина, с чувством, что ответственность за доведение разговора до сведения людей, которые знали бы, как оценить его ценность, все еще лежит на времени. Соответствующими органами, на которые ссылался Огилви, вероятно, были К.О. Торби или офицер разведки, прикрепленный к станции. В надлежащее время отчет по этому вопросу поступит в Министерство авиации. Но, по всей вероятности, это было бы частью обычных отчетов и было бы подшито, даже не доведенное до сведения тех вышестоящих должностных лиц, которые были лучше способны оценить его важность. С другой стороны, я знал помощника директора отдела прессы Министерства авиации, и я чувствовал, что должен оказать ему честь, сообщив подробности беседы.

Я упомянул об этом Треворсу. Но он сказал: "Ради Бога, не делай этого. Вы только навлечете на себя неприятности. Теперь вы в армии, а в армии есть формальности, которые необходимо учитывать. Любой отчет должен проходить через нашего офицера, а оттуда через батарею и полк в бригаду. Вы не можете направиться прямо к истоку фонтана.’

‘Полагаю, ты прав", - сказал я. ‘Но если в этой идее плана что-то есть, то это жизненно важно’.

‘Если в этом что-то есть, то, без сомнения, Разведке все об этом известно", - ответил он. ‘В любом случае, ответственность больше не на тебе’.

Но я так не чувствовал. Как журналист, я слишком часто сталкивался с волокитой, чтобы не испытывать некоторых опасений относительно того, что произойдет с моей информацией при ее прохождении по официальным каналам. Моей главной заботой, когда я тем утром лежал без сна в постели, было решить, действительно ли немецкий пилот что-то знал и проговорился сгоряча. Но чем больше я думал об этом, тем более неуверенным я был. И если я был не уверен, я знал, что кто бы ни был ответственен за сообщение о проблеме в Министерство авиации , он не будет склонен придавать этому большое значение. Все зависело от результата осмотра заключенного.

С этим знанием я заснул, смертельно уставший. Мы снова выступили в четыре, очень уставший отряд. События ночи казались сном. Но на северной оконечности дрома сгоревшие обломки самолета стояли как памятник нашему достижению. Нас сменили в семь, но вместо того, чтобы пойти в столовую на завтрак, большинство из нас сразу отправились спать. Следующее, что я помню, это то, что меня разбудил звук двигателей, набирающих обороты в точке рассредоточения возле нашей хижины. Шум был потрясающий, и вибрация заставила мою кровать трястись.

Я слышал, как кто-то сказал: "Звучит так, как будто раздается хлопок’. Я не открывал глаза. Но едва я повернулся на другой бок, как в мой сон ворвался "Танной". ‘Пожалуйста, внимание! Внимание, пожалуйста! Эскадрилья "Тигр" готовится к схватке! Эскадрилья "Тигр" готовится к схватке! К бою! К бою! Выключен.’

‘Хорошо, мы подойдем тихо", - услышал я слова Четвуда. ‘Нет мира нечестивым.’ Его кровать скрипнула, когда он встал.

Я ждал, не желая просыпаться, но мои нервы полностью проснулись. Двигатели взревели, когда самолеты покинули точку разгона и направились к взлетно-посадочной полосе. Я ждала, страшась неизбежного топота ног, который означал бы покинуть комфорт моей кровати. Он раздался почти мгновенно — звук бегущих ног, распахивающаяся дверь и крик Занять пост!’

Мои конечности отреагировали автоматически. Но мои глаза все еще были плотно закрыты, когда я вслепую потянулась за своей боевой блузой. ‘В чем заговор?’ Я слышал, как кто-то спросил. Двадцать вражеских самолетов на юго-востоке, летят на северо-запад на высоте двадцати пяти тысяч футов", - был ответ.

Я открыла глаза, нащупывая под кроватью свои парусиновые туфли. Солнечный свет проникал в затемненную хижину сквозь щели в затемненных занавесках. Снаружи я увидел чистое голубое небо и дымку над землей. Уже начинало потеплеть, поскольку воздух был очень неподвижен. Когда я добрался до ямы, последний рейс как раз взлетал. Ведущая тройка уже исчезала в тумане, летя на юго-восток и круто набирая высоту.

‘Пожалуйста, внимание! Внимание, пожалуйста! Предварительное предупреждение о воздушном налете! Предварительное предупреждение о воздушном налете!’

‘Многовато, тебе не кажется", - сказал Кан. ‘Я имею в виду, что сейчас слишком раннее утро для такого рода вещей’.

‘Забавно, что он всегда приходит во время еды", - сказал Хелсон. ‘Вчера он пропустил завтрак, но пришел на ланч и чай’.

‘Все это часть войны нервов", - сказал Лэнгдон.

‘Что это там, наверху?’ Вытянутая рука Микки указывала высоко на восток. Самолет на секунду блеснул на солнце. Лэнгдон поднял свои очки.

Но это была всего лишь наша собственная эскадрилья "Харрикейн", кружившая вокруг. Мы не видели никаких признаков врага и, в конце концов, Gun Ops. сообщили, что налет был рассеян. Таннои передал сигнал ‘Все чисто", но прошло какое-то время, прежде чем нам разрешили отступить. Когда мы были, было уже больше девяти, и наш отряд был на дежурстве.

Я должен объяснить, что в течение всего дня мы в то время работали в двухчасовые смены — исключением был первый период, который длился три часа. Идея такого постоянного укомплектования состояла, конечно, в том, чтобы защититься от внезапного нападения. При наличии двенадцати человек на месте и без увольнительных можно было иметь по шесть человек в каждом отряде, что было вполне достаточным для укомплектования. В течение дня, однако, те, кто не был на дежурстве, должны были встать, как только была дана команда "Занять пост". Но ночью мы дежурили только по тревоге. С тех пор, как я был на месте, ночные тревоги были довольно постоянными. Отсюда и новая договоренность, согласно которой дежурное отделение дежурило только по ночной тревоге, если не было предварительного предупреждения о воздушном налете или командир отделения не считал это необходимым.

Другое отделение отправилось завтракать. Поскольку сами мы ничего не ели, некоторые из нас приготовили шоколад. Что касается меня, то я не был голоден. Мой сон, который, хотя и длился всего три с половиной часа, был самым долгим с тех пор, как я был на сайте, казалось, только еще больше утомил меня. Более того, мой разум снова был занят воспоминанием о моем разговоре с немецким пилотом ранним утром.

В приятном солнечном тепле его слова казались гораздо менее важными. И все же я внезапно вспомнил, что Треворс сказал нам в Наафи. Была ли какая-то связь между попыткой получить план наземной обороны станции и идеей о том, что у немцев был план обездвиживания всех наших аэродромов истребителей? Все это казалось очень мелодраматичным. Но я вспомнил истории о прошлой войне. Война была мелодраматичной. А немец увлекался мелодрамой. Вся история прихода нацистов к власти была самой грубой мелодрамой. Мы не привыкли к этому в Англии. Но на Континенте мелодрама стала обычным делом.

Зазвонил телефон. Лэнгдон снял трубку. Как только он положил трубку, он повернулся ко мне. ‘Вы должны немедленно явиться в комнату санитаров. Вас хочет видеть мистер Огилви. ’Это вернуло меня в мои школьные годы — директор хочет видеть вас в своем кабинете’.

Комната санитаров — штаб наших войск, как мистер Огилви любил, чтобы ее называли, — находилась на южной стороне посадочного поля, в части здания штаба станции. Когда я добрался туда, я спросил Эндрю Мейсона, офисного клерка, по какому поводу Огилви хотел меня видеть. Он сказал, что не знает, но добавил, что офицер королевских ВВС заходил как раз перед тем, как ему сказали ‘позвонить для меня.

Мейсон открыл дальнюю дверь и объявил обо мне. Я вошел, подошел к столу, за которым сидел Огилви, отдал честь и встал по стойке смирно. Офис представлял собой смесь опрятности и беспорядка. Угол у окна был занят запасами — коробками с газовым оборудованием, кучей боевого обмундирования, стальными шлемами, резиновыми ботинками. Стол старшего сержанта, стоявший у стены напротив двери, был завален бумагами, записными книжками и пропусками. В углу рядом с ней стоял старомодный сейф. Отваливающаяся штукатурка на стенах, которые были окрашены в довольно болезненный оттенок зеленого, была украшена копиями приказов, таблицами распознавания самолетов и плакатами с широкогрудыми мужчинами в необычных позах, иллюстрирующих элементарные упражнения по физической подготовке.

Но угол комнаты, занимаемый столом мистера Огилви, по сравнению с ним казался невзрачным. Аккуратные пачки бумаг лежали рядом с желтым пресс-папье, а сам стол покоился на полоске красного ковра. Стены позади были практически нетронуты. А рядом со столом был книжный шкаф с часами и полированным корпусом трехдюймового снаряда.

Мистер Огилви поднял глаза, когда я отдавал честь. ‘Ах, да, Хэнсон", - сказал Эй, откидываясь назад и вынимая трубку изо рта. Об этом вашем разговоре с немецким пилотом. У меня только что был визит офицера разведки, который допрашивал его этим утром. Я рассказал ему, что тебе сказал парень-пилот. Мужчина не отрицал этого. На самом деле, он повторил это в самой свирепой и хвастливой манере. Но когда ему задали вопросы о характере плана, он вообще не смог сообщить никаких подробностей. Он долго говорил о мощи люфтваффе и о том, что британские базы истребителей будут уничтожены, а наше сопротивление подавлено. Он мрачно говорил о плане. Но он не сказал ничего, что убедило бы офицера в том, что на самом деле существовала какая-либо конкретная схема уничтожения баз, отличная от общего плана, согласно которому они должны быть уничтожены.’

Он достал коробок спичек и снова раскурил трубку. ‘Что касается налета на Торби, ’ продолжил он, - представляется вероятным, что он что-то знает. Он был очень уклончив по этому поводу, сказал, что это не более чем слух, и он не мог вспомнить, какой это был день. У офицера разведки создалось впечатление, что он прикрывается. Возможно, конечно, что это ложный след. Немецкие военно-воздушные силы, по-видимому, делали подобные вещи раньше. Они дают пилотам ложную информацию, так что, если их собьют, и они склонны быть разговорчивыми, они ничего не выдадут . Однако меня заверили, что в пятницу будут предприняты все необходимые шаги для защиты станции. Я подумал, что вы хотели бы знать, поскольку вы сыграли важную роль в доведении этого вопроса до сведения властей.’

Я подумал, что с его стороны было мило дать мне такой полный отчет о положении. Но я был обеспокоен. Мне показалось, что немецкий пилот действовал непоследовательно. Я так и сказал. ‘У него мог быть только один мотив рассказать мне о плане’, - сказал я. ‘Огорченный потерей своего самолета, он хотел напугать нас. Итак, либо этот план был чистой выдумкой, либо план действительно существовал, и, зная о нем, он сгоряча использовал свои знания для достижения своей цели.’

‘Ближе к делу’. Голос Огилви снова звучал отрывисто.

‘Что ж, сэр, если бы это была чистая выдумка, он бы без колебаний изобрел детали’. В тот момент все это казалось мне кристально ясным. ‘Мое личное мнение таково, что сгоряча он проговорился о том, чего не должен был делать. Он был в очень оглушенном состоянии. Когда офицер разведки спросил его о плане, он знал, что отрицание того, что он что-либо говорил мне об этом, только усилит его подозрения. Вместо этого он повторил свое заявление, а когда на него потребовали подробностей, сделал расплывчатые и грандиозные заявления, которые, как он знал, поставят под сомнение все это дело. Но о предполагаемом налете на Торби он скрыл очевидным образом. Очевидно, он достиг своей цели, отвлекая внимание офицера от плана рейда.’

Огилви постукивал черенком трубки вверх-вниз по зубам. ‘Что ж, боюсь, офицер разведки совсем не придерживается этой точки зрения. Он опытен в этих вопросах. Я думаю, вы можете считать, что он прав.’

Но офицер разведки не видел немецкого пилота вблизи, как моллюск посреди предложения, когда его глаза встретились с глазами Вейла. Это, казалось, было ключом ко всей проблеме. ‘Не могли бы вы сказать мне, сэр, делает ли офицер разведки доклад воздушной разведке по этому вопросу?’ Я спросил.

‘Он ничего об этом не говорил. Я полагаю, это будет включено в ежедневный отчет командующему.’

Это было именно то, чего я боялся. ‘Я думаю, что отчет по этому вопросу должен быть отправлен в ИИ без промедления", - сказал я.

‘Я боюсь, что то, что вы думаете или не думаете, Хансон, не имеет большого значения’, - коротко сказал Огилви. ‘Вопрос остается за Королевскими военно-воздушными силами, и их офицер разведки сформировал свои собственные взгляды’. Он колебался. ‘Если хотите, можете составить отчет, и я отправлю его на батарею’.

Я увидел, что уперся в кирпичную стену. Хотя я знал, что это довольно бесполезно, я сказал, что составлю отчет. Он дал мне бумагу, и я устроился за столом старшего сержанта. Мне потребовалось некоторое время, чтобы записать это. Он должен был быть кратким, но всеобъемлющим. Всегда был шанс, что это может попасть к кому-то, кто придерживается того же мнения о его важности, что и я.

Когда я вернулся в яму, было почти половина одиннадцатого. Микки, который никогда не мог сдержать своего любопытства, немедленно спросил меня, по какому поводу Огилви хотел меня видеть.

‘Моя бабушка только что умерла", - сказал я. ‘Он дал мне неделю на то, чтобы проявить сострадание, чтобы ее достойно похоронили’.

‘Неделя! Без шуток. У тебя нет недели? Только потому, что твоя бабушка мертва? Это паршивый аккумулятор. Вы, люди, все держитесь вместе. Если это кто-то из шишек, и он просто устал, что ж, дайте ему уйти, дайте ему уйти. Неделя, потому что твоя бабушка умерла! Кор, нафаршируй меня маленькими зелеными яблоками! Если бы это был один из таких хулиганов, как я и Фуллер, это было бы "Иди и преследуй себя". Это неправильно, приятель. В настоящей армии такого бы не случилось. Чертовски маловероятно. Пехота, вот в чем я должен быть.’

Микки был очень классово сознательным. Но он был неосведомлен об этом. Он увидел привилегию там, где ее не было. Это и его постоянное ворчание по пустякам временами очень раздражали его. Он всегда с трудом справлялся, но на самом деле ему сходило с рук больше, чем кому-либо другому.

‘О, не будь дураком, Микки", - сказал Лэнгдон. ‘У него нет отпуска. Он просто вежливо советует вам не лезть не в свое дело.’

‘О, я тебя понял’. Микки снова расплылся в улыбке. ‘Извини, приятель. Я не включал его.’

Лэнгдон начал проверку оборудования, которая проводилась на нашем орудии каждое утро между десятью и одиннадцатью. Поскольку работы было уже достаточно, я присел на скамейку у телефона. Я все еще волновался. Большинство мужчин, я полагаю, сочли бы вопрос закрытым. Если офицер разведки был удовлетворен, почему я должен беспокоиться? Но журналистика побуждает человека инстинктивно доводить историю до конца. Офицер разведки может быть прав. Но что меня беспокоило, так это то, как немец замолчал, как только увидел Вейла. Это было почти так, как если бы его поймали за тем, что он говорил что-то, чего не должен был говорить. Только это объясняло внезапность, с которой он прекратил говорить. И это наводило на мысль, что он знал Вейла — что Вейл был, по сути, пятой колонной.

Когда в одиннадцать нас сменил отряд бомбардира Худа, я связался с Каном, когда он покидал яму. ‘Ты пробыл здесь некоторое время, Кан", - сказал я. ‘Вы случайно не знаете кого-нибудь в участке, кто может рассказать мне что—нибудь о Вейле - ну, вы знаете, библиотекаре?’

Он бросил на меня быстрый взгляд. Но он не спросил меня, почему я хотел узнать о Вейле. ‘Есть парень из королевских ВВС, которого мы встречали в Наафи для летчиков — это было до того, как они установили шатер. Я думаю, его звали Дэвидсон. В любом случае, он был помощником библиотекаря. Мы познакомились с ним, потому что Вейл обычно принимал тех, кто подавал заявки на комиссии по тригонометрии. Дорогой парень, он бесконечно помогал нам. Я полагаю, он все еще здесь.’

‘Не могли бы вы представить его мне?’ Я спросил.

‘Ну, конечно, дорогой мальчик. В любое удобное для вас время.’

‘Сейчас?’

‘Сейчас?’ Снова этот быстрый взгляд. На секунду вопросы вертелись у него на кончике языка. Но все, что он сказал, было: ‘Правильно. Я хочу спуститься на площадь, чтобы умыться. Я подвезу вас по дороге.’

Я поблагодарил его. ‘Я был бы очень рад, если бы вы не говорили об этом никому другому", - сказал я. ‘Я объясню как-нибудь’.

‘Все в порядке", - сказал он. ‘Но если ты действуешь по собственной воле, будь осторожен. Хотя, видит Бог, я не должен был думать, что в бедном маленьком Вейле была такая история.’

‘Почему “бедный маленький Вейл”?’ Я спросил.

‘О, я не знаю. Он довольно ценный, тебе не кажется? О, я не думаю, что вы с ним знакомы. Однажды он сказал мне, что на самом деле хотел быть актером.’ Мы зашли в хижину, и он достал из чемодана свои вещи для стирки. Когда мы проходили точку рассредоточения, он сказал: "Я часто задавался вопросом, почему он стал библиотекарем в таком месте, как это. Он здесь почти четыре года, ты знаешь.

И он умный человек. Я думаю, он бы преуспел в вашей собственной профессии.’

Четыре года! Это был 1936 год. ‘Вы знаете, что он делал до того, как пришел сюда?’ Я спросил.

‘Нет, я не знаю, старина. Он не пришел с другой станции, я уверен в этом. Я бы подумал, что он был школьным учителем. Он был очень интересным, когда проводил те занятия по тригонометрии. Иногда, когда мы заканчивали рутинную работу, он рассказывал о воздушной тактике. Я полагаю, что он пишет книгу об этом. Возможно, именно поэтому вы им интересуетесь? Я должен думать, что он довольно много путешествовал. В любом случае, он изучал внутреннюю континентальную политику. Он рассказал нам многое, чего я не знал о приходе нацистов к власти и закулисной деятельности во французской политике. Он точно не предсказывал крах Франции, но после того, что он рассказал нам о внутренней ситуации, я не был удивлен, когда это произошло.’

Это было интересно. Вейл, с его бледным лицом и седыми волосами, начал обретать форму в моем сознании. Все зависело от того, кем он был до того, как попал в Торби — или, скорее, где он был.

Кан больше не мог рассказать мне о нем ничего полезного. Впечатление, которое у меня сложилось от него, однако, заключалось в том, что Вейл не был обычным библиотекарем станции. Он, по-видимому, обладал очень широкими знаниями о европейских делах. И почему, если он был таким блестящим знатоком современных событий, он был доволен тем, что оставался в течение четырех лет на станции?

Библиотека находилась в одном блоке с Y.M.C.A. сразу за станцией H.Q. На самом деле это был образовательный центр. Кан принял меня и представил Дэвидсону, худощавому мужчине с рыжеватыми волосами и веснушками. Я сказал ему, что пришел посмотреть, каковы шансы на еще один курс тригонометрии. Но когда Кан ушел, я перевел разговор на Вейла. Дэвидсон, однако, мог рассказать мне немногим больше того, что я уже узнал от Кана. Хотя он работал с Вейлом более восемнадцати месяцев, он не знал, где тот был до того, как стал библиотекарем в Торби.

Он очень восхищался Вейлом. Он считал его блестящим человеком. ‘Его таланты здесь пропадают впустую", - сказал он, его довольно водянистые глаза уставились на мое лицо. Итак, все сводилось к одному и тому же — почему Вейл был доволен тем, что остался в Торби?

Затем он начал рассказывать о ночном действии. ‘Мистер Вейл рассказал мне все об этом сегодня утром", - сказал он. ‘ Вы знаете, он разговаривал с обоими заключенными. Он был полон информации. Младший был всего лишь мальчиком — ему только что исполнилось семнадцать. Но другому было за тридцать, с массой наград, включая Железный крест первого и второго класса. Должно быть, интересно оказаться в положении Вейла сейчас, когда идет война, ’ добавил он задумчиво. ‘Будучи гражданским лицом, он не подчиняется ограничениям ранга. Командир очень высокого мнения о нем, я думаю, он часто консультируется с ним по разным вопросам. Он знает все, что здесь происходит, и я не удивлюсь, если он не имеет права голоса в стратегии, которую мы принимаем. То, чего он не знает о воздушной тактике, не стоит знать.’

‘Он действительно разговаривал с заключенными?’ Я спросил.

‘О, да. Он отличный лингвист. Я думаю, он знает пять разных языков. Он мог бы поговорить с ними по-немецки. И я уверен, что он получил от них больше, чем офицер разведки.’

‘Он сказал тебе, что они сказали?’

‘О, он сказал, что пожилой мужчина был очень свирепым — настоящий прожженный нацист, как я понимаю. Мальчик все еще был в ужасном состоянии испуга.’

‘Когда он их увидел?’ Я спросил.

‘Как только их привезли, я думаю. Он сказал, что он и командир были с ними, когда М.О. перевязывал их раны.’

Это было невероятно. И все же, поскольку это было невероятно, я чувствовал, что это должно быть правдой. Вся ситуация снова стала такой же ясной, какой казалась, когда я разговаривал с Огилви. Одна вещь озадачивала меня. Это был вопрос о том, был ли человек того типа, каким я считал пилота, достаточно проницательным, чтобы отвлечь внимание офицера разведки от плана планируемого налета. Если бы Вейл был секретным агентом, это было бы объяснено. Он сказал летчику, какой линии придерживаться. Верно, командир и почерк присутствовали, но была вероятность, что ни один из них не понимал по-немецки.

Я оставил Дэвидсона в очень задумчивом настроении. Ужасное чувство ответственности нарастало во мне. Я слишком хорошо знал, как страсть журналиста к сенсациям может смениться его осмотрительностью. И все же я чувствовал, что здесь было что-то, чего я не мог ни забыть, ни игнорировать. Но я знал, что должен действовать осторожно. Если бы я обратился к властям, я бы только попал в беду, ничего не добившись. Вейл занимал очень сильную позицию на станции. Над моими подозрениями, основанными исключительно на догадках, посмеялись бы. И было бы слабым утешением, когда это место было в руках немцев, иметь возможность сказать: ‘Я же тебе говорил’.

Оставалось сделать только одно. Я должен выяснить прошлое Вейла до 1936 года.

На площади было жарко и пыльно под ярким солнцем. Было за двенадцать, и палатка наафи была открыта. Мне захотелось пива. В шатре было удушающе жарко, хотя людей там было немного. Я отнес свое пиво к столику рядом с открытой дверцей. Жидкость была теплой и газообразной. Я закурил сигарету.

Предположим, я позвонил Биллу Тренту? Он был криминальным репортером "Глоб". Билл знал бы, как раздобыть информацию, которую я хотел. Но было бы глупостью звонить из телефонной будки в лагере. Они прошли через коммутатор королевских ВВС. Я не мог быть уверен, что оператор не прослушивает. Я понятия не имел, насколько строгая цензура была на станции. Ближайшая телефонная будка за пределами лагеря находилась в деревне Торби. Спуститься туда означало бы разбить лагерь. Это было слишком опасно.

Я вдруг вспомнил, что мы снова включились в час. Я должен пойти перекусить. Я не был в восторге. Одна из вещей, которая мне не нравилась в Thorby больше, чем что-либо другое, была его беспорядочная организация. Я полагаю, что столовая для летчиков изначально была рассчитана примерно на четыреста или пятьсот человек. Теперь в нем должно было разместиться около двух тысяч.

Было бы жарко и вонюче. На столах был бы беспорядок, и возникла бы неизбежная очередь. И там были бы бобы. В течение нескольких недель не было никаких других овощей.

Я только что допил свое пиво и собирался уходить, когда вошла Мэрион Шелдон. Она выглядела свежей и невозмутимой, несмотря на дневную жару. Она увидела меня и улыбнулась. Прежде чем я понял, что делаю, я заказал пиво, и мы вместе сели за мой столик. Затем внезапно я понял, что здесь было решение моих трудностей. ВВС были расквартированы, и им была предоставлена значительная свобода. Более того, я чувствовал, что она была единственным человеком в лагере, которому я мог действительно доверять.

‘Послушай, ты можешь кое-что для меня сделать?’ Я спросил.

‘Конечно. Что это?’

‘Я хочу передать сообщение Биллу Тренту. Это довольно личное, и я не хочу ‘звонить из‘дрома. Я подумал, не могли бы вы позвонить ему из деревни. Я не могу сделать это сам. Мы привязаны к лагерю.’

‘Я бы с удовольствием. Но я не думаю, что от этого много пользы. Несколько девушек пытались дозвониться в Лондон этим утром. Но они принимают только приоритетные вызовы. Я думаю, что линии, должно быть, были выведены из строя в результате вчерашнего налета на Митчет.’

Это был своего рода удар. Я мог бы написать, конечно. Но это означало задержку. ‘ А как насчет провода? - спросил я. Я спросил.

‘Я думаю, это пройдет нормально", - ответила она.

Я колебался. Прослушка была не такой частной, как телефонный звонок или письмо. Но это казалось единственным. ‘Тогда вы пошлете телеграмму?’

‘Конечно, я свободен от дежурства до сегодняшнего вечера’.

Я нацарапал это на обратной стороне конверта. ‘Пожалуйста, получите полную информацию о библиотекаре Вейле Торби, поскольку остановка тридцать шесть может иметь жизненно важное значение, остановка позвонит для получения результатов рано утром в пятницу’. Я был не слишком доволен этим. Было бы намного приятнее поговорить с ним. Я мог только надеяться, что он прочтет между строк и поймет, насколько это было важно ”.

Я передал его Марион. ‘Надеюсь, вы сможете это прочитать", - сказал я.

Она просмотрела его. Ее брови слегка приподнялись. Но это был единственный знак, который она дала, что это было необычно. Она не задавала вопросов. И я не был склонен объяснять ситуацию. Теперь, когда дело дошло до того, чтобы взять на себя обязательства на бумаге, я чувствовал себя слишком неуверенно, чтобы рисковать каким-либо обсуждением своих подозрений.

Она сунула конверт в карман. ‘Я отправлю его, как только пообедаю", - пообещала она.

‘Это напомнило мне", - сказал я. ‘Полагаю, мне следует пойти и взять свой. Я снова включаюсь в час.’

“Тогда у вас не так много времени - уже без двадцати.’

Я встал. ‘Как насчет того, чтобы выпить сегодня вечером?’

‘Я бы с удовольствием. Но я на дежурстве в восемь.’

Все в порядке, ’ сказал я. ‘Я заканчиваю в семь. Я встречу вас здесь, как только смогу прийти. Это, конечно, с разрешения Гитлера.’

‘Я надеюсь, что он это сделает’. Она улыбнулась. Эта улыбка придала мне внезапное чувство уверенности. Это заставило меня захотеть остаться и обсудить все это с ней. Но мне нужно было сходить за обедом, и поэтому я оставил ее там, потягивать пиво.

День тянулся медленно. Не было никаких тревог, и у меня было достаточно времени для размышлений. Когда мы закончили в три, мы попытались немного поспать. Послеобеденная сиеста стала ежедневным ритуалом. Я уверен, что без этого мы никогда бы не смогли продолжать. Было легко понять, кто был городским жителем, а кто привык работать на открытом воздухе. Микки и Фуллер отправились спать на свои кровати в хижине, не потрудившись снять ничего, кроме боевой рубашки, и укрывшись по крайней мере одним одеялом. Остальные из нас разделись и легли на солнце.

Хотя у меня было о чем подумать, я без труда заснул. Нас разбудили без четверти пять. Как обычно, я почувствовал себя хуже после короткого сна. Вероятно, было бы разумнее отдохнуть в укрытии, но солнце привлекало меня слишком сильно. Ощущение досуга было безграничным. Мысль о жарких, пыльных улицах Лондона заставила Торби на короткое время показаться лагерем отдыха.

Я не потрудился спуститься в столовую выпить чаю, хотя это был последний хороший прием пищи за день. Солнце сделало меня очень слабым, и мысль о том, чтобы надеть боевую форму и спуститься на площадь, была довольно отвратительной. Что некоторые из нас сделали, так это заварили чай на месте. Это было намного лучшее предложение во всех отношениях, поскольку чай в столовой действительно был непригоден для питья. Затем вечером мы покупали еду в Наафи.

Мы снова вышли в семь, и я пошел прямо в палатку-столовую. Зал был уже переполнен. Там были несколько парней с другого участка. Я огляделся, но не увидел никаких признаков Мэрион Шелдон. В конце концов я налил себе выпить, подошел и присоединился к остальным.

Я внимательно следил за входом, но она не пришла. Сначала я подумал, что она, должно быть, задержалась. Но к половине восьмого я уже задавался вопросом, не забыла ли она обо всем этом. Я начал чувствовать себя довольно подозрительным. Треворс присоединился к нам, и весь наш отряд был там. Количество бутылок на столе быстро росло. В помещении было невыносимо жарко и начинало становиться шумно. Я чувствовал себя не в ладах с этим и очень уставшим.

Вскоре после восьми пришла Элейн и присоединилась к нам. Я не знал, насколько она дружна с Марион, но я подумал, что она могла бы рассказать мне, что с ней случилось. Но это было довольно неловко. Она сидела в конце стола с Треворсом и двумя сержантами. Я ждал, пытаясь набраться смелости подойти к ней. Но я сдержался, чтобы не рассмеяться, что, несомненно, вызвало бы мое беспокойство по поводу конкретного Waaf.

Затем один или двое заговорили о том, чтобы сходить в столовую за едой на ужин, и когда они встали, я присоединился к ним.

Проходя мимо Элейн, я спросил: ‘Что случилось с Мэрион сегодня вечером?’

Она посмотрела на меня через плечо. ‘О, она из-за чего-то попала в беду. Усталость за четыре дня. Должен ли я передать ей твою любовь?’ В ее глазах был злой блеск.

Я почувствовал внезапную пустоту внутри себя. ‘Из-за чего у нее неприятности?’ Я спросил.

“Она была очень скрытной по этому поводу, моя дорогая.’ И снова я был свидетелем этого блеска в ее глазах. Я чувствовал себя неуютно. Ты случайно не причина этого, не так ли? Ты, похоже, не терял много времени прошлой ночью.’

Я не знал, что сказать. У меня было ужасное предчувствие. И поскольку я боялся, что она может быть права, я почувствовал себя косноязычным. Я внезапно осознал, что весь стол замолчал, прислушиваясь к нашему разговору.

Она сжала мою руку в дружеском жесте. ‘Все в порядке. Я передам ей твою любовь.’ И она одарила меня сладкой улыбкой.

Я ответил тем, что, как мне кажется, должно было быть очень застенчивой улыбкой, и вышел вместе с остальными из палатки. Когда мы пересекали площадь к большому зданию Института Наафи, за которым находилась столовая для ужина, Кан сказал: ‘Она маленькая сучка, не так ли?’

‘О, я не знаю", - сказал я. ‘Я был немного уязвим, не так ли? Я договорился встретиться там с Марион в семь, но она не пришла.’

Он рассмеялся. ‘Она все еще маленькая сучка. Ты не знаешь Элейн. Она может быть действительно милой, хотя ее “мои дорогие” немного напоминает дешевую часть Пикадилли. В другое время она просто кошка. Тайни думает, что она образец всех добродетелей. Он очень прост. Но она настолько неразборчива в связях, насколько это возможно в лагере. Она просто естественно хочет каждого мужчину, которого видит.’

Я ничего не сказал. Что тут было сказать? Мне было наплевать на Элейн. Что меня беспокоило, так это то, почему Марион попала в беду.

‘Ты очень угрюм, старина", - сказал Кан. ‘Ты, конечно, беспокоишься не о своей подруге. Я имею в виду, что несколько переодеваний ничего не значат в чьей-либо жизни.’

‘Я просто немного устал, вот и все", - сказал я.

Столовая была уже довольно полна. Мы заняли единственный свободный столик. Он был у стены, ближайшей к кухне. Жара была почти невыносимой. Мы все заказали стейк с луком. Пока мы ждали этого, мы выпили еще пива.

‘ Что ж, выпьем за наш ночной отдых, Кан, ’ сказал Четвуд, поднося бокал к губам.

‘Что вы имеете в виду — ваш ночной мешок?" - потребовал ответа Бисли, моложавый парень с другой стороны.

Началось все довольно добродушно. Но вскоре стало жарко.

‘Ну, какой предохранитель ты поджигал? Предохранитель двенадцать? Ну, послушай, душка, этот самолет разбился на краю дрома. Это не могло быть дальше, чем в трех-четырех тысячах ярдов, когда вы открыли огонь. Двенадцатый взрыватель был бы далеко за пределами цели.’

‘Мой дорогой друг, я видел, как он разорвался прямо у носа "самолета".

‘Ну, у Джона были бинокли, и он говорит, что наш разорвался прямо за крылом. И это было то крыло, которое смялось. В любом случае, ты был прослойкой, не так ли? Как, черт возьми, ты мог видеть? Я тоже лежал и ничего не мог видеть. Вспышка была абсолютно ослепляющей.’

Спор был бесконечным. Это казалось довольно бессмысленным. Главным было то, что десант сбил самолет. Наконец-то мы получили нашу еду. Я только начал есть, когда увидел, что вошел Эндрю Мейсон. Он остановился в дверях, чтобы оглядеть зал, а затем направился прямо к нашему столику. Он выглядел взволнованным.

‘Вас срочно требуют в офис, Хэнсон. Вас хочет видеть мистер Огилви.’

Его голос звучал настойчиво. Я обнаружил, что моя вилка зависла на полпути ко рту. Я опускаю его. ‘О, черт!’ Я сказал. ‘По какому поводу он хотел меня видеть?’ Но я уже знал. И я почувствовал себя начинающим репортером, которому предстоит его первое неловкое интервью с редактором.

‘Я не знаю", - сказал Мейсон. ‘Но с ним командир крыла Уинтон. Я искал тебя повсюду.’

Я поднялся на ноги. ‘Не будь дураком — сначала доешь свой ужин", - сказал Кан. Я колебался. ‘Я думаю, вам лучше прийти сейчас", - сказал Мейсон. ‘Это казалось срочным, и я уже некоторое время пытался тебя найти’.

‘Хорошо", - сказал я. Я надел кепку и последовал за ним из столовой. Я нервничал. Должно быть, что-то пошло не так по тому проводу. И если бы это было так, я был в надлежащем беспорядке. Было маловероятно, что Огилви понял бы мое объяснение. Слава богу, Вейл не получил королевского звания. Его гражданский статус имел большое значение.

Мейсон провел меня прямо во внутренний кабинет. Командир крыла Уинтон сидел в кресле рядом со столом Огилви. Они подняли головы, когда я вошел. Я отдал честь. ‘Вы хотели меня видеть, сэр?’ Я застыл по стойке "смирно".

‘Вы дали военнослужащему ВВС по имени Шелдон телеграмму, чтобы он отправил за вами сегодня?’

Итак, я был прав. Я кивнул. ‘Есть, сэр’.

‘Это та самая телеграмма?’

Он протянул мне бланк внутренней телеграммы. Сообщение, которое я нацарапал на обратной стороне конверта в Наафи тем утром, было написано на нем четким женским почерком. ‘Да, сэр, это телеграмма’.

‘Это невероятно, наводчик Хэнсон, совершенно невероятно. Вы осознаете, что косвенно обвиняете мистера Вейла в чем-то, что не осмеливаетесь заявить? В чем вы его обвиняете?’

‘Я не осознавал, что обвиняю его в чем-либо", - ответил я.

‘Тогда почему ты пишешь своему другу, прося предоставить полную информацию о нем? У вас должна была быть какая-то причина для этого.’

‘Это было сугубо частное сообщение коллеге из моей газеты, сэр’.

‘Ничто не является личным, когда ты в армии. Вам повезло на этой станции в том, что здесь нет цензуры как таковой. Но эта телеграмма была настолько поразительной, что начальница почты в Торби сочла разумным позвонить в штаб-квартиру станции, чтобы выяснить, имели ли соответствующие ВВС полномочия отправлять ее. ’ Он сделал паузу и взглянул на командира авиакрыла. ‘Возможно, вы хотели бы допросить этого человека, сэр’.

Командир Торби был крупным мужчиной с тяжелой челюстью и твердым, настороженным взглядом. Он сразу перешел к делу. ‘Как говорит мистер Огилви, эта ваша телеграмма косвенно обвиняет мистера Вейла в чем-то, что вы, очевидно, не желаете излагать на бумаге. Вы требуете от своего друга подробностей о жизни мистера Вейла до 1936 года. Вы говорите, что это может иметь жизненно важное значение. Возможно, вы могли бы объяснить.’

Я колебался. С Уинтоном было легче разговаривать, чем с Огилви. Вероятно, потому, что у него было больше опыта общения с мужчинами. Но я не был уверен, какой линии придерживаться. В конце концов я решился на откровенность. ‘Я отправил эту телеграмму, потому что у меня возникли подозрения, сэр", - сказал я. Затем я продолжил объяснять, как немецкий пилот замолчал в тот момент, когда увидел Вейла, как я узнал, что Вейл разговаривал с пилотом перед тем, как предстать перед офицером разведки, и как я сомневался, что пилот повел бы себя так, как он поступил, без руководства. "Я ничего не мог выяснить о нем до 1936 года, сэр", - закончил я. ‘Итак, я решил телеграфировать своему коллеге и посмотреть, сможет ли он разузнать что-нибудь о прошлом мистера Вейла. Я имел в виду тот факт, что план наземной обороны аэродрома уже попал в руки противника.

‘Я понимаю. Другими словами, вы подозревали мистера Вейла в том, что он нацистский агент?’

Густые брови командира были сдвинуты вниз над его глазами, и он говорил очень тихо. Я почувствовал угрозу в его словах. Но я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это. Я сказал: ‘Да, сэр’.

‘Вы понимаете, что правильным решением было бы рассказать о ваших подозрениях вашему командиру или, в качестве альтернативы, попросить его организовать вам встречу со мной? Если бы вы это сделали, я мог бы сказать вам, что мистер Вейл пришел на этот участок из хорошо известной государственной школы, и что мы полностью ему доверяем. Вместо этого вы начинаете небольшое личное расследование, не имея на это никаких полномочий. ’ Он бросил на меня неожиданно проницательный взгляд. ‘Кем ты был до того, как поступил на службу?’

‘Журналист, сэр’.

Он взглянул на адрес в телеграмме. ‘Земной шар?’

‘Есть, сэр’.

‘А этот человек, Трент, какова его позиция в газете?’

‘Криминальный репортер, сэр’.

‘Я понимаю. Газета в поисках сенсации и мужчина в поисках сенсации.’ Я ощутил очень неприятное чувство одиночества. ‘Я отношусь к этому вопросу очень серьезно’. Его голос был холодным, отстраненным. ‘Причины ваших подозрений кажутся мне совершенно неадекватными. Однако, помимо этого, ваше общение с вашим другом-ищейкой могло иметь очень печальные последствия. Мистер Вейл, хотя и имеет британское гражданство, в течение ряда лет преподавал в Берлинском университете. Будучи еврейского происхождения, он был вынужден уехать в 1934 году. Как я уже сказал, мы очень высокого мнения о нем на этой станции. Если бы ваш провод не был перехвачен, я вполне могу представить, какую остроумную статью написал бы ваш друг.’

Он резко встал. ‘Я оставляю вас разбираться с этим человеком, мистером Огилви. Ты знаешь мои желания. Я не хочу повторения этого на моем участке.’

Огилви поднялся на ноги. ‘Я прослежу, чтобы это больше не повторилось, сэр’.

Я колебался.

Но когда командир направился к двери, я сказал: ‘Извините меня, сэр’.

Он остановился, положив руку на дверь. ‘Что это?" - спросил он, и его тон не был приглашающим.

‘Во-первых, ’ сказала я, - Трент никогда бы не использовал какую-либо информацию, которую он получил без моего разрешения. Во-вторых, поскольку я вступил в армию, я не утратил своего права как гражданина предпринимать любые шаги, которые я считаю надлежащими в интересах моей страны. Мои подозрения были надуманными. Я знал это. На том этапе не могло быть и речи о том, чтобы поднять этот вопрос с кем-либо из начальства. Я выбрал единственный доступный мне путь, чтобы попытаться так или иначе удовлетворить эти подозрения.’

Интересам вашей страны лучше всего послужило бы, если бы вы сообщили о своих подозрениях мне, а не газете.’ Он по-прежнему говорил спокойно, но в его голосе слышалась дрожь гнева.

Полагаю, с моей стороны было глупо продолжать расследование. Но я сказал: ‘Если бы я сделал это, не убедившись сначала, были ли какие-либо основания для моих подозрений, я вряд ли мог ожидать, что к этому вопросу отнесутся более серьезно, чем к моим взглядам на информацию о плане обездвиживания наших истребительных аэродромов, переданную мне немецким пилотом’.

‘Сотрудники штаб-квартиры станции лучше способны оценить важность информации, чем вы. Я думаю, было бы разумно, если бы вы забыли, что когда-либо были журналистом, и помнили только, что вы стрелок в британской армии.’ Он повернулся к Огилви. ‘Что бы вы ни решили, я надеюсь, что вы проследите, чтобы такого рода вещи больше не повторились’.

‘Очень хорошо, сэр’. Огилви открыл ему дверь.

Когда он ушел, Огилви вернулся к своему столу и раскурил трубку. ‘Ты ничуть не облегчил мне задачу, избрав ту линию, которую ты выбрал, Хэнсон", - сказал он. ‘Командир крыла Уинтон выразил желание, чтобы я перевел вас в другой отряд или даже другую батарею, при условии, что вы не останетесь в этом лагере дольше, чем необходимо. Однако я не готов зайти так далеко, как это. ’ Он вынул трубку изо рта. ‘Вы будете прикованы к своему участку на двадцать восемь дней и будете покидать его только для того, чтобы поесть и помыться. Все письма и другие сообщения в течение этого периода будут доставляться в этот офис для моей цензуры. Я соответствующим образом проинструктирую сержанта Лэнгдона. Все в порядке. Отставить!’

Глава четвертая

Не ОДИНОЧНЫЕ ШПИОНЫ

Я думаю, что был очень близок к слезам, когда выходил из офиса. Чувство разочарования было сильным во мне. Я чувствовал себя одиноким и подавленным. Я был отрезан от внешнего мира. Я чувствовал себя заключенным, который хочет сказать миру, что он этого не делал, но не может. Торби был тюрьмой, и решетки из колючей проволоки сомкнулись с удвоенной силой.

На скамейке возле офисного здания сидели Фуллер и Мейсон. Они замолчали, когда я появился. Я с ними не разговаривал. Я чувствовал себя таким далеким от них, пока они сидели там, наслаждаясь приятным теплом сгущающихся сумерек, что не мог придумать, что сказать. Я медленно побрел вверх по дороге и пересек асфальт перед ангарами. В этом месте воцарился покой позднего августовского вечера. Рев двигателей, символ войны на истребительной станции, больше не был слышен. Все было тихо. Из офицерской столовой слабо доносились звуки вальса.

Было тихо. Слишком тихо. Мне это казалось затишьем перед бурей. Завтра был четверг. И пятница стала судьбоносным днем. Если предполагаемый налет должен был подготовить почву для воздушной высадки на дроме, в любое время после пятницы может наступить час ноль. Я был в жалком положении. Технически я сделал все, что мог. И все же, как я мог оставить дело там, где оно стояло? Вейл был лектором в берлинском университете. Уинтон может знать, что он здоров, и мои подозрения могут быть совершенно необоснованными. Однако тот факт, что он был в Берлине в то время, когда нацисты пришли к власти, только усилил мои подозрения. Может, он и британец, но были британцы, которые верили в национал-социализм. И в нем определенно не было ничего, что указывало бы на еврея.

Когда я подошел к нашему сайту, я знал, что каким-то образом я должен был пройти через это. Я должен был выяснить, был я прав или нет. Но как — каким образом? Легко принять решение, но что я мог сделать, будучи запертым на своем оружейном сайте, когда все мои коммуникации с внешним миром подвергались цензуре? И в любом случае, не было ли гораздо более вероятно, что Уинтон был прав? Персонал штаб-квартиры, как он и сказал, был гораздо лучше способен оценить достоверность рассказа пилота, чем я. Что касается Вейла, то Уинтон был близко знаком с ним в течение нескольких лет, тогда как я знал об этом человеке не больше, чем мне сказали. Казалось абсурдным продолжать, когда было так мало причин.

Когда я вошел в хижину, я обнаружил, что большинство других членов нашего отряда уже вернулись и заправляли свои постели. Было почти девять. Я нервничал. Я думал, что все должны знать, что произошло, и будут наблюдать за мной, чтобы увидеть, как я это воспринял. Я пошел прямо к своей кровати и начал ее готовить. Кан посмотрел на меня через стол. ‘Ну, и чего хотел этот Маленький человечек?" - спросил он.

‘О, ничего", - сказал я.

Он не стал развивать этот вопрос. В девять мы вышли к яме и сменили остальных. Фуллер еще не появился. Там были только Кан, Четвуд, Микки и я. ‘ Где Лэнгдон? - спросил я. Я спросил. Это было не похоже на него - опаздывать на дежурство.

‘Ему пришлось спуститься в комнату санитаров", - сказал мне Кан.

Я молчал, пристально глядя на дром. Небо на западе было очень красивым — и очень чистым. Скоро начнется ночное шествие.

‘Есть какие-нибудь сигареты на продажу?’ Микки потребовал от оружейной ямы на свободе.

Раздался взрыв смеха. ‘Только не снова", - в отчаянии сказал Четвуд. ‘Почему бы тебе не покупать их время от времени?’

‘Время от времени! Мне это нравится. Я купил десять только этим утром.’

‘Тогда ты слишком много куришь’.

‘Тут ты прав, приятель. Ты знаешь, сколько я выкуриваю в день? Двадцать!’

‘Боже милостивый!" - сказал Кан. Это означает, что мы снабжаем вас семьюдесятью таблетками в неделю. Почему бы тебе не купить себе двадцать штук за раз вместо всего лишь десяти!’

‘Я выкуриваю их слишком быстро, вот почему’.

‘Ты имеешь в виду, что куришь недостаточно нашего’.

‘Ну, до тех пор, пока у вас будет достаточно кружек’. Он ухмыльнулся в своем внезапном настроении откровенности. ‘Говорю вам, я бы не умер с голоду — по крайней мере, до тех пор, пока в мире оставалась хоть капля сока’.

‘Все в порядке, мы дураки, не так ли? Мы запомним это, Микки.’

‘Ну, все равно дай нам сигарету. У меня его нет — правда, нет — и я просто умираю от желания покурить.’

Его просьба была встречена тишиной. ‘Это было не очень хорошо воспринято, не так ли, Микки?’ Четвуд рассмеялся.

‘Все в порядке, приятель’. Он достал старую сигарету. ‘Кто-нибудь, дайте нам высадиться’.

‘О, Боже мой, спичек тоже нет!’

‘Хочешь, я закурю это для тебя?’ Это был Фуллер, который только что прибыл в яму. Он бросил Микки коробок спичек.

В этот момент завыли сирены. Микки сделал паузу, собираясь прикурить сигарету, и взглянул на небо. ‘Ублюдки!’ - сказал он.

‘Ты должен следить за этим светом’. Это был Джон Лэнгдон, который только что подъехал на своем велосипеде.

‘Ну, будь благоразумен, Джон, еще не стемнело’.

‘Ладно, Микки, я просто пошутил’. Он прислонил свой велосипед к парапету и спрыгнул в яму. Он достал две бутылки пива из-под своей боевой блузы. Он бросил один Микки, а другой Четвуду.

‘Я думал, ты пошел в комнату санитаров", - сказал Кан.

‘Я сделал", - ответил он. ‘Но я заехал в Наафи на обратном пути’.

Я почувствовал, что он посмотрел в мою сторону, когда говорил. Он подошел к пистолету и посмотрел на рычаг предохранителя. Остальные четверо расположились на скамейке, попивая из бутылок. Первый самолет прошел на большой высоте, слегка пульсируя. Прожекторы неуверенно заколебались.

Лэнгдон подошел туда, где я стоял, прислонившись к мешкам с песком. ‘Похоже, ты влип в неприятную историю, Барри’. Он говорил тихо, чтобы другие не услышали. ‘Вы понимаете, что вы ограничены сайтом в течение следующих четырех недель, и что все письма и другие сообщения должны передаваться мне, чтобы я мог передать их мистеру Огилви для цензуры?’

Я кивнул.

‘Я не хочу совать нос в ваши дела, ’ добавил он, ‘ но если вы потрудитесь рассказать мне об этом, я посмотрю, что я могу сделать, чтобы смягчить приговор. Огилви не дурак. Он знает, в каком напряжении мы живем.’

Я колебался. ‘Это очень мило с вашей стороны", - сказал я. ‘Возможно, я захочу обсудить это с тобой позже, но в данный момент — ну — ‘ Я остановился, не зная, как объяснить.

‘Все в порядке’. Он похлопал меня по руке. ‘В любое удобное для вас время. Я знаю, что ты чувствуешь.’ Я не знаю, что, по его мнению, я сделал.

Именно тогда я понял, что четверо на скамейке запасных бросают на меня украдкой взгляды. Они наклонились вперед, слушая Фуллера, который что-то тихо говорил. Я услышал слово ‘Пятница’ и догадался, о чем они говорили. Я вспомнил, что Фуллер разговаривал с Мейсоном, когда я вышел из комнаты санитаров. Микки поднял глаза и встретился со мной взглядом. ‘Это правда, приятель?’ - спросил он.

‘Что правда, Микки?’ Я сказал.

‘Билл говорит, что Джерри пилот сказал вам, что это место будет стерто с лица земли в пятницу’.

‘ Я не сказал “уничтожен”, - вставил Фуллер.

‘Вы сказали о рейде; не так ли? В чем разница?’ Он снова повернулся ко мне. ‘Вы не можете отрицать, что разговаривали с парнем. Я видел тебя своими собственными глазами. Когда вы болтали по-немецки, вы были как пара старых закадычных друзей. Он действительно сказал, что мы были за это в пятницу?’

Не было смысла притворяться, что это не так. Я сказал: ‘Да, это то, что он мне сказал’.

‘Он сказал в пятницу?’

Я кивнул.

‘Черт возьми, приятель, это практически завтра, а я собирался подстричься в субботу’.

‘Вы думаете, он действительно что-то знал? спросил Кан.

‘Я не знаю’, - сказал я. ‘Вероятно, это была просто бравада. Он хотел напугать нас.’

‘Что ж, у него ничего не получилось", - вставил Микки. ‘Но, черт возьми — завтра! Это заставляет задуматься, не так ли? И мы должны сидеть здесь и просто ждать этого. Жаль, что я не присоединился к чертовой пехоте.’ Его брови внезапно нахмурились. ‘Для чего вы заперты на месте?" - спросил он.

Прямота вопроса несколько смутила меня. Это было похоже на Микки. Человек всегда сталкивался с проблемой ответа на замечания, которые другим мужчинам и в голову бы не пришло делать. Я ничего не ответил. Наступила неловкая тишина. Лэнгдон прервал это, спросив о моем разговоре с пилотом. Я передал им, что он сказал. Он не прокомментировал. Остальные тоже молчали.

‘Как получилось, что ты говоришь по-немецки?’ Внезапно спросил Микки.

‘Некоторое время я работал в берлинском офисе моей газеты", - объяснил я.

Он на мгновение прокрутил эту информацию в уме. Затем он пробормотал: ‘И’ты влип в неприятности. Это не имело никакого отношения к тому, что ты сказал этому Джерри, не так ли?’

Я сказал: ‘Нет’. Возможно, я отрицал это слишком поспешно, потому что почувствовал внезапную атмосферу подозрительности. Я понял, что я был не единственным, кто размышлял над тем фактом, что кто-то пытался передать врагу детали наземной обороны аэродрома. Я почувствовал враждебность. Измученные нервы не способствуют ясному мышлению, и новичку нелегко влиться в сообщество людей, которые долгое время работали вместе. Я остро ощутил одиночество своего положения. Если бы я не был осторожен, у меня возникли бы трудности с моим собственным отрядом, а также с властями,

‘Вы когда-нибудь встречали этого парня раньше?’ Вопрос задал Четвуд.

Возможно, я прочитал подозрение там, где ничего такого не предполагалось. Но как только я спросил: ‘Какой парень?’ Я знал, что пытался быть слишком бесцеремонным.

Пилот Джерри, конечно.’

‘Нет", - сказал я.

‘Почему он говорил так свободно?" - спросил Четвуд. И Фуллер сказал: "Вы уверены, что он больше ничего вам не сказал?’ Я колебался. Я чувствовал себя в страхе. Кан, с его непринужденными манерами, перевел бы вопросы с помощью остроты. Но я больше привык писать, чем вести беседу — это, как правило, замедляет ответ. Микки продолжил другие вопросы, спросив: "Вы уверены, что больше ничего ему не сказали?’

Я был сбит с толку. И затем совершенно неожиданно разговор был переведен от меня Каном, сказавшим: "Забавно, что Уэстли попросил специальный отпуск в пятницу’.

‘Для чего?" - спросил Микки.

‘О, это похороны его дяди или что-то в этом роде’.

‘Похороны его дяди!’ Микки фыркнул. ‘Только потому, что его отец санитар в Городе, ему дают отпуск. Если бы мой муж умер, они бы не дали мне отпуск. Говорю вам, в настоящей армии такого бы не случилось.’

‘Ну, ему был предоставлен отпуск?" - спросил Четвуд.

‘Да, у него есть двенадцать часов’.

‘Это должно уберечь его от опасности в роковой день. Это действительно кажется немного умным, не так ли?’

‘Держу пари, что это он передал эту информацию врагу’.

‘Тебе не следует делать подобные заявления, Микки, если ты не уверен, что они правдивы", - вмешался Лэнгдон. Его голос был терпеливым, но довольно решительным.

‘Что ж, вы должны признать, что это немного похоже на совпадение", - сказал Четвуд.

‘Совпадения действительно случаются", - сказал Лэнгдон. ‘Если вы хотите обсудить этот вопрос, сделайте это в его присутствии, чтобы он мог ответить на ваши обвинения’.

‘О, я не выдвигал никаких обвинений", - пробормотал Микки. А затем вызывающе добавил: ‘У парня есть право на подозрения, не так ли?’

Я задавался вопросом, где Вейл будет в пятницу. И пока мои мысли были заняты этим, разговор перешел к прибытию новой эскадрильи. Они пришли в тот же день. Они заменили 62-ю эскадрилью, которая ушла на отдых. Всем было жаль видеть, как 62A уходил. Они устроили грандиозное шоу. Они провели месяц в Торби - и месяц на передовой истребительной станции в то время был долгим сроком. За этот месяц они сбили более семидесяти вражеских самолетов. Но у них были плохие времена, и если кто-то и заслуживал отдыха, так это они. Сменяющей эскадрильей была 85B. Как и его предшественник, он был оснащен системой Hurricanes. Но мы ничего не знали о них. Однако Лэнгдон, который был в тот вечер в кают-компании сержантов, сказал, что у них был большой опыт во Франции и они заслуженно отдыхали в Шотландии. ‘Командир эскадрильи, очевидно, один из наших первоклассных пилотов-истребителей", - сказал Лэнгдон. ‘D.S.O. и bar и девятнадцать‘ самолетов в его активе. Сумасшедший дьявол и всегда поет, когда ввязывается в драку. Забавно, его зовут Найтингейл.’

Это было необычное название, которое вернуло меня прямиком в школьные годы. ‘Вы знаете его христианское имя?’ Я спросил.

‘Нет. Почему? Вы знаете его?’

‘Я не знаю. У нас в школе был Джон Найтингейл. Он был достаточно сумасшедшим. Его самым впечатляющим подвигом было установить два куска посуды, кажется, так они назывались, на вершине шатра Наафи в Тидворт Пеннингс в его последнем лагере. Я просто подумал, был ли это тот же самый парень. Это довольно необычное имя, и он получил одно из тех краткосрочных назначений в Королевских ВВС, когда закончил школу.’

‘Вы знаете, что за представление устроила эскадрилья во Франции?" - спросил Кан.

‘Довольно хорошая, я полагаю", - ответил Лэнгдон. ‘В любом случае, они высокого мнения о себе’.

‘Что ж, я надеюсь, они не переоценивают себя — как ради себя, так и ради нас самих", - сказал Четвуд. ‘Я слышал о сменяющей эскадрилье в Митчете, которая считала, что они были довольно хороши. Они тоже приехали из Шотландии. Но у них не было никакого опыта собачьих боев, прокладывающих себе путь через большие формирования. Они вели себя очень серьезно в беспорядке в свою первую ночь. И на следующее утро они поднялись в воздух и налетели прямо на сто пятьдесят "мессершмиттов" над Фолкстоуном. Они потеряли почти половину эскадрильи, не сбив ни одного Джерри. Я не думаю, что после этого они много кричали.’

Микки протянул мне бутылку пива. Я не думаю, что он сознательно пытался быть дружелюбным. Просто его подозрительное настроение прошло. Остальная часть ожидания прошла приятно. Пролетело несколько самолетов. Нас сменили в десять и мы сразу легли спать. Уже сгущались тучи.

Меня разбудили и сказали, что сигнал ‘Все чисто’ поступил около четверти часа назад. Хижина была полна мягкого шевеления мужского дыхания. Было пять к одному. Я был первым охранником нашего отряда. Я натянул одежду и вышел в яму. Все еще было облачно, но взошла луна, и ночь была полна непроницаемого света.

‘Случилось что-нибудь интересное?’ - Спросил я Хелсона, которого другой отряд оставил на страже.

‘Ничего, пока тревога была включена", - ответил он. “Они приближались бесконечным потоком, и несколько сигнальных ракет были сброшены далеко на север. Не могу понять, почему они внезапно иссякли. Однако Харрисон рассказал мне кое-что довольно захватывающее. Он только что вернулся с военной операции. Командир эскадрильи 85B поднял "Харрикейн" на перехват. По-видимому, он был раздражен, услышав, что они приближаются, без каких-либо попыток остановить их, поэтому он спросил командира, может ли он подняться на самолете. Но командир не позволил включить сигнальную ракету для него. Итак, он сказал, что это его не остановит, все, что он хотел, это один посадочный огонь в дальнем конце взлетно-посадочной полосы. Но даже это было запрещено, поэтому он сказал, горит свет или нет, он поднимался. Он вышел из точки рассредоточения здесь. Мы видели, как он взлетел, и задавались вопросом, что он задумал. Это был безумный поступок. В то время было темно как смоль. Но он встал нормально.’

‘Ты его вообще видел?’ Я спросил.

‘Нет, говорю вам, это было похоже на смолу. Над полем был небольшой туман. Что ж, это все новости. Наслаждайтесь своей бдительностью.’

Он вручил мне винтовку и фонарик и оставил меня наедине с моими мыслями. Они были довольно хаотичными, потому что я был одурманен сном. Моя бдительность медленно прошла, как это всегда бывает, когда ты сонный, но не решаешься заснуть. Все казалось неестественно тихим. Время от времени я слышал движения одного из охранников, патрулирующих колючую проволоку на склоне под нашей хижиной. В остальном не было слышно ни звука.

Было без двадцати два — я только что посмотрел на часы, — когда я услышал звук самолета. Он быстро становился громче. Он был очень низким и распространялся быстро. Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку. Мое сердце ушло в пятки. Я ожидал заговора, и я знал, что он настигнет нас прежде, чем я смогу подготовить оружие. Неторопливо, орудийные операции. пошел обход объектов. Затем голос на другом конце сказал: ‘Один ураган приближается к земле’. В тот же момент вспыхнула сигнальная дорожка, ослепляющая полоса света вдоль взлетно-посадочной полосы, обращенная против ветра.

Затем самолет показался из-за облака с включенными навигационными огнями. Он на высокой скорости спикировал вниз прямо на пушку. На высоте не более двухсот футов он распластался. Он прошел прямо над моей головой и слегка накренился на траектории вспышки. Звук, с которым он пролетел по воздуху, перерос в крик. Я мог видеть пламя выхлопных газов с каждой стороны носа. И затем он был освещен светом сигнальной ракеты, и он начал переворачиваться. Это казалось очень неторопливым и легким. Самолет совершил превосходный победный крен, почти не теряя высоты. Это был безумный, прекрасный образчик полета. На мгновение он засверкал серебром, когда покатился, а затем ночь за линией вспышки поглотила его.

Я мог бы кричать от радости при виде этого великолепно выполненного символа победы. Это подняло мне настроение. Я воспринял это как предзнаменование. Это был один из самых первых случаев, когда один из наших самолетов сбил Джерри ночью. Я снова засек самолет, который неторопливо кружил к югу от дрома. Он прошел позади меня и появился за линией вспышки, две точки света, одна красная, другая зеленая. Затем внезапно он заскользил по траектории вспышки, его тормоза взвизгнули, когда он замедлился. В конце взлетно-посадочной полосы он развернулся и вырулил обратно через поле к точке рассредоточения в ста ярдах к северу от нашей площадки.

Несколько минут спустя я увидел пилота, медленно идущего по дороге. Я достал бинокль и наблюдал за ним. На нем все еще был летный костюм, и я не мог видеть его лица. Но я бы узнал эту гибкую, но странно шаркающую походку где угодно. Это был Джон Найтингейл — никаких сомнений. Он шел по той же стороне дороги, что и наша яма, и проходил в нескольких ярдах от меня. Было странно видеть его одного после того, как он достиг чего-то такого большого. Я чувствовал, что наименьшее, что мог бы сделать командир, - это выйти и встретить его в его машине.

Когда он поравнялся со мной, я сказал: ‘Командир эскадрильи Найтингейл?’

‘ Да. ’ Он остановился.

Я отдал честь. ‘Это Джон Найтингейл, не так ли?’ Я спросил.

‘Это верно. Кто это?’

‘Барри Хэнсон’.

‘ Барри Хэнсон? ’ повторил он. Затем: ‘Боже милостивый! Барри Хэнсон — конечно.’ И он подошел к парапету и пожал мне руку. ‘В каких странных местах сейчас можно встретить людей’. Он ухмыльнулся.

Я мог видеть его лицо в рассеянном свете луны. Я бы никогда не узнал его по лицу, оно так изменилось. Когда я видел его в последний раз, он был свежеокрашенным парнем восемнадцати лет. Теперь его лицо было загорелым и кожистым, в уголках глаз пролегли маленькие морщинки, а по краю верхней губы пробивались небольшие усики. На его подбородке был белый шрам, а левая щека была обезображена ожогом. Но его улыбка была такой же. Он улыбнулся не только губами, но и глазами, и в этом была прежняя вспышка веселья и безрассудства.

Он перепрыгнул на сиденье на парапете. ‘Так ты теперь стрелок? Чем вы занимались до войны?’ Я сказал ему.

‘Ну, хорошо — значит, тебе не нравился страховой бизнес. Это было то, куда ты пошел из школы, не так ли?’

‘Да, ’ ответил я, ‘ но это было слишком мертво для меня’. И я рассказал ему, как я ушел сам. Затем я спросил его о нем самом. Он отсидел свои пять лет, а затем был принят на постоянную службу. Вскоре после начала войны его повысили до командира эскадрильи, и он командовал своей эскадрильей во Франции.

‘ А как насчет твоей сегодняшней выходки? Я спросил. ‘Тот сумасшедший бросок, который ты сделал, когда вошел, означал, я полагаю, что ты сбил одного?’

‘Да", - сказал он с беспечным смехом. ‘Мне повезло. На высоте около двух тысяч метров всего лишь тонкий слой облачности. Над этим яркий лунный свет. Я поднялся до двадцати тысяч, это высота, на которой они приближались. Я решил, что, поскольку они использовали определенный маршрут, если я буду висеть прямо над дромом, я обязательно увижу одного из них рано или поздно. Я был на ногах не более пятнадцати минут, когда прямо в меня врезался "Хейнкель". Я чуть не разбил его. Я вцепился ему в хвост. Я просто не мог его не заметить. Он был похож на большую серебряную птицу в лунном свете. Абсолютный нянька. Поймав его, я болтался еще полчаса в надежде подцепить другого, но мне не повезло, и в конце концов мне пришлось спуститься. Я так понимаю, они перестали приходить.’

Затем он продолжил рассказывать о старых школьных друзьях, которых он встретил. Он был полон новостей о тех, кто присоединился к Службам. И пока мы разговаривали, я обдумывал, стоит ли посвятить его в свою тайну и рассказать ему о своих подозрениях относительно Вейла. Это казалось такой ниспосланной свыше возможностью. Офицерам Королевских ВВС было предоставлено много свободы. У него, вероятно, была машина. У него было бы много шансов позвонить по проводу с какой-нибудь станции на разумном расстоянии. Возможно, он даже собирается в город на следующий день, и в этом случае он мог бы "позвонить напрямую Биллу Тренту". И все же я опасался навлечь на себя новые неприятности. Не то чтобы он был из тех парней, которые докладывают обо всем, что я ему сказал, но я не знал, насколько сдержанным он будет.

Наконец он сказал: ‘Что ж, я полагаю, мне пора идти, иначе они вышлют поисковую группу’.

Я посмотрел на свои часы. Это было только на двух.

‘Для меня вы обошли мою охрану красиво и быстро", - сказал я.

‘Хорошо’. Он спустился с парапета. ‘Послушай, ты должен скоро прийти и поужинать со мной где-нибудь, и мы действительно хорошо поговорим о старых временах’.

Я рассмеялся. ‘Я бы хотел", - сказал я с сожалением. ‘Но, боюсь, это невозможно. Нам запрещено покидать лагерь, и в данный момент я прикован к своему участку.’

‘О, значит, у тебя были неприятности?’

Я колебался. И тогда я рассказал ему все — или, скорее, не совсем все. Я не упомянул план обездвиживания станций истребителей. Я не хотел рисковать тем, что меня снова сочтут слишком легковерным. Но я рассказал ему историю пилота о налете в пятницу и о том, как этот человек заткнулся, как моллюск, как только увидел Вейла. Я рассказал ему, что узнал о библиотекаре и о том, какую позицию занял Уинтон, когда выяснилось, что я передавал коллеге информацию о Вейле. Я также объяснил, что у нацистского агента был найден план наземной обороны аэродрома.

‘Да, я слышал об этом", - сказал он. ‘Это довольно необычно, потому что это было больше, чем просто план. В нем указывалось приблизительное количество снарядов на каждой огневой площадке и полный план проводки ОПС., управления оружием. и огней взлетно-посадочной полосы. План был составлен кем-то, кто имел доступ к большому разнообразию информации, которая обычно недоступна.’

‘Это указывает на кого-то из начальства", - сказал я. ‘Вейл мог бы узнать подобные подробности. Но у меня ничего нет на Вейла - совсем ничего определенного. Просто я подозрителен, и я не успокоюсь, пока не узнаю наверняка, оправданы мои подозрения или нет.

“Этот парень невысокого роста, с довольно красивой головой и волосами цвета седины?’

‘Да", - сказал я. ‘Удлиненные, почти сардонические черты лица’.

Это верно. Я встретил его сегодня вечером у прялки. Это что-то вроде фермерского дома, превращенного в ночной клуб на другой стороне долины. Он был там с оружием в руках.’

‘Он с кем-нибудь разговаривал?’

‘О, он сказал приветствие нескольким пилотам. Это место практически живет за счет летающих офицеров. Да, у него действительно была беседа с двумя парнями из Mitchet. Но большую часть вечера он провел с этой девушкой Элейн.’

‘Элейн?’ Мне было интересно. Я вспомнил, что сказал Кан. Распущенность может быть очень полезна агенту.

‘Смотри’, - сказал я. ‘Можете ли вы передать сообщение парню по имени Билл Трент на Глобус?’

‘Ну, вы знаете, что с телефонами очень сложно, и я полагаю, что с телеграммами большая задержка’. Он поколебался, а затем сказал: ‘Но я мог бы съездить в город завтра вечером. Я мог бы позвонить ему тогда, если тебе это как-нибудь поможет. Имейте в виду, я не могу обещать. Но я должен быть свободен. В любом случае, я сделаю, что смогу. Что ты хочешь, чтобы я ему сказал?’

‘Просто попроси его раздобыть всю возможную информацию о Вейле. Скажите ему, что это может иметь жизненно важное значение. Вам не нужно беспокоиться о его нескромности.’

‘Хорошо, я сделаю это, если смогу. Какой у него домашний номер?’ Я сказал ему. ‘Верно. Что ж, до встречи. ’ Он поднял руку в приветствии и зашагал в сторону офицерской столовой. Я подошел к хижине и позвонил Четвуду, который был моим сменным охранником. Было два пятнадцать. Через несколько минут он вышел и взял управление на себя. Я был так обеспокоен шагами, которые предпринял, чтобы связаться с Биллом Трентом, что забыл рассказать ему что-либо о выходке Джона Найтингейла. После свежего ночного воздуха атмосфера в хижине за плотными шторами казалась затхлой. Но я был слишком сонным, чтобы беспокоиться об этом, когда я рухнул в кровать.

Я проснулся от топота рабочих, когда они вошли в хижину сразу после половины восьмого. Их было двое. Они пришли, чтобы вставить несколько стекол, которые были разбиты при постройке хижины. Странны и невероятны пути правительственных работников. Хижина была возведена около месяца назад, и как только была установлена крыша, рабочие исчезли, хотя в окнах отсутствовали стекла, внутренняя отделка не была выполнена, и обещанное электрическое освещение не было установлено. И поскольку палатки, хотя и были замаскированы, считались слишком заметными с воздуха, они были поражены, и всей артиллерийской команде пришлось перебраться в голую и наполовину достроенную хижину.

И вот, как гром среди ясного неба, эти двое рабочих ввалились в дом, не обращая внимания на то, что жильцы пытались уснуть. Они были встречены щедрой дозой оскорблений. Это никак не повлияло на старшего из двоих, мужчину с острым лицом и белой, обветренной кожей. Но у его напарника, который был чуть старше мальчика, хватило такта сказать: "Извините, что беспокою вас, ребята’.

Я медленно приходил в полное сознание. Но внезапно я понял, что сегодня четверг. Я всегда буду помнить тот четверг. Не думаю, что до этого момента я вполне осознавал, с чем столкнулся. Подсознательно это было чем-то вроде игры, отвлечения от монотонности постоянных рейдов. Но в тот четверг я обнаружил, как далек я был от Давида в поисках Голиафа, и к тому вечеру я был почти болен перед лицом страха, который надвигался на меня со всех сторон.

Это началось гораздо лучше, чем в большинство других дней с тех пор, как я был на сайте. Никакой сигнал тревоги не помешал нашему завтраку. На самом деле, тревоги не было до начала двенадцати, а потом было всего полдюжины враждебных сообщений, и длилась она недолго, на этот раз мы смогли с комфортом помыться и побриться. Но неизбежно в затишье не было легкости. Затишье стало необычным. И измученные нервы с подозрением относились к необычному. Все, казалось, странно неохотно наслаждались благословенным комфортом от того, что им не нужно было занимать пост. Это означало, что грядет нечто худшее — вот как они на это смотрели. Не было никакого ложного оптимизма. Каждую ночь мы с нетерпением прислушивались к постоянно растущему числу сбитых немецких самолетов. Но хотя соотношение британских и немецких потерь превзошло все ожидания, мы слишком хорошо знали, чего это стоило нам в виде изношенных пилотов и непригодных машин.

Вскоре кто-то упомянул о моем разговоре с пилотом Джерри, и все сразу увидели в этом затишье подготовку к рейду на Торби. Это, конечно, было нелепо. Они не стали бы откладывать ни на один день только для того, чтобы подготовиться к налету на один аэродром. Но тот факт, что они сдерживались, выглядел зловещим. За крупной атакой на несколько станций истребителей могла почти сразу последовать фактическая посадка, поскольку казалось разумным, что они нанесут удар, пока условия на аэродромах были хаотичными. Через мгновение я оказался в центре напряженных размышлений. Вопросы сыпались на меня направо и налево, и я снова ощутил это скрытое подозрение. Я был новичком, который знал больше, чем они. Это само по себе вызывало подсознательную враждебность у большинства из них. В то же время, не имея никакой уверенности в завтрашнем дне, они чувствовали, что я, должно быть, что-то скрываю.

‘Вы сообщили мистеру Огилви?" - спросил бомбардир Худ.

‘Да, он знает об этом", - ответил я.

‘Что "он" собирается" с этим делать, а?’ Лицо Микки выглядело белым и напряженным. Ожидание переносить намного тяжелее, чем реальность.

‘Не будь дураком, Микки, что он может с этим поделать?’

‘Ну, они могли бы поднять группу истребителей’. Это из Четвуда.

‘Да, эскадрилью — вот что они бы нам дали, приятель. И в чем, черт возьми, польза от эскадрильи. Ты видел их, когда они подошли к Митчету. Их там были чертовы тысячи, не так ли, Кан? — кровавые тысячи.’

‘Ну, на днях мы действительно видели в воздухе одновременно до тридцати с лишним наших истребителей’.

Я сказал: ‘Меня заверили, что были приняты все возможные меры предосторожности’.

‘О, ты был уверен, не так ли, приятель? У тебя чертовски крепкие нервы, ты. Кто все это начал? — ты просто скажи мне это. И ты говоришь, что тебя заверили, что все в порядке. Что ж, мне страшно, приятель, я не против сказать тебе. Дайте мне байнет. Холодная сталь, вот что мне нравится. Но это ожидание бомбардировки! Это не война — по праву это не так. Мне следовало бы отправить бина в пехоту. Я бы тоже, только ...

‘Были заполнены только баффы", - сказал Четвуд. ‘Если тебе не нравится "акк-акк", подай заявку на перевод - в противном случае заткнись’.

‘Ты не смеешь так со мной разговаривать, приятель", - проворчал Микки себе под нос, но ничего не предпринял по этому поводу.

‘Что ж, слава Богу, у нас здесь есть хоть какая-то защита, - сказал Хелсон, - даже если это всего лишь столь презираемый трехдюймовик. Мне бы не хотелось сидеть в таком месте, как Митчет, не имея ничего, кроме пистолетов Льюиса, в ожидании нападения.’

Разговор снова стал общим, но время от времени мне задавали вопросы. И всегда это был один и тот же вопрос, заданный по—другому - разве пилот не сказал мне что-нибудь еще? Я чувствовал себя беспомощным. Я ничего не мог сказать, что удовлетворило бы их потребность в дополнительной информации о том, чего можно ожидать на следующий день. Видит Бог, я и сам достаточно беспокоился об этом. Но, возможно, из-за того, что мой разум был занят собственными проблемами, которые были сосредоточены вокруг чего-то, что, как я чувствовал, было намного масштабнее, чем налет на аэродром, это не казалось таким уж важным.

От дальнейших вопросов меня, наконец, спас воздушный часовой, который открыл дверь, чтобы сказать, что снаружи меня спрашивает ВВС. Я вышел и обнаружил Марион, стоящую у ямы. Мне было приятно видеть ее улыбку, когда я подошел. ‘Мне жаль’, - сказала она. ‘Я слышал, у вас проблемы с проводом’. Ее серые глаза встретились с моими, и, казалось, во взгляде была симпатия.

‘Это я должен извиняться", - сказал я. "Боюсь, из-за меня у вас неприятности. Жаль, что все было напрасно.’

‘О, но это было не так. Видите ли, когда почтальонша прочитала телеграмму, она бросила на меня один из тех испытующих взглядов и спросила меня о ранге отправителя. Тогда мне пришлось подстраховаться. Я знал, что она почуяла неладное, и хотя она сказала, что отправит его, у меня были сомнения. Затем, когда я бродил по улице, я встретил знакомого офицера-пилота. Он подбросил меня обратно в дром. Он как раз собирался в город, поэтому я попросил его передать сообщение по телефону твоему другу. Я не думаю, что он бы меня подвел.’

Это великолепно, ’ сказал я. Я не сказал ей, что заставил Джона Найтингейла сделать то же самое. Все это было к лучшему. Если бы Билл получил оба сообщения, он бы осознал срочность.

‘Ты знаешь что-нибудь еще?’ - спросила она.

Я сказал ей ‘Нет’. Но я колебался. Возможно, в этом что-то есть. ‘Элейн - ваша конкретная подруга?’ Я спросил.

‘Я пробыл здесь недостаточно долго, чтобы обзавестись какими-то особыми друзьями. Я не так легко завожу друзей. ’ Она улыбнулась. ‘Но она забавная, и у нас довольно много общего. Почему?’

‘Вчера вечером она ужинала с Вейлом в каком-то загородном клубе, известном как "Прялочное колесо".’

Она кивнула. ‘Я знаю это место’.

‘Я подумал, если она была близкой подругой Вейла, возможно, вы могли бы что-нибудь у нее выяснить’.

‘Да, но что?’

Я пожал плечами. Что я хотел, чтобы она узнала? ‘Я не знаю. Все, что вы можете, что могло бы помочь. О, да, еще одна вещь — будет ли Вейл здесь завтра или нет.’

‘Я сделаю, что смогу’. Она взглянула на свои часы. ‘Я, должно быть, бегу дальше. Мне нужно сделать свои дела по дому.’

‘Камуфляж?’ Я спросил.

‘Да. Но на самом деле это не так уж много — просто глажка.’

‘Я сожалею. Ужасно быть наказанным за подобное, делая что-то для кого-то другого.’

‘Не говори глупостей’. Она положила руку мне на плечо. ‘Это было довольно весело. В любом случае, мне следовало быть более осторожным.’ Она колебалась, и возникла одна из тех неловких пауз. Я думал, она собирается. Но вместо этого она внезапно сказала: ‘Знаешь, если в твоей идее действительно что-то есть, то я не думаю, что твой друг сможет многое выяснить для тебя. Важный агент слишком хорошо замел свои следы.’

‘Да, но что еще ты предлагаешь?’

‘Я не думаю, что вы много узнаете за пределами этого аэродрома. Если что-то и есть, то это здесь.’

Я на мгновение задумался над этим. Но хотя я начал пытаться разобраться в этом, я инстинктивно знал, что она была права. Если бы это был один из дромов, подлежащих атаке, тогда весь план был бы здесь, чтобы быть раскрытым на месте. И внезапно у меня появилась идея. Он не был блестящим. Но это действительно представляло собой какое—то действие - и это было действие, в котором я нуждался. ‘Вы можете выяснить, будет ли Вейл сегодня вечером дома?’ Я спросил. И тогда я остановился. ‘Нет. Я прошу слишком многого. Вы и так достаточно вовлечены.’

‘Ерунда’, - сказала она. "Мне так же интересно, как и вам. Но что ты думал о том, чтобы сделать?’

‘Я так понимаю, он живет над учебным заведением. Это верно, не так ли?’ И когда она кивнула, я сказал: ‘Я подумал, что мог бы осмотреть его комнаты. Я имею в виду, это кажется единственным, что можно сделать. Вероятно, я ничего не должна была найти, но — ‘ Мой голос затих. Это казалось таким безнадежным занятием.

‘Это довольно опасно, не так ли?’

Я был доволен ее заботой. ‘Можете ли вы предложить что-нибудь еще?’ Я спросил. ‘Я должен сделать что-то позитивное. Я не могу просто сидеть и ждать, пока что-нибудь подвернется. Это просто шанс, и я не могу думать ни о чем другом.’

‘Он, очевидно, не оставил бы ничего компрометирующего’.

‘Нет, но, возможно, там есть что-то, что имело бы для меня смысл’.

‘Я содрогаюсь при мысли, что случилось бы, если бы тебя поймали. Ты знаешь, тебя обвинили бы в краже.’

Я пожал плечами. ‘Какое это имеет значение?’ Я сказал. ‘Завтра бомба может упасть на эту яму и разнести нас на мелкие кусочки. В любом случае, я слышал, что есть список очередников в Оранжерею.’ Я очень хорошо осознавал тот факт, что она не наложила вето на это как бесполезное. ‘Если вы сможете выяснить его передвижения, я думаю, у меня будет шанс", - сказал я.

Она, казалось, собиралась высказать какое-то возражение. Но все, что она сказала, было: ‘Я сделаю все, что в моих силах. Я выступаю должным образом в восемь. Если я узнаю, что его не будет, я прогуляюсь до твоей ямы, прежде чем отправлюсь на операцию. Если я ничего не смогу выяснить, или если я обнаружу, что он может быть дома, я не приду. Это могло бы показаться довольно странным, если бы нас видели разговаривающими друг с другом дважды за один день.’

‘Хорошая идея", - сказал я. ‘Я буду наблюдать за тобой. Как мило с твоей стороны сделать все это.’

Она улыбнулась. ‘Удачи!’ - сказала она. ‘И не забудь сообщить мне, что произойдет’.

Я задержался на мгновение, наблюдая за ее стройной фигурой, идущей по проезжей части. Она не оглянулась, и я повернулся и пошел в хижину со странным чувством, что сжег свои лодки. Я поймал себя на том, что надеюсь, что она не узнает, что Вейла той ночью не будет дома. В противном случае я был вовлечен в авантюру, которая могла серьезно повлиять на мою жизнь в течение следующих нескольких месяцев.

В хижине кипел спор о еде. Джон Лэнгдон вернулся из комнаты санитаров с новостями о том, что начиная с обеда в этот день трехдюймовые бригады будут питаться на своих участках, еду доставляют в ящиках для сена из войскового фургона. Большинство людей, казалось, были против нового соглашения. Отчасти это был обычный консерватизм. Отчасти это была перспектива быть еще больше, чем раньше, прикованным к месту. Это было мое собственное возражение. Но тогда мой случай был необычным. Это означало, что я мог уйти с площадки только для того, чтобы помыться. Обычно, однако, я должен был бы приветствовать это, поскольку я ненавидел очереди за едой и торопливое, переполненное питание, которое было неизбежным в переполненной столовой.

‘Скоро мы будем полностью ограничены участком, как Хэнсон здесь", - сказал Четвуд.

‘С доброжелательной старушкой, которая дважды в неделю приходит с фляжкой, чтобы налить чаю’.

‘Но ты хочешь сказать, Джон, что мы просто должны торчать здесь, пока не приедет фургон с едой?" - спросил Кан. ‘Это абсолютно фантастично. В столовой и так достаточно скверно. Но если приготовить материал наполовину холодным, это сделает совершенно невозможным. Я просто спущусь в столовую, как и раньше. Я имею в виду, что ужасно торчать здесь еще и ради еды.’

‘Нет, вы не можете этого сделать", - сказал Лэнгдон. ‘Это действительно хорошая идея. Это означает, что мы все можем добыть еду, не покидая места, укомплектованного лишь половиной персонала.’

Итак, спор продолжался взад и вперед. Это было так восхитительно обыденно по сравнению с моими собственными мыслями, что я наслаждался этим. И когда обед действительно принесли, все нашли его намного вкуснее, чем ожидали. К нему прилагался стол, скамейки и множество тарелок. Более того, было жарко.

Приятно сытый, я откидываюсь на спинку кровати, чтобы выкурить сигарету. На мгновение я почувствовал себя в мире с миром — усталым и расслабленным. Боже! как быстро это мимолетное настроение было разрушено.

Я едва докурил сигарету, когда вошел Мейсон. Он помахал какими-то бумагами в руках. ‘Новый аэродром сойдет за старый", - сказал он.

Это были новые пропуска, выданные для того, чтобы посторонним лицам было сложнее попасть на ‘дром". Наши старые пришлось отдать взамен. Я достал свою армейскую расчетную книжку из моего боевого костюма, который лежал на моем чемодане рядом с кроватью. Из заднего кармана я достал свой старый пропуск. В этот момент на землю упал еще один сложенный листок бумаги. Я наклонился с кровати и поднял его. Любопытно узнать, что это было, поскольку я не мог вспомнить, чтобы клал его туда, я открыл его.

Когда я увидел, что это было, холодный шок ужаса пробежал по мне. Если бы это был мой смертный приговор, я не мог бы чувствовать себя более напуганным. Я уставился на него, ошеломленный. Это было странно. Этот единственный лист бумаги с двумя четкими складками в тех местах, где он был сложен, был совершенно убийственным.

Глава пятая

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ

‘Привет, что ты нашел?’ Быстрым движением руки я перевернул бумагу лицевой стороной вниз. Действие было автоматическим, скрытным. Я взглянул вверх. Я чувствовал, что само мое движение выдало меня. Это было тайно. Четвуд стоял надо мной. ‘Просто письмо", - поспешно сказал я.

Когда я это сказал, я понял, что даже мой собственный голос предал меня. Это было слишком поспешно.

‘Странное письмо, ’ сказал он.

Я открыл рот, чтобы дать какое-то объяснение по поводу старой схемы. Затем я выключаю его. Слава Богу, у меня хватило здравого смысла. Он мог думать, что ему заблагорассудится. Я пристально посмотрела на него, разгоряченная и напряженная. Казалось, он собирался сделать еще какое-то замечание. Но Мейсон подошел и попросил свой старый пропуск, и он забыл о нем.

Я сдал свой старый пропуск, и взамен мне выдали новый. Я сложил его и сунул в карман своей армейской расчетной книжки. И все это время мне казалось, что скомканная бумага в моей руке обжигает мою плоть. Я чувствовал, что все глаза в комнате, должно быть, наблюдают за мной. И все же, когда я украдкой огляделся, все, казалось, были заняты изучением и раскладыванием новых пропусков, а Четвуд развешивал свою боевую форму.

Я встал так беспечно, как только мог, и вышел в туалет в задней части хижины. Я осознавал каждое движение своих напряженных конечностей. Я чувствовал, что они, должно быть, наблюдают за мной. В уединении туалета я разгладил этот несчастный клочок бумаги и еще раз осмотрел его с помощью спички.

Там была посадочная площадка с перекрещивающимися взлетно—посадочными полосами - ангары, столовая, жилые помещения, огневые площадки, все было помечено. Он был аккуратно нарисован обычными синими чернилами. Все, что представляло интерес для противника, было указано мелким почерком, даже полевая телефонная проводка и склады боеприпасов на огневых площадках и на оружейном складе. Информация была точной, а рисунок точным. Ввиду того факта, что такой документ недавно был найден в руках агента, это означало бы, что, если бы меня обыскали, последовали бы недели допросов.

Я почувствовал тошноту при мысли о том, с чем мне пришлось бы столкнуться, если бы я не обнаружил это вовремя. И с чувством огромного облегчения я наблюдал, как пламя пожирает его, когда я поднес к нему спичку.

Но чувство облегчения длилось недолго, и я сидел там в состоянии оцепенелого страха при мысли о том, что это означало. Ибо это означало, конечно, что я был отмеченным человеком.

У меня больше не было сомнений в достоверности информации пилота. Я знал, что был прав насчет Вейла. Это было что-то серьезное. Не могло быть другого возможного объяснения столь тщательно продуманных шагов, предпринятых для устранения простого стрелка. И я с ужасом осознавал опасность своего положения.

Я знаю, что представители прессы должны быть жесткими. Существует твердое убеждение, что они всегда авантюристы, способные выпутаться из любой ситуации. Это верно для некоторых, особенно для иностранных корреспондентов-фрилансеров. Но ничто не может быть дальше от истины в случае большинства газетчиков. У большинства из них есть работа, которая включает в себя в основном офисную работу. Эта работа заключается в сопоставлении фактов и воспроизведении их в форме читаемого материала. Я был одним из большинства. Действительно, я был в нашем офисе в Берлине и повидал довольно много мира для своего возраста. Но я был не более чем зрителем. Если журналист пишет о захватывающих вещах, это не значит, что он ведет захватывающую жизнь. Полагаю, моя жизнь была бы интереснее, чем, скажем, в страховом бизнесе моего отца. Тем не менее, хотя я вел свободную жизнь в центре Лондона с собственной квартирой и без каких-либо обязанностей, это действительно было тихо и респектабельно. Конечно, я никогда не попадал ни в какие серьезные переделки.

Следовательно, моя гражданская жизнь помогла мне выбраться из затруднительного положения, в котором я оказался, не больше, чем у любого другого человека. И я, конечно, был напуган ничуть не меньше. Я сидел буквально окаменев. За закрытой дверью того туалета у меня была временная иллюзия безопасности. Выйдя на улицу, я столкнулся с неопределенностью ситуации, которая быстро выходила за рамки моего понимания.

Я попытался успокоиться. Каким-то образом я должен был вернуться в ту хижину, как будто ничего не случилось. Я уселся, чтобы обдумать, как этот документ попал в мою армейскую платежную книжку. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что он, должно быть, был установлен там после моего интервью с Огилви предыдущей ночью. Очевидно, что никаких таких определенных действий не было бы предпринято, пока не стало бы известно, во-первых, что Огилви не желает моего перевода, и, во-вторых, что я продолжаю доставлять неудобства самому себе. Моя армейская платежная книжка все это время находилась в нагрудном кармане моей боевой куртки. Бумага могла быть подложена в него, пока я спал. Но это означало, что в отряде действительно был один из агентов Вейла, и в то же время это было бы, мягко говоря, рискованно в переполненной хижине. Нет, наиболее очевидный момент был во время короткой утренней тревоги. Из-за жары я занял пост в рубашке с короткими рукавами. Я оставил свою боевую блузу на кровати, и хижина была пуста.

Именно тогда я понял, что кое-что обнаружил. Хижина не была полностью пуста. Весь отряд был на прицеле, но оставались еще двое рабочих. И я вспомнил, что видел, как младший крутил педали на своем велосипеде. Пожилой мужчина был один в хижине. Как только я вспомнил об этом, у меня не осталось сомнений относительно того, как мне подбросили бумагу. Без видимой причины рабочие выбрали именно это утро, чтобы прийти на работу, которую мы вообще не ожидали выполнить. Теперь я знал, зачем они пришли. Но что поразило меня больше всего, так это то, что они взяли на себя все эти хлопоты из-за меня. Я не мог поверить, что я действительно опасен для них. Это могло означать только одно — что они чувствовали себя уязвимыми, если внимание властей постоянно привлекалось к этой идее плана.

И поскольку они, очевидно, ничего не оставляли на волю случая, это означало, что схема, какой бы она ни была, была жизненно важной. Это также означало, что в любой момент я должен был столкнуться с дальнейшим развитием плана по устранению меня с дороги. Каким-то образом они должны были организовать, чтобы документ, который они мне подбросили, был найден. Это была неприятная мысль.

Но, по крайней мере, у меня было утешение в том, что я действительно на что-то напал. Это укрепило мою решимость довести дело до конца — ворваться в комнаты Вейла, докучать властям, сделать что угодно, чтобы раскрыть план.

Я открыл дверь и вернулся в хижину. Едва ли кто-нибудь поднял глаза, когда я вошел. Большинство из них лежали на своих кроватях, курили или уже спали. Я был рад. Это дало мне шанс вернуть себе уверенность.

Кан, который сидел за столом и курил, предложил сыграть партию в шахматы. Что угодно, лишь бы отвлечь меня от моего положения. Мы расположились среди мусора из немытой посуды.

Я только что загнал его короля в угол и проверил его конем, когда дверь открылась.

‘Вечеринка, вечеринка, “прочь!”’

Это был Огилви с командиром крыла Уинтоном. Их сопровождал мужчина, похожий на рабочего.

‘ Где сержант Лэнгдон? - спросил я. - Спросил Огилви. Его голос звучал хрипло и напряженно. У меня возникло внезапное предчувствие беды.

‘Он в своей комнате, сэр", - сказал бомбардир Худ. ‘Я приведу его’.

У сержанта была отдельная комната в конце хижины. Мгновение спустя появился Джон Лэнгдон, выглядевший очень по-мальчишески с растрепанными волосами и сонными глазами.

‘ Парад идентификации, сержант Лэнгдон, ’ рявкнул Огилви. ‘Я хочу, чтобы все выстроились в линию по центру хижины’.

‘Очень хорошо, сэр’. Он обернулся. ‘Бомбардир Худ, правый указатель!’ Худ занял свое место в дальнем конце комнаты. ‘На капоте бомбардиров в одной шеренге построиться!’

Автоматически мы выстроились в линию и стояли непринужденно. ‘Отделение, отделение","прочь!’

‘Благодарю вас, сержант. Теперь, — Огилви повернулся к рабочему, — посмотрим, сможете ли вы определить своего человека. И когда парень медленно шел вдоль шеренги, он сказал Лэнгдону: "Поступили сообщения о человеке в форме артиллериста, который задавал довольно очевидные наводящие вопросы сотрудникам почтового отделения, прокладывающим операционные линии’.

Я стоял очень напряженно, мои глаза были прикованы к противоположной стене, а мышцы напряглись. Я знал, что должно было произойти. Я скорее почувствовал, чем увидел, как мужчина остановился напротив меня. Затем его медленное лицо сказало: ‘Я думаю, это тот самый человек’.

‘Кто это? Хэнсон? А!’ Уголком глаза я заметил, как Огилви многозначительно взглянул на командира: ‘Ну, Хэнсон, что ты можешь сказать?’

Мои коленные суставы чувствовали слабость. Кровь стучала у меня в голове. ‘Я думаю, здесь какая-то ошибка, сэр", - услышал я свой голос. ‘Я никогда раньше не видел этого человека, и я никогда не разговаривал ни с кем из тех, кто прокладывает провода’.

‘Но ты знаешь, что их укладывают?’

‘Конечно, сэр. Все в лагере, должно быть, уже знают об этом.’

‘Что вы делали между половиной восьмого и восемью прошлой ночью?’

‘В Наафи, пьет, сэр. Сержант Лэнгдон подтвердит мои слова. Он тоже был там.’

‘Это верно, сержант?’

‘Есть, сэр’.

‘Вы все еще думаете, что это тот самый человек?’ Спросил Огилви рабочего.

‘Я думаю, да’. Его голос звучал угрюмо. ‘Я не могу быть уверен. Его лицо было в тени. Также я не уверен в точном времени. Я не думал об этом до тех пор, пока это не произошло.’

‘Ты вообще ходил в гражданский бар прошлой ночью, Хэнсон?’ - Спросил Огилви.

‘Столовая на ужин? Есть, сэр. Я отправился туда вскоре после восьми с Четвудом и Фуллером.’

‘Я понимаю. Но вы не говорили с этим человеком?’

‘Нет, сэр. Я был с остальными все это время.’

Этот человек говорит, что наводчик разговорил его в столовой и что позже он видел, как тот делал заметки. Теперь он идентифицировал этого стрелка как вас. И вы признаете, что были в столовой примерно в то время, которое он называет.’ Огилви повернулся к Четвуду. ‘Вы согласны с тем, что Хэнсон все это время находился в вашей компании, Четвуд?’

‘Насколько я могу вспомнить, сэр’. Я снова испытал это чувство неразвитой враждебности по отношению ко мне. Четвуд легко мог бы ответить прямым ‘да’. Но он подстраховался.

Огилви неуверенно посмотрел на меня. Я мог видеть, что он не знал, что делать. ‘Вы понимаете, что это очень серьезное обвинение, Хэнсон?’

Я сказал: ‘Да, сэр. Но это совершенно неправда. ’ Мой голос дрожал, несмотря на все усилия контролировать себя. ‘Я впервые вижу этого человека’.

Огилви повернулся к рабочему. ‘Я не чувствую себя вправе продолжать расследование, если вы не можете определенно сказать, что это тот самый человек’.

Была пауза, пока парень обдумывал это. Он испытующе посмотрел на меня раз или два, как будто пытаясь принять решение. Наконец он сказал: ‘Я не могу быть абсолютно уверен. Но он очень похож на него. ’ Он поколебался, а затем сказал: - Возможно, если он согласится на обыск. Как я уже говорил вам, я видел, как он потом что-то записывал на листе бумаги. Если он тот самый человек, у него, вероятно, все еще есть бумага при нем.’

‘Откуда вы знаете, что он записывал свой разговор с вами?’ Огилви был раздражен, и я думаю, что он склонялся к тому, чтобы принять мою сторону.

‘Я не знаю. Вот почему я предлагаю поиск. Это меня удовлетворило бы.’

Огилви взглянул на командира, Уинтон почти незаметно кивнул. ‘Все в порядке’. Огилви повернулся ко мне. ‘Вы возражаете против обыска?’ ‘

‘Нет, сэр", - сказал я. ‘Но я категорически возражаю против того, чтобы меня подозревали на таких надуманных основаниях’.

‘Я понимаю. Все это крайне неприятно для меня. ’ Он повернулся к Лэнгдону. ‘Не могли бы вы просмотреть аптечку Хэнсона, сержант? Все документы должны быть тщательно проверены, и будьте осторожны, чтобы не оставить ни одного тайника незамеченным. Теперь, Хэнсон, пройдемте со мной в комнату сержанта, и мы проверим все, что у вас есть при себе.’

Это было самое унизительное занятие. Огилви ничего не оставлял на волю случая. Я понимал его тщательность. Он был полон решимости определенно доказать, к собственному удовлетворению, что со мной все в порядке.

Когда все было кончено и они не нашли ничего компрометирующего, он просто сказал: "Это все, сержант Лэнгдон", - и вышел из хижины. Он был в ярости из-за позорного положения, в которое его поставили. Я получил некоторое удовлетворение от этого эпизода, потому что я удивился выражению чего-то похожего на разочарование в глазах маленького рабочего.

Теперь, когда испытание закончилось, я почувствовал возбуждение. Он чего-то добился. Теперь я знал двух спутников Вейла. Там был рабочий, который вложил схему в мою армейскую платежную книжку тем утром. И там был этот маленький человечек со свежим круглым лицом и водянисто-голубыми глазами, в которых была быстрая настороженность.

Как только дверь за ним закрылась, я осознал неестественную тишину в комнате. Я знал, что все просто умирали от желания обсудить случившееся и что мое присутствие смущало их. Вместо того, чтобы столкнуться со шквалом спекуляций и комментариев на мой счет, я вышел на улицу. Когда я закрывал дверь, я услышал, как Микки сказал: "Чертов соус, вот так врываешься и проводишь опознание!’

Я закурил трубку и пошел к яме, чтобы поговорить с воздушным часовым, маленьким валлийцем по имени Томас, который был достаточно взрослым, чтобы пережить два года последней войны. Он спросил меня, чего хотел Огилви. Я рассказал ему, что произошло. Он на мгновение задумался. Затем он сказал: ‘Эти гражданские, они впадают в панику. Они становятся такими, потому что думают, что все, кроме них самих, шпионы. Действительно, и я помню случай в восемнадцатом. Беднягу застрелили за то, чего он вообще никогда не совершал. И все из-за гражданского, который предъявил обвинение, прежде чем остановился, чтобы подумать." И он пустился в длинную историю о солдате, которого застрелили в Аррасе как раз перед большим наступлением.

На улице было очень жарко под ярким солнцем. Я снял верхнюю часть своего боевого костюма и лег на парапет. Томас продолжал болтать. Он был отличным собеседником. Я закрыл глаза. Свет на моих глазных яблоках был красным, когда он светил через мои закрытые веки. Я испытал чувство удовлетворения. События развивались, хотя пока я не предпринял никаких позитивных действий. Казалось, это хорошее предзнаменование. И все же в глубине души я чувствовал себя неловко. Я так чудом избежал крайне неловкой ситуации. Это была единственная случайность, что я сейчас не под арестом в ожидании военного трибунала. В следующий раз мне может не так повезти. И в том, что следующий раз будет, я был совершенно уверен. Они слишком открыто показали мне свои возможности, чтобы не быть уверенными, что в течение следующих нескольких критических дней я не буду путаться под ногами.

Но, хотя я был встревожен, это не помешало мне крепко заснуть на мешках с песком. Умственное напряжение, в дополнение к нервному и физическому напряжению, от которого страдали все, невероятно утомило меня.

Я проспал почти три четверти часа. И все же, когда я вернулся в хижину, некоторые из них все еще говорили о том, что произошло.

‘Только потому, что парня выбрали на опознавательном параде, это не значит, что он нацист’, - говорил Микки. ‘В любом случае, ’ добавил он многозначительно, ‘ он не собирается завтра на похороны бабушки мувер’.

Когда я вошел, воцарилась неловкая тишина. Инстинктивно я знал, что именно Четвуд вызвал донкихотскую вспышку Мики. Но, как ни странно, в тот момент я не боялся их враждебности. Я чувствовал себя уверенно и непринужденно. ‘Что ж, ’ сказал я, - надеюсь, вы, ребята, приняли решение, нацистский я агент или нет’.

Я поймал их на необработанном материале. Четвуд, Хелсон, Фуллер и Бомбардир Худ, казалось, пытались казаться равнодушными. Но в то же время они были настороже. И я знал, что Четвуд и Худ, во всяком случае, были подозрительны. Я должен быть осторожен. С этого момента все, что я сказал и что я сделал, будет помечено. Я лег на свою кровать, натянул на себя одеяло и притворился спящим.

Вторая половина дня, казалось, тянулась медленно, поскольку мы были непривычны к такому длительному периоду без тревог. Некоторые спали, другие играли в шахматы или карты. В хижине было тихо, если не считать топота и ударов молотком по крыше. Микки с помощью Фуллера пытался замаскировать хижину ветками орешника, срезанными в лесу у подножия склона. Я понимал его настроение и только жалел, что не смог найти себе какое-нибудь занятие, которое отвлекло бы меня. В некотором смысле, я был напуган так же, как и он, хотя, как ни странно, меня пугала не перспектива подвергнуться бомбардировке. Это было что-то осязаемое. Я очень верю в судьбу. Если бомба собирается добраться до вас, то она доберется до вас, и, черт возьми, это все, что вы можете с этим поделать. С таким же успехом это могли бы быть колеса автобуса в мирное время. Но я намеренно шел навстречу опасности. Была разница.

Второе сообщение о захвате за день пришло около пяти, как раз когда принесли чай. Оно не развилось, и все, что из этого вышло, это то, что запеченные бобы на тосте были холодными. Микки практически закончил хижину к вечеру, так что она выглядела как армия Малкольма перед Дунсинаном.

Я провел вечер, пытаясь прочитать, из всех вещей, Фоша Лидделла-Харта. Я сидел в шезлонге на открытом участке травы между хижиной и одним из недавно построенных дотов. Было тихо и безветренно — прекрасный летний вечер, который наводил на мысли о реке. Спокойствие от этого было невероятным. Солнце медленно погружалось в золотое сияние. "Энсон" и старая борона, громоздкие, но очень легкие в отрыве от земли, прибыли и взлетели после короткого пребывания. Это было единственное действие. Возможно, никакой войны не было. Боже! как бы я хотел, чтобы этого не было! Я слишком хорошо осознавал, насколько изменилась обстановка за короткий промежуток в двадцать четыре часа. И все это время я медленно продвигался по рассказу Лидделла-Харта о безумствах последней войны, воплощенных в бойне при Пашендейле.

Я сидел лицом к проезжей части, и вскоре после половины восьмого мой взгляд все больше и больше отрывался от книги. Несмотря на кажущееся спокойствие, в моем животе возникло неприятное трепетание. Я поймал себя на том, что надеюсь, что Марион не придет.

Но она это сделала, и мое сердце упало. Я видел ее, когда она была внизу возле ангаров. Даже на таком расстоянии я мог видеть, как светлые прямые волосы под ее шапочкой ловят косые солнечные лучи. Я наблюдал, вернется ли она в операционную. Но нет, она шла прямо, не спеша направляясь к яме. Когда она была примерно в пятидесяти ярдах от меня, я поднялся на ноги и вошел в хижину, чтобы показать ей, что я ее видел. Я достал свою трубку, и к тому времени, как я вышел снова, она повернулась и шла обратно к операторской.

Что ж, жребий был брошен. Я не мог повернуть назад. Теперь, когда все было улажено, я почувствовал себя намного легче. Я сидел и читал до тех пор, пока свет не начал гаснуть, вскоре после девяти. Когда я вошел в хижину, я обнаружил, что она пуста. Дежурный отряд уже был в яме. Все остальные ушли в Наафи. У меня было мгновенное чувство потерянности. Но это длилось недолго, потому что у меня было слишком много всего под рукой.

Я застелила постель и собрала свои вещи для стирки. В ту ночь Лэнгдон был на дежурстве, сменившись с бомбардиром Худом, потому что следующей ночью в сержантской столовой была вечеринка. Он не возражал против моей просьбы принять ванну. Это был единственный предлог, который у меня был, чтобы покинуть место стрельбы в то время. Душевые находились в больших постоянных блоках к западу от ангаров.

Я направился прямо к учебному блоку. Луны еще не было, и начинало по-настоящему темнеть из-за облаков, надвигающихся с запада. Было похоже на дождь.

Проблема заключалась в том, что я не изучил местность. Я примерно выяснил, как добраться до комнат Вейла. Но я, естественно, предположил, что если бы его не было дома, он бы запер дверь. Необходимо было найти какой-то альтернативный метод или вход. Самое большее, у меня было около сорока минут, чтобы осуществить весь план. Ванна не могла занять больше времени, и я не хотела расстраивать Лэнгдона. Я решил рискнуть всем, забравшись на крышу.

Но сначала я должен был убедиться, что Вейл не изменил своих планов и остался дома. Я направился прямо в учебный корпус и поднялся по лестнице. Первый этаж состоял из двух больших аудиторий, в одной из которых стояли столы, а в другой было полно музыкальных инструментов и спортивного инвентаря. Наверху были две большие комнаты отдыха с бильярдным столом и настольным теннисом. Эти комнаты, как и две на первом этаже, были разделены раздвижными перегородками. В дальнем конце находилась библиотека, которая была очень хорошо снабжена техническими книгами. Комнаты Вейла были расположены над библиотекой.

Я бросил свои постиранные вещи на стул в дальней комнате отдыха, а затем, убедившись, что все игроки поглощены игрой в снукер, пересек коридор и поднялся по короткой лестнице, которая вела к выкрашенной в зеленый цвет входной двери Вейла.

Я позвонил в звонок. Он слабо прозвучал в соседних комнатах. Затем я повернул ручку двери. Как я и ожидал, она была заперта. Что еще хуже, это был замок Йельского университета. В моей коллекции было два ключа от Йеля. Я попробовал их, но они даже не вставлялись в замочную скважину. О взломе не могло быть и речи. Дверь выглядела прочной, и любой шум вывел бы игроков в снукер наружу. Крыша была единственным шансом.

Я спустился обратно по лестнице и вышел в быстро сгущающуюся темноту. Быстрый взгляд на фасад здания, все еще смутно видимый, сказал мне, что туда не подняться. В любом случае, меня должны были заметить. Я пошел в обход, через узкий переулок между учебным корпусом и основной частью штаба станции. Здесь было тише, а там виднелась завеса из увядших лавровых кустов.

Я посмотрел вверх, на стену здания. Там была водосточная труба. Но я не сомневался в своей способности лазить по водосточным трубам. Учебное заведение было невысоким зданием по сравнению с окружавшими его жилыми кварталами и штаб-квартирой станции. Кроме того, у него была наклонная крыша и фронтоны. Я думаю, что когда-то это был дом. Аэродром вырос вокруг него, и он был расширен по мере увеличения потребностей в образовании и отдыхе. Комнаты Вейла находились в старой, остроконечной части.

Я надеялся найти окно в крыше. Но, насколько я мог видеть, его не было. Мой взгляд скользнул по окнам. Они были створчатого типа, и одна была слегка приоткрыта. Это было похоже на окно ванной комнаты, поскольку оно было меньше остальных и, казалось, было из матового стекла. Под ним были трубы. А под ними и немного правее было то, что первоначально, я полагаю, было кухней, но их переоборудовали в гардеробную.

Это казалось единственным шансом. На мне были парусиновые туфли. Возможно, я просто смогу это сделать. Я проскользнул под аркой в лавровой изгороди и взобрался на подоконник надворного окна. Прижим на водосточном желобе, который, к счастью, выдержал, и я сделал крышу. С этого момента я был выше укрытия в изгороди и рисковал быть замеченным. Я продвигался вперед так быстро, как только мог.

Крыша была крутой, но я с усилием преодолел ее гребень. Когда я стоял на нем вертикально, прислонившись к стене главного здания, трубы в ванной были примерно на уровне моего подбородка, а подоконник окна, к которому я направлялся, был вне досягаемости.

Я огляделся. Теперь я мог видеть за лавровой изгородью и заросшим травой пространством за ней казарменные корпуса. Открылась дверь, и появились две фигуры. Я подождал, пока они скроются из виду за углом штаба станции. Теперь в поле зрения не было никого, кого я мог бы видеть. Я повернулся спиной к стене и измерил расстояние до подоконника над моей головой. Мои мышцы чувствовали слабость, но были напряжены. Если бы я не смог ухватиться за нее или если бы у меня не хватило сил подтянуться, у меня был бы только острый край крыши, чтобы приземлиться обратно.

Я колебался. Дважды я готовился к весне, и дважды мои нервы подводили меня в последний момент. И затем внезапно я подпрыгнул, прижимая правую руку к мусоропроводу. Мои пальцы задели край подоконника и сомкнулись на нем. Я завис на секунду, мои мышцы расслабились, перенося вес моего тела на левую руку. Затем, извиваясь, я заставил себя подняться, напрягая всю энергию обеих рук и цепляясь ногами за кирпичную кладку.

Я думал, что у меня никогда не получится. Но последнее усилие, и мое колено уперлось в мусоропровод рядом с моей правой рукой. После этого все было просто. Я взялся обеими руками за подоконник и нажимал вверх, пока не оказался на водосточной трубе. Я широко распахнул окно и протиснулся внутрь. Прежде чем снова закрыть ее, я выглянул в сторону казарменных блоков. Один человек как раз входил в дверь. Но он не показал никаких признаков того, что только что стал свидетелем чего-то необычного. В остальном, в поле зрения не было ни души.

Пока все хорошо. Я закрыл окно и зажег спичку, прикрывая пламя рукой. Это была совмещенная ванная и унитаз. Я открыл дверь и оказался в узком проходе. Последний огонек моей спички показал мне входную дверь на другом конце — только на этот раз я смотрел на нее изнутри. Я на цыпочках пошел по коридору. Направо вели две двери. Я слегка приоткрыл первый. Не было слышно ни звука, и было очень темно, поскольку светомаскировочные шторы были задернуты. Я включил свет. Это была спальня. Там никого не было. Это была холодная, голая на вид комната со стенами кремового цвета и сверхсовременным газовым камином. В другой комнате, которая также оказалась пустой, было веселее. В камине был сильно разведен огонь — явный признак того, что Вейл ушел на вечер. Стены были оклеены приятной бумагой бисквитного цвета, которая создавала иллюзию солнечного света, занавески были темно-зеленого цвета, а на стенах висели одна или две со вкусом подобранные маленькие акварели. Справа от камина стоял книжный шкаф, слева - радиограмма. Но больше всего меня заинтересовал большой старомодный письменный стол с откидной крышкой под окном.

Я решил начать с этого, как наиболее вероятного хранилища подсказки, которую я искал. Казалось, мне определенно улыбнулась удача — стол был открыт. Я откинул крышку и обнаружил, что передо мной беспорядочная куча бумаг, книг, записных книжек и потертых писем. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати десять. У меня было тридцать пять минут, чтобы завершить поиск и вернуться на сайт. Прошло совсем немного времени, когда я понятия не имел, что именно я ищу. Я начал методично перебирать мусор. Но по мере продвижения я отбросил осторожность в пользу скорости. Какое это имело значение, если он узнал, что кто-то обыскал его комнаты. На самом деле, это может помочь. Это может напугать его и заставить открыться. В любом случае, было совершенно ясно, что он уже решил вытащить меня из лагеря тем или иным способом.

Потребовалась добрая четверть часа, чтобы осмотреть этот стол со всеми его ящиками и ячейками. В конце концов я дошел до такого безумного состояния, что просто бросал вещи на пол, как только бросал на них взгляд. Там были книги по тактике и военной истории, книги по динамике, баллистике и высшей математике вперемешку с книгами в красных бумажных обложках, заполненными заметками, сделанными четким, довольно орнаментальным почерком. Там были счета, их было много, записки до востребования, письма от друзей. На эти последние я обратил особое внимание . Но они казались достаточно безобидными. На самом деле, когда я просмотрел содержимое письменного стола и вытряхнул содержимое последнего ящика на ковер, я знал о деятельности Вейла не больше, чем знал раньше, за исключением того, что он был неохотным плательщиком по счетам, первоклассным математиком, кем-то вроде эксперта по военной истории и тактике и человеком, у которого был большой круг друзей.

Я с отвращением отвернулся от стола и с тревогой оглядел комнату, мягко освещенную стандартной лампой в углу рядом с радиограммой. Я нервничал. Время шло. Регулярное и неизбежное тиканье часов на каминной полке заполнило крошечную комнату, мне нужно было что-то найти. Я должен был. Я чувствовал отчаяние. Мою кожу покалывало от пота. Это было единственное положительное действие, которое я мог предпринять. Если я ничего не найду, я никогда не смогу убедить власти в опасности положения. И если я не смог убедить их в этом, тогда -

Мои глаза обшарили комнату и остановились на маленьком высоком мальчике, стоящем за дверью. Еще несколько ящиков для поиска. Я бросился на их поиски. Еще бумаги, книги, полные заметок, квитанций, несколько страниц рукописи книги по военной тактике с бесчисленными иллюстрациями воображаемых сражений для усиления аргументации, куча сигарет, карт, старых трубок и другого хлама, который неизбежно разбросан по ящикам в комнатах холостяка.

Наконец я встал. Пол вокруг меня был усеян бумагами и книгами, разбросанными по нему в моем безумном желании сделать невозможное и изучить все за несколько минут. Я огляделась вокруг, разгоряченная и разочарованная. Где еще я могу что-нибудь найти? Книжный шкаф! Одну за другой я вытаскивал книги и бросал их на пол, предварительно придержав их за обложки, чтобы все, что проскользнуло между страницами, выпало. С помощью этого метода я подобрал несколько писем и разрозненных листков бумаги с пометками на них или решением математических задач.

Когда книжный шкаф опустел, я распрямил ноющую спину. Ничего! Как насчет спальни? Возможно, костюмы в гардеробе что-нибудь дадут. Это была тщетная надежда. Я направился через комнату, когда внезапно увидел бумажник. Он лежал на каминной полке, совершенно очевидный даже при случайном взгляде. Казалось невероятным, что я мог провести почти двадцать минут в той комнате и не заметить этого. Я нетерпеливо набросился на него. Две фунтовые банкноты, марки, несколько визитных карточек и фотография. Я лениво взглянул на последнее. Он выцвел и порвался по краям из-за постоянного трения о кожу бумажника. На нем был изображен невысокий, хорошо сложенный мужчина с длинной головой, полными губами и довольно выдающимся носом. Это было умное лицо, выдающаяся челюсть и настороженные глаза, свидетельствующие о сильной личности. Это было не то лицо, которое легко забыть. Я почувствовал легкую дрожь внутри себя. Это был Вейл. На его руке была смуглая, жизнерадостно выглядящая девушка, черты ее лица и фигура имели тенденцию к полноте. Она показалась мне смутно знакомой. Я перевернул снимок. На выцветшем резиновом штампе на обороте были безошибочно различимы немецкие буквы. Я разобрал слово ‘Берлин’.

Я как раз собирался вернуть его в кошелек, когда что-то в моем мозгу щелкнуло. Я быстро перевернул его и еще раз взглянул на саму фотографию. И тогда я понял, что был прав. Девушку звали Элейн. Теперь она была немного худее, лицо стало чуть менее круглым. Это была более молодая, более естественно беззаботная Элейн — или же это было очень похоже на нее. Я снова перевернул его и посмотрел на марку. Буквы ‘1934’ были видны только над Берлином. В 1934 году Вейл был в Берлине с Элейн. Это было важное звено.

И в этот момент я услышал звяканье ключа во входной двери. Я дико огляделся по сторонам. Спрятаться было негде. Дверь открылась и закрылась, и в коридоре послышались шаги, пока я стоял там, окаменев. Затем в безумной спешке я сунул фотографию в карман брюк. В следующий момент дверь открылась, и Вейл стоял там, глядя на меня и на разгром своей гостиной.

Должно быть, я выглядел дураком, стоя там с разинутым ртом посреди этого мусора. Внезапное облако гнева появилось на его лице, покраснев на щеках. Но его глаза, серые глаза, которые соответствовали его серо-стальным волосам, оставались отстраненными и настороженными. Буря гнева прошла. Он вошел в комнату. ‘Похоже, у меня посетитель", - сказал он. ‘Возможно, вы могли бы представиться’. Он подошел к каминной полке и взял сигарету из стеклянной портсигарницы. Он поджег его зажигалкой.

Мое замешательство улеглось. Но мой страх усилился. Его манеры были такими легкими и приятными, а его глаза, которые все время наблюдали за мной, были такими жесткими. Я знал, что мне не справиться с человеком такого калибра. ‘Я думаю, вы слышали обо мне", - сказал я. ‘Меня зовут Хэнсон’. Я отчаянно пыталась соответствовать его непринужденным манерам, но чувствовала дрожь в своем голосе, когда говорила.

‘Ах, да", - сказал он. ‘Теперь я вспомнил. Стрелок.’ Но в его глазах не было ни проблеска интереса или узнавания. Они остались неизменными — холодными и настороженными. Инстинктивно я почувствовал, что он узнал, кто я, в тот момент, когда открыл дверь. Он медленно затянулся сигаретой. Он ничего не сказал, но внимательно наблюдал за мной. Я ничего не могла с собой поделать — я опустила глаза перед его пристальным взглядом. И как только я это сделал, я переступил с ноги на ногу и не знал, куда смотреть или что делать со своими руками. Я чувствовал себя таким дураком, застигнутым там во время ограбления его квартиры. Я тоже волновался, о том, какие действия он собирался предпринять. Это был его шанс увести меня подальше от дрома. Моей единственной надеждой было, что он сочтет это слишком большим риском. Если бы он меня арестовал, это означало бы трибунал. И в военном суде я смог бы изложить свои причины для проникновения в его квартиру. У них не было бы оснований не верить мне, поскольку я мог бы показать, что у меня не было недостатка в деньгах, и мой редактор поддержал бы меня. И было это дело с подставлением меня со схемой и организацией моего обыска. Это тоже можно было бы использовать. Жаль, что я сжег схему. Но Вейл этого не знал.

Я набрался смелости, осознав, что положение было не совсем в мою пользу. Более того, это, казалось, давало последнее, окончательное доказательство — потому что в дальнем уголке моего сознания все еще таился маленький жучок сомнения. Если бы Вейл арестовал меня, это сомнение очень серьезно усилилось бы. Но если он этого не сделал, я должен знать наверняка. Это означало бы, что он не осмелился рисковать.

Я посмотрел на него. Он все еще наблюдал за мной, опираясь локтем на каминную полку. ‘Ну?’ Я сказал.

‘Ну?" - возразил он. И затем добавил: ‘Полагаю, вы объясните, что все это значит?’ Легкое движение глаз указало на разбросанные книги и бумаги, которые покрывали пол.

Я сказал: ‘Я думаю, вы знаете объяснение’.

Он, казалось, колебался. Затем он медленно кивнул. ‘Да, возможно, так и есть. Я слышал о телеграмме, которую вы пытались отправить в свою газету. Я хотел обсудить это с тобой здесь и тогда. Но командир крыла Уинтон и слышать об этом не хотел. Он сказал, что это дело должно быть предоставлено вашему собственному офицеру. Я вижу, мне следовало настоять. Это спасло бы это— ‘ он сделал паузу, подбирая слово, — это разграбление моих комнат.

‘Вы случайно не просили, чтобы меня немедленно перевели в другое подразделение?’ Я предложил,

‘Нет", - сказал он, и его голос звучал искренне. Он указал на одно из больших мягких кресел у камина. ‘Садись, и мы все это обсудим’. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась твердость. Это был голос, которому следовало повиноваться.

Но я стоял на своем. ‘Я предпочитаю стоять", - сказал я. Я отчаянно нуждался во всей уверенности, на которую был способен, и я знал, каким ничтожеством я бы чувствовал себя, сидя здесь, когда он стоит и разговаривает со мной свысока.

Он пожал плечами. ‘Как вам будет угодно", - сказал он. ‘Для начала, возможно, мне следовало бы упомянуть, что в моей власти арестовать вас с очень неприятными последствиями для вас самих’.

‘Я не думаю, что ты это сделаешь", - сказал я. ‘У вас слишком многое поставлено на карту, чтобы идти на подобный риск’.

‘О!’ Его густые брови поползли вверх. На секунду я почувствовал, что поставил его в невыгодное положение. Он кое в чем не был уверен. ‘Это подводит нас к вопросу, который я хочу с вами обсудить. Может быть, вы объясните, почему вы подозреваете меня в том, что я нацистский агент?’

‘Как вы узнали, что я подозревал вас в том, что вы нацистский агент?’ Вопрос сорвался с моих губ почти до того, как я осознал, что произнес. ‘В своей телеграмме я просил только информацию о вас’.

‘Мой дорогой мальчик, командир рассказал мне все обо всем этом ужасном деле’. Его голос звучал терпеливо.

‘Тогда ты знаешь, почему я тебя подозреваю’.

‘Я знаю, что вы сказали командиру крыла Уинтону. Я хочу, чтобы вы сказали мне, чтобы мы могли обсудить спорные моменты. Мне кажется, ’ добавил он, ‘ что гораздо лучше покончить с этим делом. Встретившись с вами и зная кое-что о вашем прошлом, я не настолько глуп, чтобы сомневаться в честности ваших действий. Мне не доставило бы никакого удовлетворения, если бы вас арестовали, зная причину, по которой вы вломились в мои комнаты.’ Он опустился в кресло позади себя и жестом указал мне на кресло по другую сторону камина. ‘Итак, ’ сказал он, когда я сел, ‘ в чем именно проблема?’

Я колебался. Я не мог сидеть там тупо и говорить: ‘Я тебе не скажу’. Это было бы слишком по-детски. Кроме того, этот человек имел право знать, почему я его подозревал, и я не мог видеть, что это могло причинить ему какой-либо вред. Итак, я рассказал ему о том, каким образом пилот Джерри иссяк, и о плане обездвиживания аэродромов истребителей, о котором он говорил. ‘Если есть план, - сказал я, ‘ и я убежден, что парень сказал правду, он мог сработать только с помощью изнутри. Эта помощь, предположительно, была бы направлена некоторое время назад и заняла достаточно сильную позицию, чтобы стать решающим фактором.’ Я остановился. Казалось, больше нечего было сказать.

‘И вы думаете, что я нахожусь в Торби с этой целью?’ - сказал он.

Я кивнула, с неловкостью осознавая настойчивость его взгляда.

Он слегка приподнялся на стуле и бросил окурок в огонь. ‘Я хочу подчеркнуть, что вы подозреваете меня на, казалось бы, самых тривиальных основаниях. Однако я не буду настаивать на этом, потому что, очевидно, вы считаете эти основания достаточными. Без сомнения, ваши подозрения подкрепляются тем фактом, что — и я полагаю, вы это знаете — я провел много лет в Германии, преподавая в Берлинском университете, и что я приехал в эту страну в 1934 году.’

Он сделал паузу, и поскольку он, казалось, ожидал этого от меня, я кивнула.

‘Я думаю, что лучшее, что я могу сделать, это дать вам краткое резюме моей жизни и оставить вас обдумывать это. Возможно, вы в данный момент в это не верите, но мы оба стремимся к одному и тому же. Я, с моими знаниями тактики, пытаюсь помочь здешнему персоналу выполнять свои обязанности по защите этой страны, в то же время делая все, что в моих силах, чтобы помочь мужчинам в их учебе. Моя цель такая же, как и ваша, встать к вашему оружию. И поскольку мы оба работаем в одном направлении, я бы предпочел решить этот вопрос полюбовно. Но поймите это, ’ добавил он, ‘ я думаю, что моя работа здесь, которая частично носит исследовательский характер, важна. И я не намерен аннулировать ее из-за внезапного панического предубеждения против любого, кто имеет какие-либо связи с Германией. Если бы я приказал вас арестовать сейчас, я не сомневаюсь, что вы выдвинули бы свои обвинения. С вами, вероятно, будут сурово расправляться, но в то же время власти могут счесть целесообразным в настоящее время освободить меня от моих обязанностей. Я слишком заинтересован в своей работе, чтобы не сражаться изо всех сил, чтобы предотвратить любой риск того, что это произойдет.’ Его взгляд был пристально прикован ко мне. В тишине комнаты я слабо услышал вой сирен. Он не обратил внимания. ‘Как сотрудник газеты, я предполагаю, что вы умны’, - сказал он. ‘Я надеюсь, вы понимаете мою позицию. Теперь о предыстории. Я родился в этой стране. Мой отец был натурализованным немцем, моя мать была наполовину ирландкой, наполовину шотландкой. Я получил образование в Рептоне и Кембридже, и когда я окончил университет, мой отец, который был бизнесменом с многочисленными интересами, связанными с иностранной торговлей фруктами, отправил меня за границу, чтобы я изучал бизнес в его различных отраслях. О, я должен сказать, что в последнюю войну он продолжал свое бизнес. Я тогда еще учился в школе. Я просто пропустил это, хотя и пытался добровольно. В 1927 году я поселился в Германии. Я обнаружил, что меня не интересует бизнес как таковой, и когда мне подвернулась работа в Берлинском университете, я согласился на нее. Я оставался там в течение трудного периода экономического спада и разгрома нацистов. Я какое-то время терпел, но когда начались погромы, я решил, что пришло время уходить.’ Он поерзал на стуле и закурил еще одну сигарету. Как бы запоздало подумав, он сказал: ‘Возможно, мне следует упомянуть, что мой отец был евреем. Первоначально название было Вейлштейн. Но когда он натурализовался, он сменил его на Вейл.’ Он выпустил облако спицевых оберегов на потолок. ‘Итак, есть ли что-нибудь, о чем вы хотели бы меня спросить? Я думаю, у вас не возникнет особых трудностей с проверкой того, что я вам только что сказал, когда у вас будет такая возможность.’

‘Есть только один момент", - сказал я. ‘Вы знали девушку по имени Элейн, когда были в Берлине?’

Он, казалось, был немного удивлен моим вопросом. Затем внезапно его лоб прояснился. ‘Ах, ты имеешь в виду Элейн Стюарт? Она из ВВС.’ Я увидел, что его глаза, бросив быстрый взгляд, заметили бумажник, лежащий на каминной полке. ‘Без сомнения, вы видели фотографию нас двоих в том бумажнике. Она была студенткой в Берлине в 1934 году. Милая девушка. Я был очень привязан к ней. Теперь она здесь, и мы смогли снова увидеть друг друга. Это одно из тех совпадений— ‘ Он развел руки в жесте, который был по сути иностранным.

Затем внезапно на его лице появилось выражение беспокойства. ‘Вы ведь не сделали эту фотографию, не так ли?’

Я почувствовала, как виноватый румянец заливает мои щеки. Я хотел сказать ‘Нет’. Я хотел сохранить эту фотографию, на всякий случай. Но вместо этого я поймал себя на том, что говорю: ‘Боюсь, что так и было. В то время казалось, что это может быть важно. Мне так жаль.’ И я вернул его ему.

‘Большое вам спасибо’. Его вежливость казалась такой ненужной, когда это была его собственная собственность. ‘Есть что-нибудь еще, что вы хотите знать?’ - спросил он.

В тот момент мой разум был пуст. Я ничего не мог придумать.

Он поднялся на ноги. ‘Тогда, возможно, вы бы очень тщательно обдумали этот вопрос, прежде чем предпринимать что-либо дальше. И если вы вспомните о каких-либо моментах после того, как уйдете отсюда, подойдите и обсудите их, прежде чем делать поспешные выводы — особенно если это, вероятно, повлечет за собой повторный обыск моих комнат в попытке найти что-то, что поможет вам. ’ Он улыбнулся немного печально, и на данный момент он казался очень человечным. ‘Я надеялся закончить кое-какую работу перед тем, как лечь спать, но теперь я должен убрать за тобой’.

Я тоже поднялся на ноги, и он повел меня к входной двери. ‘Я думаю, вы найдете это более простым выходом", - сказал он и, улыбаясь, протянул руку.

Я потряс ее, и в следующую секунду я оказался на узкой лестнице, ведущей в комнаты отдыха. А надо мной была маленькая, выкрашенная в зеленый цвет входная дверь, закрытая, как я уже видел ее раньше. Я спустился вниз, взял свои вещи для стирки со стула, на котором я их оставил, и вышел. Теперь было очень темно, хотя прожекторы освещали небо на юго-востоке, и казалось, что всей этой фантастической эскапады никогда не было. Это казалось таким нереальным там, в реальности смутно видимых, знакомых очертаний аэродрома.

Я посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Я был удивлен, обнаружив, что было всего десять. Казалось, так много всего было втиснуто в этот час. Я сорвался на бег. Наш отряд должен был заступить на дежурство в десять. Я добрался до оружейной ямы как раз вовремя. Я ожидал, что меня спросят, почему я так долго принимал ванну. Но, казалось, никто не понял, что я пробыл дольше обычного. Все они были заняты обсуждением новостей в приказах о том, что нам теперь официально разрешено стрелять с высоты до 20 000 футов, что мы постоянно делали с тех пор, как начался Блиц.

Глава шестая

АТАКА

Мы не спали той ночью. Казалось, они шли бесконечным потоком. Иногда мы могли видеть их в свете прожекторов. Но у нас не было возможности выстрелить. Самолеты из Торби не взлетали. Было неприятно холодно, с долины поднимался промозглый туман. Мы могли спать с часу до четырех, пока другое отделение было на дежурстве. Но когда мы снова включились в четыре, случайный аппарат все еще возвращался домой, и сигнал "Все чисто" прозвучал только перед началом дежурства.

У меня было чем занять свой разум в те долгие холодные часы. Позиция Вейла, в конце концов, не была необоснованной, и я слишком хорошо осознавал тот факт, что мои подозрения, которые когда-то казались такими определенными, были основаны на немногим большем, чем предположение. Что впечатлило меня, я думаю, больше всего, так это откровенный и простой способ, которым он объяснил фотографию. В конце концов, можно внезапно встретить старых знакомых в незнакомом месте. Были Мэрион Шелдон и Джон Найтингейл, которые доказали, что совпадения такого рода не редкость. И все же я отказывался верить, что я не на правильном пути. Вейл был умным человеком с гипнотической личностью. И, в конце концов, он не приказывал меня арестовывать. Я чувствовал, что мое собственное объяснение этого было таким же хорошим, как и его, хотя я должен был признать, что его объяснение было достаточно разумным.

Мне повезло, что мне было о чем подумать, потому что во время нашего последующего дежурства я оказался один на одной стороне оружейной ямы, в то время как остальные собрались вокруг капота Бомбардира с другой стороны, разговаривая вполголоса. Сначала я этого не заметил. Когда я это сделал, я подошел к группе, думая, что они обсуждают что-то, представляющее общий интерес. Когда я подошел к ним, я услышал, как Худ сказал: ‘Ну, в любом случае, это то, что мне сказал Лэнгдон’.

‘ Я хотел бы знать — ‘ начал Четвуд, но затем увидел меня и остановился. Повисло неловкое молчание. Группа постепенно распалась. Мне было неприятно осознавать, что я был причиной.

Я закурил сигарету, вышел из ямы и сел в шезлонг. Я вспомнил, как однажды меня отправили в Ковентри в моей подготовительной школе. Ощущение было почти таким же. Но, лежа в шезлонге с полузакрытыми глазами, это казалось таким преходящим и неважным.

Снова и снова я вспоминал свою встречу с Вейлом и все бумаги, которые я просматривал в его комнатах. Но я не продвинулся дальше. Я чувствовал себя несвежим. И у меня было своего рода ощущение, что события развиваются. Время от времени я замечал небольшую группу возле телефона, которая перестроилась. Я также осознавал тот факт, что я, по крайней мере частично, был предметом разговора, потому что время от времени они поглядывали в мою сторону.

Я хотел бы, чтобы Лэнгдон был главным. Он бы остановил это. Вместо этого дискуссию вели бомбардир Худ и Четвуд. Постепенно чувство отверженности вторглось в мои мысли. Я начал чувствовать беспокойство, хотя здравый смысл подсказывал мне, что это не важно. Это действовало мне на нервы. Я обнаружил, что все чаще и чаще поглядываю в их сторону. И каждый раз один из них, казалось, наблюдал за мной исподтишка, почти украдкой. У меня внезапно возникло ощущение, что я в ловушке — заперт в клетке, как заключенный. Мое начальство было против меня. И теперь, казалось, я становился отрезанным от своих собственных товарищей. Даже Кан, с которым я так хорошо ладил, был там, украдкой поглядывая в мою сторону, когда думал, что я не смотрю.

Наконец я больше не мог этого выносить. Я поднялся на ноги и подошел к ним. Они молча наблюдали за моим приближением. Там были Худ, Четвуд и Кан, стоявшие немного в стороне от остальных, Микки и невысокий мужчина по имени Бла, чей нос и темные волнистые волосы выдавали его национальность. Он заменил Фуллера, который был санитаром на посту. Скрытая враждебность была почти вызывающей.

Их антагонизм был вызван беспокойной совестью. Я с удовольствием почувствовал, что они почти испугались того факта, что я собираюсь проявить инициативу.

Знание этого придало мне уверенности. ‘Вам не кажется, что вы достаточно долго обсуждали меня между собой, не делая никаких комментариев, которые хотели бы высказать мне в лицо?’ Я пыталась вести себя непринужденно, но дрожь в моем голосе выдавала мои эмоции.

‘Я вас не понимаю’. Это от бомбардира Худа, и в его тоне была неизбежная свирепость.

‘Я не могу выразить это намного яснее’. Я повернулся к Кану. ‘Возможно, вы могли бы сказать мне точно, в чем проблема’.

Он с беспокойством взглянул на Худа. ‘На самом деле, ничего особенного, дорогой мальчик. Я имею в виду, это не важно, что.’

‘Это верно. Совсем не важно, ’ вставил Четвуд.

Затем ни с того ни с сего Микки вставил: ‘Не важно! Кор, побей меня камнями. Меня от вас, парни, тошнит. Ты лишаешь человека чертова репутации, кукарекаешь над ним, как куча старых женщин, но при этом не осмеливаешься сказать ни слова ‘в лицо’.

‘Спасибо, Микки", - сказал я. Я повернулся к остальным. Я внезапно почувствовал злость на них. ‘Итак, давайте разберемся с этим. Что там сказал тебе Лэнгдон, бомбардир Худ?’ Я спросил.

Он секунду колебался. Затем, слегка пожав плечами, он сказал: ‘Что ж, если вы хотите знать, сержанту Лэнгдону сказали в сержантской столовой, что пилот Джерри, которого мы сбили, упоминал что-то о плане захвата британских баз истребителей, когда его допрашивал офицер разведки........... Что нам интересно, так это то, что именно вы нашли с Джерри, о чем можно поговорить.’

‘Мы заметили, что вы довольно быстро заткнулись, когда появились Уинтон и Вейл", - вставил Четвуд.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Вот весь разговор, каким я его помню’. Когда я пересказал им все, что сказал немец, я добавил: ‘В следующий раз, когда вы захотите обвинить кого-либо в том, что он нацист, наберитесь смелости обсудить этот вопрос с ним напрямую’.

Когда я отвернулся, я почувствовал, что эта маленькая проповедь с таким же успехом может быть применена ко мне и моим подозрениям в отношении Вейла. Когда я в следующий раз оглянулся на группу, она несколько распалась. Худ стоял один. В одном я был уверен. Я нажил себе врага в лице Худа. Он был не тем человеком, которого вы могли безнаказанно поставить в позорное положение. Он слишком дорожил своим достоинством. Но мне было все равно. Это было слишком тривиально, чтобы беспокоиться.

Затем кто—то - кажется, это был Кан — вспомнил, что сегодня пятница. На какое-то время я был забыт в оживленном обсуждении того, что, если вообще что-либо, могло произойти. Это вызвало странную перемену в настроении ямы. Микки начал что-то бормотать себе под нос. Он выглядел старым и довольно изможденным. Любое напряжение, казалось, заставляло плоть на его черепе обвисать. Я полагаю, у него была тяжелая жизнь. Я оглядел яму. Начинал брезжить рассвет, и в этом бледном свете было невероятно, насколько бледными, почти больными, все выглядели. Боже! как мы устали в то время!

Мы снова легли спать в шесть тридцать — все, кроме воздушного часового. Ради этого дополнительного сна стоило пропустить завтрак. Когда я снова проснулся, была половина десятого, и "Танной" уже уходил. ‘Акт Муссолини по объявлению войны в то самое время был кинжалом в спину пораженной Франции. Этот диктатор тщательно сыграл роль шакала по отношению к своему — ‘ Это был тщательный тест с выдержками из газет предыдущего дня.

Я съел немного шоколада, пока переодевался, а затем спустился в казарменный блок, чтобы умыться. Я как раз пересекал площадь, когда раздался сигнал: ‘Внимание, пожалуйста! Внимание, пожалуйста! Эскадрилье "Тигр" немедленно привести в боевую готовность’. Хотя я был один, я не мог удержаться от смеха. У диктора была заметная шепелявость, все его "Р" произносились как "Ш". На летном поле раздался рев набирающих обороты авиационных двигателей. Почти сразу Танной приказал: ‘Эскадрилье "Тигр" подняться в воздух. Эскадрилья "Тигр" немедленно поднимается в бой. Схватка.Шепелявость была очень заметна в слове ‘scramble’, которое стало ‘scwamble’. Затем: "Эскадрилье "Ласточкин хвост" приготовиться’.

Я колебался. Было ли время побриться? Я был на полпути через площадь, в пятидесяти ярдах от прачечной. Я мог бы просто справиться с этим. Но мне действительно претила мысль о том, чтобы быть пойманным лоскутом с лицом, покрытым пеной. Я решил рискнуть. Но я не успел дойти до края площади, как Танной вызвал эскадрилью "Ласточкин хвост" — это была новая эскадрилья — к немедленной готовности. Это заставило меня повернуть назад. С учетом того, что обе эскадрильи поднимаются, закрытие должно быть неизбежным. Когда я снова пересекал площадь, эскадрилья "Тайгер" с ревом пронеслась над головой четырьмя пролетами по три.

‘Доброе утро’.

Это был женский голос. Я обернулся. Там стояла Мэрион Шелдон, выглядевшая очень стройной и мальчишеской.

‘Разве мы больше не знаем друг друга?" - сказала она, улыбаясь.

‘Что вы имеете в виду?’ Я спросил немного неопределенно. По правде говоря, мне было интересно, что предвещает это занятие, и я довольно безуспешно пытался унять трепыхание в животе.

‘Почему, ты прошел прямо мимо меня и зарезал меня насмерть’. Она рассмеялась. ‘О чем ты так напряженно думал?’

‘О, ничего", - ответил я. ‘Как дела? Уже закончили с униформой?’

‘Не совсем. Еще два дня.’ Она вышла вперед, так что оказалась довольно близко ко мне. Я помню, как думал о том, какими прекрасными были белки ее глаз и каким нелепо вздернутым выглядел ее нос. ‘Что случилось прошлой ночью?’ - спросила она. ‘Я так беспокоился о тебе’.

Я коротко рассказал ей. Когда я закончил, она сказала: ‘Я рада, что это было не совсем впустую. Вы случайно не узнали его христианское имя?’

Я на мгновение задумался, пытаясь вспомнить это из писем, которые я просмотрел. ‘Джошуа, я думаю", - сказал я. ‘Да, Джошуа’.

Ее ноги слегка шевельнулись в знак осторожности. ‘Все сходится", - сказала она. Прошлой ночью Элейн разговаривала во сне.

Я занял соседнюю кровать с ее. Я проснулся, чтобы услышать, как она говорит: “Я не останусь, Джошуа, я не останусь. Ты должен вытащить меня ”. Затем было много тарабарщины, в которой я не мог уловить никакого смысла. Затем: “Ты должен увести меня, Джошуа. Вы должны. Они ударят по ангарам.” О чем это тебе говорит? Я должен добавить, что сегодня утром она встала с изможденным видом и была такой же нервной, как и все остальное.’

Холод в моем животе подсказал мне, что это мне подсказало. Но я не видел никакого смысла пугать ее без необходимости. ‘Она сказала что-нибудь еще?’

‘О, довольно много, но просто путаница слов. Она продолжала говорить о своем дне рождения и ферме в Колд-Харбор — это название книги, не так ли?’

‘Нет, ферма холодного комфорта", - сказал я ей, и мы рассмеялись.

‘Конечно, это так", - сказала она. ‘В любом случае, больше ничего интересного не было, только то, что я вам рассказал’.

В этот момент вдалеке завыли сирены. Я оглядел площадь. Солдат на велосипеде в жестяной шляпе и противогазе, поднятый по тревоге, ехал, крутя педали, по проезжей части из нашей комнаты санитаров. ‘Вот оно!’ Я сказал. ‘Занять пост! Я думал, нам не придется долго ждать.’ Это был Мейсон на велосипеде. Я помахал ему рукой в знак подтверждения того, что получил повестку. ‘Ты не на операции. сегодня, не так ли?’ Я спросил Марион.

‘Нет, я только что вышла", - сказала она. ‘Почему?’

Слава Богу!’ - Воскликнул я. ‘Проследите, чтобы вы забрались в укрытие, когда будет включена сигнализация. Я должен идти сейчас. Приветствую.’ Я помахал ей рукой. Когда я перешел на бег, "Танной" объявил предварительное предупреждение о воздушном налете. ‘Всему персоналу, не обслуживающему самолеты или находящемуся в наземной обороне, укрыться’. Все побежали — охранники на свои посты, остальные в вырытые укрытия.

Как только я достиг края самого летного поля, Микки поравнялся со мной на велосипеде Лэнгдона. ‘Все вперед, не так ли, приятель", - сказал он. Но его жизнерадостность была очень наигранной. Его глаза казались дико яркими на фоне бледности его лица. Когда он ехал дальше, я подумал, что, вероятно, там были бомбы, так же как были и убийцы. И если когда-либо и был бомбей, я подумал, что Микки, должно быть, один из них.

К тому времени, как я туда добрался, большая часть отряда уже была в яме. Большой рейд пересекает побережье", - услышал я чей-то голос. Я надеваю свою жестяную шляпу и противогаз по тревоге. ‘Ты бы лучше присмотрел за этим "телефоном", ’ сказал мне Лэнгдон. Началась обычная борьба за вату. Это было до того, как всем выдали соответствующие беруши. На трехдюймовках абсолютно необходимо иметь что-нибудь в ушах. Проблема в том, что это старое морское оружие, переделанное для зенитных целей, и для достижения необходимой высоты отдачу уменьшили с двух футов до одиннадцати дюймов с последующим значительным увеличением шума заряда.

‘Пожалуйста, внимание! Внимание, пожалуйста! Эскадрилья "Ласточкин хвост" к бою! К бою!’

Мимо пронесся автомобиль, перевозивший офицеров-пилотов из столовой в пункты рассредоточения. Еще несколько из них выбежали на проезжую часть. Они были в полном комплекте. Среди них я узнал Джона Найтингейла. Он бежал своей легкой, шаркающей походкой. Когда он проходил мимо нашей ямы, он помахал мне рукой. Я ответил на приветствие.

‘Это Найтингейл, не так ли?" - спросил Кан.

‘Да, мы вместе учились в школе", - сказал я. Я ничего не мог с этим поделать. Я взглянул сначала на Худа, затем на Четвуда. Учитывая их недавнее отношение, я почувствовал, что знакомство с лидером-асом новой эскадрильи было почти претензией на респектабельность.

Найтингейл исчез в точке рассредоточения сразу за нашей ямой. Звук работающих двигателей был сокрушительно громким. Мгновением позже его самолет вышел из нее. У него был откинут капюшон кабины, и я видел, как он махал своей команде. Номер самолета был TZ05. Он натянул капюшон на голову, и самолет на огромной скорости вырулил к началу взлетно-посадочной полосы, где уже собирались самолеты из точки разгона.

Телефон зазвонил, когда эскадрилья начала подниматься в воздух. Я поднял трубку. Тур, - сказал я, когда был назван наш номер. ‘Подождите минутку", - раздался голос оперативного сотрудника. Прослеживается заговор.’ Я ждал. Затем: В двадцати пяти милях к юго-востоку находится группа примерно из двухсот самолетов, летящих на северо-запад. Высота двадцать тысяч футов.’

Я передал информацию Лэнгдону. Яма приняла новость в тишине. Мы уже привыкли к большим формированиям. Но я знал, о чем все думали. Я тоже об этом думал. Был ли Торби их целью?

‘Пожалуйста, внимание. Внимание, пожалуйста!’ Снова Танина. ‘Тревога атаки! Тревога атаки! Всему персоналу немедленно укрыться. Немедленно укрыться. Тревога атаки! Выключен.’

Мы ждали, напряженные, наблюдая за небом. Было очень синее, за исключением маленьких клочков облаков высоко. Эскадрилья "Ласточкиных хвостов" исчезла, крошечные точки, поднимающиеся на юго-восток. Очки были у Лэнгдона. Время от времени он осматривал небо по дуге на юг и восток. Хотя было всего чуть больше десяти, в яме было очень жарко. Солнечный свет был ужасающим, так что глазам становилось жарко и они уставали, пытаясь разглядеть маленькие пятнышки, которые были видны только тогда, когда солнце освещало их высоко в лазурной чаше неба.

‘Они будут заходить прямо со стороны солнца", - сказал Хелсон.

‘Да, это как раз для них", - добавил Бла. ‘Мы ничего не сможем увидеть’. Его прозвали Бла, потому что у него был довольно преувеличенно аристократический голос и он любил слова.

‘Кор, ты для них просто пацаненок, если они приземлятся", - сказал Микки. ‘Говорю тебе, тебе лучше потерять свой идентификационный диск, то есть, если ты записал свою религию как идиш’.

Мы рассмеялись. Было облегчением посмеяться над чем-то. Бла тоже засмеялся. ‘Я уже потерял его", - сказал он. ‘Проблема в том, что я не могу потерять свой нос’.

‘Вы могли бы отключить это", - предложил кто-то.

‘Испортите мою красоту! Кан не дал бы мне роль после войны, если бы я это сделал.’

‘Слушайте!" - сказал бомбардир Худ.

Слабо донесся звук далекого двигателя, летящего высоко.

‘Похоже на них", - сказал Четвуд.

‘Господи! И ни одного нашего истребителя в поле зрения, ’ сказал Кан.

Пульсация становилась громче. ‘Этот Джерри действительно сказал, что нас сегодня будут бомбить?’ Микки спросил меня.

Я кивнул.

Наступила тишина.

Кор, я бы хотел напасть на них с байнетом. Спускайтесь, ублюдки! Спускайтесь!’ Лицо Микки было напряженным, когда он бормотал свой вызов небу. Он повернулся к Лэнгдону. ‘Что ты думаешь, Джон. Сегодня наша очередь?’

‘О, оставьте это в покое", - сказал бомбардир Худ.

‘Смотрите! Там, наверху!’ Четвуд указывал высоко на северо-запад. ‘Это блеснуло на солнце всего на секунду’.

Мы напрягли зрение. Но никто из нас ничего не мог видеть, хотя теперь мы могли отчетливо слышать гул двигателей. Звук, казалось, исходил с направления, в котором он указывал.

‘Вот оно снова", - сказал Четвуд. ‘Теперь я вижу их всех’. Он начал считать. ‘Двадцать один, я добрался’.

‘Да, я вижу их", - сказал Фуллер.

Лэнгдон что-то искал в своих очках. Я напряг зрение, но ничего не смог разглядеть. Самолет может быть довольно хорошо виден, но если вы не сфокусировали зрение на правильном расстоянии, вы не сможете его увидеть.

‘Вот, взгляните", - сказал Лэнгдон, передавая Четвуду очки. ‘Если их всего двадцать один, я не думаю, что это Джерри. Но эскадрилья могла пролететь над Лондоном незамеченной.’

Четвуд забрал бинокли. Через мгновение он сказал: ‘Все в порядке. Это ураганы.’

Зазвонил телефон.

Странное чувство холода распространилось внутри меня, когда я слушал голос из Gun Ops. Я положил трубку на место и повернулся к Лэнгдону.

‘Давай, приятель, расскажи нам, что это такое’, - сказал Микки, прежде чем я успел открыть рот.

‘Тот первый налет был сорван", - сказал я. ‘Но есть еще один налет, только что пересекающий побережье. Пятьдесят бомбардировщиков в сопровождении двух очень больших групп истребителей. Бомбардировщиков двадцать тысяч, истребителей двадцать пять и тридцать тысяч.’

Никто не произнес ни слова. Подсознательно мы все снова начали смотреть на небо. Микки что-то бормотал себе под нос. Я оглянулся на обращенные к нему лица. Мы выглядели неряшливо. Вряд ли кому-то из нас удалось побриться тем утром. И хотя мы все загорели на солнце, наша кожа выглядела бледной и уставшей под загаром.

Вверху две эскадрильи "Харрикейнов" кружили над дромом. Время от времени "Чарли в хвосте" каждой эскадрильи - то есть самолет, который виляет из стороны в сторону в строю, прикрывая свой тыл, — сверкал на солнце, как серебряная мишура.

Я не знаю, как долго мы ждали, наблюдая за небом. Казалось, прошла целая вечность. Ничего не произошло. Только те две эскадрильи кружат и кружат. Это был первый раз, когда две эскадрильи патрулировали базу. Время, казалось, проходило незаметно для нас. Было очень мало разговоров. Даже Микки, всегда полный острот, промолчал. Напряжение ожидания сказывалось на всех.

Внезапно "Танной" взревел снова. ‘Пожалуйста, внимание! Через несколько мгновений самолет совершит посадку для дозаправки и перевооружения. Всем экипажам приготовиться. Самолеты должны быть снова подняты в воздух как можно быстрее. Всем экипажам приготовиться. Выключен.’

‘Должно быть, где-то идет бой", - сказал Четвуд.

‘Хотелось бы, чтобы они сражались поближе отсюда", - сказал Микки. ‘Я бы хотел увидеть, как падают вяленые мясо и старое ружье стреляет бах, бах, бах! Я бы и наполовину не поднял их на воздух, говорю вам. Eh, John?’

‘Возможно, ты еще пожалеешь об этом желании, Микки", - сказал Лэнгдон.

Я взглянул на свои часы. Было десять минут двенадцатого. Эти налеты, несомненно, были отброшены. Я поднял глаза на звук самолета, намного ближе, чем любой другой, который мы до сих пор слышали. Он пришел быстро и низко с востока. ‘Что это?’ - спросил кто-то.

‘Ураган", - сказал ему Лэнгдон.

Это был один из эскадрильи "Тайгер". Он сделал круг над дромом только один раз, а затем приземлился очень неровно. Экипаж с бензовозом был наготове. Другие самолеты начали заходить на посадку — у одного из них пушечным снарядом был сильно раздроблен хвост, у другого изрешечено крыло. В основном они приземлились шатко из-за своей спешки. Некоторые даже не потрудились один раз облететь дром, а приземлились на траву, несмотря на слабый ветер.

Экипажи работали как одержимые, наполняя свои баки и перезаряжая оружие. Большинство из них снова отключились чуть более чем через десять минут. Начали входить другие. Несколько человек из эскадрильи "Ласточкин хвост", Найтингейл среди них. И один или два "спитфайра" с другого дрома. Я видел, как Найтингейл снова зазвонил, и подумал, сильно ли это отличается от того, чтобы оставаться здесь, внизу, ожидая бомбардировки.

Без четверти двенадцать. Яма теперь казалась легче — менее напряженной. Выглядело так, как будто налет прекратился, хотя, очевидно, боевые действия все еще продолжались. Дважды мы звонили в оружейный отдел., но они больше ничего не знали.

Затем внезапно кто-то сказал: ‘Послушайте!’

Слабо донесся низкий, звучащий солидно гул. Это было очень далеко. Мы посмотрели на две эскадрильи над головой. Они все еще кружили. Затем снова раздался гудок. ‘Пожалуйста, внимание! Внимание, пожалуйста! Тревога массового формирования в атаку! Тревога массового формирования в атаку! Всем самолетам, которые могут быть подняты с земли, немедленно взлететь. Всем самолетам подняться в воздух!’

Неконтролируемое, мое сердце внезапно ушло в пятки. Это был первый раз, когда у нас была тревога атаки массовым формированием.

Звук становился все громче. В этом не было никакой пульсации. Только низкий гул. Аэродром был оживлен ревущими двигателями и фигурами, жужжащими, как мухи, вокруг каждой точки рассредоточения, когда самолеты поднимались в воздух. И затем, так же внезапно, место стало мертвым. Самолеты улетели, черные точки в небе, быстро уменьшающиеся по мере того, как они рассеивались, некоторые без топлива, некоторые безоружные, некоторые почти непригодные к эксплуатации, и в одной или двух милях магистерские тренажеры. На всем посадочном поле не было видно ни души, и ни одного самолета, за исключением тех нескольких, которые не могли подняться в воздух. Только жар полыхал на асфальте, заставляя воздух танцевать над ним.

Вот они. Смотрите!’

Я повернулся и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел в том направлении, куда указывал бомбардир Худ. Он начал считать. А затем отказался от этого. ‘Боже! Наверху их еще больше. Видишь их?’ На данный момент я ничего не мог видеть. Теперь на небе не было ни облачка — даже маленькие клочки сгорели дотла. Я напрягал зрение, пока не увидел мириады крошечных светящихся точек в жару. Я закрыл их и покачал головой. Все это время шум двигателей становился громче. Он приближался с юго-востока. Лэнгдон пристально смотрел вверх через свои очки. Я мог видеть наши истребители. Я наблюдал за ними, когда они перестали кружить и устремились к солнцу. Затем внезапно я увидел приближающийся строй. Было довольно отчетливо видно, как наши истребители мчались ему навстречу. Казалось невероятным, что я не мог видеть этого раньше.

"Джерри" были сосредоточены плотным строем на высоте около двадцати тысяч футов — темные точки на фоне голубого неба. А над ними еще больше, просто блестящие на солнце кусочки олова. Ствол орудия медленно двинулся вверх, поскольку слои следовали за приближением пласта. Лэнгдон все еще наблюдал за происходящим через очки. Наконец он опустил их. ‘Я думаю, это мы", - сказал он очень спокойно. ‘Предохранитель двадцать пять. Заряжайте!’

Бомбардир Худ установил запал снаряда, который он держал наготове рядом с собой на парапете, и передал его Фуллеру, который бросил его к орудию, Микки рукой в перчатке вставил его на место, и затвор с лязгом поднялся. Уровни, о которых сообщалось.

Лэнгдон ждал. Я почувствовал озноб, хотя солнечный свет был ужасающим. Тяжелый гул становился громче с каждой секундой. Даже без очков я мог различить их форму.

‘Юнкерс-88", - объявил Лэнгдон.

‘Их, должно быть, около пятидесяти", - сказал Худ

‘Это истребители наверху, не так ли?" - испугался Микки.

Лэнгдон кивнул. ‘Их целые стаи’.

Невооруженным глазом было невозможно разглядеть очертания истребителей. Но я мог видеть, что они были рассредоточены большим веером над бомбардировщиками и позади них.

Внезапно, из яркого солнечного сияния, широким кругом появились другие самолеты. ‘Вон идут наши истребители", - крикнул кто-то. Мы все наблюдали, затаив дыхание. Двадцать один против более чем двухсот. Это казалось таким безнадежным — такой бесполезный героизм. Мои кулаки были сжаты, а глаза устали, когда я напрягся вверх. Я хотел отвести взгляд. Но вид этих нескольких ‘самолетов — британских‘ самолетов — устремившихся в атаку на это огромное формирование, очаровал меня. Я почувствовал прилив гордости за то, что принадлежу к одной расе и сражаюсь бок о бок за те же цели, что и эти безрассудные дураки.

Построение бомбардировщиков приближалось неуклонно, почти медленно. В этом была неизбежность парового катка. Я подумал об Армаде и фрегатах Дрейка. Но в данном случае у противника был переизбыток самих фрегатов. Спускаясь, они натолкнулись на две эскадрильи обороняющихся в крутых, яростных пикировках. Эскадрильи разбежались, не добравшись до бомбардировщиков. Но я видел, как один или двое прорвались к этому устойчивому атакующему строю. Плотный гул самолетов перерос в яростное рычание, когда до нас начал доноситься шум этих крутых погружений с выключенными двигателями. И затем сквозь шум взревевших двигателей донесся звук пулеметной очереди. Это был звук, от которого сводило зубы. Это было похоже на разрывание ситца.

Один бомбардировщик оторвался от строя, из него валил дым. Я услышал свой взволнованный крик. Я был слишком взвинчен, чтобы иметь четкое представление о происходящем. Все в яме бормотали или кричали от возбуждения. Упал еще один бомбардировщик, но он вышел из пике и направился к дому. Воздух был полон рева двигателей и отдаленной трескотни пулеметных очередей. Было невозможно отличить наши собственные истребители от "Мессершмиттов-109". Все были неразрывно смешаны в беспорядочную собачью массу. Но строй бомбардировщиков неумолимо приближался. А высоко над ним самый верхний эшелон обороняющихся бойцов сохранял строй. поодиночке и по двое наши машины мчались, чтобы присоединиться к бою, у некоторых почти наверняка не хватало топлива и боеприпасов после боев за побережье.

И, перекрывая шум двигателей и боя, донеслась мелодия: ‘Наземные средства обороны проявляют большую осторожность, прежде чем открывать огонь. Наши истребители атакуют построение.’

Но Лэнгдон, который наблюдал за происходящим через бинокль, сказал: ‘Возглавьте звено бомбардировщиков. Кто-нибудь видит там наших истребителей?’

Никто не мог. Уровни, о которых сообщалось. Лэнгдон подождал мгновение, оценивая расстояние. Теперь строй, казалось, проходил к востоку от дрома; он был хорошо растянут в три звена.

‘Огонь!’

Ружье грохнуло. Я видел, как откатывается затвор и из него вырываются пламя и дым. Я услышал свист снаряда, вылетевшего из ствола. Еще один боекомплект закончился вторым снарядом. Микки вогнал его в цель, и пистолет выстрелил снова. Шум был оглушительно громким. У Худа уже было несколько запаленных гильз. Количество боеприпасов держало их наготове. Я приготовился к следующему выстрелу.

Только после того, как мы сделали пять выстрелов, я взглянул вверх.

Четыре клубы белого дыма были хорошо заметны среди ведущего звена. Пока я наблюдал, еще одно облачко дыма появилось прямо за лидером. Самолет, казалось, встал на дыбы, а затем нырнул прочь в струе дыма. И когда он упал, он внезапно взорвался. Вспышка и лишь небольшое облачко дыма показали, где секундой раньше был немецкий бомбардировщик.

‘Взрыватель двадцать два!’ Лэнгдон закричал.

Худ яростно работал с ключом предохранителя — металлическим кругом, который надевался на носик снаряда, чтобы его можно было повернуть и установить на нужный предохранитель.

Ружье продолжало стрелять. И в промежутках между нашими выстрелами я мог слышать, как яростно рвутся другие трехдюймовки. Маленькие клубки дыма, похожие на вату, отмечали прохождение строя.

‘Двадцатый предохранитель!’

Теперь они были почти к востоку от дрома. Через мгновение они пронеслись бы мимо нас, направляясь в Лондон. Я отвел взгляд на собачью потасовку между бойцами. И даже при этом взгляде я увидел, как два самолета выкручиваются из ближнего боя длинной спиралью дыма. Бой развернулся почти над нашими головами. Внезапно над шумом боя раздался крик пикирующего самолета. Я быстро огляделся. На секунду я был в недоумении, не понимая, откуда он взялся. Затем я увидел это. Он находился к северу от дрома, падая абсолютно перпендикулярно, его двигатели не работали. Я видел это в плане, когда оно неконтролируемо нырнуло за какие-то деревья. Я увидел столб земли и дыма, который поднялся вверх. Меня слегка затошнило при виде этого. Я мог представить, как какой-нибудь бедняга сражается за рычаги управления, а затем отчаянно пытается откинуть заклинивший капот. Он врезался в землю со скоростью 500 миль в час. И все то время, пока эти мысли проносились в моей голове, я все еще слышал нарастающее крещендо двигателя. Это было так, как будто мне показали во сне, что должно было произойти. А затем раздался тошнотворный треск, ужасающе громкий, чтобы снять мое напряжение.

Я снова посмотрел вверх на строй "юнкерсов". Лидеры медленно поворачивали на запад, в сторону Торби, клубы дыма окружали их повсюду. Орудие вело непрерывный огонь. Я уже начал привыкать к шуму. В ушах звенело, но я больше не напрягался непроизвольно перед каждым выстрелом.

И когда я наблюдал за креном немецких самолетов, я знал, что должно было произойти. И, конечно же, когда они накренились, они начали погружаться. Я видел, как то же самое произошло с Митчетом. Теперь настала наша очередь. Как ни странно, я не чувствовал страха. Я казался посторонним и успокаивающе отстраненным. Критическим взглядом я, казалось, наблюдал за полностью автоматическими действиями моего тела, когда оно пригибалось, запрокидывая голову, наблюдая, как эти серебристые яйца падают из‘под каждой плоскости.

Мне казалось, что я ждал целую вечность, напряженный и выжидающий.

Единственными звуками были трехдюймовки, вой двигателей пикирующих бомбардировщиков и более отдаленный звук пулеметной очереди.

И затем внезапно, казалось, весь ад обрушился на дром. Когда "Джерри" вышли из пике на высоте около семи тысяч футов, все орудия "Бофорс", "Испано" и "Льюис" дали залп. Красные трассирующие снаряды "Бофорсов", похожие на маленькие пылающие апельсины, могли бы лениво подниматься навстречу бомбардировщикам.

Затем фонтан земли взметнулся в воздух сразу за точкой рассредоточения к северу от нас и потряс яму. Столпотворение вырвалось на свободу, когда падала бомба за бомбой. По всему аэродрому огромные комья земли на секунду повисли в воздухе, и по мере того, как они падали, поднимались другие.

И все это время Лэнгдон непринужденно стоял там, прямо за пистолетом, контролируя огонь. Многие из команды присели у парапета в поисках укрытия. Но слои все еще были на своих местах, и Микки был полностью поглощен процессом стрельбы. Была кратковременная пауза, когда ни один снаряд не был поднесен к орудию, хотя Худ все еще был там, запуская их. Не раздумывая, я побежал через яму, схватил раунд и придержал его, чтобы Микки мог нанести удар в цель.

В течение следующих нескольких минут я ничего не знал о том, что происходит, поскольку все мое внимание было сосредоточено на задаче обеспечения пистолета. Все, что я знал, это то, что за пределами этой концентрации усилий творилось абсолютное столпотворение. Повсюду летала шрапнель, кусочки металла со скрежетом пролетали в воздухе прямо над ямой.

Другие начали присоединяться ко мне и Фуллеру, поднося снаряды к орудию. Мы начинали привыкать к непрерывным взрывам бомб, которые сотрясали шахту, как будто там было землетрясение. Я помню, как однажды услышал вой бомбы — он был особенно громким — и, подняв голову, увидел, что эта штука летит прямо на нас. Инстинктивно я упал ничком. Он упал секундой позже, всего в двадцати ярдах от ямы. Шум был оглушительным. Часть бруствера из мешков с песком обвалилась внутрь, и огромные комья земли и камней посыпались вокруг нас. Один парень — это был Хелсон - сразу же потерял сознание. Но секунду спустя старый пистолет выстрелил снова. Я знаю, что у нас есть один самолет. Мы поймали его в разгар пикирования, и он продолжил движение прямо, врезавшись в один из ангаров и взорвавшись в огромном снопе пламени.

И посреди всего этого шума зазвонил телефон. Мне просто повезло, что я это услышал. Я нырнул за ним. Я поднял трубку и обнаружил, что сообщение уже пришло. ‘ — низко на юге. Еще один налет приближается низко к югу — Очень низко. Приближается еще один налет ‘, - голос из отдела по работе с оружием. звучал испуганно и отрывисто.

‘Насколько близко?’ Я вмешиваюсь.

‘Очень близко", - последовал ответ.

Я схватил Лэнгдона за руку и прокричал сообщение ему в ухо. "Остановитесь", - крикнул он. ‘Ложитесь прямо над ангарами. Шрапнель, второй взрыватель. Заряжайте!’ Пистолет развернулся.

Глава седьмая

ПОСЛЕДСТВИЯ

Казалось таким расточительством прекратить огонь и оставаться, выжидая, с оружием, направленным поверх ангаров, вместо того, чтобы стрелять по пикирующим бомбардировщикам, которые все еще снижались на нас. На юге небо было пустым. У меня мелькнуло в голове, что какой-то журналист пятой колонны мог прослушивать линию. Но на самом деле это не имело значения, потому что нам все равно пришлось бы прекратить огонь. Вес атаки спадал, поскольку наши собственные самолеты, усиленные отставшими от других истребительных станций и переброшенными резервными эскадрильями, беспокоились за бомбардировщики, нарушая точность их пикирования и срывая их попытки переформироваться в массовом порядке, когда они выходили из атаки.

Другой трехдюймовик также прекратил огонь. Был слышен только рев битвы над головой и глухие удары бомб, падающих на глинистую почву. Впервые с начала акции я осознал, что моя рубашка промокла от пота, но я не чувствовал тепла. На самом деле, я ничего не почувствовал. Мне могло оторвать руку, и я бы этого не заметил. Тогда я понял, почему мужчины продолжают сражаться в разгар битвы, несмотря на смертельные ранения. Я мог бы сделать то же самое тогда. Это не было бы героизмом. Я не героический человек. Просто у меня не было никаких чувств, я не записывал никаких впечатлений. Я видел, как горел ангар, в котором потерпел крушение Джерри, а команда пенообразователей и другие пожарные пытались его потушить. Я видел, что половина офицерской столовой была взорвана, а один из казарменных блоков на площади был просто снарядом. Я заметил, что на летном поле было мало бомб, но что окрестности были хорошо замазаны. Я только что заметил эти вещи. Я не думал о них. Я не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь Хелсону, который все еще лежал на шлаковом полу ямы, кровь сочилась из пореза на его лбу. Никто не двинулся, чтобы помочь ему.

Эти наблюдения заняли всего секунду. И затем мы услышали зловещий звук — вой быстро летящего самолета низко на юге. В одно мгновение она переросла в рев, который заглушил звуки над нами. И затем они появились, как по волшебству, над ангарами. Выстроившись в одну линию, они приближались быстро и низко — так низко, что я увидел, как один из них поднял левое крыло, чтобы перекрыть радиомачту у главных ворот. Они были не более чем в тридцати футах над бараками, когда откладывали яйца. Казалось, что они были от кончика крыла к кончику крыла. Я видел, как бомбы падали каскадом из-под их фюзеляжей.

Резко прозвучал приказ Лэнгдона: ‘Огонь!’

Пистолет щелкнул. И в тот же момент весь лагерь, казалось, поднялся в облаке дыма, высоко брошенной каменной кладки и земли. Остатки полуразрушенного барачного блока, казалось, поднялись в воздух, разорванные на тысячу кусков. В то же время раздался рев, подобный раскату грома. И на фоне этих черных столбов дыма и зданий, которые сплошной стеной встали поперек лагеря, самолеты казались серебристыми, когда они с ревом неслись к нам сквозь горячий солнечный свет. Они казались огромными. Это были "Дорнье" — "Дорнье 215". Я узнал головку молотка. Казалось, они заполнили все небо. И среди них большое облако черного дыма. Два из них сильно тряхнуло, когда в них попала наша шрапнель. Но они все равно включились.

Пистолет выстрелил снова, а затем еще раз. Другой трехдюймовик тоже стрелял. Но это не возымело никакого эффекта. Они были уже слишком близко для взрывателя, который мы использовали. Теперь они разделились. Разделившись на две группы в линию за кормой, они прочесали каждую сторону посадочного поля. Внезапно я испугался. Это был первый раз, когда я почувствовал страх. Потому что в этот момент я внезапно понял то, что было ясно моему подсознанию в течение некоторого времени: они собирались атаковать наземные укрепления. Не только наземные средства обороны, но и персонал аэродрома в целом. Основная часть ангаров стояла чистой, прочной и неповрежденной на фоне завесы дыма и пламени, которая клубилась над тем, что когда-то было казарменными корпусами, Наафи и столовой. И все же я все еще стоял там, очарованный, когда самолеты неслись на нас.

Бомба упала рядом с огневым пунктом. и еще одна у шахты Испано. Был подбит кирпично-бетонный дот всего в пятидесяти ярдах от нас. Секунду назад он стоял там, точно так же, как и две недели назад, а в следующую секунду превратился в груду щебня, бездушно выброшенную в воздух. И затем первый самолет был прямо на нас. В упор Лэнгдон отдал приказ открыть огонь, в отчаянной надежде, что мы добьемся прямого попадания. Полагаю, мы промахнулись. Во всяком случае, он без колебаний пронесся над нами, его огромный размах крыльев отбрасывал тень на яму, которая казалась мне тенью смерти. Я мог видеть пилота, деревянно сидящего в своей кабине. Я увидел, как он оскалил зубы, и подумал, как, должно быть, нужны нервы, чтобы делать то, что он делал.

И когда он пронесся мимо, небольшая полоса прыгающего песка побежала по верху парапета. В нас стрелял задний стрелок. Я пригнулся. Но как раз перед тем, как я пригнулся, я увидел, как "Бофорс" с нашей стороны "дрома‘ открыли огонь по самолету. Его маленькие пылающие апельсины устремились к нему. А затем одно попадание и другое, разрываясь вдоль фюзеляжа. Огромный ‘самолет пошатнулся, а затем смялся и устремился к земле. Я не видел, как он разбился. К этому времени следующий самолет был

над нами и стрелком, стоявшим сзади, он выпускал поток пуль в яму. Что-то ударило сзади по моей жестяной шляпе, дернув мою голову вперед так, что на секунду мне показалось, что у меня, должно быть, сломана шея. Я слышал, как он взвыл в воздухе. Затем я присел на парапет для защиты. Пули рассыпались по полу из шлакобетона и пробили мешки с песком идеальными симметричными линиями. Сквозь шум я мог слышать лязг и вой, когда они попадали в оружие и рикошетили от него.

И все это время Лэнгдон стоял прямо, а слои оставались на своих местах, а Микки продолжал стрелять. Теперь сработал взрыватель номер один, и за шумом заряда, казалось, почти сразу последовал разрыв снаряда. Худ сплавлял гильзы, пригнувшись к земле, и номера боеприпасов подбежали к орудию вместе с ними, согнутые почти вдвое.

Оглядываясь назад, это кажется невероятным, но был ранен только один человек — это был парень по имени Странг, и ему оторвало рикошетом только руку. И все же, когда каждый самолет проносился над нами, маленькие огненные стрелы, которые были трассирующими пулями, устремлялись в яму. Слава Богу, никто не задел ни один из открытых шкафов с боеприпасами.

Однажды Лэнгдон закричал. Секунду спустя в яму упал кусок металла. Один из наших снарядов разорвался очень близко к самолету. Я почувствовал, как машина пошатнулась, когда ее тень пересекла яму.

Из моего положения на корточках я мельком увидел "Харрикейн", пикирующий практически вертикально на ангары. Я думал, что он вот-вот разобьется. Но он выровнялся и опустился на хвост шестому "Дорнье". Звук его восьми орудий на секунду можно было расслышать сквозь шум. Вспышки огня из их морд были видны даже при ярком солнечном свете. Это было похоже на одну из тех маленьких военных игрушек, сделанных в Японии, у которых есть кремневая искра. Я мельком увидел надпись на фюзеляже — TZ05. Самолет Найтингейла! И мое сердце согрелось от этого дерзкого полета.

Автоматически я считал самолеты по мере их приближения. Это был пятый, который мы повредили. И когда он пролетал над нами, у него на хвосте раздался звук следующего. И затем что-то ударилось о парапет напротив меня, засыпав меня сыпучим песком и высыпав гильзы из ящика на пол ямы. И когда парапет рухнул, самолет прошел прямо над нами, так низко, что, если бы я подпрыгнул, я был уверен, что мог бы коснуться его крыльев.

И когда шум от нее затих на севере, стрельба прекратилась, и все стало странно тихо. Я посмотрел на безоблачную синеву неба. Атака с пикирования закончилась, и все, что от нее осталось, это неровный строй самолетов, направляющихся на юго-восток, носом вниз к дому. И затем в неестественной тишине мы услышали новый звук — потрескивание пламени.

Я поднялся на ноги и огляделся. Торби выглядел ужасно. Весь лагерь к югу от посадочного поля был окутан дымом. Через него я мог видеть ангары, все еще в основном неповрежденные. Но другие здания были разрушены снарядами, из которых вырывались огромные языки пламени, четко выделяющиеся на фоне черного дыма. А между лагерем и нашей ямой простиралось множество бомбовых воронок, похожих на старые кротовые холмы.

В этом не было сомнений: они отправились за персоналом, а не за самим полем или даже не за самолетами, которых, как оказалось, было довольно много в ангарах, ожидающих обслуживания.

Одному Богу известно, сколько самолетов потеряла эта немецкая эскадрилья. Позже мы услышали, что это была одна из их эскадрилий крэков. Это должно было быть. Это был сумасшедший, красивый полет. Они, должно быть, знали, что Торби хорошо защищен, прежде чем предпринять полет. Понадобились бы нервы, чтобы хладнокровно взяться за такую работу. Один упал на северном конце летного поля, смятые обломки. И еще один упал в кустарник рядом с останками того, которого мы сбили прошлой ночью; он яростно горел. Другие тоже, должно быть , были ранены. А затем остальным пришлось возвращаться домой перед лицом наших истребителей без высоты.

Все то время, пока я стоял, осматривая хаос, который творил Торби, Лэнгдон кричал на меня. Но я был слишком ошеломлен, чтобы воспринять это. ‘Продолжайте! Выбирайтесь из ямы! Все вы. Неужели вы не понимаете, что стоите рядом с бомбой? Убирайтесь!’

Внезапно я понял это. Я с удивлением посмотрела на него.

Где была бомба? Я не смог увидеть ни одного. Я оглядел яму. Худ и Фуллер выносили Хелсона наружу. Четвуд помогал Странгу. Другие стояли вокруг, ошеломленные, или следовали за Худом, как овцы, выбирающиеся из ямы. Микки съежился в углу, рыдая, с побелевшим лицом и охваченный паникой. Он оставался на своем посту на протяжении всего действия, спокойный и невозмутимый градом металла, который пел о нем. И все же теперь, когда все закончилось, реакция

сделала из него труса. Лицо Кана было белым как мел, и он слегка пошатывался, когда покидал яму. Бла просто стоял там, ошеломленный и бледный.

"Убирайся, или тебя взорвут’. Я понял, что Лэнгдон кричал на меня. Он указывал на парапет передо мной. Только тогда мой мозг заработал. Парапет рухнул, потому что в него попала бомба — бомба замедленного действия. Я снова обернулся и увидел, что Лэнгдон борется с Микки. Вдвоем мы вытащили его из ямы, спотыкаясь о разбросанные гильзы. Он дрожал как осиновый лист. Кан и Бла пошли с нами, осознав, наконец, опасность.

Мы отнесли его в хижину. Оттуда я оглянулся назад. Из разбитого парапета торчали ребра бомбы. Нос был зарыт в песок. Упавший всего с тридцати футов или около того, у него не было стимула зарыться глубоко. У меня по спине пробежал холодок, когда я понял, что произошло бы, если бы это был ударный тип, а не замедленного действия. Боже! как нам повезло!

‘Мы должны убрать это оттуда", - сказал Лэнгдон. ‘Необходимо привести оружие в действие как можно скорее’.

‘В складском ангаре есть веревка", - сказал я. ‘Могу я одолжить твой велосипед?’

‘Да, конечно’.

Я взял его и поехал по дороге, лавируя между кратерами. Что угодно для действий. Я чувствовал себя очень потрясенным. Запах кордита был сильным, особенно вокруг кратеров, и когда я приблизился к ангарам, едкий запах дыма заполнил мои легкие. Я миновал то, что осталось от офицерской столовой, и направился к площади. Когда я это делал, я услышал, как единственный громкоговоритель Tannoy приказал всем людям, не обслуживающим самолеты, прибыть на площадь для тушения пожара.

Хаос на той площади был совершенно неописуемым. Он был окружен с трех сторон пылающими зданиями. Они сбросили зажигательные элементы, а также H.E. Противопожарное оборудование было совершенно неадекватным для выполнения задачи. Дым был ослепляющим. Он заполнил мои глаза до удушья и заставил их бегать. Мужчины и девушки бегали повсюду. Некоторые кричали. Место провоняло болью и нервным истощением. Я прошел мимо блиндажа, в который был нанесен удар.

Они вытаскивали мертвых и раненых. Я почувствовал легкую тошноту и был убежден, что чувствую запах крови.

Повсюду было разбитое стекло, и вскоре у меня спустило заднее колесо. Скорая помощь и пожарные насосы A.R.P. начали прибывать из окрестных районов. Я добрался до учебного центра, не будучи сбитым с ног. От него ничего не осталось. Станционный госпиталь тоже исчез. Это была просто груда обломков с уцелевшей одной стеной и входной дверью, стоящей вертикально в одиноком великолепии. Девушка в порванной форме ВВС, пошатываясь, пробралась через руины и вышла через парадную дверь. Она осторожно закрыла ее за собой. Ее лицо и волосы были покрыты толстым слоем пыли из толченой каменной кладки, а руки кровоточили.

Я внезапно с тошнотворным чувством подумал о Марион. Где она была во время налета? Ушла ли она в приют? Конечно, она должна была это сделать. Была ли она в том, в который попали? Вопросы проносились в моей голове без ответа. Я знал, что она что-то значит для меня. Что, мой смущенный разум не мог осознать. Все, что я знал тогда, это то, что воспоминание о ее лице, этих ясных глазах, этом вздернутом носе, этих прямых светлых волосах причиняет боль. Это было как зеленая трава и река, как гора на закате, на фоне этого хаоса битого кирпича. Это был проблеск красоты посреди уродства, который причинял боль — потребность в красоте, которая была вне досягаемости. Это был символ лучшего, что было во мне, прикованном к ужасам техногенной катастрофы, которая была реальностью того момента.

Я свернул на дорогу, ведущую к самому дальнему ангару. Почти сразу же мне пришлось слезть с велосипеда. Дорога была завалена щебнем. Именно здесь разбился сбитый нами бомбардировщик. Целый ангар развалился, как колода карт. Хвост машины со свастикой на нем торчал из руин рухнувшей крыши. Это было чудо, что дом не загорелся, потому что крыша была построена из дерева.

Ангар, который я хотел, примыкал к нему с другой стороны. Дорога передо мной была перекрыта остатками Института Наафи. Я оставил свой велосипед и с грохотом пробирался через руины. Северная стена все еще стояла, и, держась поближе к ней, продвигаться было довольно легко. В дальнем конце, где он примыкал к следующему ангару, часть крыши все еще была целой.

Задыхаясь от пыли и дыма и намереваясь добраться до складского ангара, где, как я знал, я должен найти нужную мне веревку, я не видел Вейла, пока не оказался прямо на нем.

Я поднял глаза, пораженный. Его с трудом можно было узнать. Его одежда была порвана и покрыта пылью, а его обычно ухоженные волосы были растрепаны. В его лице было что-то, что напугало меня. Боль и горечь, казалось, смешались в складках его рта. И его глаза потеряли свою холодную настороженность и были лихорадочно яркими. Он посмотрел на меня, не узнавая.

Я как раз спешил дальше, когда взглянул вниз и увидел эту штуку у его ног. Это было скрюченное тело девушки. Лицо было бесцветным, а кровь из зияющей раны на голове слиплась с пылью на лице и одежде. Я колебался. И тогда я понял, что это была Элейн Стюарт, и я поспешил дальше. Воспоминание о диких сухих глазах Вейла не покидало меня, когда я проходил в ангар склада.

Она была мертва, конечно. В этом нет сомнений. И она очень много значила для него. Этот дикий взгляд сухих глаз! Я вспомнил фотографию. Почему он хранил это все эти годы? И тогда мне в голову пришла мысль. Предположим, она была его женой?

И в мгновение ока я увидел все это. Налетчики отправились за персоналом, а не за ангарами. Вейл знал это. Элейн и он пошли в ангары, а не в убежища. Она, с женским предчувствием, боялась этого и кричала во сне от этого. Но утром он успокоил ее страхи, и теперь, поскольку мы сбили бомбардировщик удачным выстрелом, она лежала мертвая у его ног.

Я подобрал большой моток световой веревки, лежащий рядом с кучей сигнальных ракет. Я не мог не испытывать жалости к этому человеку. Он думал, что ангары - самое безопасное место в дроме. Я мог представить, что он чувствовал.

Мне пришлось возвращаться тем же путем. Конец другой дороги, которую я знал, был заблокирован. И из-за нагромождения обломков крыши мне пришлось пройти довольно близко от Вейла. Он посмотрел на меня. И на этот раз в его ошеломленных глазах появилось узнавание. Вместе с этим на лице появилось удивление, которое я не совсем понял. Он казался каким-то шокированным при виде меня. Я подумал, что он собирается заговорить со мной, и поспешил мимо него. Что я мог там сказать? Пораженный взгляд не сходил с его лица, хотя выражение изменилось, когда он узнал меня. По крайней мере, на данный момент девушка значила для него больше, чем все его планы.

Я забрал свой велосипед и поехал обратно на площадь, перекинув веревку через плечо. Он был тяжелым, и мне было трудно преодолевать разбросанные обломки. Даже за то короткое время, что я доставал веревку, на площади все изменилось. Повсюду были люди, бегущие на крики команды. Прибыли три настоящие пожарные машины, и еще машины скорой помощи и пожарные насосы. Там были и гражданские машины, в основном машины врачей. Мертвых и раненых выкладывали на траву на краю площади. Заканчивались шланги , и огромные струи воды лились на пылающие блоки.

За пределами площади я проехал мимо армейской машины с работающим двигателем. В нем никого не было. Я внезапно понял, что нам нужно что-то, чтобы отбуксировать бомбу. Я оставил мотоцикл Лэнгдона и реквизировал машину.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы вернуться на нем к месту стрельбы, подпрыгивая на траве летного поля, потому что на дороге было слишком много воронок. Лэнгдон схватился за веревку, как только я подтянулся. Он не колебался, а побежал прямо к бомбе, распуская на бегу веревку. Мы наблюдали, наполовину ожидая, что эта штука сработает, когда он обвязывал конец веревки вокруг плавников. Он сделал это быстро, но не выказал ни следа нервозности. Это была не та вещь, о которой хочется думать заранее. И все же Лэнгдон знал, что он, как командир отделения, собирался это сделать, все то время, пока я отсутствовал за веревкой.

Когда он побежал назад, я привязал другой конец веревки к заднему бамперу машины. Веревка была длиной около пятидесяти ярдов, но даже при этом я не испытывал особой радости по этому поводу, когда забирался обратно на водительское сиденье. Я медленно снимал напряжение в нижней части. И когда я двинулся вперед всем весом, я почувствовал удар и скольжение бомбы на конце веревки, поскольку она следовала за мной, как какой-то ужасный хобгоблин.

Но вскоре все закончилось. Я оставил эту штуковину на летном поле и, отвязав веревку, поехал обратно на место.

‘Это замечательно с твоей стороны, Барри", - сказал Лэнгдон, когда я вышел из машины.

Я почувствовал, что краснею. В юности покраснение было для меня ужасным пугалом, но я думала, что переросла это. ‘Это ничто по сравнению с тем, что ты сделал", - сказал я, чтобы скрыть свое смущение.

‘Вам лучше вернуть машину сейчас. И в то же время вы можете отвезти Странга в пункт первой помощи. Его рука причиняет ему сильную боль.’

Странг запротестовал. Но он был бледен как полотно, и, несмотря на грубую повязку, кровь довольно свободно капала с его руки. Они усадили его на сиденье рядом со мной, и я повел большую машину назад вдоль края поля.

Когда я вышел на площадь, единственный неповрежденный Танной, которого я слышал раньше, объявил: ‘Предварительное предупреждение о воздушном налете. Всему персоналу, не занятому срочной работой, укрыться. Предварительное предупреждение о воздушном налете.’

Толпа на площади, казалось, поредела как по волшебству и исчезла. Я проехал через заросли до ближайшей машины скорой помощи. Я привлек внимание медсестры, которая пыталась остановить кровь у бедняги, у которого была раздроблена нога. Она казалась невероятно холодной и безличной. Она взглянула на руку Стрэнга, продолжая обрабатывать ногу мужчины: ‘Пока с тобой все будет в порядке’, - сказала она Стрэнгу. ‘Просто оставайся здесь, пока мы не исправим несколько наихудших случаев. Мы скоро исправим это для вас ’. Она принадлежала к канадскому подразделению скорой помощи.

Я хотел, чтобы Странг немедленно привлек к себе внимание. Но, оглядевшись вокруг, я понял, что персонал каждой скорой помощи в поле зрения был одинаково занят. Ничего не оставалось, как позволить ему остаться и занять свою очередь. Сработал сигнал тревоги, и мне пришлось вернуться на свой сайт. С "Торби" в его нынешнем дезорганизованном состоянии может случиться все, что угодно. Самое замечательное было в том, что орудия должны быть полностью укомплектованы.

Я усадил его на траву. Они приведут тебя в порядок в мгновение ока, ’ сказал я. Он не ответил. Он был оглушен болью и потерей крови. Я вернулся к машине.

Я как раз собирался забраться на водительское сиденье, когда заметил гражданского, лежащего на траве неподалеку. Что-то в белой кожистой коже его лица заставило меня остановиться. Струйки крови из пореза на его лбу казались алыми на белом от пота лице. Его бледно-голубые глаза были широко раскрыты и пристально смотрели, а губы шевелились, когда он что-то бормотал себе под нос. Его левое плечо и рука, по-видимому, были сильно раздавлены. Его одежда была срезана с плеча, а раненое тело грубо перевязано. Это были его ботинки, которые заставили меня вспомнить о узнавании . Это были неуклюжие ботинки с коваными гвоздями — ботинки рабочего.

Я подошел к тому месту, где он лежал, постанывая и что-то бормоча себе под нос. И когда я посмотрела на него сверху вниз, я поняла, что была права. Он был тем рабочим, который, должно быть, подложил эту компрометирующую диаграмму в мою платежную книжку. ‘Что ж, так ему и надо", - подумал я. И я уже отворачивался, когда услышал, как его губы пробормотали: ‘Тебе не повредит, если ты плеснешь на это водой’.

Какое-то детское воспоминание об игре в лодки. Но поскольку это было сказано по-немецки, а не с легким шотландским акцентом, который я слышал от него в последний раз, это привлекло мой интерес. И я наклонился, чтобы послушать, вспоминая, как бормотание Элейн во сне могло мне что-то сказать. Но это была отчасти тарабарщина, отчасти воспоминания детства, которые он бормотал. Все это было на немецком, и иногда он ошибался в слове или неправильно произносил его. Если бы он был немцем, а это казалось вероятным, поскольку он наверняка бормотал бы на своем родном языке в бреду, казалось разумным предположить, что прошло много времени с тех пор, как он был в Германии.

Я наклонился ближе. ‘Мне жаль, что тебя не будет с нами в этот день’. Я говорил по-немецки. Казалось забавным говорить о der Tag по-другому. Он не показал никаких признаков того, что услышал. Я потряс его и повторил свое заявление.

Его глаза оставались широко раскрытыми, невидящими и ничего не выражающими. Но, по-видимому, мой голос вступил в контакт с его подсознанием, потому что он пробормотал: Со мной все в порядке. Я буду там. Я поведу один из грузовиков.’ Он попытался подняться, его глаза были невидящими. ‘Все будет в порядке, не так ли? Скажи, что все будет в порядке.’

‘Но вы не будете помнить, какой сегодня день", - предположил я, все еще говоря по-немецки.

‘Да, я так и сделаю’. Он бормотал так, что я едва мог его расслышать.

‘Я так не думаю", - сказал я. ‘Сейчас ты не помнишь тот день’.

‘Да, я знаю. Да, я знаю. Это — это — ” Он отчаянно боролся со своей памятью. ‘Это — я забираю вещи в Колд-Харбор на ...“

Его момент ясности, казалось, внезапно исчез. Пот струился по его пепельному лицу от усилий, которые он приложил. Он снова впал в невнятный лепет своего бреда. Но я едва заметил это. Мой разум жадно ухватился за жизненно важный момент. Колд-Харбор! Элейн говорила о ферме в Колд-Харбор во сне. Колд-Харбор был не очень распространенным названием.

Я был взволнован. Я снова начал пытаться нарисовать его. И когда это не удалось, я попробовал задавать прямые вопросы. Но я не мог добиться от него ничего вразумительного, хотя и тряс беднягу до тех пор, пока пот не превратил кровь в воду на его лице от боли.

В конце концов мне пришлось отказаться от этого. Я вернулся в машину и поехал на ней туда, где впервые ее нашел. Мотоцикл Лэнгдона все еще был там, я как раз садился на него, когда младший капрал подбежал и схватил меня за руку. ‘Какого дьявола ты делал с этой машиной?’

Я только начал объяснять, когда к нему, тяжело дыша, подошла бронзовая шляпа с красными петлицами по всему телу. Я отдал честь. ‘ Что все это значит? ’ требовательно спросил он. ‘Моя машина. Ты забрал мою машину. Почему?’

Я сказал ему,

‘Это не оправдание. Чудовищное поведение! Название и подразделение? Запишите это, капрал.’ И, фыркнув, он исчез внутри машины. Он спешил выйти.

Я поехал обратно на место. Они все были в яме. Никто не произнес ни слова. Все они смотрели в небо. Они выглядели напряженными, ужасно напряженными. Я понял, что моя рубашка прилипла ко мне. Воздух пульсировал от жары. Я снял шлем, чтобы вытереть пот с внутренней стороны носовым платком. ‘Где Микки?’ Я спросил. Кан был на огневой позиции.

‘Он чувствует себя не очень бодро", - мягко сказал Лэнгдон. ‘Он ушел в укрытие в точке рассредоточения вон там’.

‘Не очень ярко!" - сказал бомбардир Худ. ‘Он напуган до полусмерти. Не могу этого вынести.’

‘Ну, никто из нас не чувствует себя очень храбрым", - сказал Лэнгдон.

Внезапно приехал Мейсон на велосипеде. Он был единственным связующим звеном с операциями с оружием., телефон был поврежден. Но я не слышал заговора, который он дал Лэнгдону. Я уставился на свой стальной шлем. На обратной стороне была вмятина. На обратной стороне! И я вспомнил, где я стоял и в какую сторону смотрел, когда пуля срикошетила от моего шлема. И холодная дрожь пробежала по моему позвоночнику, когда я вспомнил, что я стоял лицом к полю, и все самолеты прошли передо мной или над ямой. Ни один не прошел позади меня. И все же вмятина была на задней стороне моей жестяной шляпы. Я не снимал его до этого момента, так что я знал, что он не был надет задом наперед. Кроме того, я вспомнил, как моя голова дернулась вперед.

Кто-то стрелял в меня сзади! И в моем сознании возникла картина удивленного выражения на лице Вейла, когда я проходил мимо него в ангаре.

Глава восьмая

РУКА ОБЫВАТЕЛЯ

Я был напуган. Я напуган больше, чем когда-либо в своей жизни. Я мог бы выдержать бомбежку. Теперь я это знал. Было что—то безличное в том, чтобы подвергнуться бомбардировке - в целом, в войне. Это не было прямой атакой. Подрывник не пытался ради меня лично. Моя жизнь была в руках судьбы — всегда такая утешительная мысль. Кто-то рискнул, и никто ничего не мог с этим поделать.

Но это! Это было совершенно по-другому. Не было ничего безличного в попытке выстрелить кому-то в спину. Это был не просто случайный выстрел в яму какого-то фанатичного представителя пятой колонны, я знал это. Я был конкретной целью. Это было убийство, а не война. Я мог столкнуться с пулеметными пулями — снова безличная атака. Но преднамеренное покушение на мою жизнь заставило мой скальп покрыться мурашками страха. Я не воспользовался своим шансом с другими. Не было приятного ощущения, что моя жизнь находится в руках доброй судьбы. Мне пришлось столкнуться с этим в одиночку. Я был приговорен к смерти по приказу Вейла. И я теперь знал, почему удивление на мгновение вытеснило печаль с его лица, когда, стоя рядом с телом Элейн, он поднял глаза и увидел меня в ангаре.

Полагаю, я, должно быть, выглядел довольно испуганным, потому что Джон Лэнгдон положил руку мне на плечо. ‘Было мило с вашей стороны отбуксировать эту бомбу для меня", - сказал он. ‘Я не смог бы этого сделать. Я потратил те крохи нервов, которые у меня были, привязывая веревку к этой чертовой штуке.’

Его замечание возымело желаемый эффект, и, на мгновение отстранившись, я увидел, как мое эго потеплело от этой любезной похвалы. Меня тоже забавляла мысль о том, что мой собственный страх был особенным и личным. Все остальные в яме боялись одного — новой атаки на ‘дром. И мне было на это наплевать. Я был напуган, потому что меня выбрали для смертельного личного нападения. И поскольку их страх казался незначительным по сравнению с моим, я испытал внезапный прилив уверенности. Теперь их враждебность казалась неважной, и я чувствовал себя вполне готовым к любым расспросам.

Но не было ни враждебности, ни вопросов. Я знал, что должно было произойти, но я остался на месте. Это и история с бомбой выставили меня прямо в их глазах. Но Уэстли — бедный маленький человечек, который в конце концов получил отпуск из сострадания, чтобы присутствовать на похоронах своей бабушки, и уехал рано утром, пришел для долгой дискуссии.

Самолеты возвращались по одному и по двое, чтобы как можно лучше приземлиться на изрытом дроме. Сияние дня медленно угасало. Время задержалось из-за жары. Несмотря на то, что мы были беззащитны, не было ни дуновения ветра, а выжженная засухой земля была горячей на ощупь. Тревога и нетерпение в сочетании со страхом терзают мой усталый разум. Неужели эта бесконечная тревога никогда не закончится? Я хотел выяснить, что случилось с Мэрион — убедиться, что с ней все в порядке. А Джон Найтингейл так и не пришел. Сигнал "Все чисто" поступил на пульт вскоре после сигнала тревоги. Но мы оставались на своих постах. Они , без сомнения, были ветреными, как и сказал Лэнгдон.

Огилви приехал на своей машине с шоколадом, сигаретами и пивом, добытыми на развалинах Наафи. На этот раз вполне по-человечески, он остался и поболтал, извинившись за то, что заставил нас стоять.

Постепенно атмосфера в яме изменилась, опасения уступили место раздражению. Все, казалось, стали угрюмыми. Кан едва вызвал улыбку, когда в ответ на вопрос Огги он описал середину как ‘Слишком, слишком совершенно, сокрушительно, что, сэр’. Единственным светлым пятном было то, что его неиссякаемый поток личных припасов от Fortnum и Mason's избавил нас от каких-либо серьезных неудобств из-за потери нашего обеда. На какое-то время вид Микки, крадущегося обратно из укрытия соседнего пункта рассредоточения, дал яме тему для разговора.

Во второй половине дня я получил разрешение от Лэнгдона отправиться к месту рассредоточения и выяснить, что случилось с Найтингейлом. Но они знали не больше, чем я. Он пропал без вести — вот и все.

Наконец, в три сорок девять нам разрешили отступить. К тому времени я забыл о своих собственных страхах в своем стремлении узнать, что случилось с Марион. И потом, конечно, Лэнгдону пришлось выбрать меня, чтобы назначить первого воздушного часового. Настала моя очередь, это было правдой. Но я мог бы разрыдаться от нетерпения.

Я недолго пробыл в яме один, потому что, как только они вскипятили немного воды на примусе, Лэнгдон и Бла вышли, чтобы почистить бочку и бегло осмотреть оборудование. Полчаса моего часового дежурства пролетели очень быстро. Но после этого это начало затягиваться. Я почти непрерывно находился на яме в течение шести часов. Реакция от возбуждения от действия оставила меня уставшим и подавленным. К счастью, у этого было одно преимущество в том, что оно притупляло мое чувство страха. Я был слишком утомлен, чтобы думать, и поэтому воображение, источник всех страхов, было подавлено. Ослепительный жар солнца, казалось, не уменьшался. Мне принесли кружку чая и несколько сигарет.

Я не казался голодным, но чай был очень кстати. И когда я закончил это, я стоял там в невыносимой жаре и смотрел на обломки Торби, сознательно не фиксируя то, что видели мои глаза. Теперь пожары были под контролем, и лишь изредка над руинами поднимались струйки дыма. С того места, где я стоял, было мало что, что могло показать устрашающий характер нападения. Большая часть ангаров все еще стояла нетронутой, скрывая запустение, которое я видел с площади. Люди приходили и уходили между лагерем и пунктами рассредоточения, машины прокладывали себе путь между воронками, которые усеивали край поля. Для засыпки воронок на взлетно-посадочных полосах и обезвреживания авиабомб были вывезены грузовики с королевскими инженерами.

Машина остановилась сразу за ямой. Это была машина королевских ВВС, и кто-то вышел. Я не обратил внимания. Я наблюдал за "Харрикейном", хвост которого, казалось, был сильно поврежден, а ходовая часть не работала, медленно заходящим на посадку "блинчиком".

‘Извините, не могли бы вы сказать мне, в какой госпиталь был доставлен стрелок Хэнсон?’

Это был женский голос. Я обернулся, все еще наблюдая за самолетом краем глаза. ‘Что ты сказал?’

‘Барри!’

Я забыл о самолете. Это был ее голос. Но мои глаза были полны красок, когда я смотрел на солнце. Сначала я ее не узнал. Ее лицо было в тени. Но я узнал стрижку ее волос. ‘Тогда с тобой все в порядке.’ Мой голос звучал холодно, поскольку я пыталась скрыть свои эмоции. Это было такое скучное замечание.

Но она, казалось, этого не заметила. ‘Это действительно ты, не так ли?’ В ее голосе на мгновение возникла пауза.

‘Насколько я знаю", - сказал я, и мы рассмеялись, и чары неловкости исчезли.

‘Я не узнала тебя в твоей жестяной шляпе", - сказала она. ‘Видишь ли, я– я вообще не ожидал найти тебя здесь. Офицер ВВС из лазарета сообщил мне, что солдат с фамилией Хэнсон на идентификационном диске был найден на площади тяжело раненным. Я подумал, что это, должно быть, ты. Но она не знала, в какую больницу его доставили.’

‘Что ж, слава Богу, в лагере, по-видимому, есть еще один Хэнсон", - сказал я. ‘Где ты был?’

‘В укрытии в наших апартаментах за пределами дрома. Я полагаю, могло быть и хуже. Бомба упала на крыло дома, и оно рухнуло на конец нашего убежища, но никто не пострадал. В лагере дела обстоят довольно плохо. Все барачные блоки разрушены, были обстреляны Наафи, штаб-квартира станции и три убежища. Вы видели хижину, где были расквартированы охранники и спецназовцы?’ Я покачал головой. ‘Абсолютный беспорядок. Они взорваны повсюду. Похоже на один из тех кинокадров об американском урагане. И там нет газа, воды или электричества.’ Она колебалась. ‘Я полагаю, вы расцениваете это как

просто прелюдия?’

Бесполезно было говорить ей ‘Нет’. Она бы все равно не поверила. Я сказал: Атака была направлена против персонала, а не против самого дрома. На взлетно-посадочных полосах практически нет бомб.’ Я оставил ее выяснять значение этого.

‘Вы имеете в виду, они хотят использовать это сами - для высадки войск?’

Мы на мгновение замолчали, и я сказал: ‘Сейчас здесь чудесно, не так ли?’

Это было не очень удачное замечание. Но она поняла, что я имел в виду. Мир и безмолвие дня в конце августа. Это было так красиво после хаоса. И снова я поймал себя на том, что думаю о реке. Это был такой идеальный день для отдыха на лодке. Марион в парусном снаряжении — как хорошо она вписалась бы в картину! Как хорошо она вписалась бы в любую картину, которую я мог бы представить!

Я поспешно опустил взгляд, когда она посмотрела на меня. Странно, что это должен быть такой прекрасный момент, когда все вокруг нас было оружием и хаосом войны. В этот момент я обрел удивительное чувство покоя. Осознание того, что, с какими бы ужасами и катастрофами ни приходилось сталкиваться человеку, он все равно может найти красоту, пришло ко мне внезапно, вместе со знанием того, что только созданные человеком вещи могут быть уничтожены войной. Что бы ни случилось, всегда были солнце, звезды и красота природы, которыми можно было поделиться. Мой разум, теперь насторожившийся, ухватился за это — ими нужно было поделиться. В этом был секрет наслаждения красотой. В одиночестве красота всегда казалась такой болезненной в своей быстротечности. Время никогда не стояло на месте, чтобы вы могли задержать момент и сохранить его. Но разделенная красота момента казалась полной. Вместо того, чтобы быть бесцельным, за исключением наслаждения чьим-либо взглядом, это осуществилось само собой, соединив две личности воедино. И в тот краткий момент, когда Марион стояла там в тишине, я почувствовал, что мы были очень близко. И я был доволен, что так и должно быть.

Заклинание было нарушено приближающимися к яме шагами. Это было моим облегчением. ‘Ты идешь на операцию. сейчас?’ Я спросил ее.

‘Нет. Я должен вернуться в "биллетс" и помочь с уборкой. Они захватили крыло, в котором я сплю, так что я потерял большую часть своих вещей.’

‘Мне жаль’, - сказал я. ‘Я провожу вас до главных ворот’.

Я сдался своей сменщице, а затем перелез через парапет и присоединился к ней. Сначала мы мало говорили, и на этот раз молчание было неловким. Но внезапно она спросила меня, видел ли я что-нибудь о Вейле. ‘Насколько я смогла выяснить, он остался в лагере", - сказала она.

Я рассказал ей о смерти Элейн Стюарт и о том, как я нашел Вейла, стоящего над ней в заброшенном и полуразрушенном ангаре. Я, конечно, продолжал рассказывать ей о рабочем, который в бреду говорил по-немецки и который упомянул ферму Колд-Харбор.

Затем в моем мозгу внезапно щелкнуло.

‘Что это Элейн сказала во сне о своем дне рождения?’ Я спросил.

‘Я действительно не думаю, что это имело какое-то отношение к тому, что вам нужно", - медленно сказала она. ‘Она только что сказала: “Это мой день рождения”, по-моему, она повторила это дважды. Это было смешано с целой кучей бормотания, которое я вообще не мог понять. Сейчас все так туманно. Я сам был в полусне. На самом деле, я совсем не уверен, что мне это не приснилось. Я полагаю, она действительно что-то говорила о ферме Колд-Харбор. Забавно, что рабочий тоже упомянул об этом.’

‘Я должен попытаться выследить этого парня", - сказал я. ‘Тем временем, не могли бы вы выяснить, когда был бы ее день рождения?’

‘Я так и предполагаю. Кто-нибудь обязательно это узнает. Но ты действительно думаешь— ” Она замолчала, слегка пожав плечами. ‘Я имею в виду, что в качестве крайнего срока это не кажется очень удовлетворительным’.

Я слишком хорошо осознавал это. ‘Но мне больше нечем заняться’.

‘Что ты собираешься делать потом?’

‘Я не знаю’. Я думал о той вмятине на задней части моего жестяного шлема. ‘Выясни, где находится ферма Колд-Харбор.

И если день рождения Элейн действительно был в один из ближайших дней, я должен предположить, что здесь была какая-то связь.’

‘Да, но что вы можете с этим поделать?’

‘Бог знает!’ Я сказал. ‘Время покажет, я полагаю’.

Она внезапно взяла меня за руку. ‘Не делай глупостей, Барри. Это дело властей.’

‘Да", - сказал я. ‘Но у меня нет ничего конкретного, чтобы сказать им. Вы не можете ожидать, что они будут действовать, основываясь на смеси догадок и сомнительных совпадений.’

Мы приближались к корпусу офицерской столовой, и я внезапно увидел знакомую фигуру, идущую к нам со стороны ангаров. ‘О, хорошо!’ Я сказал. ‘С Джоном Найтингейлом все в порядке. Он пропал без вести.’

‘Я рада’, - сказала она. ‘Я не знаю его лично, но у него прекрасная репутация в его эскадрилье’.

Он узнал меня, когда я отдал ему честь. ‘Рад видеть, что ты все еще жив в этом хаосе", - сказал он.

‘И ты", - сказал я. ‘Все, что я смог выяснить у парней на вашем пункте рассредоточения, это то, что вы пропали. Что случилось?’

‘О, ничего особенного, за исключением того, что меня с позором привезли обратно на машине’.

‘Ну, последнее, что я видел, как ты пикировал на крышу одного из этих низко летящих самолетов‘. Это был ты, не так ли? Это было очень крутое погружение с точностью до нескольких сотен футов.’

‘Да", - признал он. ‘Я подстрелил парочку из них, но вторая очередь прошла прямо через меня. Пробило бензобак и разбило шасси. В кабине пилотов тоже был небольшой беспорядок. Мне только что удалось расквасить старушку в Митчет.’ Он с усмешкой покачал головой. ‘Чудесный полет", - сказал он. ‘Они перепрыгивали через изгороди всю дорогу от Танбридж-Уэллса. Они были так низко, когда взбирались на холм в Торби, что задевали верхушки деревьев.’

‘Их потери сегодня будут довольно тяжелыми, не так ли?" - спросила Марион.

‘Думаю, намного больше сотни", - сказал он. ‘Моя эскадрилья получила более тридцати ранений за потерю четырех машин. Вы не могли промахнуться. Мы встретили их сразу после того, как они пересекли побережье. Мы вышли на них со стороны солнца и спикировали прямо на бомбардировщики. Они скопились такой плотной массой, что, казалось, заполнили небо перед нами. Я получил два, прежде чем первый эшелон истребителей сел нам на хвост. После этого все пошло наперекосяк.’

Преуменьшение. Преуменьшение. Преуменьшение. И все же сцена была яркой в моем сознании. Огромный массовый строй бомбардировщиков, летящих устойчиво и не нарушенных даже при атаке, на их серебристых крыльях четко видны уродливые черные кресты. И выше, ряды бойцов, готовых наброситься на любого нападающего. И нападавших, когда они появились, было не более эскадрильи или двух, самое большее.

‘Что привело вас в хвост нашей атаки на бреющем полете?’ Я спросил.

‘Мы получили радиосообщение. Я мог выделить только один. Мы были в значительном меньшинстве. Кстати, ’ сказал он, ‘ прошлой ночью я был в городе и связался с твоим другом. Он сказал, что уже получил сообщение от вас.’

Я рассказал ему, как Марион удалось передать сообщение. Затем я спросил: ‘Были ли атакованы сегодня какие-либо другие станции истребителей?’

Ответ был ‘Да’, и он назвал два самых больших, оба недалеко от побережья.

‘Зачем они пошли?’ Я спросил. ‘Взлетно-посадочные полосы и ангары или заготовки и наземные укрепления?’

‘Ну, из того, что я слышал, они сделали почти то же самое, что и здесь — сосредоточились на заготовках. Гораздо лучший способ вывести станцию из строя. Они сделали то же самое в Митчете, и у них ужасная работа, чтобы накормить и разместить людей. Если бы это была зима, станции были бы практически непригодны для обслуживания.’

‘Послушай, ’ сказал я, ‘ ты можешь кое-что для меня сделать? Я хочу раздобыть карты артиллерийской разведки юго-восточной Англии. И я хочу, чтобы они поторопились.’ Это было довольно резкое начало, но я не мог придумать, как к этому подвести.

‘У меня есть карты королевских ВВС. Для чего они тебе нужны?’

Марион коснулась моей руки. ‘Я должна вернуться", - сказала она. ‘Я попытаюсь выяснить, чего ты хочешь, и я спущусь и увижу тебя утром’. Она ушла прежде, чем я смог возразить, быстро и целенаправленно направляясь к площади.

‘Для чего они тебе нужны?’ Джон повторил.

И затем я рассказал ему всю историю Вейла и план по обездвиживанию дромов истребителей. И на этот раз я ничего не упустил. С таким же успехом кто-то мог знать все, что произошло.

Когда я закончил, я сказал: ‘Я полагаю, вы думаете, что я дурак — воображаю вещи и делаю поспешные выводы. Это то, что подумал бы любой здравомыслящий человек. Но я совершенно серьезен. Я знаю все слабые места. И, видит Бог, вся структура моих подозрений достаточно непрочна. Но я не могу убедить себя, что я неправ. И эта попытка застрелить меня, какой бы глупой она ни казалась, для меня достаточно реальна. Я должен был рискнуть вашими насмешками, чтобы кто-нибудь понял, если со мной что-то случится.’

Он молчал там, где я ожидал несколько уточняющих вопросов о моих догадках. Но он не сделал прямого комментария. Все, что он сказал, когда нарушил молчание, было: ‘Карты Королевских ВВС вам не понадобятся, они в основном физические. Я должен попытаться достать карты артиллерийской разведки. На болотах Ромни есть ферма в Колд-Харбор, и я где-то слышал о другой. Вы можете найти несколько. Как вы узнаете, что выбрать, и что вы собираетесь делать, когда решите, что это такое?’

‘Это будет самый главный сигнал для юго-восточных станций истребителей. Но что я собираюсь с этим делать, одному Богу известно.’

‘Если бы вы могли убедить власти провести обыск, они могли бы провести обыск там, когда там не было ничего компрометирующего’.

‘Я знаю о трудностях", - сказал я довольно устало. ‘В данный момент я просто беру ограждения по мере того, как я к ним подхожу’.

‘Все в порядке", - сказал он. ‘Я найду вам эти карты к завтрашнему вечеру, если все будет в порядке. А пока, желаю удачи!’

Когда я вернулся на сайт, Огилви как раз уходил. Требовались мужчины для возведения хижин и шатров. ‘ Тогда шесть человек, сержант Лэнгдон, ’ сказал он. ‘Парад перед зданием, которое было штабом войск, в семь тридцать. Это даст им возможность сначала отдохнуть.’

Я отошел в сторону, чтобы он потерял сознание. Когда дверь за ним закрылась, Микки, который притворялся спящим, сказал: "Кор, дай мне сигнал тревоги и позволь мне улететь’.

‘Почему, черт возьми, Королевские ВВС не могут этого сделать?" - потребовал Четвуд. ‘Черт возьми, они провели большую часть дня в убежищах, ничего не делая’.

‘Ну, я бы предпочел быть на поверхности в такую жару", - сказал Лэнгдон. ‘В любом случае, это тот случай, когда каждый делает то, что может’.

Однако ворчание не прекращалось, пока Худ не вернулся. Он был на другом объекте. ‘Ну, и как они поладили?" - спросил Лэнгдон.

‘О, они заявляют о наших бомбардировщиках, конечно. На самом деле у них были довольно плохие времена. Яма просто окружена воронками от бомб. Жертв вообще нет — за исключением молодого Лейтона. Он был доставлен в больницу с контузией. Просто разлетелся на куски. Просто не мог этого вынести.’

‘Ну, он не единственный", - сказал Четвуд.

‘Да, но остальные пациенты не из больницы’, - сказал Худ. И в его голосе не было сочувствия. ‘Они просто знают, где им лучше всего укрыться’.

‘О, я не знаю", - вставил Кан. ‘Воображение всех нас делает трусами”, - процитировал он, совершенно бессознательно давая нам преимущество своего профиля в одобренном стиле Гилгуда. В этом и проблема с Микки. Он невежествен, и он проклят воображением.’

‘ Кто такой игорант? ’ потребовал Микки, садясь 勇на кровати. ‘Почему бы тебе не поговорить о парне ему в лицо, вместо того, чтобы ждать, пока он уснет. Ты не будешь так говорить обо мне ’, - сказал он Кану. ‘Я не хуже тебя, приятель, в любой день. Я бригадир с подчиненными мне людьми, понимаете? Только потому, что у тебя есть деньги, ты думаешь, что можешь говорить все, что тебе нравится. Я не ходил в Хетон.’ В том, как он произнес "Итон", было много презрения. ‘Мне приходилось зарабатывать себе на жизнь. Ты можешь ухмыляться, но я чертовски хорошо ухмыльнулся, приятель. И я не такой нетерпеливый. Мой дядя построил дворец Александра.’

‘И Берн Джонс был вашим отчимом - мы знаем", - сказал Четвуд. Микки, в целях возвеличивания, рассматривал всех выдающихся Джонсов как близких родственников.

‘Почему ты придираешься ко мне, когда я пытался заступиться за тебя, я не знаю", - сказал Кан обиженным тоном.

Внезапная вспышка гнева Микки, казалось, истощила его. Он снова лег на спину. ‘Неужели ты не можешь дать парню поспать", - пожаловался он.

‘Ну, ты всегда можешь вернуться в свою занудную дыру", - прямо сказал Худ.

‘Если бы мы были в гребаной пехоте, я бы показал вам, как сражаться. И это был бы не ты, кто носил бы нашивки. Это был бы я, приятель. Это не сражение.’

Лэнгдон сменил тему разговора, спросив Худа, была ли вообще повреждена хижина на другом участке. По-видимому, это было почти так же, как у нас, в котором было довольно много осколков, пробивших крышу и северную сторону. Я обнаружила, что мои одеяла усеяны осколками, когда пришла заправить постель. Целыми были только одно или два окна. И не составило труда найти сувениры в виде зазубренных кусочков гильзы. Они были по всей хижине. Один парень нашел осколок в своей сумке, а другой осколок разбил молочную бутылку на столе и остался на ее дне.

Я был одним из шести человек, выделенных для помощи в установке палаток. Мы были за пределами комнаты санитаров в половине восьмого. Весь штаб станции был в полном разгроме. Сгоревшие останки военного грузовика были разбросаны поперек дороги. Позади нас была площадь, усеянная битым стеклом и щебнем. И все вокруг представляло собой груду разрушенных зданий. Но на дальней стороне флагшток, белая краска которого теперь почернела, все еще стоял, и с его вершины в тихом вечернем воздухе свисал флаг Королевских ВВС.

Палатки были разбиты на краю летного поля, ближайшего к лагерю. Сотни мужчин — Королевских ВВС и армии — были на работе. Земля была твердой как железо, а палатки - жесткими от камуфляжной стирки. Мы работали как черномазые до десяти часов. И в меркнущем вечернем свете я побрел обратно в лагерь с Каном. Я снова оглянулся назад. И внезапно страх, который я почувствовал, когда понял, что кто-то, должно быть, намеренно выстрелил в меня, вернулся. Я не знаю почему, за исключением того, что кто-то был позади меня, когда я оглянулся. Он был расплывчатой тенью в полумраке, мелькавшей между воронками от бомб. Не то чтобы я думал, что за мной следят. Я полагаю, это был просто тот факт, что кто-то был позади меня.

Мы сразу легли спать. Но, казалось, я едва успел заснуть, как звук бегущих ног разбудил меня. Это был контрольный пост, все верно. Не успели мы впятером одеться, как завыли сирены. Было всего двенадцать. Однако тревога была короткой, и к половине двенадцатого я был один в яме, настала моя очередь заступать на караул.

Мне не понравились полчаса до того, как следующий отряд вступит во владение. Странно, насколько нервы человека зависят от его настроения. До этого ночные охранники меня совсем не беспокоили. Это место не было изолированным. Это было в хорошо охраняемом лагере, и любого, кого я видел передвигающимся, я автоматически расценивал как дружелюбного. Теперь, из-за этой вмятины на задней части моей жестяной шляпы, я обнаружил, что напряженно прислушиваюсь к каждому звуку. И было странно, сколько там было звуков, которых я никогда раньше не замечал. И когда кто-нибудь проходил мимо дот-бокса охранников или шел по дороге, я обнаружил, что крепко сжимаю свою винтовку.

Но ничего не произошло. Просто я устал, и мои нервы были на пределе. Сирены передавали "Все чисто", когда я почувствовал облегчение.

Следующий день, суббота, начался с обещания большей жары. Воздух был душным от этого. Вскоре после половины девятого грузовик из Бэттери привез нам сухие пайки и большой бак с водой. Нам удалось побриться, но не было воды для умывания. Вода - это то, что в Англии принято считать само собой разумеющимся. Есть что-то очень неприятное в том, что его так мало, что ты не можешь помыться. Я могу вспомнить несколько вещей, столь разрушающих моральный дух’

Две тревоги заняли большую часть утра. Марион не появилась, и после обеда я побрел на площадь в надежде увидеть знакомого офицера полиции, у которого я мог бы узнать, что с ней случилось. Из-за рейда мое заключение на объекте казалось таким незначительным, что я знал, что Лэнгдон не будет возражать.

Но мне не повезло. Я не видел знакомых мне ВВС. Казалось, что в лагере полно рабочих, разбирающих обломки и складывающих щебень в грузовики. Я не мог отделаться от мысли, что если каждая станция привлекала гражданскую рабочую силу для устранения беспорядка после налета, то там должно быть полно сторонников пятой колонны. Это было так просто. И я вернулся на свой сайт, чувствуя себя очень неловко.

И затем произошло то, что основательно напугало меня. Возможно, это был просто несчастный случай. Это случалось и раньше на дроме. Но то, что это должно было произойти так, что это чуть не привело к моей смерти, казалось значительным.

Я как раз проезжал первую точку рассредоточения, примерно в двухстах ярдах от места. В нем были ураганы. Я помню, что заметил это, потому что у одного из них был сильно задран хвост. Я только что достал сигарету из портсигара и внезапно остановился, чтобы прикурить.

И как только я это сделал, раздался грохот пулеметной очереди, и поток трассирующих пуль пронесся мимо меня. Они были так близко, что я уверен, что если бы я протянул руку, она была бы отстрелена.

Шум прекратился так же внезапно, как и начался, и я обнаружил, что ошеломленно смотрю в никуда. Я пришел в себя, когда спичка обожгла мне пальцы. Я отбросил его и быстро посмотрел на точку рассредоточения. Все было так, как и было. Были два "Харрикейна", кончик ккончику крыла, и воздух мерцал от жара, исходящего от асфальта. Ничего не двигалось.

И все же этот поток трассирующих пуль исходил из точки рассеивания. И внезапно меня прошиб холодный пот, когда я понял, что если бы я резко не остановился, чтобы зажечь ту сигарету, я бы лежал на проезжей части, изрешеченный пулями.

Тогда у меня было сильное желание убежать. В любой момент грохот оружия мог начаться снова, и на этот раз я был неподвижной мишенью. Неохотно я заставил себя дойти до точки рассредоточения. Там никого не было. Ни в одном из самолетов никого не было. Я был озадачен. Оружие обычно не срабатывает само по себе, каким бы горячим оно ни было.

У выхода в задней части точки рассредоточения внезапно появился A.C.2. Он тупо тер глаза. ‘Мне показалось, я слышал шум", - сказал он неопределенно.

Я рассказал им, что произошло. ‘Вы должны сообщить об этом", - заметил он и осторожно осмотрел передний край крыльев ближайшей машины. ‘Вот мы и на месте", - сказал он и показал мне почерневший иллюминатор одного из орудий. ‘Хотя не могу понять, что заставило его сработать. В данный момент здесь никого нет, кроме меня, и все это было оставлено в сейфе.’

Я так и не узнал, что заставило этот пистолет выстрелить. Но у меня не было сомнений в том, что это было преднамеренно и что это должно было убить меня.

К тому времени, как я вернулся на сайт, я чувствовал себя очень потрясенным. ‘Что с тобой?" - спросил Четвуд. ‘Видели привидение?’

‘Нет. Почему?’ Я спросил.

‘Кор, скажи ему кто-нибудь", - сказал Микки.

‘Ты белый как полотно", - сказал Кан.

Я рассказал им, что произошло. ‘Ты должен сообщить об этом, приятель", - сказал Микки. ‘Это всего лишь чертова беспечность. То же самое случилось с парнем по имени Теннисон в мае. Только что разминулись с ним.’

‘Привет", - сказал Худ. ‘Джонс снова с нами’. Тем утром Микки вернулся на свой пост у орудия, но он был молчаливым и угрюмым, что было определенно не в его характере.

‘Я не хочу вульгарностей ни от тебя, ни от кого-либо еще", - сказал Микки. Он ненавидел, когда его называли по фамилии.

‘Вульгарности!’ - хриплым хихиканьем повторил его верный приспешник Фуллер, и все засмеялись.

Занять пост!’

Мы выскочили из хижины как раз в тот момент, когда эскадрилья "Тайгер", которая набирала обороты последние пять минут, покинула свои точки рассредоточения и направилась к взлетно-посадочной полосе!

В тот раз мы были на прицеле почти два часа, и хотя мы видели собачью драку в направлении Мейдстоуна, нам ничего не угрожало. Эскадрилья "Ласточкин хвост" последовала за эскадрильей "Тигр" в воздух, и я мельком увидел Джона Найтингейла, когда он пронесся мимо на своей маленькой зеленой спортивной машине. Я с тревогой подумал, не забыл ли он посмотреть об этих картах. Это был третий раз, когда он просыпался сегодня. Казалось маловероятным, что он мог бы найти время или силы для составления карт для кажущихся сумасшедшими стрелков.

Но это беспокоило меня недолго, потому что страх вернулся, вытеснив все остальные мысли из моей головы. Предварительное предупреждение о воздушном налете тогда не было дано. Трое рабочих были заняты ремонтом телефонной линии между нашей шахтой и пунктом рассредоточения к северу от нас. Через некоторое время я осознал тот факт, что один из них, маленький человечек с резкими чертами лица в очках в стальной оправе, постоянно прерывал свою работу, чтобы посмотреть на нас. Сначала я просто удивлялся, почему мы показались ему такими интересными. И затем я обнаружил, что наблюдаю за ними, ожидая, когда он поднимет глаза. Однажды мне показалось, что наши глаза встретились, хотя на таком расстоянии я не мог сказать наверняка. Но после этого он больше не смотрел в нашу сторону. Казалось, он сознательно избегал этого, и именно тогда я начал чувствовать себя неловко.

Я пытался возразить, что мои нервы были расшатаны всем, что произошло за последние несколько дней, и что я остро нуждался во сне. Но это было бесполезно. Я не мог избавиться от этого чувства неловкости, которое было так похоже на чувство, которое я испытал на страже предыдущей ночью, когда я вздрогнул от всех обычных звуков, которые я никогда раньше не осознавал. Я слишком отчетливо помнил резкий рывок своей шеи, когда пуля попала в заднюю часть моей жестяной шляпы, и поток трассирующих пуль, который пронесся мимо меня всего час назад.

Когда на "Танной", которая теперь снова в полном рабочем состоянии, прозвучало предварительное предупреждение, трое мужчин отложили свои инструменты и поспешили по асфальту мимо нашей ямы к укрытиям на станции. Я внимательно наблюдал за мужчиной, когда он проходил мимо нас. У него были слишком близко посаженные светлые глаза над тонким носом, и мне показалось, что в нем было что-то скрытное. Он ни разу не взглянул в нашу сторону. У него была плавная походка вприпрыжку, и он не разговаривал ни с одним из своих товарищей.

Я пыталась забыть о нем. И на какое-то время я преуспел, наблюдая за собачьей схваткой высоко в голубой чаше небес к юго-востоку от нас.

И затем внезапно я заметил его, стоящего у точки рассредоточения между нами и лагерем — той, из-за которой меня чуть не убили. Я не знаю почему, но мое сердце подпрыгнуло, когда я увидела его, стоящего там. Он смотрел в нашу сторону. Кажется удивительным, что я узнал его на таком расстоянии. Но я сделал. Я подтвердил его личность, позаимствовав очки Лэнгдона, якобы для того, чтобы посмотреть на воображаемый самолет.

Я так и не выяснил, был ли он пятой колонной. Я больше никогда его не видел. Но независимо от того, наблюдал он за мной или нет, он определенно напугал меня. И когда я поднял глаза и обнаружил, что он больше не стоит у точки рассредоточения — фактически, его нигде не было видно — мое чувство беспокойства усилилось. Я поймал себя на том, что украдкой наблюдаю за всеми выгодными точками, с которых можно было бы выстрелить в яму. Неприятное чувство - ожидать удара

пуля, которая может прилететь откуда угодно в любой момент. Мне было холодно, несмотря на яркий свет, а ладони были мокрыми от пота, вызванного страхом.

Тревога казалась бесконечной. Мы наблюдали, как самолет за самолетом заходил на посадку, нетерпеливо разглядывая их через бинокли, чтобы убедиться, что брезентовые покрытия их орудийных портов были отстреляны — верный признак того, что они были в действии.

Офицер-пилот, которого знал Лэнгдон, подошел и поболтал с нами несколько минут. Он участвовал в собачьем бою над Мейдстоуном и сбил два Me. 109. Он был в эскадрилье "Махаонтейл" и рассказал нам, что видел, как Найтингейл выпрыгнул после того, как его машина, которая была в огне, врезалась в немецкий истребитель. Но больше всего меня расстроила новость о том, что целью был аэродром Крейтон, и что утром были атакованы еще две станции истребителей. Все это, казалось, так легко вписывалось в немецкий план, как я и предполагал.

Именно тогда я понял, что мне нужно убираться из Торби.! пытался обмануть себя, что пришел к такому выводу, потому что было атаковано больше баз истребителей, и я был единственным человеком, который осознал значение этих рейдов. Но все время я знал, что это потому, что я боялся. Интересно, сколько людей действительно боялись в своей жизни. Ощущение ужасное. Мне было холодно, ветеринар, с меня лил пот. У меня подкашивались колени, и я не осмеливался никому смотреть в лицо из страха, что они увидят то, что, как я знал, было отражено в моих глазах. Я потерял всякую уверенность в себе. Ощущение того, что ты заперт в Торби, было острее, чем когда-либо. Я мог видеть границу из колючей проволоки на полпути вниз по склону между нашей хижиной и деревьями на дне долины. Граница между смертью и безопасностью казалась такой тонкой линией. И все же я знал, что не буду в безопасности, пока не окажусь по другую сторону этого. На мою жизнь было два покушения, и по милости Божьей я все еще был жив. В следующий раз — в третий раз — мне может не так повезти. Я должен был выбраться из Торби. Мне просто нужно было выбраться из этого места. Острота моего страха барабанила фразу в моей голове в такт крови в ушах.

‘Давай, просыпайся!’ Я внезапно очнулся от своей поглощенности и обнаружил, что Бла предлагает мне сигарету.

‘Извините", - сказал я и взял одну.

Он достал свою зажигалку, которую ему подарили на день рождения ранее на этой неделе. Это был тяжелый серебряный, и он все еще гордился тем, что обладал им. Он резко открыл его. Была искра, но ничего не произошло. Он пытался снова и снова, в то время как отделение наблюдало с лукавым весельем. Но он не загорался. Наконец, разозлившись, он воскликнул: ‘Ах ты, антисемитская свинья", - и положил эту штуку в карман.

Это была мелочь, но на мгновение она полностью изменила мое настроение. Я не мог удержаться от смеха над тем, как он это сказал. И после того, как я посмеялся, Торби казался каким-то образом менее враждебным. И когда я снова огляделся, я был на каком-нибудь аэродроме, мирно греющемся на солнце, а не в тюрьме с решетками из колючей проволоки.

Было почти пять, когда нам разрешили остановиться. Как только мы допили чай, я позвал Кана сыграть со мной партию в шахматы. Что угодно, лишь бы занять мой разум. Но я не мог сосредоточиться. Мы играли не более десяти минут, прежде чем он забрал моего ферзя. В приступе раздражения я смел доску и отдал ему игру. ‘Это бесполезно", - сказал я. ‘Я сожалею. Я не могу сосредоточиться.’

Четвуд занял мое место. Я подошел к своей кровати и начал ее застилать. Потеря моей королевы казалась такой символичной. Казалось, что все идет не так. Марион так и не появилась. Найтингейл выбыл из игры — Бог знает, когда он сможет предоставить карты, которые я хотел. И мне пришлось убираться из этого места. Я просто должен был, прежде чем меня убили. Я чувствовала, что вот-вот расплачусь, когда разворачивала свои одеяла. Как мне было выбраться? О главных воротах не могло быть и речи. И повсюду вдоль границ с колючей проволокой стояли охранники, патрулирующие день и ночь. Единственным способом было ночью проскользнуть через проволоку и захватить шанс, что меня не должны увидеть. Но это был большой риск. Почти такой же большой риск, как и остаться. И в лесу внизу были охранники. Автоматически я рассматривал провод под хижиной как лучшее место для прохода. Но я не мог уйти, пока не узнаю, где находится ферма Колд-Харбор и когда план должен был сорваться. ‘Но я должен уйти. Я должен уйти.’ Я внезапно обнаружил, что бормочу это себе под нос снова и снова, мои глаза наполнились слезами из-за усталости и разочарования. Мой разум был неконтролируемым, бессвязным — полным безымянных ужасов , которых не существовало бы, если бы я только мог спокойно обдумать этот вопрос.

‘Хэнсон! Вааф снаружи хочет тебя видеть.’

Я поднял глаза. Фуллер, который исполнял обязанности воздушного часового, стоял в дверях. ‘А?’ - Сказал я глупо, пока мой разум пытался осознать то, что я услышал совершенно ясно.

‘ВВС хотят поговорить с вами. Она там, у ямы.’

Внезапный поток новой энергии пробежал по моему телу. Хорошо, ’ сказал я, бросил одеяло, которое только что подобрал, и вышел на улицу.

Это действительно была Марион. И когда я подошел к ней, я не мог придумать, что сказать, кроме: ‘Вы узнали, когда должен был быть ее день рождения?’

Я с ужасом осознавал тот факт, что говорил очень резко, чтобы скрыть свою нервозность.

‘Да", - сказала она. Возможно, это было мое воображение, но мне показалось, что она бросила на меня довольно озадаченный взгляд. ‘Это должно было быть в воскресенье’.

‘Ты имеешь в виду завтра?’

Она кивнула.

Неизбежность того, чего я ожидал, придала мне уверенности. Я ничего не сказал. "Завтра", конечно, означало "завтра утром". Обездвиживание аэродромов истребителей должно означать высадку с воздуха, и это почти наверняка было бы осуществлено на рассвете. Было так мало времени — меньше двенадцати часов.

‘В чем дело?’ Спросила Марион.

‘Ничего", - сказал я. ‘Просто у меня мало времени, если я должен что-то сделать, и я не знаю, что делать’.

‘Нет, я не это имел в виду. Я знал, что это будет беспокоить тебя. Но ты казался таким странным, когда вышел.’

‘Мне жаль’, - сказал я. Я внезапно испугался потерять своего единственного союзника. Почти незаметно между нами возникла близость, более глубокая, чем просто слова, которые мы говорили друг другу. Казалось, так легко разорвать нить, которая создавала эту близость — она была такой неопределимой, такой легкой. ‘Просто я устал и волнуюсь’.

‘Не лучше ли вам рассказать Уинтону или кому-нибудь из начальства все, что вы знаете?’ - взмолилась она.

‘Да, но что я знаю? Ничего. Я сказал Джону Найтингейлу. Слава Богу, он не смеялся надо мной! Это лучшее, что я могу сделать. Остальное зависит от меня.’

‘Но что ты вообще можешь сделать?’

‘Я не знаю. Мне нужно будет попасть на ферму в Колд-Харбор сегодня вечером.’

‘Но как? Ты не сможешь получить отпуск, не так ли?’

‘Нет. Я просто должен рискнуть и свернуть лагерь.’

‘Но ты не можешь этого сделать’. Тревога в ее голосе вызвала у меня извращенный трепет. ‘Тебя могут подстрелить’.

Я немного дико рассмеялся. “Это не было бы чем-то новым", - заявил я. “У них уже было две попытки застрелить меня.’

‘Барри!’ Ее рука сжала мою руку. ‘Ты не это имел в виду. Ты, конечно, несерьезен.’

Я рассказал ей о пуле, которая попала в заднюю часть моей жестяной шляпы во время вчерашнего рейда, и о вспышке трассирующих пуль, которые пронеслись мимо меня с места рассредоточения тем утром.

‘Но почему вы не скажете своему офицеру?’

‘Потому что я ничего не могу доказать", - сказал я раздраженно.

‘О, если ты хочешь быть упрямой, будь упрямой", - сказала она, ее глаза расширились, а на щеках выступили два красных пятна от гнева.

‘Но разве вы не понимаете, - сказал я, ‘ что в каждом случае это вполне могли быть несчастные случаи?’ Огилви просто подумал бы, что рейд расстроил меня, и меня следует отправить на батарею отдыхать. Это бесполезно. Мне просто нужно попасть на ферму Колд-Харбор сегодня вечером. Это напомнило мне, ’ внезапно добавила я. ‘Джон Найтингейл обещал достать мне карты артиллерийской разведки юго-восточной Англии. Но он не может. Сегодня днем он потерял сознание в собачьей драке. Бог знает, где он. И у меня должны быть эти карты, иначе я не смогу сказать, где находится это проклятое место. У вас есть что-нибудь в оперативном отделе?’

‘Да, но я не могу их забрать’.

‘Нет, но вы могли бы поискать в них. Я знаю, это займет некоторое время, но ...

‘Я, конечно, не буду", - отрезала она. ‘Я ничего не сделаю, чтобы помочь тебе отправиться в эту безумную экспедицию’.

Мои проблемы, казалось, внезапно отступили, когда я посмотрел на ее вызывающее, встревоженное личико. Это очень мило с твоей стороны, Мэрион. Но, пожалуйста, ты должен мне помочь. Это так же опасно, если я останусь здесь. И если бы я не пошел и случилось то, чего я боюсь, ты бы никогда себе этого не простил, я знаю.’

Она колебалась.

‘Пожалуйста", - сказал я. ‘Это единственный шанс’.

‘Но вы не можете быть уверены, что то, что я слышал, как Элейн говорила во сне, имело какое-то глубокое значение’.

‘Да, но как насчет раненого рабочего?’

‘Я могу понять, что вы считаете совпадение, когда они оба говорили о ферме Колд-Харбор, значительным, но день рождения Элейн, вероятно, не имеет никакого отношения к бизнесу’.

‘Сегодня были атакованы еще три дрома истребителей’, - сказал я. ‘В течение последних трех или четырех дней практически у каждой истребительной станции любого размера на юго-востоке Англии была плохая оклейка. Просто так получилось, что дата ее дня рождения приходится примерно на то время, когда, я думаю, они нанесут удар, если вообще собираются. Ваши аргументы - это как раз те аргументы, которые, я знаю, были бы выдвинуты властями, если бы я обратился к ним. Я решил, что нахожусь на правильном пути. Единственный вопрос сейчас в том, поможешь ты мне или нет, Марион?’

Она ничего не сказала, и на мгновение я подумал, что она собирается отказаться.

‘Ну?’ Я спросил ее, и снова я говорил резко, потому что боялся, что потерял ее как союзника.

‘Конечно, я сделаю", - просто сказала она. Но она говорила медленно, как будто что-то обдумывая. Затем внезапно она стала деловой, почти бесцеремонной. ‘Я пойду и посмотрю эти карты прямо сейчас. Я вернусь и расскажу вам о результатах своих трудов как можно скорее.’

‘ Полагаю, вы найдете его где-нибудь в центре кольца, очерченного вокруг дромов бойца, - сказал я, когда она повернулась, чтобы уйти.

‘Я понимаю’, - сказала она.

Я смотрел, как она быстро уходит, думая о том, как странно, что у людей должны быть разные стороны их личности. Я только что впервые увидел Марион в роли эффективной секретарши. Боже мой! Я подумал, и она тоже была бы эффективна. Что за жена для журналиста! Эта мысль была у меня в голове до того, как я осознал это. И внезапно я понял, что она была единственной девушкой для меня. И тогда я мысленно пнул себя, когда понял, что думал только о том, что она могла мне дать, и не подумал о том, что я мог бы дать ей. И что я мог ей дать? ‘Черт возьми!’ Сказал я вслух. А затем вернулся в хижину, когда увидел, что Фуллер смотрит на меня с любопытством.

Следующие несколько часов тянулись ужасно. Я не испугался, слава Небесам! Сейчас мне нужно было сделать что-то конкретное, и в моих мыслях не было места страху. Но по мере того, как медленно тянулся вечер, я испытывал ощущение упадка сил, которое возникает перед важным матчем. Я потратил часть времени на разведку пути отхода. Я знал, что преодолеть колючую проволоку не составит труда. Это был даннерт, этот свернутый провод, который натянут так, что он стоит обручами. Раздвинув два обруча, было довольно легко перешагнуть через него. Я беспокоился о часовых. Я подошел и поболтал с капралом охраны в соседнем дот-боксе. Путем довольно настойчивых, но не слишком очевидных расспросов я выяснил, что на каждые пятьсот ярдов проволоки приходилось примерно по одному часовому. В лесу вдоль долины также было несколько часовых. Но их было очень мало — по одному на каждом конце. Они должны были встречаться в середине один раз в час. Посреди леса проходила тропинка. Это не должно меня беспокоить, но поскольку они были

неизвестный фактор они беспокоили меня намного больше, чем часовые вдоль проволоки.

Марион не появлялась почти до десяти. Тогда я был в режиме ожидания. Я вышел из ямы, чтобы встретиться с ней. ‘Думаю, у меня получилось", - сказала она, когда я подошел к ней. ‘Я нашел двоих. Один убит на маршах Ромни. В этом нет ничего хорошего, не так ли?’

‘Нет", - сказал я. ‘Найтингейл рассказал мне об этом’.

‘Другой находится не совсем в центре юго-восточного района боевых действий, но он недалеко. Это недалеко от Истборн-роуд в Эшдаунском лесу.’

Звучит обнадеживающе, ’ сказал я. ‘Других не было?’

Она покачала головой. ‘Я так не думаю. Я очень методично просмотрел карты Кента и Сассекса. Я не думал, что я что-то пропустил.’

Мне жаль, ’ сказал я. ‘Должно быть, это была ужасная работа’.

‘Нет, это было довольно забавно в некотором смысле — все эти странные названия мест, о которых никто никогда раньше не слышал, и некоторые, которые у кого-то были. Ты знаешь Истборн-роуд, не так ли? Вы едете через Ист-Гринстед и Форест-Роу до Уич-Кросс, где дорога на Льюис разветвляется. Здесь, на Истборн-роуд, держитесь налево, и примерно в полумиле дальше слева есть один или два коттеджа. Еще полмили, и там будет переулок, сворачивающий направо. Возьмите это, разветвляйтесь прямо по тому, что кажется дорогой, и вы приедете на ферму Колд-Харбор.’

‘Великолепно", - сказал я.

‘Когда вы начинаете?’

‘Как только стемнеет — около одиннадцати. Луна теперь взойдет поздно. Мой отряд не выдвигается до часу дня, так что у меня будет два часа, прежде чем они хватятся меня.’

‘Как ты думаешь, ты сможешь выбраться отсюда нормально?’

‘Если мне не повезет, это должно быть легко’.

‘Что ж, тогда удачи", - сказала она и сжала мою руку. ‘Я должен вернуться. Ваши парни уже начинают говорить о нас.’

Она наполовину повернулась, чтобы уйти, когда остановилась. ‘Кстати, Вейл уехал на своей машине сегодня вечером незадолго до восьми. Он не вернется сегодня вечером.’

‘Откуда ты знаешь?’ Я спросил.

‘Один мой знакомый парень из оперативного отдела. сказал мне. Он учится на штурмана. Он увидел, как Вейл садится в свою машину, и спросил его, может ли он прийти и поговорить с ним позже вечером о какой-то проблеме, на которой он застрял. Вейл, по-видимому, хорошо помогает людям. Но он сказал ему, что не может, так как не вернется сегодня вечером.’

Это выглядит обнадеживающим, ’ сказал я.

Она кивнула. ‘Так я и думал. И если ты не вернешься до рассвета, я сам встречусь с Уинтоном.’

‘Благослови вас Господь", - сказал я.

На секунду она заколебалась, и ее глаза встретились с моими. Я часто задаюсь вопросом, пыталась ли она запомнить мои черты из страха, что никогда больше не увидит меня. В тот момент мы были очень близко друг к другу. А затем она быстро повернулась на каблуках и ушла от меня.

Когда я вернулся в яму, меня ждала хорошая взбучка, но она прошла мимо меня. Я думал о других вещах. ‘Вы с Микки - пара", - сказал Четвуд. ‘Вы оба выглядите обеспокоенными и скрытными’.

‘Не говори так чертовски глупо", - яростно сказал Микки.

Ярость его ответа должна была мне что-то сказать. Но этого не произошло. Я был поглощен своими мыслями и едва заметил это. Час "Ноль" был уже очень близок.

Глава девятая

КОЛД-ХАРБОР

В десять нас сменили. Обычно весь отряд сразу ложился спать, чтобы выспаться как можно больше. Но, конечно, Кэн и Четвуд должны были выбрать этот вечер из всех вечеров, чтобы начать дискуссию о сцене, Четвуд говорил о полнокровных качествах актера хэма, а Кан, естественно, поддерживал более утонченную современную школу. Они просидели, споря из-за фонаря до без четверти одиннадцать, пока я лежал в постели и кипел от злости.

Наконец в хижине воцарилась тишина. Я ждал до одиннадцати пятнадцати, чтобы убедиться, что все крепко спят. Помещение было наполнено мягким, свистящим звуком ровного дыхания. Я выскользнула из кровати и надела свою боевую блузу. За исключением этого, я лег спать полностью одетым. Ради тишины и, при необходимости, скорости я надеваю парусиновые туфли. Перед уходом я засунул свой вещмешок и пальто под одеяла, чтобы, когда охранник придет будить своего сменщика, он подумал, что я все еще сплю.

Ни одна из лежащих фигур не пошевелилась, когда я открыл заднюю дверь хижины. Снаружи было темно, за исключением западной части неба, где все еще сохранялся последний дневной свет, вырисовывая силуэт ямы с дулом пистолета и жестяной шляпой часового. Я тихо закрыл дверь хижины и остановился, чтобы прислушаться. Изнутри не доносится ни звука. Я спустился немного вниз по склону к проволоке и там сел, чтобы наблюдать и привыкнуть к свету. Самое близкое, что я когда-либо испытывал к моей нынешней эскападе, было преследование в Шотландии, и я знал достаточно, чтобы не спешить, хотя время поджимало.

Постепенно я мог видеть все больше и больше, пока, наконец, не смог различить тонкие кольца даннерта, растянувшиеся вдоль склона холма, а позади смутно вырисовывались черные громады деревьев у подножия. Но я все еще ждал. Я должен был знать позицию часового.

Наконец-то я услышал его. Он медленно расхаживал вдоль внутреннего края проволоки, и время от времени его штык звенел в винтовочном гнезде. Я подождал, пока он пройдет. Я как раз поднимался на ноги, когда услышал звук позади себя. Это был щелчок. На мгновение я подумал, что это, должно быть, защелка на двери хижины. Но больше не было слышно ни звука, и, наконец, я поднялся на ноги и быстро двинулся к проволоке. И в этот момент завыли сирены. Я колебался, ругаясь. И затем я поспешил дальше, понимая, что их вой заглушит любой слабый шум, который я мог бы произвести, пробираясь через проволоку.

Через секунду я добрался до протоптанной часовыми дорожки внутри колючей проволоки. Я быстро просмотрел его в каждом направлении. Не было никаких признаков часового. Я захватил с собой пару кожаных перчаток, которые были у меня в чемодане, и, надев их на руки, я раздвинул две катушки и шагнул в образовавшуюся щель. Затем я раздвинул дальнюю сторону двух витков и, приподнявшись на цыпочки, просунул правую ногу в этот зазор. Но перенести левую ногу также казалось невозможным. Проволочные зазубрины больно впивались в меня. Я стиснул зубы и поднял левую ногу назад и повернул ее кругом. Я думал, что у меня получилось, но колючка просто зацепила мои парусиновые туфли. Я потерял равновесие и упал головой вперед. Я ударился головой о землю — она была твердой, как бетон, — и почувствовал жгучую боль в левой ноге.

Но когда я, пошатываясь, поднялся на ноги, я обнаружил, что провода нет. Я прислушался. Неподвижный ночной воздух был тих. Казалось, никто не слышал моего падения. Низко пригнувшись и воспользовавшись тем небольшим укрытием, которое было на этом голом склоне, я поспешил вниз, к укрытию в лесу. Оглядываясь назад, я не мог видеть никакого движения. На вершине склона виднелся неясный силуэт хижины и пушки, а справа виднелась основная часть точки рассредоточения.

Я осторожно двинулся вперед, в лес. Здесь было кромешно темно, и мне пришлось пробираться на ощупь, ощупывая деревья и кусты рукой. Каждый ярд продвижения, казалось, занимал целую вечность, но, хотя моим единственным желанием было как можно быстрее пробраться через лес к дороге за ним, я упорно отказывался поддаваться нервам.

Это очень нервирующее ощущение - переходить с открытой местности в лесистое место, когда вы идете в страхе за свою жизнь. В течение десяти дней я жил на голой вершине холма дрома. Я знал все звуки этого открытого участка разрушенной низменности. За это время я ни разу не слышал шелеста дерева в потоке воздуха, беготни белки по легким веткам или движения сухих листьев и сучьев, вызванных ночной жизнью леса. Все это было для меня внове, и каждый звук, поначалу пугающий, нужно было разобрать и понять, прежде чем я осмелился снова двинуться вперед.

Однажды позади себя я услышал хруст ветки, на которую надавило что-то более тяжелое, чем обычно. Один только этот звук удерживал меня на одной ноге, выставленной вперед, целую минуту.

Наконец я выбрался на тропинку, которая проходила через центр леса. Не было слышно ни звука, кроме слабого шевеления ветвей высоко над моей головой. Я пересек десять футов открытой местности без вызова. Это придало мне уверенности, и я быстрее продвигался вперед. Моя неосторожность принесла свою награду, потому что я споткнулся о насыпь земли и только что спас себя от падения в глубокую траншею. За ним было больше колючей проволоки, но это было всего лишь несколько прядей, не даннерт, и их довольно легко преодолеть.

Однако на это ушло время, и когда я проскользнул через последнюю прядь, всего в нескольких ярдах позади меня хрустнула ветка. Звук его показался громким в тишине. Я замер. Мои чувства предупредили меня, что это не был один из обычных лесных звуков. Секунду спустя раздался безошибочный звук чьего-то спотыкания и глухой удар тела, упавшего в траншею, которую я только что пересек. Приглушенное проклятие, и я услышал, как мужчина осторожно поднялся.

На мгновение воцаряется тишина. Затем он начал перебираться через колючую проволоку. Я тихо скользнула за дерево, мое сердце колотилось о ребра. Моей немедленной реакцией было то, что один из охранников шел за мной по пятам. Но разум подсказывал мне, что если бы это был один из охранников, он бы знал расположение траншеи и не упал бы в нее. Более того, я не слышал грохота винтовки, когда он падал. И это пробормотанное проклятие! Конечно, он не произнес бы этого, если бы следил за мной.

Мужчина, кем бы он ни был, был сейчас совсем рядом со мной. Я мог слышать его тяжелое дыхание. Затем звук потерялся в шуме машины, едущей по дороге. Лес вокруг меня внезапно обрел очертания, когда затемненные фары пронеслись всего в нескольких ярдах от того места, где я стоял. Он осветил дерево всего на секунду, прежде чем выровнялся и исчез, но в эту секунду я увидел человека, который направлялся ко мне, и узнал его.

‘Боже милостивый, Микки!’ Я сказал. ‘Какого дьявола ты здесь делаешь?’

Я почувствовал потрясение в своем голосе, когда машина пронеслась дальше, и чернота, более непроницаемая, чем когда-либо, снова опустилась на дерево.

‘Кто это?’ Его голос звучал хрипло и испуганно.

Я колебался. Дорога была близко, гораздо ближе, чем я ожидал. Однажды я мог бы ускользнуть от него, и он никогда бы не узнал, кто это был. ‘Есть там кто-нибудь?’

И поскольку я почувствовал его страх, я сказал: ‘Это Хэнсон’.

‘ Хансон? ’ прошептал он. Кор лумме, ты никогда не пугал меня.’

‘Что, черт возьми, ты делаешь?’ Я спросил.

‘Занимаюсь койкой, так же, как и ты. Хотя я не думал, что ты был настолько напуган.’

‘Боже милостивый!’ Я сказал. ‘Ты хочешь сказать, что дезертируешь?’

‘Кто сказал, что я дезертирую? Я не дезертирую. Передача в вечернее время. Я собираюсь записаться добровольцем в баффы.’

‘Но почему?‘ Спросил я.

Потому что я не собираюсь оставаться на этом чертовом аэродроме, чтобы обеспечивать стрельбу по мишеням для придурков. Это не драка. Это кровавое убийство. Я хочу быть в чем-то, где я могу сражаться с Джерри как следует. Я хочу добраться до них с винтовкой и штыком.’

‘Но если тебя поймают, тебя будут считать дезертиром’.

‘Принят. Ты тоже будешь. Но я не стремлюсь быть пойманным.’

‘Шансы против тебя, Микки", - сказал я. ‘Почему бы не вернуться сейчас, пока у тебя есть шанс’.

‘И снова подвергнуться бомбардировке, не будучи в состоянии ничего сделать, чтобы остановить это. Чертовски маловероятно. Кстати, что насчет тебя?’

‘Хорошо", - сказал я. ‘Я не совсем дезертирую’.

‘Я полагаю, вы подаете в отставку. У тебя хватает наглости говорить мне возвращаться, в то время как сам ты бежишь изо всех сил. За кого ты меня принимаешь? Ты собираешься пойти добровольцем в какое-нибудь другое подразделение?’

‘Нет", - сказал я.

‘Ну, я — видишь? Я хочу сражаться за свою страну. Я не дезертирую. Давай, убираемся отсюда, пока все в порядке.’

Спорить с ним было бесполезно. Время было слишком дорого, и в любой момент нас могли подслушать. Я последовал за ним вниз по пологому склону и через деревянную перекладину на дорогу. ‘Дальше по дороге есть гараж’, - сказал я. ‘Мы отправим машину оттуда’.

Но нам повезло. Мы не прошли и ста ярдов, когда услышали приближающийся к нам автомобиль. ‘Приготовиться к посадке’, - сказал я Микки. И когда тусклый свет фар появился из-за поворота впереди нас, я вышел на середину дороги и просигналил остановиться. Он подъехал с визгом тормозов. Это была вовсе не машина, а грузовик "Бедфорд".

‘Могу я взглянуть на ваше удостоверение личности?’ Спросил я, когда водитель высунулся из окна кабины. Я взглянул на него, а затем посветил фонариком, который принес с собой, ему в лицо. ‘Боюсь, вам придется спуститься, пока мы обыскиваем вашу каюту", - сказал я.

‘Что, черт возьми, случилось?’ - проворчал он.

Он не подавал признаков движения. ‘Давай, смотри в оба!’ Я залаял. ‘У меня нет времени терять всю ночь’.

‘Ладно, приятель, ладно", - пробормотал он, выбираясь из машины. ‘В чем, в любом случае, проблема?’

‘Ищу бедфордский грузовик, набитый Х.Е.", - сказал я ему.

‘Что ж, вам достаточно взглянуть на эту чертову штуковину, чтобы увидеть, что она пуста", - сказал он.

Возможно, водитель выбросил его, ’ объяснил я. Затем, обращаясь к Микки, я сказал: ‘Обыщи другую сторону. Давай, смотри в оба. Парень не хочет тратить впустую всю ночь. Он, наверное, уже поздно вернулся.’

‘Тут вы правы, сэр’, я думаю, он подумал по моему голосу и тому, как я разговаривал с Микки, что я офицер в боевой форме. ‘Не буду в постели до часу дня, а в восемь утра снова должен выйти из строя’.

Я забрался на водительское сиденье и притворился, что что-то ищу с помощью фонарика, в то время как на самом деле я отмечал положение передач и ножного управления. ‘Это очень плохо", - сказал я. В то же время я резко переключил передачи, завел двигатель и с треском выжал сцепление.

Я услышал начало его крика, но потерял его из-за шума двигателя, когда я мчался по передачам. Через секунду, кажется, я пронесся мимо поворота, который вел к главным воротам аэродрома. И менее чем через десять минут я свернул налево, на главную Истборн-роуд, и направлялся в Ист-Гринстед. Удача была к нам благосклонна. Пустой грузовик "Бедфорд" набирает приличную скорость. Луна только что взошла, и добавленный свет позволил мне подтолкнуть ее. На прямых участках мои часы показывали почти шестьдесят.

Менее чем через полчаса после того, как я экспроприировал грузовик, я проехал через Ист-Гринстед и Форест-Роу и взбирался на длинный извилистый холм, ведущий к Эшдаунскому лесу.

Сразу за Косулей на Уич-Кросс я повернул налево и примерно через милю наткнулся на поворот направо, о котором говорила Марион. Я выключил фары. Лунный свет теперь был довольно сильным. ‘Ну, Микки", - сказал я. ‘Здесь я тебя оставляю’.

‘Что это за игра?’ - подозрительно спросил он.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Значит, я недостаточно хорош для тебя?’

‘Не говори глупостей", - сказал я.

‘Ну, тогда в чем идея? У тебя есть убежище, которым ты не хочешь, чтобы я делился — это все, не так ли?’

Я колебался. Казалось, не имело большого значения, сказал я ему правду или нет. ‘У меня вообще нет убежища’, - сказал я. ‘Видите ли, я на самом деле не дезертирую. Через несколько часов я вернусь на аэродром.’

‘Если ты это сделаешь, то тебя ждет теплица и кирпичная стена, говорю тебе, приятель. В любом случае, если ты собираешься возвращаться, какой смысл выбираться?’

‘Потому что мне нужно было попасть на определенную ферму сегодня вечером", - сказал я. ‘Я разыгрываю партию в одиночку против банды сторонников пятой колонны. У них есть план, который позволит немцам захватить наши аэродромы истребителей. Я намерен остановить их.’

Он посмотрел на меня. В слабом свете приборной панели я заметил косой, украдкой брошенный взгляд. ‘Ты не шутишь?’

Я покачал головой. ‘Нет", - сказал я.

‘Уверен?’

‘Клянусь моим сердцем’.

Внезапный блеск появился в его маленьких близко посаженных глазах. ‘Кор лумме!’ - сказал он. ‘Вот и перерыв! Как в книге, которую я читаю, все о гангстерах в Америке. У них будет оружие?’ - спросил он.

‘Возможно’, - сказал я. И я не мог удержаться от ухмылки, хотя чувствовал тошноту внутри, потому что было так близко к нулевому часу.

‘ Кор лумме! ’ повторил он. ‘Вот так мне нравится драться ‘ — и к "и". Я бы никогда не хотел дать Джерри носком под зад — только один, и я был бы в восторге. Давай же! Давайте доберемся до них.’

Я взглянул на него. Это было невероятно. Трус перед лицом бомб, но именно этот дух заставил британских томми бесстрашно идти с винтовкой и штыком против врага, вооруженного легкой автоматикой. Я снова заколебался. Он выглядел так, как будто мог быть полезен в драке — маленький и крепкий, вероятно, грязный боец. У меня не было иллюзий относительно моих собственных способностей в бою. Он может быть очень полезен.

‘Хорошо", - сказал я и снова включил передачу.

‘Но там может не быть никакой драки и никакой банды нацистов. Возможно, я ошибаюсь.’

Я быстро переключился на максимальную скорость и не выключал двигатель, так что мы почти не шумели, когда ехали по этой плоской открытой пустоши. Дорога была не более чем неровной гравийной дорожкой. И в тусклом лунном свете местность впереди и по обе стороны выглядела пустынной. Деревьев не было, и единственным спасением от нескончаемого вереска был искривленный скелет кустов дрока, черных и безцветных после недавнего пожара. Мое беспокойство росло вместе с моим окружением.

‘Кор, альф не должен казаться жутким’, - пробормотал Микки, озвучивая мои собственные мысли. Я не мог не вспомнить, как Чайлд Роланд попал в Темную башню. Был очень легкий туман, и от места пахло запустением. Когда я в последний раз видел Эшдаунский лес, он был залит солнечным светом и казался теплым и дружелюбным, с осенними оттенками, переливающимися в вереске. Я ехал на машине в Истборн, чтобы провести уик-энд с друзьями. Теперь это больше не было дружелюбием, и я подумал о древних бриттах, которые сражались и погибли здесь в своей безнадежной попытке остановить волну наступающих легионов Цезаря. Кажется, что во многих наиболее пустынных частях Британии хранится призрачная память об этой трагической расе.

Трасса раздвоилась. Очевидно, я был на правильном пути. Я повернул направо. Теперь дорога определенно была не более чем колеей для телег, поросшей травой посередине и полной выбоин. В конце должна быть ферма Колд-Харбор.

Я миновал еще более узкую дорожку, ведущую вправо. Затем из бледного тумана на меня, казалось, выпрыгнули кусты дрока. Я затормозил и свернул грузовик с трассы. Я чувствовал, что пришло время провести своего рода разведку. Я остановился так, чтобы грузовик находился как можно дальше от трассы, и выбрался наружу.

Микки последовал за ним. ‘Куда мы теперь идем?’ - спросил он хриплым шепотом.

‘Вверх по этой дороге", - сказал я. ‘Это должно привести нас к месту под названием ферма Колд-Харбор’.

‘Кор, побей меня камнями, назови имя!’

Мы продолжали путь в тишине, две тени, крадущиеся в бледном эфирном свете, наши парусиновые туфли не издавали ни звука на обожженной поверхности дорожки. Примерно через четверть мили мы прошли через ворота. Она была открыта, и ее гниющие балки пьяно свисали с изъеденных ржавчиной петель. На нем было грубо нарисовано название — ферма Колд-Харбор.

Трасса повернула влево, и чуть дальше мы впервые увидели ферму Колд-Харбор - низкое, беспорядочное здание с нагромождением пристроек и большим сараем в дальнем конце.

‘Жутковато, не так ли?" - прошептал Микки. Это было одно из тех зданий, которые даже на первый взгляд выглядят обветшалыми — неопрятное место с фронтонами. По-прежнему не было никаких признаков дерева, только чахлые кусты дрока. Пренебрежение позволило им проникнуть в самую дверь.

Теперь мы двигались крадучись, сойдя с тропинки и пересекая то, что, казалось, когда-то было садом, поскольку среди удушающей поросли вереска и дрока виднелись остатки рододендронов и даже роз. Мы обошли здание с фланга и вышли на то, что когда-то было гравийной террасой. Остроконечное крыло дома выглядело темным и заброшенным. Черепица на крыше была зеленой от мха и местами сломана, а деревянные конструкции фронтонов и окон гнили. Во влажном воздухе было мертвенно тихо. Мы подкрались к передней части. Это было длинное здание, и, должно быть, когда-то им владела довольно зажиточная семья. Размашистые очертания подъездной дороги все еще были видны среди хаоса наступающей пустоши. Я пристально посмотрел вдоль всей длины разрушающегося здания. Ни в одном из окон не было видно ни проблеска света. Ни один звук не нарушал тишины ночи. Айви вцепилась мертвой хваткой повсюду. Не потревоженный, он поднялся даже до крыши.

Мое сердце упало, когда я посмотрела на это место. Я просто не мог представить, чтобы Вейл сделал это своей штаб-квартирой. Лондон казался ему гораздо более вероятным местом для встречи с другими агентами. Здесь, в этом богом забытом месте, каждый посетитель был бы обязательно замечен и прокомментирован любыми местными жителями, которые все еще существовали по соседству.

В любом случае, дом, будучи довольно большим, сам по себе стал бы предметом для сплетен.

Я подошел к входной двери. Это была явно не оригинальная дверь, поскольку она была дешевой, с латунной ручкой. Коричневая краска была потрескавшейся и отслаивающейся. Я попробовал, и, к моему удивлению, она поддалась моему давлению, слегка скрипнув, когда я толкнул ее, открывая.

Мы вошли, и я закрыл ее за собой. В темноте дома все было тихо. Нет, не совсем. Слабо доносилось тиканье часов. Это звучало как-то по-домашнему, предполагая, что место было обитаемым. Я включил свой фонарик. Мы были в большом зале с низким потолком. Перед нами был пролет узкой лестницы, покрытой потертым ковром. Сам холл был помечен тут и там потрепанным ковром. Там был прекрасный старый обеденный стол со стульями с прямыми спинками. Остальная мебель была викторианской. Место выглядело грязным и запущенным. Огромный открытый камин был завален обвалившейся штукатуркой, а потолок, между тяжелыми дубовыми балками которого виднелись полосы, почернел и местами осыпался так, что были видны планки.

Я открыл дверь, чтобы. наши ушли, и я посветил фонариком вокруг. Это была большая комната с викторианской мебелью самого уродливого и неудобного вида, стены были увешаны фотографиями и текстами, а каждая плоская поверхность представляла собой беспорядочное нагромождение безделушек. Французские окна вели на террасу, по которой мы только что подошли к дому. Тяжелые плюшевые шторы не были задернуты. Затемнения не было, и несколько стекол отсутствовали. Воздух казался влажным и затхлым. В комнате явно не жили.

‘Напоминает мне одну из тех разбитых палаток на ярмарке", - прошептал Микки. ‘Я не мог ‘альф что-нибудь сделать со всеми этими маленькими кусочками фарфора с парой мячей для крикета’.

Я закрыл дверь, и мы пересекли коридор к двери в дальнем конце. Это привело к меньшей и более уютной комнате. Викторианская мебель была дополнена аксессуарами от Drag, а в дальнем углу довольно изящные напольные часы безучастно тикали, латунный маятник качался взад-вперед по стеклянному иллюминатору в их корпусе. Было двенадцать пятнадцать. В каминной решетке были остатки недавнего пожара.

Вернувшись в холл, я попробовал открыть единственную дверь, через которую мы еще не заглядывали. Это было слева от очага и вело в холодный коридор с кирпичным полом. Я спустился по нему с ужасным чувством депрессии. Либо не было никакого совпадения в том, что Элейн Стюарт и раненый рабочий говорили о ферме Колд-Харбор, находясь без сознания, либо я выбрал не ту. Я внезапно почувствовал жар и хаотичность от беспокойства. Если бы я выбрал не тот, и что-то действительно случилось этим утром, это было бы ужасно. Оглядываясь назад, мои усилия победить Вейла казались такими жалкими и бессистемно организованными — слишком бессистемно организованными.

Я остановился перед дверью. Микки последовал за мной, врезался в меня. Я предполагаю, что он, должно быть, выставил руку, чтобы сохранить равновесие, потому что краем глаза я заметила, как падает что-то белое, и тишину в доме разорвал звук, который показался мне самым ужасающим грохотом. Я направил луч своего фонарика вниз. На полу из красного кирпича лежали разбитые остатки белого овощного блюда, украшенного синими цветами. Мы стояли неподвижно, прислушиваясь. Ни один звук не нарушал тишины в доме, кроме мягкого тиканья часов в маленькой комнате. В тишине он показался оглушительно громким. Если в доме кто-то был, это наверняка должно было их разбудить.

Я открыл дверь, и мы прошли в типичную кухню фермерского дома, большую и беспорядочную, с кухонными принадлежностями, котельной и туалетом. Не было никаких признаков грязной посуды. Мы прошли в судомойню. За ним находилось то, что когда-то было молочной. Большая часть побелки осыпалась со стен, но в углу все еще стояла старая маслобойка. Я не знаю, почему я продолжил свои поиски в доме до кухни. Я понятия не имел, что я искал. Я включился автоматически. Но я знал, что ничего не найду. Мебель, поломка — все было в сохранности. Это не был центр организации пятой колонны. Меня затошнило от беспокойства. Было ошибкой покинуть дром. Я подставил себя под обвинение в дезертирстве и ничего этим не добился. В тот момент я забыл, что в страхе за свою жизнь отправился в ‘дром.

Мы только что вернулись на кухню, когда в открытом дверном проеме, ведущем в коридор, появился бледный свет. Я выключил свой фонарик. Свет становился все ярче. Послышался шаркающий звук по кирпичному полу коридора. Я услышал, как Микки резко вдохнул рядом со мной. Я стоял там, очарованный светом, который высвечивал дверную раму и отбрасывал темные тени на каждый кусочек облупившейся штукатурки. Я не делал попыток спрятаться.

Внезапно в поле зрения появилась оплывающая свеча. И костлявая рука, которая держала его, слегка дрожала. А затем появилось видение, которое, казалось, вышло прямо из Диккенса. Это был пожилой джентльмен, одетый в ночную рубашку, поверх которой был накинут выцветший халат. На нем был красный шерстяной ночной колпак, а в руке он держал кочергу. Моим первым порывом было рассмеяться. Это действительно было невероятное зрелище. Но, несмотря на его костюм, в нем было определенное достоинство. При виде нас он остановился и уставился на нас сквозь очки в стальной оправе. ‘Солдаты, да?’ - сказал он.

Я кивнул. Я внезапно почувствовал себя самым ужасным дураком. Гораздо большая дура, чем когда Вейл застукал меня в своих комнатах. ‘Я–я сожалею", - сказал я. ‘Мы думали, что в доме никого нет. Мы возвращались домой автостопом и заблудились, пытаясь срезать путь к Истборн-роуд. Мы подумали, что могли бы найти убежище на ночь. Входная дверь была открыта, ’ неубедительно закончила я.

‘Ту-ту", - сказал он и потеребил свои обвисшие седые усы. ‘Не говори, что я снова забыл запереть дверь. Я становлюсь очень забывчивым. И дом немного нуждается в ремонте. Вы говорите, вам нужно укрытие на ночь?’

Я кивнул. Я не мог придумать, что сказать.

‘Ну, что ж, я полагаю, это можно было бы устроить. Боюсь, это будет не очень удобно. В последнее время я немного затворник — по крайней мере, так думают соседи. Дай-ка я посмотрю. Рядом с моей комнатой есть комната. Там есть двуспальная кровать, и я думаю, мы могли бы найти вам несколько одеял. Надеюсь, вы тихие ребята?’ Он пристально посмотрел на нас. ‘Сейчас я сплю очень чутко. Продвигаемся, ты знаешь.’

‘В самом деле, сэр, ’ сказал я, ‘ это ужасно любезно с вашей стороны. Но мы и не думали беспокоить вас.’

Его глаза перестали моргать и посмотрели прямо в мои. Я помню, у них были очень голубые глаза. ‘Ты сказал, что хочешь укрыться на ночь, не так ли?’

‘ Да, сэр, но мы...

‘Ну, тогда, ’ прервал он меня, ‘ не хавай, чувак. Это меньшее, что мы можем сделать для наших доблестных парней. Я полагаю, теперь ты захочешь чего-нибудь поесть. Я вижу, ты правильно нашел дорогу на кухню.’ Он усмехнулся, направляясь к кладовке.

Это была невозможная ситуация. Я посмотрел на Микки. ‘Мы остаемся?’ Я спросил.

‘Конечно, мы остаемся", - прошептал он.

Ничего другого не оставалось. У меня не хватило духу бросить дорогого старину. Кроме того, в этом не было никакого смысла. Мы могли бы с таким же успехом спать здесь, как и в любом другом месте. Если что-то должно было случиться тем утром, я ничего не мог с этим поделать сейчас. Это была не та ферма в Колд-Харборе. Это все, что от него требовалось. Вероятно, никогда не было правильного. Боже, какой дурак!

Старина хлопотал над нами, как мать. У нас была холодная ветчина — одному богу известно, где он достал эту ветчину, потому что она была большая, — и хлеб с маслом, и молоко для питья. Только почувствовав запах ветчины, я понял, что очень голоден. Мне понравилась эта еда. Он говорил в основном об англо-бурской войне. А потом он повел нас наверх, в комнату под одним из фронтонов. Он дал нам одеяла и зажег для нас свечу. ‘Спокойной ночи", - сказал он, покачивая перед нами своей забавной маленькой красной шапочкой. ‘Надеюсь, ты хорошо выспался’. Он закрыл за нами дверь, и секунду спустя ключ заскрежетал в замке.

Должен сказать, это меня немного напугало. Моей первой реакцией было бросить взгляд на окно. Очевидно, когда-то эта комната была детской, потому что поперек нее были маленькие железные прутья. Моим инстинктом было постучать в дверь и потребовать, чтобы ее открыли. Но когда я посмотрел на Микки, а затем на себя в зеркале с черной отметиной над каминной полкой, я не мог полностью винить его. Мы выглядели довольно сомнительной парой, с темными кругами бессонницы под глазами и в рваной, грязной одежде.

Микки, который, как обычно, приготовил очень плотный ужин, бросился на кровать прямо как был. Старина немного прав, не так ли? ’ сказал он. Удовлетворенное ворчание, и он закрыл глаза, не заботясь об одеялах. Еда и сон были единственными развлечениями Микки в армии. Ничего не оставалось, как последовать его примеру. Я сняла свою боевую блузу и ботинки и легла рядом с ним, натянув на себя одеяло.

Но сон пришел нелегко. Я беспокоился о том, что может случиться. И я тоже беспокоился о том, как будет расценена моя выходка. Поверит ли Огилви моим объяснениям, когда я снова явлюсь на службу, или я окажусь под строгим арестом за дезертирство?

Полагаю, я, должно быть, задремал, но не помню, как проснулся. Я просто внезапно обнаружил, что нахожусь в состоянии полного сознания, и почувствовал, что, должно быть, бодрствовал все это время. Затем я понял, что мой разум был настороже, но не сосредоточен на проблемах, которые беспокоили меня. На мгновение я не понял, почему это было. Затем я услышал это. Слабо донесся звук того, что я сначала принял за скрежет автомобиля внизу. Я как раз поворачивался, чтобы снова заснуть, думая, что это, должно быть, на главной дороге, когда вспомнил, что дорога была на некотором расстоянии — слишком далеко, чтобы звук мог распространяться, если только его не приносил ветер, и ночь была тихой. Более того, не было никаких причин для того, чтобы автомобиль ехал по этой дороге в боттом.

Звук постепенно приближался. Внезапно я понял, что это была вовсе не машина. Это было намного тяжелее. И это было намного ближе, чем дорога. Я вскочил с кровати и подошел к окну. Луна была уже высоко, и, хотя все еще был легкий туман, я мог видеть, как что-то движется за кустами дрока примерно в пятистах ярдах от нас. Когда он выехал на открытое место, я увидел, что это был грузовик. Другой последовал сразу за ним, а затем третий. Я наблюдал, как они исчезали, растворяясь в тумане. Звук их двигателей постепенно стихал. Я ждал и, наконец, был вознагражден видом проблеска света на главной дороге. Последовали два других сигнала. Они двигались на юг.

Я взглянул на свои наручные часы. Это было сразу после часа. До первых лучей рассвета осталось три часа. Я колебался. Возможно, это были армейские грузовики. Но я вспомнил, что раненый рабочий говорил о поездке в Колд-Харбор. То, что я искал, возможно, находится не на самой ферме. Ферма может быть вполне безобидной, и все же что—то - например, склад оружия — может быть расположено поблизости и для удобства называться Колд-Харбор.

Но я все еще колебался. Я потерял всякую уверенность в собственных суждениях. Я боялся выставить себя еще большим дураком, чем, как я боялся, я уже сделал. И пока я стоял там, пытаясь разобраться, снова раздался тот слабый звук двигателей, скрежещущих на пониженной передаче. Я наблюдал за зарослями дрока, за которыми я впервые увидел три грузовика. На этот раз их было четверо. Я подождал, пока не увидел их огни на главной дороге. Они тоже повернули на юг.

Я резко отвернулся от окна, внезапно приняв решение.

‘Микки!’ Тихо позвала я, тряся его за плечо. ‘Микки! Просыпайтесь!’

‘Э-э?’ Он перевернулся и сонно моргнул, глядя на меня. ‘Была ли материя?’

‘Мы должны выбираться отсюда", - сказал я ему.

‘Я не понимаю почему. Нам очень удобно, не так ли?’

‘Да, но происходит что-то странное’.

‘Ты просто скажи мне, когда смеяться, - пробормотал он, ‘ и я буду смеяться’.

‘Не будь дураком", - сказал я и сильно встряхнул его.

‘Орл прав, орл прав", - проворчал он и слез с кровати. ‘В чем проблема?’

Я рассказал ему, что я видел. ‘Я хочу попытаться выяснить, откуда прибывают грузовики и что они везут. И у нас не так много времени, ’ добавил я. Я уже натянул свою боевую форму и надевал ботинки.

‘Вероятно, бедная гребаная пехота проводит ночные операции", - сказал он бесполезно. Он все еще был в полусне.

Я подошел к окну. Это было падение примерно с двадцати футов, и это не было мягкой посадкой. Тем не менее, плющ выглядел довольно крепким. Единственной трудностью были решетки. Они были намного прочнее, чем большинство оконных решеток в детской. Более того, когда я присмотрелся к ним повнимательнее, я обнаружил, что они были не того типа, которые ввинчиваются в оконную раму, а были зацементированы в глубокие гнезда.

Я более внимательно осмотрел цемент, соскребая слой краски складным ножом. Она не была новой, но я был уверен, что она была намного новее, чем оконная рама, в которую она была установлена.

Именно тогда пелена внезапно спала с моих глаз. Этих решеток здесь не было, потому что комната когда-то была детской. И дверь не была заперта только потому, что мы выглядели довольно отчаянными персонажами. Старик был фальшивкой.

Я изо всех сил дернул за решетку. Они не двигались. Микки пришел и оценил мои усилия. ‘Ты никогда не ослабишь их, приятель", - сказал он. ‘Лучше попробуй открыть дверь’.

‘Это заперто", - сказал я, когда мы подошли к нему.

‘Ну, это можно разблокировать, не так ли?’

‘Да, ’ сказал я, пораженный его тупостью, - но ключ, оказывается, находится с другой стороны’.

‘Дай мне свой складной нож. Я выпорол своего однажды ночью, когда был под кайфом.’

Я отцепил нож от своего шнурка. Он открыл шип и вставил его в замок. Несколько минут спустя я услышал, как с другой стороны двери упал ключ.

‘Это легко, если у тебя есть правильный инструмент", - пробормотал Микки, осторожно поворачивая шип в замке. Эта штука слишком толстая на "половину’.

Я ничего не мог сделать, чтобы помочь. Я стояла рядом и ждала, охваченная лихорадочным беспокойством из-за страха, что он не сможет этого сделать. Но наконец раздался щелчок, и он выпрямился.

‘Кор Лумме, ’ сказал он, ‘ я не потерял хватку‘, не так ли? Пригодится, когда меня демобилизуют, не так ли?’ - и он подмигнул мне.

‘Великолепно!‘ Сказал я. ‘Пошли’.

Я тихо повернул ручку двери и открыл ее. Коридор снаружи был темным после нашей комнаты, которая была залита лунным светом. Я высунул голову из двери и посмотрел вверх и вниз. Там, казалось, никого не было. Я посветил фонариком. Коридор был пуст. Когда я вышел на улицу, в дальнем конце лестницы послышался слабый звук. Я остановился как вкопанный, балансируя на одной ноге. В доме было мертвенно тихо. Ничто не шевелилось. И едва слышно донеслось тиканье дедушкиных часов.

Это могла быть мышь или даже крыса — место, вероятно, было заражено и тем, и другим. Я снова двинулся вперед. Микки закрыл за нами дверь нашей комнаты. Мы поднялись по лестнице, и дом по-прежнему хранил о нас молчание.

Но по мере того, как мы спускались, я начал находить эту тишину гнетущей. У меня было неприятное чувство паники — желание выбежать из этого места, прежде чем эти безмолвные стены сомкнутся вокруг нас навсегда. Это был один из тех домов, в которых есть атмосфера. Я не заметил этого, когда впервые вошел в него, разгоряченный ощущением приключения. Но теперь, когда я знал, что это место враждебно, я испугался атмосферы, атмосферы скрытого насилия, из-за которой его викторианский наряд казался не более чем самодовольным лоском.

Но мы открыли входную дверь, не нарушив этой тишины. Я отодвинул засовы и снял цепь. Замок, как ни странно, был хорошо смазан, и ключ повернулся почти без звука. Я открыла ее, и лунный свет залил зал огромной полосой, освещая трапезный стол и огромный камин призрачной бледностью. Я была благодарна, когда Микки закрыл за нами дверь.

Мы двинулись вдоль дома налево и вышли на открытую местность в тени сарая. Как только мы оказались в вереске, я перешел на рысь. Я мог видеть только заросли дрока, за которыми проехали грузовики. Нам потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до него, и примерно в ста ярдах дальше мы наткнулись на травянистую дорожку, наполовину заросшую вереском. Хотя земля была твердой, можно было разглядеть следы грузовиков, слабо обозначенные там, где колеса примяли вереск и траву. Это было похоже на тропинку, которая ответвлялась от фермерской трассы в Колд-Харбор.

Мы отправились вниз по ней в направлении, откуда приехали грузовики. Мы не успели далеко отъехать, как нам пришлось уйти в укрытие, чтобы пропустить еще три грузовика. ‘Вот, в чем идея?’ Потребовал Микки, когда мы выбрались из вереска и вернулись на трассу. ‘Это были грузовики королевских ВВС’.

‘Это то, что мы должны выяснить", - сказал я.

Теперь я был совершенно убежден, что я на что-то напал. Очевидно, что если Вейл хотел доставить что-то, например, оружие или взрывчатку, с помощью которых можно было бы помочь высадке десанта, на аэродромы наших истребителей, он должен был использовать грузовики королевских ВВС и людей в форме королевских ВВС за рулем. При условии, что у них были необходимые пропуска, они были бы допущены на аэродромы. Не будет задаваться никаких вопросов, и грузовики не будут досматриваться.

Почти бессознательно я увеличил темп, пока, наконец, трасса не забрала вправо и не нырнула в большую гравийную яму. Мы сошли с тропы здесь и, низко пригнувшись, двинулись дальше вправо, придерживаясь ровной местности, пока, наконец, не вышли на край ямы. Мы продвигались вперед, пока не смогли заглянуть за край.

Микки ахнул, подползая ко мне. В яме под нами было припарковано более тридцати больших грузовиков королевских ВВС. В то время я задавался вопросом, как им удалось получить так много транспортных средств ВВС. Позже я узнал, что в организацию входили мужчины из автотранспортного отдела большинства баз истребителей. Место, казалось, кишело людьми в форме Королевских ВВС. Некоторые были сержантами, но в основном они были простыми летчиками. Я не видел офицеров. Грузовики загружались чем-то похожим на большие баллоны со сжатым воздухом. Они были очень похожи на водородные баллоны, используемые для надувания аэростатов заграждения. Их выводили из ямы на дальней стороне ямы. По обе стороны от входа были большие кучи гравия, что наводит на мысль о том, что тайник был скрыт под кучей этого гравия.

Грузовики, ближайшие ко входу в шахту, по-видимому, были загружены. Водители первых трех стояли группой, болтая, очевидно, ожидая приказа трогаться с места. У многих летчиков, занятых погрузкой в грузовики дальше по линии, были пояса с револьверами в кобурах. У входа в яму, где земля поднималась до уровня окружающей пустоши, стояли вооруженные винтовками охранники, а также несколько человек патрулировали край ямы. Это вызвало у меня некоторое беспокойство, и я продолжал следить за нашим тылом и флангом. Но, похоже, рядом с тем местом, где мы лежали, не было охраны.

Затем из-за одного из грузовиков вышла фигура, которую я знал. Это был Вейл. Я узнал его быструю, целеустремленную походку, несмотря на офицерскую форму, которую он носил. Он направился прямо вдоль вереницы грузовиков к водителям первых трех. Около двадцати человек последовали за ним. Я бы все отдал, чтобы услышать, что он сказал этим людям. Разговор длился не более минуты. Затем он взглянул на часы, и секундой позже они забрались в грузовики, и двигатели ожили. Люди, которые следовали за ним, забрались в кузова грузовиков, примерно по семь в каждый. Шестерни первого заскрежетали, и он выехал из строя по направлению к входу. Двое других последовали за ним. Мгновение спустя они исчезли, и звук их двигателей постепенно затих в тихом ночном воздухе.

Вейл вернулся вдоль вереницы грузовиков. Его походка была легкой и жизнерадостной. В этом шаге были гордость и уверенность. Мне это не понравилось. Он перешел на нашу сторону ямы. Я высунул голову немного дальше вперед, чтобы видеть его прямо под собой. Четверо мужчин стояли там, молча, их руки и ноги беспокойно двигались. Вейл подошел прямо к ним. ‘Есть вопросы?’ - спросил он. Его голос, четкий и повелительный, был едва слышен мне. ‘Хорошо. Время ровно сто сорок шесть. Он ждал ровно минуту, все время глядя на то, что казалось секундомером. Они сверили свои часы с его. Время, по-видимому, было важным фактором. ‘Ты очень бережно ко всему относишься?’ Они кивнули. ‘Убедитесь, что контейнеры с дымом хорошо закрыты. Спорьте, а не стреляйте. И убедитесь, что взлетно-посадочная полоса четко обозначена. Пятьдесят футов - это высота. Все в порядке?’ Они снова кивнули. ‘Тогда тебе лучше начать. Удачи вам’. Они отдали честь. Это был салют военно-воздушных сил, но почему—то это был не совсем английский салют - тело было слишком напряжено, пятки слишком плотно прижаты друг к другу. Они перешли к следующим четырем грузовикам. Люди начали забираться в кузов, снова по семь на каждый грузовик.

‘Не двигаться!’

Приказ раздался у нас за спиной. Мое сердце ушло в пятки, когда я повернула голову. Над нами стояли трое мужчин. Двое были охранниками. Они прикрывали нас своими винтовками. Третий был гражданским, и у него был револьвер. Это был он, кто заговорил. ‘Встать!’ - приказал он.

Мы с трудом поднялись на ноги. ‘Что ты здесь делаешь?" - требовательно спросил он.

‘Просто наблюдаю", - сказал я, задаваясь вопросом, какую позицию занять. ‘Что происходит?’

‘Это не твое дело", - был ответ. ‘Это собственность Королевских ВВС. Мне придется задержать вас, пока мы не установим вашу личность.’

‘Что это — секрет?’ Я спросил.

Он не ответил на мой вопрос. ‘Посмотри, вооружены ли они", - сказал он одному из охранников. ‘Поднимите руки’. Мужчина шагнул вперед и быстро пробежал по нам пальцами. "Безоружен", - доложил он.

‘Все в порядке. Уведите их и проследите, чтобы они не сбежали. Мы разберемся с ними позже.’

‘В чем идея?’ - Потребовал Микки. Мы не будем ничего предпринимать. Если это частная собственность, почему бы вам не обнести ее забором?’

Уведите их, ’ скомандовал мужчина, и двое охранников сомкнулись по обе стороны от нас.

О попытке к бегству не могло быть и речи. Они расстреливали нас прежде, чем мы проходили дюжину ярдов. И ждать шанса, который, вероятно, никогда не представится, было столь же безнадежно, поскольку минуты стали жизненно важными. Грузовики отправлялись, партия за партией, по определенному графику. Теперь я кое-что знал о том, в чем заключался план — задымление, чтобы помешать наземной обороне, когда парашютисты и бронетранспортеры будут высажены на наши самые важные аэродромы. Что-то нужно было сделать, и сделать быстро. ‘Я хочу поговорить с мистером Вейлом", - сказал я. Быстрый удивленный взгляд мужчины не ускользнул от меня. ‘Это важно", - добавил я.

‘Я тебя не понимаю’. Голос мужчины был деревянным. Он ничего не выдавал.

‘Вы прекрасно понимаете", - ответил я.

‘Кто такой мистер Вейл?’

‘Может, ты прекратишь спорить", - сердито сказал я. ‘На случай, если вы не в курсе, вашего офицера зовут Вейл, и он библиотекарь на аэродроме Торби. Теперь, будьте любезны, немедленно отведите меня к нему. Нельзя терять времени.’

‘Зачем вы хотите его видеть?’

‘Это вопрос между ним и мной", - ответил я.

Он колебался. Затем он сказал: ‘Все в порядке’.

Нас провели вдоль края ямы, два охранника с обеих сторон и наш гражданский похититель замыкали шествие. Мы въехали в яму по трассе. Когда мы шли вдоль вереницы грузовиков, люди, стоявшие вокруг, замолчали. В их интересе были признаки нервозности. Я не был удивлен. Это была опасная игра, в которую они играли. Это означало смерть, если их поймают, и смерть была возможной, даже если их план удался.

Вейл обернулся, когда мы подошли к нему. Он наблюдал за погрузкой последних нескольких грузовиков. Он не выказал удивления при виде нас — только гнев. ‘Какого черта ты привел сюда этих людей, Хорек?’

‘Они ушли из дома, как вы и ожидали, сэр", - ответил наш охранник. ‘Я задержал их вон там, на краю ямы’.

‘Да, да. Но какого дьявола вам надоедать мне с ними? Вы знаете приказы. Уберите их!’

‘Есть, сэр. Но этот человек, — он указал на меня, — знал ваше имя и настаивал, что должен вас увидеть. Он сказал, что это важно.’

Вейл резко повернулся ко мне. ‘Ну, в чем дело, Хэнсон?’ - резко спросил он.

Он был раздражен нашим вторжением. Это был его важный момент. Он работал над этим последние шесть лет. Он предусмотрел все - даже для меня. Я мог понять его раздражение.

‘Я подумал, вам может быть интересно узнать, что игра окончена. Власти в Торби знают весь заговор.’ Он был слабым, но это было лучшее, что я мог сделать под влиянием момента.

Поднятие его густых бровей говорило о его неверии. Он тщательно все спланировал, и его уверенность была непоколебимой. Я почувствовал, что начинаю нервничать. ‘Ты пытался убить меня", - продолжил я. ‘Но у вас ничего не получилось’. Затем я внезапно вспомнил. ‘Я все рассказал Уинтону. Сначала он мне не поверил. Но когда я показал ему схему, которую мне подбросили, он был достаточно убежден, чтобы принять меры предосторожности.’

Как только я упомянул эту диаграмму, я увидел внезапное сомнение, отразившееся в его глазах. Он колебался. Затем он рассмеялся. Это был легкий, естественный смех. ‘Это бесполезно, Хэнсон. Если Уинтон действительно принял меры предосторожности, зачем вам утруждать себя предупреждением меня? Зачем тебе вообще нужно было сюда приходить?’ Он взглянул на свои часы. ‘Извините, я на минутку’. Он оставил нас и пошел вдоль очереди, чтобы дать свое благословение следующей группе грузовиков.

Как только они ушли, он вернулся туда, где мы стояли и ждали. Он улыбался, и его глаза, которые на мгновение остановились на мне, были холодными. ‘Что ж, Хэнсон, ’ сказал он, - я думаю, это развязка наших путей. Я иду вперед — я надеюсь — к великой победе, победе, по сравнению с которой даже крах Франции будет выглядеть незначительным. В каком-то смысле это будет моя победа, потому что это мой план, и без истребительных дромов мы не смогли бы вторгнуться в Британию.’

Он сделал паузу, и на мгновение его больше не было с нами. В его глазах был отсутствующий взгляд. Он смотрел на замок победы, который его воображение построило для него. И затем внезапно его глаза вышли из транса и снова ожили. ‘А вы, - сказал он, - продолжайте —’ Он развел руки в необычно иностранном жесте. ‘Мне жаль’, - продолжил он. ‘Я восхищаюсь твоими нервами и умом. Вы увидели то, чего не смогли другие. И когда ты попытался сказать им, они не стали слушать. Жаль, что вы не удовлетворились мирным сном в Колд Харборе, полагая, что ошиблись. Я знал, что Райан обманет тебя. Он милый старик. И так прямо в этой настройке. Он говорил с вами о англо-бурской войне?’

Я кивнул.

‘Я так и думал. Но я полагаю, что он не упомянул тот факт, что он сражался за буров, а не англичан. Когда он позвонил мне, он сказал, что все ваши подозрения относительно этого места рассеялись. Что их оживило? Это были грузовики?’

Я снова кивнул.

‘Да, я этого боялся. Это была причина, по которой я поручил Хорьку присматривать за тобой. ’ Он снова взглянул на часы. ‘Что ж, ’ сказал он, ‘ ваши действия добавили игре определенной изюминки. Я рад, что познакомился с вами. До свидания.’ Он поклонился вполне естественно и вполне серьезно. Затем он обратился к человеку по имени Хорек. ‘Посадите их в грузовик и поезжайте на нем обратно мимо Косули на холм, вниз по Форест-Роу. На первом повороте довольно крутой обрыв; переверните его туда и подожгите. Вы понимаете?’

‘Я понимаю, сэр’.

Тон голоса мужчины был многозначительным. Вейл отвернулся. Вопрос был улажен. Это был даже не напряженный момент. Не было ничего, что могло бы поразить чье-либо воображение. В его словах не было ничего эмоционального или волнующего. Приказ был отдан спокойно, как ни в чем не бывало. Это могло быть обычным повседневным делом. И все же, на самом деле, это было хладнокровное убийство. И странным было то, что в Вейле не было ничего зловещего, никакой враждебности в том, как он говорил. Я не мог ненавидеть его. Мне даже было трудно обвинять его. Микки и я были просто пешками, которые угрожали его королеве, кусками песка , которые могли нарушить отлаженный механизм его плана. Было необходимо, чтобы мы умерли. В интересах своей страны он отдал необходимые приказы. Он не проявил болезненного интереса к нашей реакции на его смертный приговор. Он не делал попыток позлорадствовать над нашим убожеством. На фоне этого убийство казалось таким естественным. Две пули попали на его грядку с капустой, и он наступил на них.

Это была моя первая реакция — удивление от убийства, совершенного без чувств. Но страх последовал за нами, когда мы, спотыкаясь, пробирались между нашими охранниками через пустошь. Хорек повел нас прямо к нашему грузовику. Было совершенно очевидно, что он точно знал, где это находится. Сначала я едва мог осознать, что эти тихие, простые слова Вейла означали, что мы должны быть мертвы через несколько минут. Но после того, как нас связали веревками и запихнули в кузов грузовика, накрыв брезентом, я начал осознавать всю значимость этих приказов. ‘ — и подожгли его.’ Должны ли мы были еще быть живы, когда они это сделали? Смерть от пожара была быстрой? Я начал дрожать. Каково было умереть? Я никогда об этом особо не задумывался. Все это казалось таким невероятным. Если бы только я заснул, как Микки, и никогда не слышал, как грузовики скрежещут по пустоши. И все же, если бы планы Вейла увенчались успехом, вся наша стрелковая команда, вероятно, тоже была бы мертва через час.

Я перевернулся в темноте. ‘Микки!’ Я говорил тихо, потому что знал, что один из охранников приехал с нами в кузове грузовика. ‘Микки!’

‘Что это?’ Его голос звучал хрипло и напряженно.

‘Прости, Микки", - сказал я. ‘Я не думал, что это так закончится’.

Он не ответил. Я чувствовал, что он, должно быть, сердит. Он имел на это полное право. ‘Микки", - повторил я. ‘Я сожалею. Это все, что я могу сказать. Это просто одна из таких вещей. Немного удачи, и мы бы провернули что-нибудь крупное. Он был слишком умен для нас.’

Я слышал, как он что-то сказал, но его слова потонули в тряске грузовика, когда он набирал скорость на неровной полосе, ведущей к главной дороге. ‘Что ты сказал?’ Я спросил.

Я внезапно обнаружила, что его лицо близко к моему. ‘Перестань болтать без умолку, ты можешь?" - тихо сказал он. ‘Я лежу на твоем складном ноже. Должно быть, он выпал у тебя из кармана, когда они отправили нас сюда. Я пытаюсь открыть его.’

Я лежал неподвижно, не смея надеяться, задаваясь вопросом, какой у нас был шанс, даже если бы нам удалось выпутаться из веревки, которая связывала наши руки и ноги. Под брезентом было темно, как в кромешной тьме, и сильно пахло солодом. От тряски грузовика у меня болело плечо. Я перевернулся на другой бок. Как только я это сделал, грузовик резко вильнул влево, швырнув меня на спину и ударив головой о доски пола. После этого движение стало более плавным. Мы свернули на главную дорогу. Я наклонился к Микки. ‘У нас всего около четырех минут", - сказал я.

‘Орл прав, орл прав’, - проворчал он. ‘Не суетись. Я открыл эту чертову штуковину.’

Я могла чувствовать его тело напротив своего. Оно было жестким, когда он изо всех сил пытался перерезать веревки. Затем внезапно все расслабилось, и он поднял ноги. Его правая рука двигалась украдкой, но свободно.

‘Да, но что мы будем делать, когда освободимся?’ Прошептал я. Я чувствовал себя беспомощным и довольно глупым. Инициатива должна была принадлежать мне. Я втянул парня в эту передрягу и чувствовал, что от меня зависит вытащить его из нее. И все же лидерство отошло от меня.

Его рука двинулась, и его ладонь схватила мою руку, нащупывая веревку. ‘Ты увидишь", - прошептал он, разрезая мои путы. Нить дрогнула, а затем нож соскользнул и порезал мне руку. Но мои руки были свободны. Секунду спустя мои ноги тоже были свободны.

Он на мгновение отодвинулся от меня, а затем приблизил рот к моему уху. ‘Я чувствую конец брезента", - сказал он. ‘Ты должен рискнуть. Медленно переместитесь на другую сторону грузовика, как будто вы все еще связаны, и начните вести себя так, как будто вы страдаете клаустерфобией — не так ли? Я хочу, чтобы на вас обратили внимание, понимаете? Остальное предоставьте мне.’

‘О'кей‘, - сказал я.

Он откинулся назад, к своей стороне грузовика. Он забрал с собой мой складной нож. Его нога постучала по моей ноге. Я скользнул по полу так далеко, как только мог, не потревожив брезент. Как только я почувствовал, что он давит мне на спину, я прижал руки к бокам и свел ноги вместе, так что я двинулся вперед точно так, как если бы я все еще был связан. В то же время я начал кричать: ‘Выпустите меня! Выпустите меня! Я не могу этого вынести. Все вокруг черное.’

Я услышал, как ноги охранника приближаются ко мне. Я напрягся, готовясь к удару. И в то же время я продолжал кричать, чтобы меня выпустили. Его ботинок попал мне по ребрам, повалив на пол и выбив из меня дыхание. Но я начал кричать.

‘Заткнись, ублюдок, или я огрею тебя своей винтовкой’.

Я поднял руку, чтобы защитить голову, и продолжал кричать. Я услышал, как загремели шарниры его винтовки. Я не слышал, как он поднял ее, но я почувствовал это.

Однако удар так и не был нанесен. Раздался слабый сдавленный звук, а затем винтовка с грохотом упала на пол грузовика. Секунду спустя его тело с глухим стуком упало на доски. Я с трудом выбрался из-под брезента и увидел, как Микки вытаскивает мой складной нож из горла мужчины. Я почувствовал легкую тошноту. Кровь пузырилась в больших порезах там, где был нож. На фоне покрасневшей шеи его лицо в лунном свете казалось ужасно бледным.

Водитель грузовика внезапно затормозил. Я взглянул на стеклянное окно в задней части салона. Она была отодвинута, и внезапно появилось дуло револьвера. Он был направлен на Микки. ‘Пригнись!’ Я закричал.

Он мгновенно упал, и когда он падал, револьвер щелкнул, и пуля просвистела в воздухе в том направлении, в котором он стоял. Я нырнул за телом. Подсознательно, я полагаю, я заметил револьвер этого человека, когда впервые увидел его лежащим на досках, хотя единственное, что я сознательно зафиксировал, было его горло. Я вытащил его из кобуры и нырнул обратно в укрытие хижины, где уже укрылся Микки. Револьвер повернулся, слепо целясь в нашу сторону. Стрелял гражданский, Феррет. Но теперь он не мог видеть нас, не наклоняясь прямо через водителя. Грузовик подъезжал. Оставалось сделать только одно, и я это сделал.

Я выстрелил через заднюю часть кабины в то место, где, как я думал, должна была находиться его голова. Я не стрелял из служебного револьвера со школьных времен, когда учился в Бисли. Моя рука, должно быть, была слишком слабой, потому что удар был намного сильнее, чем я ожидал. Это, в сочетании с тем фактом, что грузовик сильно вильнул, заставило меня потерять равновесие, и я упал головой в середину брезента. На мгновение я подумал, что сбил водителя по ошибке. Но к тому времени, как я пришел в себя, он снова вывел грузовик на дорогу.

Тормоза больше не применялись. В то же время он не ускорялся. Было ясно, что он не решил, что делать. Я осторожно выглянул в маленькое окошко каюты. Хорек сбился в кучу над шестеренками. Я не мог сказать, был ли он мертв или нет, но у него была ужасная рана на голове сбоку.

Я высунул пистолет в окно. "Остановись", - приказал я водителю.

Он взглянул на меня краем глаза. Он увидел пистолет и затормозил.

‘Возьми ту винтовку", - сказал я Микки. ‘Я прикрою его отсюда. Как только грузовик остановится, выпрыгивайте и прикрывайте его с проезжей части.’

Он кивнул. ‘Или правильно", - сказал он и поднял винтовку. Мгновение спустя грузовик резко остановился. Он был за бортом до того, как колеса перестали двигаться. ‘Подними руки вверх", - сказал я водителю. ‘Теперь ложись’. В нем не было борьбы. Он спустился на проезжую часть, подняв руки над головой. Он был крупным, коренастым мужчиной, и его замешательство и страх были почти комичны. Я полагаю, он думал, что умрет. Я спустился с задней части грузовика и достал его револьвер из кобуры. Повернись, ’ приказал я. Как только он это сделал, я передал револьвер Микки, стволом вперед. ‘Ты знаешь, как вырубить человека, не убивая его?’ Спросила я шепотом.

‘Ты просто следи за мной", - сказал он.

Он плюнул на свою правую руку и секундой позже ударил мужчину. Глухой звук, казалось, прошел прямо сквозь меня. И все же я видел, как он рухнул на землю с полным чувством отрешенности.

Мы оттащили его на обочину дороги и связали веревкой, которая использовалась для нас. Я засунул ему в рот его носовой платок и обмотал голову куском веревки, чтобы удержать кляп. Затем мы достали два других тела из грузовика. Они оба были мертвы — пуля, которую я выпустил в Феррета, проломила мужчине череп. Мы оттащили их в лес, который граничил с дорогой, и спрятали в кустах рододендрона.

Затем мы вернулись к грузовику и поехали дальше. По пути в Колд-Харбор я ехал быстро, но на обратном пути довел "Бедфорд" до предела скорости. У нас было слишком мало свободного времени. Когда мы проносились мимо Косули и спускались с длинного холма с поворотом, на котором нас должны были убить, я увидел, что было уже больше трех. И хотя я гнал так быстро, как только мог, мы въехали в деревню Торби только в двадцать минут шестого.

‘Я иду в лагерь тем же путем, каким вышел", - сказал я Микки. ‘Ты все еще дезертируешь или идешь со мной?’

‘Я не дезертировал", - сердито крикнул он. ‘Я просто переводился. Ты это знаешь.’

‘Ну, ты все еще собираешься переводиться или остаешься со мной?’

‘Я еще никогда не бросал приятеля’.

‘Ты хочешь сказать, что возвращаешься в лагерь со мной?’

‘Полагаю, да. Но почему вы должны усложнять нам задачу, возвращаясь тем же путем? Любой бы подумал, что это была кровавая гонка с препятствиями. Почему бы не подъехать к главным воротам и не попросить о встрече со стариком Уинтоном?’

‘Потому что время дорого", - сказал я. Пока я говорил, мы миновали поворот, который вел к главным воротам аэродрома. ‘Кроме того, ’ добавил я, замедляя шаг, - Уинтон, вероятно, мне не поверит. Мы должны завладеть этими грузовиками, прежде чем займемся Уинтоном.’ Я остановил грузовик. ‘Давай, здесь мы вышли’.

Мы были на полпути вниз по склону, и как только мы выбрались наружу, я отпустил тормоз и позволил грузовику тронуться. Это отвлечет их внимание, ’ сказал я и повел нас через забор из колючей проволоки в лес, который находился прямо под нашей огневой площадкой.

Глава десятая

ДЫМ Над ТОРБИ

Грохот грузовика, когда он врезался в поворот, показался на удивление громким. Мы автоматически остановились, прислушиваясь. Деревья перешептывались между собой, колеблемые слабым ветерком. Других звуков не было. Мы пересекли траншею, где наткнулись друг на друга чуть более трех часов назад. Призрачная бледность просочилась в лес, так что повсюду была тень. Мы двигались украдкой, перепархивая с дерева на дерево. Разум подсказывал мне, что все в порядке. Часовой не покинул бы тропу без причины, и, если бы он был где-нибудь поблизости, его внимание было бы привлечено к грузовику. Но разум не мог унять трепетание моих нервов. Так много было поставлено на карту. Мы должны были вернуться на место, не будучи пойманными. Быть разочарованным в последний момент тупостью капрала гвардии было бы крайне горько. И я знал, что дерево было самой легкой частью. За ней был склон, ведущий к колючей проволоке. На нем не было никаких укрытий, и он будет освещен луной. Наконец, появилась сама колючая проволока.

Мы достигли тропы, широкой белой полосы в лунном свете, и пересекли ее без происшествий. Наконец деревья поредели, и их покрытые листвой ветви выделялись на фоне белизны холма. Мы пробрались сквозь низко нависающую ограду деревьев и остановились, глядя на этот бледно-травянистый склон. Там была проволока Даннерта, темная полоса на фоне травы, и вдоль нее медленно двигалась фигура. При каждом шаге штык этого человека выхватывал луну и сверкал белым.

‘Кор!" - сказал Микки. Это не ‘альф собирается стать работой’.

Я кивнул. ‘Боюсь, шансы против нас", - сказал я. ‘Нам лучше разделиться’.

‘Ладно, приятель. Но что мне делать, если я справлюсь, а ты нет?’

‘Отправляйся в оружейный отдел. и свяжись с кем-нибудь из начальства. Расскажите им, что вы слышали и видели. И если часовой бросит вам вызов, не пытайтесь убежать. Удачи!’ Я сказал. ‘Если мы оба пройдем, встретимся в хижине’.

‘Тогда увидимся в юте’.

‘Я надеюсь на это", - ответил я. И мы разделились, выйдя на открытое место и двигаясь наискось вверх по склону. Часовой уходил от нас вдоль проволоки. Он был единственным, кого видели. Мог быть другой случай, когда провод врезался в деревья к югу от нашей хижины, но я должен был рискнуть. Низко пригнувшись, я быстро двинулся вверх по склону, не спуская глаз с часового. Однажды он остановился и постоял мгновение, глядя вниз, в долину. Я распластался на траве. Луна казалась неестественно яркой. Я чувствовал, что он должен увидеть меня. Но, наконец, он возобновил свое хождение на север вдоль проволоки.

Теперь я был менее чем в ста ярдах от проволоки. Я мог видеть только зазубрины на нем. Я начал ползти вперед на животе. Весь мой инстинкт заключался в том, чтобы сделать дикий рывок к нему. Время было так дорого. Но я знал, что потеряю гораздо больше, если меня поймают. Итак, я продолжал ползти вперед, хотя это казалось невероятно медленным. Я заблудился среди леса травянистых кочек. Я больше не мог видеть часового, не задирая головы, и я не мог видеть никаких признаков Микки.

Наконец-то я был в поле зрения по всей длине провода от деревьев слева от меня до небольшого провала к северу. Часовой возвращался по своему маршруту. Я затаился, зарывшись лицом в траву, надеясь, что моя голова сойдет за тень. Звон его снаряжения раздавался все ближе и ближе, пока я не почувствовал, что он вот-вот споткнется прямо обо меня. Мне очень хотелось поднять глаза и посмотреть, смотрит ли он на меня. Внезапно я понял, что он прошел мимо меня. Стук его штыка о ствол винтовки постепенно затихал. Затем он резко прекратился.

Я не смог устоять перед искушением. Я осторожно поднял голову. Он неподвижно стоял примерно в тридцати ярдах вдоль проволоки слева от меня. Луна была у него за спиной, так что он казался темным силуэтом, напоминающим бесчисленные мемориальные статуи мужчинам, погибшим на войне за прекращение войны. Казалось, прошла целая вечность, пока он стоял там неподвижно, глядя вниз по склону перед собой. Где-то на этом склоне, должно быть, лежит Микки и ждет, как лежал и ждал я.

Бог знает, как долго он там стоял. Я не осмелился сделать легкое движение, необходимое, чтобы посмотреть на свои наручные часы. Запах сухой травы напомнил мне о ленивом покое лета под дубом или о безмятежной тишине Сассекс-Даунс. Знакомый аромат вызвал в моем сердце боль тоски по ушедшим дням. Наконец он двинулся дальше, но только для того, чтобы остановиться в нескольких ярдах дальше, чтобы снова взглянуть на залитый лунным светом склон. Мое сердце начало колотиться о ребра. Конечно, он должен был видеть Микки. Его штык зацепил луну, и сталь его засияла белизной.

Я думал, он никогда не двинется дальше. Время шло, а время было драгоценно. Мне уже казалось, что я могу ощутить небольшое посветление неба, которое не было вызвано луной. Скоро наступит рассвет.

Но, наконец, он повернулся и возобновил свое размеренное хождение вдоль провода. Он больше не останавливался и, наконец, исчез в небольшой полоске дерева, через которую проходил провод. Этот лес был не более чем в пятидесяти ярдах слева от меня. Если бы время не поджимало, я должен был подождать, пока он не вернется по своему маршруту и не уйдет от меня на север. Это было бы самым безопасным, что можно было сделать. Тогда я мог бы убедиться, что он был ко мне спиной. Но мои часы показывали, что уже три тридцать пять. Если бы я подождал , пока он вернется, вполне могло пройти еще четверть часа, прежде чем я смог бы пересечь проволоку. Я не осмеливался ждать так долго. Я должен был рискнуть.

Я поднял голову из травы. Не было никаких признаков какого-либо другого часового, патрулирующего проволоку. Я поднялся на ноги и, низко пригнувшись, направился к проволоке.

Теперь отступления не было. Я дотянулся до провода и руками в перчатках разорвал ближнюю сторону катушки. Я даже не взглянул в сторону леса. Если бы он стоял там и наблюдал за мной, я бы ничего не смог с этим поделать. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы как можно быстрее прорваться через этот провод. Если бы склон был вниз, а не вверх, я уверен, что рискнул бы перепрыгнуть его. Как бы то ни было, мне пришлось следовать более трудоемкой процедуре лазания по нему. И угол наклона усложнял задачу.

Я проскользнул в зазор, который проделал на ближней стороне катушки, а затем, раздвинув дальнюю сторону, высоко перекинул правую ногу через провод в зазор.

‘Стоять! Кто идет туда?’

Вызов прозвучал ясно и поразительно в тишине. Я замерла, колючки проволоки врезались в плоть у меня между ног. Инстинктивно я посмотрел в направлении леса. Но прежде чем мои глаза увидели, что там никого нет, я понял, что вызов пришел с противоположной стороны. Когда я повернул голову, я услышал звук бегущего человека. Он шел вдоль провода, выбираясь из провала, так быстро, как позволяло ему его оборудование. Его винтовка с блестящим штыком была наготове.

На мгновение мной овладела паника. Я хотел убежать. Но я все еще сидел верхом на скрещенных витках провода. Прежде чем я смог бы убраться подальше, у него было бы достаточно времени, чтобы разделаться со мной. Я ждал. Я больше ничего не мог сделать. У меня на лбу выступил пот от чувства разочарования, которое переполняло меня. Там была хижина и оружейная яма. Они были не более чем в пятидесяти ярдах от меня и были так отчетливы в лунном свете, что я почти мог поверить, что я там. Всего пятьдесят ярдов между успехом и неудачей. Это было душераздирающе. Но, возможно, Микки справился бы.

‘Что ты делаешь?’ Мужчина остановился в нескольких ярдах от меня, и я увидел его большой палец на предохранителе винтовки. Он был шотландским охранником, крупным и крепко сложенным, с приплюснутым носом и большими руками.

‘Пытаюсь прорваться через прослушку", - сказал я. "Вы не возражаете, если я перекину другую ногу?" В таком положении не очень удобно.’

‘Всем привет. Но не будем разыгрывать эти трюки. Если ты ду, я без колебаний выстрелю.’

‘Я не буду разыгрывать никаких трюков", - сказал я. Я нажал на провод и перекинул через него другую ногу. На этот раз я справился с этим лучше и не потерял равновесие.

‘Почему вы вот так пробираетесь в лагерь?" - требовательно спросил он.

‘Я свернул лагерь", - ответил я. ‘Вон там мое оружейное место. У меня была веская причина для этого.’

‘Ох, мон, этого не будет’. Он покачал головой. ‘Ты сам вляпался в жуткую историю’.

‘Смотри’, - сказал я. ‘Будь спортсменом. У меня были свои причины сворачивать лагерь.’

‘Ты не можешь меня подольститься. Я знаю свой долг. Вы арестованы.’

Краем глаза я увидел, как Микки подкрадывается к проводу. Я отошел немного дальше, так что часовому пришлось отвернуться от Микки, чтобы продолжать смотреть на меня. ’Стоять смирно!’ Винтовка угрожающе дернулась.

‘Дай мне передохнуть", - сказал я. ‘Мы провели в этом месте больше месяца без отпуска. У нас даже не было увольнительных по месту жительства.’ Микки был сейчас на проводе. ‘Мне нужно было кое с кем повидаться. Это было срочно. Единственный способ, которым я мог это сделать, - это свернуть лагерь. Бьюсь об заклад, ты недолго пробыл в этом месте. Вы бы поняли, если бы слышали. ’ Я едва ли думал о том, что говорил. Годилось все, что угодно, лишь бы это отвлекало его внимание от Микки, который теперь карабкался по проволоке.

‘Такого рода разговоры тебя ни к чему не приведут’. Мужчина был взъерошен. Я чувствовал, что он хотел бы отпустить меня, но не осмелился. ‘Вам придется повидаться с капралом. Насколько я знаю, ты можешь быть немецким парашютистом. Давай, сейчас же. Начинайте.’

В этот момент раздался глухой стук по проводу. Микки потерял равновесие и упал лицом вниз.

Часовой резко обернулся. Мгновенно его винтовка оказалась у плеча. ‘Стоять!’

Микки только что снова поднялся на ноги. Его голова быстро дернулась в нашу сторону. Его лицо выглядело очень бледным в лунном свете. Я даже мог видеть его глаза. Они были 南 измучены стрелами и выглядели хитрыми. Его секундное колебание было очевидным. В мгновение ока мой разум задался вопросом, как часто он смотрел на полицейского таким же нерешительным образом. Внезапно он нырнул вперед. Он был похож на маленького кролика, стремящегося укрыться в хижине.

‘Стоять, или я стреляю!’ Большой палец часового выдвинул предохранитель вперед.

Я прыгнул вперед. ‘Не стрелять!’ - сказал я. ‘Он мой приятель. Не стрелять!’

Микки мог думать, что у него есть шанс, но он не был быстрым бегуном и не пытался делать зигзаги. Для хорошего стрелка он был абсолютным сидельцем.

‘Микки!’ Я закричал. ‘Микки! Остановитесь!’

Он оглянулся через плечо. Я помахал ему рукой. ‘Иди сюда’, - позвал я. ‘Быстро!’ И практически на том же дыхании я сказал гвардейцу: ‘Не стрелять. С ним все в порядке — только боится, что его поймают.’

Микки остановился, не зная, что делать. ‘Подойди сюда!’ Я снова позвал его. Неохотно он начал идти в нашем направлении.

Часовой опустил винтовку. Он повернулся ко мне. "Вы не скажете мне, что здесь происходит?" Среди вас есть кто-нибудь еще?’

‘Нет", - ответил я. ‘Нас только двое. И я свернул лагерь не для того, чтобы встретиться со своей подругой. Мы свернули лагерь, чтобы получить определенную важную информацию от людей, которых мы знали как нацистских агентов.’

‘Этого не будет’. Он покачал головой. ‘Вам лучше сказать правду, когда увидите капрала. Давай же. Марш!’ Изменив свою историю, я потерял его симпатию. Было жаль. Но с этим ничего нельзя было поделать. Молю Бога, чтобы капрал не был дураком. Часовой пристроился позади меня. ‘Толпой прямо к тому ящику с таблетками, вон там’.

Микки присоединился ко мне. Он все еще слегка задыхался. ‘Какого черта ты мне позвонила?’ - хрипло потребовал он, пристраиваясь рядом со мной. ‘Я мог бы‘а’ сделать это’.

‘Ты не мог", - сказал я ему.

‘Я думал, что эта информация важна. Это стоило риска, не так ли?’

‘Если бы тебя застрелили, это бы не помогло", - сказал я. ‘Он не мог промахнуться с такого расстояния’.

Он не ответил на это, и мы пошли дальше в тишине. Мы взобрались на последний склон холма. Дот-бокс, который находился примерно в ста ярдах к северу от нашей хижины, в лунном свете выглядел приземистым и угрожающим.

‘Капрал! Капрал! ’ позвал наш охранник, когда мы приблизились к низкому строению из бетона и кирпича. ‘Капрал!’

Капрал, отвечающий за атаку, вышел, пригибаясь, чтобы пройти через низкий вход в дот. Он моргнул, прогоняя сон из глаз, когда подошел к нам. Он был невысок для гвардейца, и у него были рыжеватые волосы и резкое, довольно ожесточенное лицо. Это должно было быть сложно.

‘ Что все это значит? ’ требовательно спросил он. В нем слышался лишь слабый след шотландского акцента.

‘А’ поймал этих двоих, когда они проникали в лагерь через проволоку, капрал.’ Наш охранник кивнул в мою сторону. ‘Сначала этот парень говорит, что он свернул лагерь, чтобы встретиться со своей девушкой. Затем, когда я бросаю вызов другому парню, он говорит, что они вместе разбили лагерь, чтобы получить некоторую информацию о нацистских агентах. Они говорят, что принадлежат вон тому оружию.’

Капрал оглядел нас с ног до головы. Его глаза были острыми и близко посаженными. ‘ Имя и номер? ’ потребовал он.

‘Хэнсон", - сказал я и дал ему свой номер. Микки также предоставил информацию, которую он хотел. Затем он проверил наши документы и пропуска с аэродрома.

‘Верно", - сказал он. Затем, поворачиваясь к дот-ящику: ‘Караул, явка!’

Они вывалились наружу, с затуманенными глазами и в полусне, на ходу надевая свои жестяные шляпы.

‘Макгрегор и Бэйрд, отведите этих людей в помещение охраны’.

Я прочистил горло — я нервничал. ‘ Извините меня, капрал, - сказал я, ‘ но ...

У меня нет продолжения. ‘Все, что вы хотите сказать, скажите дежурному офицеру, когда придете утром на дежурство’.

‘Я хотел бы увидеть моего сержанта, прежде чем идти в караульное помещение’.

‘Я увижу его. Если вы действительно принадлежите сайту, я дам ему знать, что вы вернулись.’

‘Но я должен увидеть его. Это жизненно важно — ‘

‘Не спорь. Уведите их прочь.’

‘Боже на небесах, чувак, ’ закричал я, - ты хочешь, чтобы немцы высадились на дроме, и ни у кого не было шанса им помешать?’

‘Говори, когда к тебе обращаются, Ганн", - рявкнул он.

‘Вы арестованы. Постарайся запомнить это. У вас будет шанс придумать все свои безумные оправдания для того, чтобы свернуть лагерь в караульном помещении. Вы, - сказал он двум гвардейцам, выделенным в качестве сопровождения, ‘ уведите их.’

Я вырвался от них, когда они приблизились ко мне. Мое чувство разочарования было настолько велико, что я потерял контроль над собой. ‘Послушай, ты, дурак!’ Я начал.

‘Не говори со мной таким тоном", - закричал он.

‘Заткнись’. - я говорил тихо. И, возможно, из-за того, что в моем голосе звучали властные нотки, на этот раз он не перебил меня. ‘Если вы не позволите мне увидеть сержанта Лэнгдона, я могу почти наверняка гарантировать, что вы заплатите за свою тупость своей жизнью. Сегодня на рассвете эта и другие станции истребителей будут атакованы с воздуха. Обычно высадка на дроме не увенчалась бы успехом. В этот момент три, возможно, четыре грузовика королевских ВВС, укомплектованные нацистскими агентами, приближаются к Торби. Они несут контейнеры с дымом. Ветер северо-восточный.’ Я взглянул на свои часы. ‘Сейчас три пятьдесят. В любой момент эти грузовики могут въехать в лагерь и проехать по асфальту здесь. Они займут позицию несколько севернее нас. Затем по всему дрому будет установлена дымовая завеса. Под прикрытием этой дымовой завесы десантные машины приземлятся. И под прикрытием этой дымовой завесы наземные оборонительные сооружения будут штурмованы.’

Я потряс его. Я мог видеть это по его лицу. В моем отчаянии в моем голосе, вероятно, звучала убежденность.

‘И как бы приземлились бронетранспортеры, если бы взлетно-посадочные полосы были закрыты дымом?’

Они приземлятся вслепую, ’ сказал я. Старт и финиш взлетно-посадочных полос будут отмечены воздушными шарами, запущенными на определенной высоте. Вероятно, они будут нести фонари. У нас очень мало времени, если нужно предупредить другие дромы. Вот почему я хочу видеть своего сержанта.’

‘Почему вы не хотите видеть офицера наземной обороны, а?’ Он все еще был подозрителен.

‘Потому что к тому времени, как я вытащу его из постели и убедлю, что я не сумасшедший, может быть слишком поздно останавливать дымовую завесу’. Я не сказал ему, что боялся, что офицер наземной обороны может мне не поверить, и что мне нужны достаточные доказательства, чтобы у него не осталось сомнений относительно позиции. ‘Все, что я хочу сделать, это пятиминутно поговорить с сержантом Лэнгдоном. Это не необоснованная просьба, не так ли?’

Он колебался. ‘Что ж, ’ сказал он, ‘ вреда это причинить не может’. Затем, с возобновлением своей прежней резкости: "Хорошо. Ведите их вон к той хижине. Младший капрал Джексон, принимайте командование.’

Мы были на полпути к хижине, когда я услышал звук двигателей, приближающийся со стороны площади. Внезапное возбуждение захлестнуло меня. Мгновением позже первый из четырех грузовиков королевских ВВС появился из-за низкой громады хижины. Они неуклюже проковыляли мимо нас по асфальту, темные, громоздкие фигуры на фоне луны. Я повернулся к капралу. ‘Это они’, - сказал я.

‘На мой взгляд, они выглядят нормально", - сказал он. Но я мог видеть, что он был впечатлен.

Я вошел через задний вход в нашу хижину, капрал следовал за мной по пятам. Дверь в комнату сержанта была справа. Я сразу вошел. На столике рядом с кроватью Лэнгдона стояла потушенная штормовая лампа. Я потряс его за плечо. Он что-то пробормотал и перевернулся с плотно закрытыми глазами. Я потряс его. снова. ‘Что это?’ Он неохотно открыл глаза.

‘Боже милостивый, Хэнсон!’ Он рывком сел в кровати. ‘Где, черт возьми, ты был? Микки с тобой?’

‘Прежде чем я успел что-либо сказать, капрал охраны сказал: ‘Это один из ваших людей, не так ли, сержант?’

‘Да’.

‘Мы поймали двоих из них, когда они проникали в лагерь через проволоку прямо под вашим участком’.

‘Что здесь происходит?’ Это был голос бомбардира Худа. Он протиснулся мимо капрала в комнату. ‘О, так ты вернулся, не так ли? Я просто зашел разбудить свою сменщицу и услышал здесь голоса ’, - добавил он в качестве объяснения. Он был полностью одет в противогаз по тревоге и имел при себе винтовку и штык.

‘ Сержант Лэнгдон, ’ сказал я.

‘Да?’

‘Я хочу, чтобы вы дали инструкции бомбардиру Худу, чтобы все встали и оделись как можно быстрее’.

‘Но почему?’

‘ О чем, черт возьми, ты говоришь? ’ вмешался Худ. ‘Вы понимаете, что совершили очень серьезную вещь, свернув лагерь. Мистеру Огилви доложили о вашем отсутствии.’

‘Нельзя терять времени", - настойчиво сказал я Лэнгдону. “На рассвете будет воздушное вторжение в дром. В лагерь проникли четыре грузовика с контейнерами для курения. Они прошли мимо места как раз перед тем, как я тебя разбудил. Дым скроет посадку.’

‘О чем, черт возьми, ты говоришь?" - потребовал ответа Лэнгдон, спуская ноги с кровати. ‘Откуда ты это знаешь?’

‘Я только что наблюдал, как Вейл руководил погрузкой грузовиков и отдавал свои инструкции. Это было в уединенном месте под названием ферма Колд-Харбор в Эшдаунском лесу. Они поймали нас, но мы убили двух охранников и сбежали.’ Я вытащил из кармана револьвер, который забрал у нашего охранника, и бросил его на кровать.

‘Там револьвер, который мы сняли с одного из них. Я сообщу вам подробности, пока остальные одеваются.’

Лэнгдон колебался. На его лице застыло озадаченное выражение. Внезапно он взглянул на Худа. ‘Четыре грузовика проехали яму?’

‘Да, как раз перед тем, как я пришел будить своего сменщика", - ответил он. ‘Но это были совершенно обычные грузовики королевских ВВС. Вы, конечно же, не собираетесь обращать внимания на эту нелепую историю. Лично я думаю, что Хэнсон пытается скрыть свои собственные довольно своеобразные действия. Вы помните, сразу после того, как он прибыл сюда, у нацистского агента обнаружили план наземных оборонительных сооружений. Затем он поговорил с тем немецким пилотом, и позже его опознали ...

‘ Дайте команду “Занять позицию”, ’ вмешался Лэнгдон.

‘Но это нелепая история. грузовики королевских ВВС с контейнерами для дыма! Это...‘

‘ Передайте команду “Занять позицию”, ’ вмешался Лэнгдон.

Худ угрюмо вышел. Секундой позже раздался его крик ‘Занять пост’. Почти сразу за ним последовал звук того, как мужчины выбирались из постели и натягивали свою одежду. Тонкая перегородка лишь слегка приглушала шум, а сама хижина содрогнулась от внезапного всплеска активности.

‘А теперь расскажите мне всю историю", - сказал Лэнгдон, натягивая брюки поверх пижамы.

Вкратце я обрисовал события ночи, с некоторыми упоминаниями о том, что к ним привело.

‘И что, по-вашему, делает это подразделение?’ спросил он, когда я закончил.

"Окружает грузовики", - ответил я. ‘Ни один офицер не собирается посылать срочное предупреждение на все другие истребительные аэродромы, если эта моя нелепая история не будет подкреплена какими-либо конкретными доказательствами. Если вы обнаружите, что эти грузовики безвредны, мне все равно, что будет со мной. В любом случае, я знаю, что они не безобидны.’

‘Все в порядке. Мы сделаем это. Вы готовы оставить этих двух людей на мое попечение, капрал? Я возьму на себя личную ответственность за них?’

‘Очень хорошо, сержант’.

‘О, одну минуту, капрал", - сказал Лэнгдон, когда другой выходил из комнаты. ‘Хэнсон ожидает, что грузовики будут припаркованы где-то на северо-восточной стороне посадочного поля. Оповестите ли вы все посты охраны вдоль этой стороны поля, что в случае, если будет слышна винтовочная стрельба, они должны приблизиться к четырем грузовикам королевских ВВС. Персонал этих грузовиков одет в форму королевских ВВС.’

‘Наоборот, хорошо, сержант. Я сделаю это.’

Когда он выходил, в дверях появился Микки, выглядевший довольно застенчиво. ‘И я готов поспорить, что вы не охотились за "пятой колонной"", - сказал Лэнгдон, надевая свою боевую форму.

Микки выглядел смущенным, но ничего не сказал.

‘Все в порядке. Иди и возьми свою винтовку, ’ сказал Лэнгдон.

Внезапный блеск нетерпения появился в глазах Микки. С байнетом, сержант? Холодная сталь! Это то, что нужно дать ублюдкам.’

‘Хорошо’. Лэнгдон повернулся ко мне. ‘Я не знаю, имеет ли это какое-либо отношение к позиции, но командир эскадрильи Найтингейл подъехал к яме примерно в двенадцать тридцать. В то время была включена сигнализация. Он спрашивал о тебе. Когда я сказал ему, что ты пропал, он побежал обратно к своей машине и уехал с потрясающей скоростью. У него был с собой этот ваш Waaf.’

‘Он в курсе ситуации", - сказал я. ‘Он связался для меня с сотрудником из моей газеты. Возможно, он получил какую-то свежую информацию.’

Прибыл бомбардир Худ. ‘Ну, они все одеты, сержант. И я держал их в хижине. ’ Его тон выдавал его полное несогласие с этим соглашением.

‘Все в порядке. Тогда давай, Хэнсон. И я молю Бога, чтобы это не оказалось дурацкой затеей. Лэнгдон первым вышел из комнаты в хижину, где одна аварийная лампа была единственным, что освещало мрак затемнения.

Все столпились вокруг Микки. Они замолчали, когда мы вошли. Все лица были повернуты к нам. ‘ Возьмите свои винтовки, ’ приказал Лэнгдон. ‘Выпустить по двадцать снарядов на человека, бомбардир Худ. Фуллер, ты останешься часовым.’ Пока раздавались выстрелы, Лэнгдон сказал: ‘Хэнсон вернулся в лагерь с рассказом о воздушном вторжении на рассвете. На посадочную площадку прибыли четыре грузовика, которые, по его словам, укомплектованы сотрудниками пятой колонны, чья работа заключается в том, чтобы в нужный момент поставить дымовую завесу над дромом. Я намерен исследовать эти грузовики. Мы окружим одного из них, и я пойду вперед и осмотрю его сам. Вашей работой будет прикрывать меня, и если в рассказе Хэнсона есть хоть капля правды, я буду полагаться на то, что вы прикроете меня должным образом. Микки, Четвуд, Хелсон и Худ, вы будете нести ручные гранаты. Ты найдешь их у меня под кроватью. Хорошо, давайте начнем.’

Снаружи луна, хотя и низко висела на западе, была яркой по сравнению с сумраком хижины. На востоке небо покрылось бледным снегом. Я взглянул на свои часы. Был четвертый час. ‘Скоро рассветет’, - сказал я.

‘Они нападут до рассвета или после?’ Спросил меня Лэнгдон.

‘Я не знаю", - ответил я. ‘Я должен подумать о полумраке. Они захотят ввести бронетранспортеры до того, как станет достаточно светло, чтобы сделать их легкой мишенью для наших истребителей.’

Когда мы проезжали яму, приземистый ствол трехдюймовки темнел на фоне луны, Лэнгдон сказал: ‘Хелсон, мой мотоцикл вон там. Ты возьмешь его с собой? Возможно, я захочу, чтобы ты выступил в роли беглеца, если что-нибудь случится.’

‘Ладно, Джон. Должен ли я также взять пистолет?’

Смех, которым было встречено его замечание, был ироничным. Довольно пронзительный смех Кена и глубокий рев Четвуда отчетливо прозвучали над остальными. Я оглянулся. Отряд следовал за нами неровной группой, и я заметил, что Кан и Четвуд шли по обе стороны от Худа. Он говорил, а они внимательно слушали. Я не мог слышать, что он говорил, но на секунду его глаза встретились с моими, и я знал, что если по какой-либо случайности грузовики окажутся безвредными, мне будет плохо.

Наполовину бессознательно я ускорил шаг, когда мы достигли асфальтированного края посадочного поля. Мы с Лэнгдоном шли молча. Что касается меня, то я начал чувствовать себя неловко, почти испуганно. События ночи больше походили на сон, чем на реальность, какой я их знал, и теперь, когда я убедил Лэнгдона действовать, у меня возникло неприятное чувство, что я могу ошибаться. Казалось, вся моя уверенность в себе была израсходована в моих усилиях добиться этого положительного действия. Лэнгдон тоже был встревожен. Если бы я ошибся, он выглядел бы дураком в глазах своего подразделения, и ему пришлось бы отвечать на несколько неудобных вопросов, когда я утром вышел бы на зарядку.

Мы прошли точку рассредоточения к северу от нашего участка. Мы были на полпути к следующей точке рассредоточения, когда к нам присоединился Худ. ‘Где ваши грузовики?’ - спросил он.

Вопрос был уместен, но то, как он его задал, было почти ликующим. В тот момент я был так близок к тому, чтобы возненавидеть кого-либо, как никогда в жизни. Теперь я смутно мог различить деревья и кустарник на северной оконечности дрома. Асфальтированная дорога, белая лента в лунном свете, изгибалась влево, следуя по периметру посадочного поля. Нигде я не видел никаких признаков грузовиков. Я почувствовал внезапное ощущение погружения внутри меня. Гравийный карьер у фермы Колд-Харбор казался таким далеким и нереальным. Я почувствовал страх. ‘Мы срежем за следующей точкой рассредоточения", - сказал я. Вероятно, они рассредоточились вдоль склона, чтобы покрыть дымом как можно больше территории.’

Худ хмыкнул. Его недоверие было совершенно разоблачено. Я почувствовал, что Лэнгдон чувствует себя неуютно и не в своей тарелке.

Мы съехали с асфальта на сухую, жесткую траву. Мы миновали крошащиеся мешки с песком на месте того, что когда-то было оружейной ямой Льюиса. Местами трава уступила место голой, обожженной земле. Однако трава стала густой и более обильной, когда мы достигли склона и прошли за большой насыпью точки рассредоточения. Мы пробирались между двумя воронками от бомб, остатками пятничного налета, спотыкаясь о кучи рыхлой глины, которые были твердыми, как кирпичи.

Наконец мы увидели проволоку, которая темной змеей тянулась по траве на полпути вниз по склону. По ней двигались двое мужчин, неся тяжелый цилиндрический предмет между собой. Они были в форме королевских ВВС. Я коснулся руки Лэнгдона. У меня возникло внезапное чувство триумфа. Мое облегчение было настолько велико, что я едва мог говорить. ‘Это похоже на один из дымовых цилиндров", - сказал я.

Мы остановились и на мгновение понаблюдали за двумя мужчинами, идущими вдоль проволоки со своей ношей. Остальные столпились позади нас. Они перестали разговаривать, почувствовав какое-то развитие событий. ‘Все в порядке", - сказал Лэнгдон. ‘Оставь свою винтовку, Хэнсон, и пойдем со мной. Остальным лечь на траву и не издавать ни звука.’

Мы с Лэнгдоном пошли вперед одни. Мы не пытались спрятаться. Мы шли по диагонали вдоль склона, и с каждым шагом все больше и больше проволоки попадалось в поле зрения. Появились еще двое мужчин в форме королевских ВВС, неся между собой еще один цилиндр. И затем, наконец, мы заметили грузовик королевских ВВС, припаркованный у проволоки под сумасшедшим углом. Четверо мужчин были заняты выгрузкой из него цилиндров. Один из часовых охранников, опираясь на винтовку, наблюдал за ними.

‘Достаточно хорошо", - сказал Лэнгдон. ‘Пока все идет так, как идет, ты прав’.

Мы повернулись и вернулись по своим следам. — Что вы имеете в виду - "насколько это возможно’? Я спросил.

‘Что ж, я должен убедиться, что им не следует делать то, что они делают’.

‘Но ты, конечно, веришь в то, что я сказал тебе сейчас?’

‘Да. Но вполне возможно, что вы ошиблись. Видит Бог, я надеюсь, что не ради тебя. Но возможно, что они могут быть Королевскими военно-воздушными силами и что у них может быть приказ расставить эти цилиндры вдоль провода. Вы понимаете, к чему я клоню?’

‘Что ты собираешься делать в таком случае?’ Я спросил.

‘Попытайтесь блефом заставить их раскрыть свои карты’.

Теперь мы добрались до остальных. ‘Возвращайтесь на дорогу как можно быстрее’, - приказал Лэнгдон. ‘Идите тихо и не высовывайтесь’.

Я взял свою винтовку и последовал за ним. Как только мы оказались вне поля зрения проволоки, он перешел на рысь. Мы обогнули конец точки рассредоточения и достигли взлетно-посадочной полосы. На проезжей части мы увеличили темп. Пробежав около трехсот ярдов в двойном темпе, Лэнгдон остановился. Когда весь отряд поравнялся с нами, он сказал: ‘Грузовик королевских ВВС находится почти прямо над нами, на склоне холма. Это наша цель. Я хочу, чтобы вы встали длинной шеренгой примерно в двадцати ярдах друг от друга. Затем мы будем двигаться вперед. Как только вы окажетесь в пределах видимости грузовика, пригнитесь и попытайтесь незаметно прокрасться к подопечному. Я хочу, чтобы вы закончили, образовав большой полукруг вокруг грузовика. Это означает, что два фланга сомкнутся. Ваша конечная позиция не должна находиться более чем в двухстах ярдах от грузовика. У вас будет пять минут с того момента, как мы выдвинемся вперед, чтобы занять позицию. Затем я пойду вперед самостоятельно. Вы не откроете огонь, пока я не отдам приказ, или они не откроют огонь. Если я отдам этот приказ или они откроют по мне огонь, я буду полагаться на то, что вы захватите грузовик в кратчайшие возможные сроки. Это будет означать, что они находятся там с целью содействия вторжению в дром, и у них будет очень мало свободного времени. Это понятно?’

Никто не сказал ни слова. ‘Тогда все в порядке. Рассредоточьтесь по обе стороны от меня в два приема.’

Как только отряд выстроился в линию вдоль края проезжей части, Лэнгдон махнул рукой и двинулся вперед. Лэнгдон, Худ и я были вместе в небольшой группе. Микки был в двадцати ярдах слева от нас, а Хелсон, который оставил свой велосипед на краю проезжей части, был справа от нас. Шеренга была не очень впечатляющей, по обе стороны от нас было всего по четыре человека. Но она продвигалась с некоторыми претензиями на построение, и в результате выглядела разумно как пехотное подразделение в расширенном порядке.

Вскоре мы достигли вершины холма и, не пройдя и тридцати ярдов вниз по склону, увидели грузовик. Лэнгдон правильно рассудил. Мы сами находились прямо над ним. Мы пригнулись, продвигаясь вперед более осторожно. Луна была уже достаточно низко, чтобы более крутой склон холма у брови оказался в тени. Эта тень полностью поглотила отряд, так что, глядя по обе стороны от нас, я с трудом мог поверить, что мы были не одни.

Склон постепенно понижался, и тень внезапно закончилась. Мы были менее чем в ста ярдах от грузовика и остановились здесь. Я коснулся руки Лэнгдона и указал вдоль провода на север. Склон здесь переходил в обочину, и на нем, вплотную к проволоке, был припаркован второй грузовик королевских ВВС. Здесь тоже люди, одетые в форму королевских ВВС, проносили цилиндры вдоль проволоки.

Лэнгдон посмотрел на свои часы. ‘Пять минут истекли", - сказал он. ‘Я пойду и посмотрю, что они задумали’.

‘Это самоубийство’, - сказал я. ‘Если вы заставите их раскрыть свои карты, вас убьют. Это слишком серьезное дело, чтобы у них были какие-либо сомнения.’

‘Что ж, по крайней мере, я умер с какой-то целью’, - сказал он с мальчишеским смехом, который для моих чувствительных ушей прозвучал ломко и фальшиво.

‘Отпустите меня", - сказал я. ‘Это мое шоу’.

‘Нет, эта часть моя’, - сказал он. ‘Ты сделал достаточно’. Его тон был тихим и окончательным. В конце концов, он был командиром отделения.

‘Что ж, с кем бы ты ни говорил, смотри, чтобы не оказаться на линии моего огня. Раньше, когда я учился в школе, я был кем-то вроде стрелка. Я буду держать его под прицелом все это время.’

‘Спасибо’. Он поднялся на ноги и пошел вниз по склону, его стройная фигура внезапно проявилась в косом свете луны. За его спиной небо на востоке бледнело.

Все это казалось таким странно обычным. И все же разница была. Склон, по которому спускался Джон Лэнгдон, и линия провода Даннерта — я все это так хорошо знал. В тишине вечеров я прогуливался по этому склону. И моя винтовка! Это было что-то вроде того, что нужно было делать с ночными охранниками. Теперь все эти знакомые вещи приобрели новое значение. Склон холма может внезапно превратиться в миниатюрное поле битвы. Моя винтовка внезапно стала оружием. И все же не было никаких видимых признаков изменения. Все выглядело почти так же.

Лэнгдон уже добрался до грузовика. Человек в форме сержанта Королевских ВВС выпрыгнул из него сзади. Лэнгдон слегка отодвинулся, чтобы не заслонять мужчину. Я быстро взвел курок винтовки и вскинул ее к плечу. Это казалось довольно ненужным. Мужчина был безоружен. Я не видел никаких признаков враждебности.

Худ, вероятно, почувствовал мои чувства, потому что он внезапно сказал: ‘Смотри, чтобы эта штука не сработала. Вам не сойдет с рук убийство только потому, что вы в форме.’

Я ничего не ответил. Я чувствовал себя явно неуютно.

Часовой из охраны продолжал патрулировать. Лэнгдон был один. Двое мужчин наблюдали за ним с заднего борта грузовика. Я пожалел, что не захватил с собой очки. Лэнгдон кивнул в нашу сторону. Сержант Королевских ВВС взглянул на склон над ним.

Затем внезапно вся атмосфера сцены изменилась. Мужчина достал из кармана маленький автоматический пистолет. Я увидел, как он блеснул в лунном свете, когда он махнул Лэнгдону в сторону задней части грузовика.

Автоматически мой указательный палец первым нажал на спусковой крючок. Лэнгдон медленно двинулся к грузовику. Человек, прикрывающий его, повернулся, но фактически не двигался.

Предвидение появилось в U подсветки. Я нажал на спусковой крючок. Отдача приятно напоминала стрельбище в Бисли. Не было никакого смысла убивать. Мужчина был просто мишенью. Он дернулся вперед с силой удара пули, споткнулся и медленно рухнул. Я перезарядил автоматически, не снимая винтовку с плеча.

Лэнгдон на секунду заколебался, наблюдая за падением мужчины. Это было похоже на кадр из фильма. Двое мужчин на заднем борту грузовика зачарованно смотрели на своего лидера, на мгновение утратив способность действовать. Люди, несущие цилиндры вдоль проволоки, остановились.

Затем внезапно, как марионетки, все они ожили. Лэнгдон нырнул к склону. Люди вдоль проволоки побросали свои баллоны и побежали к грузовику. Двое мужчин на заднем борту исчезли внутри. Секунду спустя они появились снова с винтовками. Из-за грузовика вышли еще двое, у них тоже были винтовки.

Лэнгдон достиг самой крутой части склона. Он бежал быстро и в то же время делал зигзаги. Я стрелял в людей на заднем борту. Перезаряжая, я услышал щелчок винтовки Худа слева от меня. Я выстрелил снова. Спорадический огонь теперь развивался по всей нашей короткой линии. Один из людей на заднем борту упал на землю. Другой исчез внутри. Я направил огонь на четырех человек, которые приближались вдоль проволоки. Они были рассредоточены, и хотя вокруг них взлетали небольшие комья земли, они добрались до грузовика, не пострадав.

‘Они спрятались за колесами грузовика", - сказал Худ. В темноте за корпусом грузовика показались маленькие язычки пламени. Я мог слышать глухой стук пуль, когда они врезались в траву у ног Лэнгдона. Я сосредоточил прицел на язычках пламени, быстро стреляя; Другие делали то же самое. Я не знаю, попали ли мы в кого-нибудь, но наш огонь, похоже, сбил их с прицела, потому что Лэнгдон добрался до тени и спрыгнул рядом с нами, тяжело дыша.

Я прекратил стрельбу. У меня оставалось всего шесть патронов. ‘Что нам теперь делать?’ Я спросил.

‘Отправьте гонца обратно", - ответил Лэнгдон, затаив дыхание.

‘ Кильсон! ’ позвал он.

‘Есть, сержант", - раздался его голос справа от нас.

‘Садись на этот велосипед. Поезжай в яму и позвони операм с оружием. Расскажи им, что случилось. Нам нужны резервы, чтобы вывести эти грузовики из строя. Скажите им, чтобы объявили тревогу атаки, задействовали все наземные средства обороны — подготовиться к воздушному вторжению на дром в течение следующих получаса. Все в порядке?’

‘Правильно’. Смутно его фигура вырисовывалась из травы, когда он поднялся на ноги и начал подниматься обратно по склону.

‘Что насчет бронированной машины у штаба?" - спросил Худ. ‘Это как раз то, что нужно для этой работы’.

‘Ты прав. Когда ты сделаешь это, Хелсон, - крикнул ему вслед Лэнгдон, - отправляйся в штаб-квартиру и разгромь парней из спецназа, которые управляют этой бронированной машиной. Верните его сюда.’

‘О'Кей’ - Он исчез из поля зрения, слившись с тенью холма.

‘Они достают пистолет Берна", - сказал Худ, и его винтовка затрещала. Один из мужчин, который снова появился на заднем борту, пригнулся. Я поднял винтовку и выстрелил. Я с удовлетворением увидел, как у него подкосились ноги. Но он все равно продолжал передавать сначала два пистолета, а затем четыре коробки с боеприпасами. Я снова выстрелил в людей на земле. На склоне холма снова затрещал огонь. Но они поставили два орудия в укрытие за грузовиком.

‘Прекратить огонь!’ Лэнгдон закричал.

Альтернативы не было. У всех заканчивались боеприпасы. Мы должны были сохранить некоторый резерв до подхода подкрепления.

Лэнгдон подтолкнул меня локтем в плечо. Охранники приближаются вдоль проволоки. Видишь?’ Двое мужчин бежали вдоль проволоки с примкнутыми штыками, а другие двигались вдоль склона холма в расширенном строю.

Мне вдруг стало жаль бедняг за грузовиком. Они выполняли свою работу так, как они ее видели, точно так же, как мы выполняли свою — и у них не было надежды, если только время, назначенное для высадки, не было действительно очень близко. Небо заметно светлело. Я взглянул на свои часы. Было почти четыре двадцать. Я начал чувствовать беспокойство. Там были те три других грузовика. До сих пор мы ничего с ними не предприняли. И хотя баллоны, которые были пронесены вдоль колючей проволоки к югу от нас, были бесполезны, этот грузовик все еще мог внести свой вклад в дымовую завесу с помощью баллонов, которые еще не были из него извлечены.

‘Мы должны что-то сделать с теми другими грузовиками", - сказал я Лэнгдону.

‘Да, но что?" - ответил он. ‘Бронированный автомобиль - это единственное, что их починит’.

‘Но это может быть слишком поздно’.

‘Да, но что, черт возьми, мы можем сделать? Нам придется подождать этого.’

Бледнеющая ночь снова стала тихой. Это было похоже на затишье перед бурей. Как долго продлится это затишье? У меня было видение тех больших Ju 52, которые приближались сквозь дым, извергая свои полчища серого цвета. Нам сказали, что скорость, с которой они могут приземлиться, равна двум в минуту. Нужно было что-то делать.

Тишину нарушил отвратительный грохот пистолета марки "Брен". Огонь был направлен не на нас, а на линию охранников, продвигавшихся вдоль склона.

В мгновение ока ко мне пришло вдохновение. ‘Боже мой!’ Сказал я Лэнгдону. ‘Бофорс". У ямы номер пять есть огневое поле прямо вниз по склону. В любом случае должна быть возможность направить его на один из грузовиков.’

‘Ты прав, клянусь Богом", - сказал он. ‘Будь добр, Худ, возьми командование на себя. Мы с Хэнсоном поднимаемся в яму номер пять.’

‘Подождите", - сказал Худ. Мы проверили, наполовину встав. ‘Господи! Он никогда не справится. ’ Голос Худа от волнения был на тон выше обычного.

Мы оба присели, затаив дыхание. Я почувствовал ужасное болезненное ощущение внутри себя. В любой момент я ожидал, что эта маленькая фигурка согнется пополам и кубарем скатится вниз по склону.

Это был Микки. Он вскочил на ноги и побежал как сумасшедший. Его винтовка в комплекте со штыком была перекинута через плечо. ‘Что, черт возьми, этот дурак задумал?’ Пробормотал я.

Пулемет "Брен" тарахтел вдали. Но его огонь все еще был сосредоточен на наступающих охранниках. Очевидно, они заметили Микки слишком поздно, потому что, когда они прекратили огонь, чтобы навести на него оружие, он уже был у подножия крутой части склона и примерно в тридцати ярдах от грузовика. Он внезапно остановился и отвел правую руку назад. На мгновение он замер, приготовившись, как метатель копья. Затем его рука вытянулась вперед, и небольшой предмет лениво изогнулся в воздухе. В тот же миг пулемет "Брен" снова завел свою "крысятницу", и Микки остановился и пошатнулся.

Я потерял из виду бомбу Миллса, которую он бросил. Но, должно быть, выстрел был метким, потому что он едва успел упасть под градом пуль, которые вгрызлись в дерн вокруг него, когда под грузовиком внезапно вспыхнула вспышка, за которой последовал звук взрыва; негромкий, но резкий. Грузовик слегка качнуло, и в воздух взлетело несколько кусков дерева.

За взрывом последовала полная тишина. Затем из задней части грузовика начал тихо, угрожающе подниматься дым. Сначала я подумал, что это, должно быть, пожар. Но вещество начало выливаться огромным облаком, густым и черным, как дым из воронки. Тогда я понял, что были поражены дымовые баллоны.

Микки снова был на ногах и довольно рывками побежал к грузовику. Он сделал это как раз в тот момент, когда один из стрелков Брена, пошатываясь, вышел из-за него. Микки снял с плеча винтовку. Парень попытался нырнуть обратно в грузовик. Но Микки был на нем прежде, чем он смог повернуться. Я увидел блеск стали в лунном свете, и мужчина упал, пригвожденный к земле силой выпада Микки. Последнее, что я видел Микки, когда дым окутал грузовик, он изо всех сил пытался вытащить свой штык из бедняги.

Дым стелился над землей подобно толстому бесформенному покрывалу, с каждой секундой набирая объем. В одно мгновение грузовик пропал из виду, когда ветер погнал дым вверх по склону в нашу сторону.

‘Давай", - сказал Лэнгдон. ‘Давайте доберемся до "Бофорса"".

Мы вскарабкались по склону и нанесли удар на север вдоль выступа холма. Пока мы бежали, я спросил Лэнгдона, что заставило парня, с которым он говорил, достать пистолет. ‘Он сказал, что действовал по инструкциям Уинтона", - ответил Лэнгдон. Они собирались протестировать дымовую завесу как средство защиты дрома от массированных воздушных атак. Я попросил посмотреть его инструкции. Когда он сказал, что они были переданы ему устно, я сказал ему, что ему придется вернуть баллоны в грузовик и вернуться в Штаб-квартиру за письменными инструкциями. Мы немного поспорили, и когда я дал понять, что подозреваю его и что я полон решимости предотвратить взрыв цилиндров, он показал свою руку.’

Теперь мы были в поле зрения ямы номер пять. Тонкий ствол "Бофорса" показался над парапетом из мешков с песком. Фигуры в жестяных шляпах двигались внутри ямы, а другие члены команды стояли снаружи своей хижины, полностью одетые. Яма находилась как раз на гребне холма. Один из грузовиков находился почти прямо под ним, а другой был виден примерно в семистах ярдах севернее вдоль проволоки.

Когда мы прибыли в шахту, старший сержант разговаривал по телефону. Нас окликнули, но охранник узнал Лэнгдона и позволил нам войти в яму.

‘ Сержант Гест. ’ Перебивание Лэнгдона было встречено призывающим к молчанию взмахом руки. Лэнгдон подошел к парню и похлопал его по плечу.

Сержант нетерпеливо обернулся. ‘Сохраняйте спокойствие’, - сказал он. Это важно. Они ожидают вторжения на рассвете.’

‘Я знаю, я знаю", - сказал Лэнгдон. ‘Это один из моих парней, докладывающий в отдел по борьбе с оружием. Положи трубку и послушай минутку.

Гость передал трубку своему бомбардиру. ‘Что вы имеете в виду — один из ваших товарищей? Что происходит? Была стрельба—‘

Это были мы, - прервал его Лэнгдон. Вкратце он обрисовал ситуацию.

Когда он перешел к цели нашего визита — что "Бофорс" должен открыть огонь по двум грузовикам королевских ВВС, видимым из ямы, сержант Гест сказал: ‘Я не могу этого сделать без разрешения офицера. Я имею в виду, откуда мне знать, что это на самом деле не грузовики королевских ВВС?’

‘Что ж, прикажите своим людям разбирать мешки с песком, чтобы мы могли залечь на грузовики, пока обсуждаем этот вопрос", - сказал Лэнгдон.

Мы едва убедили его в необходимости открытия огня к тому времени, когда был разобран достаточный бруствер, и тогда он лишь с большой неохотой отдал приказ погрузиться на грузовик непосредственно под ямой. Ему это не понравилось. Должен сказать, я не мог его винить. У него были только наши слова о том, что происходило. Я не думаю, что он вообще сделал бы это, если бы не увидел плотное покрывало дыма, ползущее над гребнем холма на юге и распространяющееся по посадочному полю.

‘Хорошо’, - сказал он наконец. ‘Слои включены. Заряжайте! Залег на тот грузовик королевских ВВС. Вертикальный ноль, боковой ноль.’

‘Включено, включено", - донеслось из двух слоев.

‘Установлен в автоматический режим. Один взрыв. Пожар!’

Яма содрогнулась от внезапных выстрелов пистолета — Умм-пом, умм-пом, умм-пом. Предохранитель пламени изрыгал огонь, и ствол отклонялся назад и вперед при каждом выстреле. Трассирующие снаряды летели по воздуху, как маленькие пылающие апельсины, преследующие друг друга к цели. Они попали в квадрат грузовика посередине корабля и лопнули с мягкими хлопками. Пять выстрелов, и грузовик превратился в огромный столб дыма, который валил из его разбитых бортов и немедленно начал ползти вверх по склону, прижимаясь к земле.

‘Клянусь Богом, Лэнгдон, ты прав", - взволнованно воскликнул Гест. ‘Это дым’.

‘Возьмите тот другой грузовик", - крикнул Лэнгдон. Через мгновение эта штука будет на нас сверху.’

Пистолет повернулся влево. Больше мешков с песком пришлось убрать с парапета, прежде чем слои смогли попасть в цель. Дым поднимался вверх по холму, густой, черный и странно угрожающий. Авангард его поднялся на вершину холма к югу от нас, установив плотный заслон между нами и точкой рассредоточения, ниже которой мы атаковали первый грузовик. Было ясно, что мы должны были пропустить большую часть этого, но край этого ужасного материала был всего в нескольких ярдах от нас, когда сообщили слои. ‘Вперед, вперед’.

Мгновение спустя бофорс заговорил. Это было похоже на звук тамтамов в горном ущелье, ровный и сердитый. Первые два маленьких огненных шара попали в склон на переднем плане. Слои немного приподнялись, и четвертый снаряд зафиксировал прямое попадание в кабину. Еще два снаряда, и Гость приказал: "Прекратить огонь!’ Последний снаряд так потряс обломки, что они медленно опрокинулись на проволоку. Из него, как и из двух других, лениво валили огромные клубы черного дыма.

‘Отличная работа", - сказал я. У меня было ужасное чувство ликования. ‘Теперь остался только один, и бронированная машина должна быть в состоянии справиться с этим’.

‘Если он сможет пробиться сквозь весь этот дым", - сказал Лэнгдон.

‘Неважно", - сказал я. ‘Один грузовик не будет хорошей дымовой завесой’.

‘Да, но предположим, что они пришли сейчас’. Он выглядел встревоженным. Все поле будет покрыто дымом. Наземные средства обороны ничего не смогли сделать.’

‘Это не имеет значения", - ответил я. ‘Они не смогли приземлиться. Не забывайте, что все зависит от того, есть ли у них маркеры воздушных шаров на каждом конце взлетно-посадочной полосы, чтобы направлять их. Кроме того, они еще не придут. Должно быть, это было разработано по сложному графику. Цилиндры не были бы распределены в течение по крайней мере десяти минут. И им пришлось бы допустить некоторый небольшой запас. Я должен сказать, что у нас есть еще четверть часа. Но мы должны предупредить другие аэродромы.’

В этот момент из глубины дыма, струйки которого начали клубиться над ямой, слабо прозвучал сигнал: ‘Внимание, пожалуйста! Внимание, пожалуйста! Тревога атаки! Тревога атаки! Всем наземным силам обороны немедленно явиться на свои боевые посты. Экипажам быть наготове в точках рассредоточения. Всему остальному персоналу занять укрытия. Противовоздушная оборона будет полностью укомплектована. Всему персоналу по всему лагерю немедленно надеть противогазы.’ Сообщение было повторено.

И затем: эскадрильям "Тигр" и "Ласточкин хвост" немедленно приготовиться.’

‘Слава Богу за это", - сказал я. ‘Хелсон убедил кого-то принять меры’.

Зазвонил телефон. На звонок ответил сержант Гест. Затем он прикрыл рукой трубку и повернулся к нам. ‘Это командующий Торби на телефоне‘. Он хочет знать, есть ли у кого-нибудь в этой оружейной яме точные сведения о том, что происходит.’

‘Я поговорю с ним", - сказал Лэнгдон.

Он взял трубку. ‘Сержант Лэнгдон слушает, сэр. Положение таково: Планировалось высадить войска на аэродроме на рассвете этим утром под прикрытием дымовой завесы. Четыре грузовика королевских ВВС въехали в лагерь примерно в три пятьдесят, перевозя баллоны с дымом и укомплектованные бойцами пятой колонны в униформе королевских ВВС. Стрелок Хэнсон из моего подразделения видел, как большое количество этих грузовиков загружалось в гравийный карьер в Эшдаунском лесу. Мистер Вейл был главным. Да, Вейл. Четыре грузовика, въехавшие в Торби, распределились вдоль заграждения к северо-востоку от посадочного поля — то есть с наветренной стороны. Мой собственный отряд разобрался с одним из них, и еще двое только что были уничтожены огнем "Бофорса" из ямы номер пять. Да, сэр, насколько нам известно, это всего лишь дым. Газ будет мешать их собственным войскам так же сильно, как и нашим. Что ж, цилиндры, должно быть, довольно хорошо разнесены на куски. Очистка не займет много времени. Нет, их должны были направлять воздушные шары на фиксированной высоте в каждом конце взлетно-посадочной полосы. Последний должен быть практически на северной оконечности дрома. Ветер северо-восточный, вы знаете. Да, беглец, который сообщил в отдел по борьбе с оружием. отправился за бронированным автомобилем. Вы признаетесь в этом, сэр? Очень хорошо. Я буду ждать здесь, в яме номер пять. Ну, мы думаем, примерно через четверть часа. Можете ли вы разослать срочное предупреждение на все дромы в юго-восточной области? Да, времени не так много. Очень хорошо, сэр. Я буду здесь.’

Он положил трубку. ‘Он немедленно отправляет предупреждение на другие станции", - сказал мне Лэнгдон.

‘Уинтон выходит сюда?’ Я спросил.

‘Да - и офицер наземной обороны’.

‘Вы двое не собираетесь надеть маски?" - раздался приглушенный голос гостя. Он уже надел свои, и я внезапно понял, что весь его отряд надел противогазы. Дым клубился в яме, пахло едко и грязно. У меня был момент паники, когда я обнаружил, что у меня нет с собой моего. Лэнгдон тоже не получил своего. В волнении момента я не думаю, что кто-либо из нашего отряда взял с собой свои маски. Лэнгдон понюхал воздух, а затем пожал плечами, как бы говоря, что будет, то будет. Мы проверили детекторы шахтного газа . Они не были опознаваемыми, хотя дым вокруг нас сгущался. На севере все еще было светло, но видимость была слишком плохой, чтобы мы могли разглядеть какие-либо детали. Однако на юге все еще было темно.

Это вызывало неприятное ощущение удушья. В то же время я начал ощущать ожидающую пустоту в животе. Время бежало незаметно. Через несколько минут наступит час нуля. Я начал задаваться вопросом, что произойдет. Возможно, у них не было дымовой завесы, чтобы помочь им, но это не обязательно означало, что они не приземлятся. И если они приземлятся, ну, на бумаге это должно быть массовое убийство. Но — я не был уверен.

‘Я думаю, нам лучше убираться отсюда, пока мы еще можем видеть дорогу", - сказал мне Лэнгдон. ‘Уинтон никогда не доберется в этой дряни до ямы. Мы встретим его на дороге.’

Дым от грузовика к северу от нас теперь поднимался над гребнем холма и густым низко стелющимся облаком стелился по посадочному полю. Однако он распространился не сильно, так что между этим столбом дыма и тем, что был позади нас, была довольно четко очерченная полоса бледного света, частично лунного, частично утреннего. Последний уже начал истончаться, поскольку цилиндры, будучи разбитыми, не обладали достаточной прочностью.

Мы едва достигли проезжей части, когда пара фар вынырнула из дыма. Сначала я подумал, что это бронированный автомобиль. Но когда рассеялся дым, оказалось, что это небольшой спортивный автомобиль. Когда он поравнялся с нами, я узнал в нем Найтингейл. В нем сидели три человека. Они выглядели странно безличными, поскольку на них были противогазы. Двое впереди были в форме ВВС. Но тот, кто стоял позади, был гражданским.

Я знал, кто эти двое впереди, еще до того, как они сняли свои противогазы. Водителем был Найтингейл, а рядом с ним сидела Мэрион. ‘Где ты был, Барри?’ Ее голос был тихим. На мгновение мне показалось, что в ее глазах был упрек, тревога. Но на ее губах была улыбка — улыбка, от которой у меня учащенно забилось сердце, — и она распространилась от ее губ к глазам. Все ее лицо внезапно осветилось этой улыбкой.

Это был восхитительный момент, разделенный между нами там, в бледном свете рассвета, когда вокруг нас были атрибуты войны. Это был оазис в этой мрачной, захватывающей пустыне бесполезных действий. Все, что она могла предложить мужчине, было в ее глазах, когда улыбка заглушила тревогу в их глубине, как солнечный свет. И то, и другое.были для меня. Я почувствовал боль в своем сердце, боль, которая все еще была удовольствием; боль от того, что я нашел красоту, но не смог прочно ухватить ее навсегда; боль оттого, что наш момент был мимолетным. Жизнь полна этой боли по моментам, которые невозможно удержать. Война усиливает это, но потому, что существует тщетность, а не неизбежность в отношении непосредственной причины неспособности удерживать свои моменты.

Я уверен, что должен был стоять, уставившись на ее длинное овальное лицо, обрамленное растрепанными волосами мальчика-пажа, и эти милые улыбающиеся глаза, ни о чем другом не думая, пока к дрому не подъехали бронетранспортеры. Но чары были разрушены гражданским сзади. ‘Ну, старый ты пес, Барри, чем ты занимался?’

Я оторвал взгляд от Марион. Парень снял противогаз. Это был Билл Трент. ‘Какого черта ты здесь делаешь?’ Я сказал. Боюсь, мой тон был мрачным. Он разрушил чары. И любой, кто разрушает чары этого первого открытия любви, данной и предложенной свободно, несомненно, должен ожидать холодного приема.

‘Я вернулся сюда после вынужденной посадки возле Редхилла и обнаружил, что он ждет меня", - объяснил Джон Найтингейл.

‘Он безуспешно пытался увидеться с Уинтоном’.

‘Он доказал, что Вейл - шпион", - вмешалась Марион, ее голос звучал на удивление буднично.

‘Откуда ты знаешь, Билл?’ Я спросил.

‘Потому что он вовсе не Вейл, старина", - ответил Билл Трент. ‘Вейла в последний раз видели в концентрационном лагере Дахау в 1936 году. Это было через два года после того, как Вейл, который работает здесь библиотекарем, вернулся в Англию.’

‘Да, но откуда ты знаешь?’ Я спросил.

‘После того, как я получил ваше сообщение, я сделал все, что мог, чтобы выяснить прошлое Вейла. Я узнал подробности о семье, но все его родственники, казалось, были мертвы. Я смог раскопать очень мало информации о нем до 1934 года. В отчаянии я прочесал своих знакомых беженцев. Я знал человека, который был одним из немногих, кому удалось сбежать из Дахау. Он сказал, что был с Вейлом почти два года в том лагере. Я знал, что он говорил правду, потому что он дал мне историю жизни Вейла, которая соответствовала тому, что я смог обнаружить. Он сказал, что, когда он сбежал, Вейл все еще был там, медленно умирая от туберкулеза.’

‘ Я отправил Уинтона на встречу с Трентом, ’ вставил Джон Найтингейл. ‘Для него это был своего рода шок. Вейл - очень блестящий человек, и он многое сделал для истребительного командования в разработке тактики. Был послан охранник, чтобы доставить его на допрос. Но он покинул лагерь. Это напугало меня. Я рассказал Уинтону все, что вы рассказали мне. Он отправил меня на ваш сайт, чтобы забрать вас. Было уже за полночь. Тебя не было. Мисс Шелдон была на ночном дежурстве в оперативном центре. Она сказала мне, какую ферму в Колд-Харборе ты выбрал.’

‘И мы отправились туда и нашли полуразрушенный старый фермерский дом и милого пожилого джентльмена в ночном колпаке и халате", - вставила Марион. ‘Но тебя там не было. Он говорил о двух солдатах, которых он накормил. Мы вернулись сюда. Мы были на операции. когда все это началось, а затем Уинтон поговорил с вашим сержантом. Что с тобой случилось, Барри? Ты ведь что-то нашел, не так ли?’

Вкратце я рассказал им о гравийном карьере и грузовиках — и Вейле. Я объяснил им план. И я только начал рассказывать им, как мы уничтожили три грузовика, когда из редеющего дыма появился броневик, за которым следовали две машины королевских ВВС. Лэнгдон вышел вперед и помахал им рукой. Они остановились прямо перед нами.

Уинтон выскочил из своей машины, а майор Коминс и Огилви выбрались из другой. Они только что сняли свои противогазы и запихивали лицевые части в свои вещевые мешки, когда подошли к нам.

Лэнгдон шагнул вперед и отдал честь. В нескольких словах он объяснил ситуацию. Закончив, командующий повернулся к молодому лейтенанту артиллерии, который стоял у открытой двери броневика. ‘ Росс, ’ позвал он. ‘Где-то вдоль этой проволоки к северу находится грузовик королевских ВВС. Он должен быть немедленно выведен из строя. Если возможно, я хочу, чтобы это было запечатлено в целости. И я хочу пленных. Я буду на оперативном посту.’

‘Очень хорошо, сэр’. Его голос был приглушен противогазом. Железная дверь бронированного автомобиля с лязгом захлопнулась, и огромная неуклюжая машина с ревом покатила по асфальту и исчезла в дыму к северу от нас, который теперь тоже начинал рассеиваться.

Уинтон повернулся ко мне. ‘Хорошая работа, Хэнсон", - сказал он. ‘Я этого не забуду. Я бы хотел, чтобы ты остался со мной. Сержант Лэнгдон, соберите свой отряд и укомплектовайте орудие как можно быстрее. Стрелковые операции. буду держать вас в курсе.’

‘Есть, сэр’.

Когда Лэнгдон исчез, Уинтон кивнул мне, и я последовал за ним к его машине. Он остановился, поставив одну ногу на подножку. ‘Мистер Огилви, не могли бы вы объехать оружейные площадки. Убедитесь, что все в порядке, и, прежде всего, убедитесь, что все они знают, каковы их зоны обстрела для действий против самолетов, приземляющихся на дроме. Они должны жестко придерживаться этих полей. Я не хочу, чтобы они дрались друг с другом на посадочном поле. Коминз отвезет вас на своей машине. Вы будете обходить наземные укрепления, майор, не так ли? Отлично! Удачи!’ Он забрался на водительское сиденье. ‘Давай, Хэнсон, запрыгивай’.

Я сел рядом с ним, и большая машина рванулась вперед, резко накренившись, когда он развернул ее. Теперь от дыма осталось не более нескольких тонких струек, и перед нами в холодном сером свете рассвета смутно проступали знакомые очертания станции. Мы сделали полукруг по посадочной площадке и заскочили в ворота оперативного отдела, обнесенные колючей проволокой. Уинтон вел машину быстро и все время засыпал меня вопросами. Но когда мы спускались по трапу в операционную, он внезапно замолчал.

На нем лежала большая ответственность. И в последующие минуты я пришел в сильное восхищение им. Он осознавал тяжесть этой ответственности. Это был груз, который нельзя было нести легко. Но он перенес это спокойно и без суеты. Я думаю, что он был одним из тех людей, которые проявляют себя наилучшим образом в действии. Он был крут и использовал воображение.

Первое, что он сделал, приступив к операции, это приказал заправить два "Харрикейна" дымом и послать диспетчера на метеорологическую вышку за двумя воздушными шарами. ‘ Танной! ’ позвал он. "Передайте сигнал "Все чисто для подачи газа".

Откуда-то из-за пределов этой большой подземной комнаты слабо донеслось эхо голоса, который тихо говорил в микрофон в углу: "Внимание, пожалуйста! С газом все чисто. Можете снова показать свои лица, мальчики. Для газа все чисто.’

Комната с первого взгляда сбивала с толку. Там было так много девушек, сидящих у телефонов, и так много офицеров и военнослужащих вооруженных сил, стоящих вокруг, по-видимому, ничего не делая. И все сосредоточилось на большом столе, на верхней части которого была карта юго-восточной Англии и Ла-Манша.

Я внезапно обнаружил, что Марион стоит у моего локтя. Она сжала мою руку, и я посмотрел вниз, чтобы увидеть, что ее глаза сияют от возбуждения. ‘Это все твое", - сказала она. ‘Ваше шоу. Я надеюсь, что все пройдет хорошо.’

‘Где Найтингейл?’ Я спросил.

‘Отправлено на рассредоточение. Через несколько минут он поведет свою эскадрилью вверх.’

‘ А Трент? - спросил я. Я спросил.

‘О, я оставила его у входа. Он пытается получить разрешение войти сюда.’ Она снова сжала мою руку и пересекла комнату к свободному столу, на котором были телефон и блокнот.

Я стоял там, сбитый с толку и одинокий. Я почувствовал, что моя грязная, заляпанная маслом боевая форма так неуместна здесь, где не было ничего, кроме синего цвета ВВС. Я хотел бы, чтобы я мог отправиться с эскадрильей для борьбы с вторжением. Действуйте! Я хотел действия; быть на мушке — чего угодно, а не напряженного ожидания от нечего делать.

Уинтон позвонил мне и передал сообщение. На нем было нацарапано: ‘Митчет докладывает о захвате четырех дымовых грузовиков’. После этого, один за другим, истребительные аэродромы на юго-востоке сообщили, что грузовики, содержащие дым, либо захвачены, либо выведены из строя.

Внезапно мое чувство замешательства исчезло. Я больше не чувствовал себя не в своей тарелке здесь, в этой странной комнате. Это было похоже на внезапное возвращение в журналистику. Здесь было действие, и я наблюдал за ним. Мой мозг записывал впечатления от этого, и когда-нибудь я использовал бы этот материал. Боже! Чего бы только не отдали некоторые парни с Флит-стрит, чтобы оказаться в центре этой истории. Я почувствовал трепет гордости, который приходит от достижения.

К Уинтону подошел патруль ВВС. ‘Мистер Росс сообщает, что грузовик захвачен неповрежденным, сэр", - сказала она. ‘У него семеро пленников’.

‘Хорошо. Скажи ему, чтобы немедленно пригнал сюда грузовик и заключенных.’

Вот и вся попытка Вейла помочь немецким войскам высадиться в Торби. Я вспомнил, как он отослал те грузовики. Он был таким спокойным и таким уверенным. Что ж, он имел на это полное право. Это был умный план. Удача отвернулась от него, вот и все. И что бы он сделал сейчас? Для него было таким странным антиклимаксом быть арестованным и расстрелянным как шпион. И все же именно это, вероятно, и произошло бы. И Уинтону, конечно, пришлось бы присутствовать на военном суде.

Прозвучали телефонные звонки. Сотрудники Waaf за своими столами начали яростно писать. Другие положили листки бумаги на стол. Вся комната внезапно ожила. Все было в замешательстве; но это было упорядоченное замешательство выполняемой работы.

В той части таблицы, которая представляла канал, начали появляться маленькие деревянные маркеры со стрелками. Все стрелки указывали в одну сторону — в сторону юго-восточного побережья. И на деревянных маркерах были изображены свастики. У них также были номера. В течение нескольких секунд было нанесено несколько тридцатых и один или два сороковых и пятидесятых. Каждый маркер означал группировку вражеских самолетов. Я насчитал триста сорок уже нанесенных на карту.

‘ Поднимите обе эскадрильи, ’ приказал Уинтон. И мгновением позже донесся слабый звук Танноя: ‘Обе эскадрильи поднимаются в бой! Эскадрилья "Тигр" готовится к схватке! Эскадрилья "Ласточкин хвост" к бою! К бою! Выключен!’

Я слышал, как ВВС США по телефону прямо рядом со мной говорили: ‘Несколько крупных групп вражеских самолетов приближаются с юго-востока. Предполагается, что это бронетранспортеры с истребителями сопровождения. Высоты варьируются от пятнадцати до двадцати тысяч футов. Орудиям не открывать огонь.’

Направление вражеской воздушной атаки начало приобретать форму, поскольку маркеры неуклонно перемещались вперед с каждым поступающим отчетом о наблюдении. Также появились другие маркеры. На них были красные, белые и синие кругляшки королевских ВВС, и они находились в основном в глубине страны, вдали от побережья.

Вошел молодой артиллерийский офицер Росс. Он направился прямо к Уинтону. Они разговаривали на пониженных тонах. Внезапно командир сказал: ‘Воздушные шары? С подсветкой? Отлично. Зеленый в начале взлетно-посадочной полосы и красный в конце, да?’

‘Нет, в другую сторону, сэр. И это красный свет и белый свет.’

‘Уверен, что этот парень не пытается подставить тебя?’

‘Я так не думаю, сэр. Он довольно тяжело ранен и очень напуган.’

‘На какой высоте они должны летать?’

‘Я не знаю, сэр. Я его не спрашивал.’

Уинтон повернулся ко мне. ‘Ты знаешь, на какой высоте должны запускаться эти воздушные шары, Хансон?’

‘Вейл сказал пятьдесят футов, сэр’.

‘Хорошо. Это означает, что примерно в тридцати футах над дымом. Надуйте воздушные шары и прикрепите огни. Красный свет будет над ангарами к востоку от станции H.Q., а белый - над главными воротами. Запускайте воздушные шары на высоте восьмидесяти футов. Вы можете вывести их на позиции за пять минут?’

‘Есть, сэр’.

‘Очень хорошо. Я отдаю приказ немедленно поставить дымовую завесу. Это будет между тридцатью и пятьюдесятью футами. Следите, чтобы к моменту окончания дымовой завесы воздушные шары были подняты.’

‘Есть, сэр’. Он выбежал из комнаты.

Уинтон подошел к коммутатору. ‘Дайте мне рассредоточение номер два", - сказал он телефонисту ВВС. ‘Hallo! Марстон? Готовы ли эти два "Харрикейна" к задымлению? Они должны немедленно взлететь и поставить дымовую завесу вдоль восточного края дрома от Торби-роуд до северного края посадочного поля. Дым не должен выпускаться на расстоянии менее тридцати футов или более пятидесяти футов, и они должны прекращаться в указанных пределах. Они будут продолжаться до тех пор, пока не закончится дым или они не получат инструкции прекратить. Верно. Скажи им, чтобы поднимались.’

Теперь вокруг Уинтона было несколько офицеров наземного штаба. Он отдавал приказы тихим, четким голосом. Я уловил только несколько слов тут и там. Сверху донесся слабый гул набирающих обороты двигателей. На столе маркеры со свастикой переместились вперед над побережьем. Атака обретала форму. Соединения примерно из пятидесяти бомбардировщиков и сотни истребителей приближались к каждой из станций истребителей. Два таких формирования двигались в нашем направлении.

Офицер подошел к телефону прямо рядом со мной. ‘Операции с оружием? Предупредите орудия, что два "Харрикейна", которые только что взлетели, поставят дымовую завесу примерно в пятидесяти футах над дромом. Они должны стрелять только по самолетам противника, садящимся на поле. Они не будут открывать огонь по самолетам, которые терпят крушение. Все выжившие будут уничтожены наземными силами обороны.’

Прежде чем он закончил говорить, Танной объявил: ‘Внимание, пожалуйста! Две наши машины устанавливают дымовую завесу над дромом. Можно ожидать, что вражеские бронетранспортеры попытаются совершить посадку. Некоторые из них, вероятно, выйдут из строя. Наземная оборона гарантирует, что вражеским войскам не будет разрешено предпринимать наступательные действия после того, как их самолеты потерпят крушение. Следует соблюдать осторожность, чтобы не попасть в зону обстрела орудий, которым даны инструкции открывать огонь по любым вражеским самолетам, которым удается совершить посадку на "дроме". Выключен.’

‘Хэнсон!’ Это звонил мне Уинтон. ‘Я думаю, вам лучше сейчас же вернуться на место, где вы орудуете’.

‘Очень хорошо, сэр’.

‘Есть какие-то моменты, которые не были охвачены?’

‘Я так не думаю, сэр’.

‘Верно. Спасибо за вашу помощь — и удачи.’

‘И за вас, сэр’. Я отдал честь и поспешил покинуть строй. Билл Трент был снаружи. ‘Береги себя, Барри", - сказал он. ‘Я хочу услышать от тебя историю, когда шоу закончится’.

‘Вам повезет, если вам разрешат это распечатать", - сказал я. И, вскочив на первый попавшийся велосипед, я проехал по пандусу и выехал на асфальт. Я смог разглядеть нашу оружейную яму почти на другой стороне дрома. Он выделялся на фоне тусклого свечения восточного горизонта. Луна зашла, и летное поле выглядело бледным, плоским и холодным. Жестяные шляпы — синего цвета и цвета хаки - показались над укреплениями траншей наземной обороны. Солдаты стояли в ожидании, держа винтовки наготове, у входа в бункеры. Царила неприятная атмосфера ожидания.

Когда я пересекал взлетно-посадочную полосу перед ангарами, один из "Харрикейнов" совершил свой первый заход вдоль восточного края поля. Это был просто расплывчатый предмет в полумраке, и он летел так низко, что я почувствовал, что он должен сгуститься в первой точке рассеивания. И он оставил после себя тонкую линию, проведенную карандашом по тускло-серому небу. Линия ширилась и росла, темное, угрожающее облако. Она прекратилась на северной окраине дрома. Я мог только различить очертания самолета, когда он заходил на вираж.

В ангаре, ближайшем к штаб-квартире станции, люди возились с воздушным шаром, который выглядел как миниатюрный аэростат заградительного огня. Прямо под ним была закреплена красная лампочка. Когда я проходил мимо ангара, воздушный шар мягко и неуклонно поднялся в воздух.

Вскоре я уже ехал на велосипеде по проезжей части на восточном краю поля. Уже становилось очень темно. Дым был над головой, огромное волнистое облако, которое медленно двигалось на юго-запад над станцией. Он был настолько низким, что я почувствовал, что должен быть в состоянии дотронуться до него, подняв руку. Тут и там блуждающий огонек коснулся земли, мягко завиваясь, и когда я проезжал сквозь них, мои ноздри наполнились густым, едким запахом вещества. Когда я проходил точку рассредоточения к югу от нашей шахты, второй Ураган пронесся над головой. Это было так близко, что я инстинктивно пригнулся. И все же я не мог этого видеть. Темнота усилилась, когда его дымовой след слился с остальным, и я почти проехал мимо места стрельбы.

Когда я вошел в яму, мои глаза обшаривали лица, которые я едва мог разглядеть: Лэнгдон, Четвуд, Худ, Фуллер. Но Микки там не было. Кана тоже не было. ‘Что случилось с Микки?’ Я спросил Лэнгдона. Он …‘Я колебался.

‘Нет", - сказал он. ‘У него пуля в плече, а другая раздробила запястье. Это небольшое отступление, учитывая риск, на который он пошел. Мы доставили его в лазарет.’

‘Что насчет Кана?‘ Спросил я.

‘Мертв", - сказал Лэнгдон. Смелость его заявления потрясла меня. ‘Он вскочил, чтобы последовать за Микки, и получил удар в живот’.

Он не добавил никаких подробностей, а я ничего не спрашивал. Я мог хорошо представить, как он умер. Я мог видеть, как его увлекло в водоворот драки его чувство драматизма. Он бы вскочил на ноги, молодой Рэли, Отчаянный, д'Артаньян, воображение окутало бы его пышными нарядами рыцарства. А затем жгучая боль в животе, заставляющая его пошатываться и падать в обморок, как он так часто героически падал перед аудиторией. Затем отвратительная реальность крови на твердой неподатливой земле, боли и, наконец, смерти. Бедный Кан.

Тишину в яме, которая последовала за словами Лэнгдона, нарушил рев Урагана, который прошел прямо над нашими головами, создавая дымовую завесу. Ветер пел за его крыльями. Это было неприятно близко, но мы не могли видеть никаких признаков этого. Над нами не было ничего, кроме темного тумана дыма, и время от времени струйка вилась в яму, заставляя нас кашлять.

‘Для чего, черт возьми, этот дым?’ Бомбардир Худ спросил меня.

Я начал объяснять, но Танной внезапно проревел: ‘Тревога массового формирования по атаке! Тревога массового формирования в атаку! Два больших соединения бронетранспортеров в сопровождении истребителей приближаются к ‘дрому с юго-востока’.

Зазвонил телефон. Лэнгдон снял трубку. Когда, наконец, он положил трубку на место, он сказал: "В основном это Ju. 52". Они на высоте восьми тысяч футов и снижаются. Стрелковый расчет. скажите, что ожидается, что пятьдесят человек попытаются высадиться на дроме.

‘ Пятьдесят! ’ сказал Четвуд. ‘Боже милостивый!’

Наступила ошеломленная тишина.

Затем Худ воскликнул: ‘Как, черт возьми, мы должны стрелять по ним, когда из-за этой проклятой дымовой завесы стало так темно, что мы едва можем разглядеть вон ту хижину?’

‘В данный момент в этом нет необходимости", - ответил я. ‘Идея в том, что они сгрудятся у ангаров’. И я объяснил о воздушных шарах и о том, как они должны вводить в заблуждение фрицев.

‘Да, но предположим, что им удастся приземлиться?’ Худ настаивал.

Зазвонил телефон. Я пожал плечами. Я не знал ответа. Это беспокоило меня. Я не представлял, насколько темно будет после того, как над дромом установят дымовую завесу.

Лэнгдон положил трубку. ‘Это ответ на твой вопрос", - сказал он Худу. ‘Как только они начнут приближаться, включится прожектор на станции H.Q.’.

‘Разве это не выдаст игру?" - спросил Четвуд.

Лэнгдон колебался. ‘Я не понимаю, почему это должно быть. В конце концов, предположим, что это был их собственный дым, и они пробирались внутрь на ощупь, они наверняка ожидали, что мы попытаемся рассеять дым теми огнями, которые у нас были в наличии.’

‘Слушайте!’ - крикнул Фуллер.

Секунду все, что я мог слышать, был ровный гул двух "Харрикейнов". Гул перерос в рев, когда один из них пронесся над нами. Шум его двигателей постепенно уменьшался.

Внезапно за этим шумом, как мне показалось, я услышал ровную пульсацию. На мгновение я не был уверен. Другой ураган пронесся над ямой. И когда звук его двигателя превратился в отдаленный гул, я понял, что был прав. Слабым звуком на юге была низкая пульсация, глубокая и настойчивая. Казалось, что внутри у меня все превратилось в воду. Момент настал.

Звук нарастал, пока не заполнил эфир, заглушая двигатели "Харрикейнов", за исключением тех случаев, когда они были очень близко. Словно треск рвущегося ситца, раздался звук пулеметной очереди. Две очереди. Звук немецких самолетов, казалось, заполнил небеса. У меня было ужасное чувство клаустрофобии. Я страстно желал разорвать эту завесу дыма, чтобы я мог увидеть, с чем нам пришлось столкнуться. Снова пулеметный огонь. Затем пронзительный гул самолета, пикирующего к востоку от нас. Он усилился до крещендо звука, похожего на шум циркулярной пилы. И когда я подумал, что шум от этого не может подняться выше, раздался ужасный грохот.

‘Пожалуйста, внимание! Внимание, пожалуйста! Десантные транспорты сейчас заходят на посадку. Они придут с севера на юг. Приветствую вас, ребята, с уважением. Выключен!’

Пульсация их двигателей прошла прямо над дромом. Но звук тогда не стал постепенно затихать. Казалось, что он разделился. По всему дрому была эта глубокая, продолжительная пульсация. Должен признать, я испугался. Я думаю, мы все так думали. Угроза была невидимой. Был только звук этого. И этот звук был целиком о нас.

Оружие было положено на посадочное поле. Четвуд и Ред были на местах дежурных. Два мешка с песком на парапете обозначили границы нашего поля огня. Половина снарядов израсходована, и один стоял наготове в шкафчиках за пушкой.

Один конкретный двигатель стал заметен на фоне общей пульсации, наполнявшей воздух. Он доносился с севера. ‘Верно. Предохранитель наполовину. Заряжайте!’ Голос Лэнгдона был чистым и спокойным, и я узнал в нем ту мальчишескую нотку, которая поразила меня раньше.

Прожектор на станции H.Q. замерцал и вспыхнул с новой силой. Большой луч произвел странный эффект. Он рассеивался дымом, так что посадочная площадка была освещена белым сиянием, а не лучом. Это было похоже на луну, видневшуюся сквозь тонкие облака. А над ним клубы клубящегося дыма казались чернильно-черными.

Пульсация приближающегося самолета становилась все ближе. Теперь его ритм был медленнее, и я почти слышал, как винты прокладывают себе путь в воздухе. Пульсация становилась все более и более вялой. Звук пересек дром перед нами. Казалось, что он нащупывает свой путь сквозь дым.

Затем внезапно сквозь дым показались посадочные колеса и неясный размах крыльев. Момент его появления в свете прожектора показался вечностью. Он мягко снижался, отыскивая колесами взлетно-посадочную полосу, которая должна была быть там. Теперь был виден весь самолет, похожий на огромного серебристого мотылька, летящего на свет уличного фонаря туманной ночью. В этом огромном крылатом существе, таком громоздком, но таком сказочном, была какая-то переливающаяся нереальность.

Он появился из дыма и летел прямо на ангар B. Слишком поздно пилот увидел ловушку. Бедняга. Он нащупывал посадку в густом дыму. Внезапно он упал прямо сквозь дым, и в ослепительном свете перед его кабиной возникла темная тень ангара.

Внезапный бешеный рев двигателей придал самолету плавучести. Он немного ослаб. На мгновение я подумал, что он очистит ангар. Но его шасси зацепилось за край крыши, и огромный самолет медленно накренился на нос, а затем на спину. Раздался треск, и он исчез из поля зрения, поскольку крыша ангара рухнула.

Следующий уже приближался. Над нами пулеметные очереди становились все более и более настойчивыми. Где-то там, наверху, в холодном свете рассвета шла собачья драка. Следующий самолет заходил на посадку, чтобы обнаружить его сейчас. Он пересекал посадочную площадку, нащупывая свой путь, как и первый. Поскольку в тот момент я хотел получить визуальное представление о яме, я оглядел ее. Все глаза были прикованы, как зачарованные, к белому сиянию прожектора, ожидая момента, когда самолет станет виден, когда он мягко снизится сквозь дым. Я представляю, как взгляды всех вокруг посадочной площадки были зачарованно прикованы к яркому чреву дыма над ангарами.

"Танной" нарушил наше ожидание. ‘Наземная оборона к югу от ангара В, чтобы прикрыть выходы из ангара. Прикройте выходы из ангара B. Выключен.’

Я едва слышал его. Все мои чувства были сосредоточены на наблюдении за самолетом, который заходил на посадку. Никто в яме не пошевелился. Никто не произнес ни слова.

В какой-то момент был только дым, который свет прожектора делал белым. Следующим был самолет. Он выглядел точно так же, как и другой, чудовищно большой и весь серебристый. Я скорее почувствовал, чем услышал легкий вздох, когда мы увидели это. Он снижался быстрее, чем другой. Казалось, пилот никогда не видел ангар. Большой самолет просто дрейфовал прямо на него. Крылья смялись, и когда он рухнул разбитым обломком на землю, мы услышали его треск. Несколько фигур, пошатываясь, вышли. Они казались ошеломленными. Раздалась автоматная очередь. А затем еще один. Фигуры смялись.

Я внезапно понял, что становится светлее. Туман дыма над нашими головами рассеивался. "Харрикейны" закончили рассеивать дым. Приближался еще один Ju. 52. Над нашими головами звуки пулеметной стрельбы стали почти постоянными, и за пульсацией кружащих бронетранспортеров слышался пронзительный гул истребителей, пикирующих, разворачивающихся и набирающих высоту. Бледный свет просочился в яму. И через мгновение я увидел, как небо на востоке залилось светом солнца, которое еще не поднялось над горизонтом. Край дыма, собранный в темно-коричневые клубы, откатился от ямы подобно занавесу, открывая холодное небо с голубовато-зеленым оттенком. К востоку от нас я мог видеть дюжину или больше больших "юнкерсов", летающих круг за кругом, нос к хвосту для защиты. Было еще недостаточно светло, чтобы разглядеть истребители, проносящиеся высоко над головой. Но я мог видеть, как один истребитель пикирует на строй "юнкерсов", дает залп из своих пушек и снова уносится в сторону.

‘Смотрите!’ Лэнгдон подтолкнул меня локтем в плечо.

Я развернулся обратно к посадочному полю. Ветер посвежел, и столб дыма быстро отступал. Но он все равно охватил две трети поля. Свет прожектора казался слабее и дальше теперь, когда мы стояли при дневном свете. И он показал другой бронетранспортер под дымом. Он пробился сквозь дым раньше, чем другие, и у пилота было время увидеть опасность. Рев его двигателей, когда он набирал обороты, казалось, сотрясал яму. Но он почти не поднимался вообще. Увеличилась только его скорость. Он накренился, и его крыло ударилось об ангар. Вся сцена выглядела нереальной. Это было похоже на просмотр шоу. Присутствие дыма, казалось, воздвигло барьер между нами, которые стояли при дневном свете, и самолетом и ангарами, которые находились в искусственной темноте и освещались искусственным светом. Эффект, скорее похожий на эффект освещения рампы в театре.

Самолет развалился так же, как и другие. Но раздался внезапный взрыв, и в дыму поднялся огромный столб пламени. В одно мгновение пламя перекинулось на ангар. Брюхо "дыма" засветилось красным. Это было фантастическое зрелище — искореженные, пылающие обломки и языки пламени, лижущие поврежденную стену ангара. Мне показалось, что я слышал крики. Возможно, это было мое воображение. Но я знал, что люди умирали в том аду, умирали ужасной мучительной смертью. От этой мысли меня затошнило. Я еще недостаточно проникся зверством войны, чтобы испытывать ликование, хотя и знал, что они умирают, потому что пришли уничтожить нас. Это были либо они, либо мы. Я знал это. Но это не помешало мне чувствовать прямую ответственность за их смерть.

Следующий самолет, заходящий на посадку, был напуган этим красным свечением. Его двигатели набрали обороты, и звук начал приближаться к нам. Внезапно он появился из дыма, его крылья балансировали под сумасшедшим углом, когда он накренился. Он летел прямо на нас.

“Самолет!’ - крикнул Лэнгдон. ‘Вперед, вперед", - раздались голоса слоев. И ствол пистолета начал следовать за целью, когда она сделала вираж и ушла от нас. Лэнгдон подождал, пока он окажется сбоку от нас, а затем скомандовал: ‘Огонь!’

Раздался треск, и, прежде чем пламя заряда перестало вырываться из ствола, казалось, что снаряд взорвался. Звук от него был почти таким же громким, как звук выстрела. На таком расстоянии промахнуться было невозможно. Лэнгдон правильно оценил дальность действия взрывателя. Снаряд разорвался прямо перед самолетом. Крылья сложились, и весь самолет, казалось, распался на части. Фюзеляж раскололся пополам. Я видел, как люди ссорились. Обломки разбросало среди деревьев в долине.

Теперь дым рассеялся и осветил весь аэродром. Он лежал на юго-западном краю дрома, как низкое облако. Уже по-настоящему рассвело, и высокие облака над нами приобрели нежно-розовый оттенок. На фоне этой прекрасной окраски маленькие темные точки сновали друг за другом, как мухи.

По всему дрому большие громоздкие Ju. 52 кружили и кружили непрерывно, как стервятники, ожидающие смерти своей жертвы. И среди них истребители гудели, как разъяренные шершни. К северо-востоку от нас над Митчетом их было больше.

Что бы они теперь сделали? Они были полны войск, а не бомб — слава Богу! Я наполовину ожидал, что теперь, когда их план провалился, они отвалят домой. Но они продолжали кружить. Я не был уверен, были ли они в нерешительности или чего-то ждали.

Но у нас недолго оставались сомнения. Около двадцати немецких истребителей, которые все еще летели в строю значительно выше места воздушного боя, перешли в пикирование. Именно Лэнгдон первым указал нам на них. Он осматривал небо в бинокль.

Они спустились прямо к северу от нас. Только когда их было около двух тысяч, они выровнялись. Затем они начали кружить, и один за другим они вышли из своего нового строя и направились прямо к дрому.

Я не сомневался в их намерениях. Как и у Лэнгдона. ‘В укрытие!’ - крикнул он. И мы сбились в кучу у парапета, ближайшего к приближающимся бойцам. Он тоже присел, но держал голову чуть выше мешков с песком, чтобы видеть, что происходит. Раздалась резкая очередь из пулемета, и секунду спустя ME. 109 пролетел над нами. Шахта Бофорс к северу от нас приняла на себя всю силу первой атаки. С другой стороны дрома донесся звук похожей атаки.

Затем раздался пронзительный гул другого немецкого истребителя. Отрывистый грохот орудий. Пепел на полу ямы поднялся, и в мешках с песком напротив того места, где мы лежали, появились маленькие дырочки. Один из мешков с песком надо мной упал на мою жестяную шляпу, засыпав меня песком. Увеличьте масштаб! Самолет пронесся над головой. Орудия Дрома Льюиса и Брена открыли огонь со всех сторон, усилив неразбериху.

"Слои надеты", - прокричал Лэнгдон, перекрывая шум. ‘Больше боеприпасов. Честер номер шесть. Остальным оставаться в укрытии.’

Я выглянул из-за парапета, когда трое мужчин, выделенных в отряд, бросились на свои посты. Военный транспорт как раз заходил на посадку. ‘Взрыватель один. Загружайте. Пожар!’ Гул другого приближающегося мессершмитта был слышен даже сквозь грохот орудий. Мы, должно быть, выстрелили практически в тот же момент, что и другие трехдюймовки. Раздались две очереди прямо перед самолетом, смешанные с потоками трассирующих снарядов из ‘Бофорса". Я видел, как он упал. Затем я пригнулся, когда яму снова обрызгали.

По милости Божьей никто не пострадал, хотя Лэнгдону осколком порезало лицо.

Это случалось три раза. Каждый раз, когда мы уничтожали самолет. В четвертый раз я обнаружил, что лежу. Ред был убит на месте, пуля попала ему в голову. Это произошло, когда мы уничтожили второй "Юнкерс". В третий раз был ранен Бла. Он получил пулю в руку. Фуллер получил ранение в ногу.

С севера появились три двухмоторных самолета. Сначала мы подумали, что это я. 110. Но внезапно Лэнгдон закричал: ‘Это Бленхеймы’.

И они были бленхеймами, брошенными в качестве бойцов, чтобы набрать вес в чрезвычайной ситуации. Они приблизились примерно на две тысячи футов. И высоко мы увидели, как эскадрилья "Спитфайров" открыла огонь по беспокоившим нас "Мессершмиттам".

Затем внезапно "юнкерсы" и "Мессершмитты" повернули к дому, причем последние кружили над бронетранспортерами, прикрывая их отступление. Все было кончено за несколько секунд. В один момент небо наполнилось рывками и шумом битвы. Затем небо опустело. Пульсация и гул самолетов стихли. На Станции воцарилась глубокая тишина, в которой единственным звуком был треск пламени в ангаре Б. Я прислонился спиной к пистолету. Наконец-то мир. Все было кончено.

Думаю, тогда я потерял сознание. Я не падал в обморок. Просто реакция оставила мой разум пустым. Я не осознавал ни звука, ни вида. Я пришел, чтобы найти Лэнгдона, доставляющего пострадавших в лазарет. И Танной объявлял: ‘Все чисто! Все чисто! Все наземные средства обороны и огневые группы будут оставаться начеку. Все чисто! Все чисто!’

Хэммонд Иннес

Воздушный мост

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Было темно, и я очень устал. У меня болела голова, и мой разум был в замешательстве. Дорога шла в гору между крутыми берегами, и там были деревья с тощими ветвями, раскинутыми на фоне бледного мерцания Млечного Пути. Наконец я достиг уровня, и высокие берега уступили место живой изгороди. Сквозь щель я мельком увидел оранжевую луну, лежащую на спине на дальней стороне вспаханного поля. Ничто не шевелилось. Вся жизнь казалась скованной морозом в ночной стуже. Я постоял мгновение, измученный, мои колени слабо дрожали, а пот высыхал на коже, как холодная сталь. Легкий ветерок пробежал холодными пальцами по голым шипам шиповника, и я пошел дальше, подгоняемый дрожью, пробежавшей по моему телу. Это была реакция после катастрофы. Мне нужно было найти место, где можно было бы прилечь — сарай, что угодно, лишь бы было тепло. А потом мне пришлось уехать из страны. Теперь я шел навстречу ветру, даже когда я шел, он охлаждал пот на моем теле. Мои шаги больше не звучали твердо. Их звуки превратились в шарканье, которое время от времени терялось в шелесте деревьев в небольшой рощице.

Местность вокруг теперь была довольно плоской — знакомая ровность. Острые края большого прямоугольного здания на мгновение показались черными на фоне луны. Он был там на мгновение, изможденный и узнаваемый, а затем он был потерян за высокими земляными насыпями точки рассредоточения. Я остановился, мое тело внезапно напряглось. Точка рассредоточения и тот далекий проблеск ангара подтвердили то, что я уже почувствовал почти автоматически. Равнина, раскинувшаяся передо мной, была аэродромом.

Если бы я мог достать самолет! Черт возьми — я делал это раньше. И тогда это было намного сложнее. Я мог вспомнить ели и ощущение песка, почти серебристого в лунном свете, и темные тени людей на фоне огней ангара. Картина была настолько яркой в моем сознании, что та же волна возбуждения охватила меня и сейчас, напрягая мои нервы, придавая мне сил. Я быстро развернулся и скользнул в лес.

В лесу было не так холодно, или же внезапный порыв надежды придал мне тепла и энергии. Там тоже было темнее. Возможно, я потерял чувство направления, но всегда был Юпитер, как свеча, мерцающая среди ветвей, чтобы показать мне, куда вела дорога. Деревья цеплялись за меня, хлестали по лицу, и через мгновение я почувствовал теплую струйку крови из пореза на лбу. Густая, соленая теплота этого напитка достигла моего языка, когда я облизала уголок рта. Но это не повредило. На самом деле, я едва заметил это. Я был настроен на одно, и только на одно — самолет.

Я вышел из леса на самый край дорожки по периметру, ленты асфальта шириной в пятьдесят ярдов, изрытой морозами и покрытой мертвыми стеблями летних сорняков. Слева и справа, казалось, он простирался до горизонта, а поперек трассы было летное поле, унылая открытая вершина холма, черная под луной, потому что трава исчезла, и все было вспахано. Изгиб этой вершины холма был гладким и ровным, как изгиб земной поверхности, как часть земного шара, висящего на фоне звезд. Единственное облегчение от этого впечатления пустоты было вдали слева, где черный край ангара, казалось, подпирал луну плечом к небу.

Я постоял там мгновение, снова ощущая, как ветер пронизывает мою одежду, когда чувство пустоты вытеснило из меня возбуждение. История вспаханных лугов, мертвых стеблей сорняков и разбитого морозом асфальта была очевидна в мертвой атмосфере этого места. Аэродром был пуст. Это была одна из великих станций бомбардировочной авиации, которая умерла с окончанием войны. Было легко увидеть это таким, каким оно было, полным активности, с ревом самолетов, возвращающихся с налета — большие, изящные формы, силуэты на фоне полосы огня, неуклюже садящиеся на взлетно-посадочную полосу. Такого рода места были моей жизнью в течение шести с половиной лет. Теперь самолеты существовали только как призраки в моем сознании. Все вокруг меня было пустым запустением, медленным распадом, неизбежно возвращающимся на землю, из которой оно возникло.

С чувством безнадежности я направился вдоль периметра к ангарам. Это были бы просто брошенные снаряды, но, по крайней мере, они дали бы мне приют на ночь. Я внезапно почувствовал тошноту и сильную усталость — и еще немного испугался. Запустение этого аэродрома разъедало меня изнутри, принося с собой осознание моего собственного одиночества.

Дорожка по периметру казалась бесконечной, становясь шире и пустыннее с каждым спотыкающимся шагом, когда ветер пронзал мой живот, пока он не охладил и не одеревенел позвоночник. Меня охватило головокружение. Это была авария, конечно, и ужасная трещина, которую я получил по голове. И затем появился проблеск надежды, который успокоил меня. Ангары теперь казались черными на фоне луны, большие прямоугольные остовы медленно осыпались. Но на дальнем конце бетонной площадки был еще один, который выглядел целым и невредимым. Ряд окон вдоль его борта был цел и отражал отблеск звездного света.

Я ускорил шаг. Вполне возможно, что какой-нибудь частный владелец, местный фермер или землевладелец, держал свой самолет здесь, на этом пустынном аэродроме. Это была надежда, которая заставила меня поспешить через перрон в глубокие тени ангаров. И когда я перебирался из одного ангара в другой, я молился Богу, чтобы в баках был бензин.

Возможно, я был глупцом, когда строил свои надежды на таком хрупком фундаменте, как тот факт, что один ангар остался нетронутым. Но когда ты в отчаянии, ты хватаешься за что угодно. Еще до того, как я добрался до ангара, я мысленно уже был в кабине какого-то крошечного самолета, летящего сквозь ночь во Францию. Я точно знал, как будет выглядеть побережье, когда оно будет скользить подо мной, и как Канал будет слегка изгибаться под прямым углом к линии моего полета, когда волны будут отражать косые лучи луны. Я мог представить себя регистрирующимся в маленьком отеле на Монмартре, где я останавливался несколько раз до этого, а затем, после отдыха, идущим в офис Бадуэна. Бадуин бы все это исправил для меня. Все будет в порядке, как только я увижу Бадуина.

Я добрался до ангара и на мгновение остановился в тени его громады. Я тяжело дышал. Но я больше не чувствовал тошноты или головокружения. Я слегка дрожал, но это были просто нервы. У меня было много энергии. Ничто не могло остановить меня сейчас. Я проскользнул за угол здания и вдоль фасада огромных раздвижных дверей.

Мне улыбнулась удача, маленькая калитка в центре открылась от прикосновения моей руки, открыв темную пустоту, полную неясных теней. Я вошел внутрь и закрыл дверь. Было тихо и очень холодно, с этим странным затхлым запахом сырости на бетоне. Некоторое мерцание лунного света, казалось, проникало в заднюю часть ангара, поскольку тени превратились в нос и крылья большого четырехмоторного самолета. Он был обращен ко мне лицом и казался огромным в полумраке ангара.

Невероятная удача в этом! Я нырнул под левое крыло и двинулся вдоль фюзеляжа, проводя рукой по холодному металлу в поисках двери.

Итак. О его работе не стоит вспоминать.’

Я резко остановился. Это был женский голос, который говорил.

Мужчина ответил ей: ‘Мне жаль. Война - грязный бизнес.’

‘Но война закончена’.

‘Да, но ты его потерял, помни’.

‘И из-за того, что Германия проигрывает войну, мой отец должен страдать? Я думаю, мой отец достаточно настрадался.’

‘Твой отец мертв’. Жестокие слова были сказаны жестким, будничным тоном.

Последовало молчание. Выглядывая из-за хвостового оперения, я мог разглядеть очертания двух фигур на фоне ровного свечения лампы давления. Мужчина был невысок, коренаст и выглядел властно, и когда он двинулся к девушке, он снял маску с лампы, так что в ее тусклом свете я увидел разбросанный по всей ширине ангара верстак и темную тень токарного станка с ременным приводом.

Я быстро обернулся. Свет лампы отражался от металла самолета, и когда я скользнул вдоль фюзеляжа к двери, я увидел, что это был Тюдор и у него отсутствовал внутренний двигатель.

Если бы я добрался до двери незамеченным, я бы сейчас не излагал то, что, несомненно, является самой необычной историей Берлинского воздушного транспорта. Но моя нога зацепилась за какой-то металлолом, и от внезапного лязга листовой жести я замер.

‘Кто это?’ Это был мужской голос, и в нем слышался напор человека, привыкшего к абсолютной власти. ‘Значит, у тебя здесь есть друзья, не так ли?’ Луч фонарика прошелся по самолету, а затем осветил меня своим ослепительным светом. ‘Кто ты такой? Чего ты хочешь?’

Я просто стоял там, моргая от яркого света, не в силах пошевелиться, паника заставляла мое сердце подступать к горлу.

Факел внезапно переместился. Раздался щелчок у стены и звук заводящегося двигателя снаружи. Затем огни загорелись и стали ярче.

Теперь мужчина стоял лицом ко мне в хвосте самолета, и в руке у него был пистолет. Он был невысокого роста, но невероятно широк в плечах. Он был толстым, как бык, и он слегка наклонил голову вперед, как будто собирался атаковать. Я едва обратил внимание на девушку.

‘Ну, а ты кто такой?" - повторил мужчина и начал надвигаться на меня. Он приходил медленно и неотвратимо, как человек, уверенный в своей способности справиться с ситуацией.

Я не выдержал и сбежал. Я не собирался быть пойманным вот так, запертым в ангаре, обвиненным в попытке угона самолета, а также автомобиля. Если бы однажды я мог добраться до укрытия в лесу, у меня все еще был бы шанс. Я нырнула под крылья, услышав звук его ног, стучащих по бетону позади меня. Когда я рывком открыл дверь ангара, он крикнул мне по-немецки: ‘Стой! Halt, Du Verruckter!’Этот проклятый язык с его памятью о бесконечных, невыносимых днях тюрьмы и ноющем страхе побега придал мне последний прилив энергии.

Я вылетел через дверь и через мгновение был на беговой дорожке по периметру, мчась к темной линии леса. Я пересек бетон взлетно-посадочной полосы, мое дыхание диким стуком застряло у меня в горле. Мой разум пришел в такое замешательство, что мне казалось, я снова убегаю от входа в туннель к темной анонимности елового леса. В любой момент я ожидал услышать глубокий собачий лай, и у меня по коже поползли мурашки между лопатками, точно так же, как это было той ночью в Германии так давно, съежившись в ожидании сокрушительного удара пули. Бетон был разбит и зарос сорняками. Затем я был на плуге с глиной, прилипшей к моим ботинкам, и звук моего полета заглушался в липкой земле.

Я спотыкался и продирался к лесу. Я услышал, как мой преследователь врезался в подлесок прямо позади меня. Ветки хлестали меня по лицу. Я едва обратил на них внимание. Я нашел тропинку, а затем снова потерял ее в зарослях шиповника, которые рвали мою одежду. Я пробился сквозь него и обнаружил, что он обогнул ежевику и поравнялся со мной. Я начал поворачивать назад, но подлесок был слишком густым. Я повернулся и посмотрел на него тогда.

Я не остановился, чтобы подумать. Я направился прямо к нему. Бог знает, что я намеревался сделать. Я думаю, я хотел убить его. Он кричал на меня по-немецки, и мои мысли вернулись к тому более раннему времени, когда за мной чуть не охотились. Его кулак с ошеломляющей силой ударил меня по руке, и я сомкнулась с ним, мои пальцы искали его трахею. Я почувствовала шишковатый кончик его адамова яблока на подушечке моего большого пальца, услышала, как он поперхнулся, когда я сжала его. Затем его колено поднялось, и я закричала в агонии. Мои руки ослабили хватку, и когда я согнулся пополам, я увидел, как он отвел кулак назад. Я знал, что грядет, и был бессилен это остановить. Его кулак казался огромным в луче лунного света, а затем он разлетелся на тысячу осколков, ударившись о мою челюсть.

То, что последовало за этим, очень запуталось в моем сознании. У меня сохранилось смутное воспоминание о том, как меня наполовину вели, наполовину несли над землей, которая, казалось, вздымалась и опускалась волнами. Затем я лежал на раскладушке в офисе, полном ярких огней. Меня допрашивали, сначала на немецком, потом на английском. Там был только один человек - мужчина, который меня ударил. Я не видел никаких признаков девушки. Он сидел в кресле, склонившись надо мной так, что его большая, массивная голова, казалось, висела в пространстве, всегда на грани падения на меня и раздавливания. Я попытался пошевелиться, но мои руки и ноги были связаны. Свет был надо мной и слева. Было очень ярко, и у меня болели глаза. У меня болела челюсть и пульсировала голова, а допрос все продолжался и продолжался через периоды затемнения. Я помню, как однажды пришел в себя с криком боли, когда жгучий раствор дезинфицирующего средства попал в рану на моем лбу. После этого я уснул.

Когда я проснулся, было светло. Я лежал, уставившись в потолок, и удивлялся, почему это простой необработанный бетон. Стены были из голого кирпича. В противоположном углу раствор осыпался, и там была длинная неровная трещина, заткнутая газетой. Постепенно события прошлой ночи вернулись ко мне — аэродром, ангар, борьба в лесу.

Я рывком сел, отчего мою голову пронзила острая боль. Моя челюсть болела и слегка опухла, порез на лбу был покрыт ворсинками, закрепленными клейкой лентой. На сером армейском одеяле, которым я был укрыт, виднелось пятно засохшей крови. Я спустил ноги с кровати, а затем довольно долго сидел там, глядя на незнакомую комнату и теребя пальцами челюсть.

Это была довольно маленькая комната и, очевидно, использовалась как офис. Там был дешевый письменный стол с портативной пишущей машинкой в чехле, старое вращающееся кресло, стальной шкаф для хранения документов и неопрятный беспорядок книг и бумаг. Книги, которые я увидел с первого взгляда, были все техническими руководствами — инженерное дело, механика, авиация. Они были покрыты толстым слоем пыли. Пол был из голых досок, у одной стены стояла ржавая печь, дымоход выходил через грубо залатанную дыру в потолке. Окна были зарешечены и выходили на груду щебня и панораму фундамента из битого кирпича, наполовину покрытого засохшими стеблями щавеля. В этом месте чувствовался распад. Мой взгляд сфокусировался и задержался на решетках окон. Это были прочные железные прутья, вделанные в цемент. Я быстро повернулся к двери с ощущением, что оказался в ловушке. Он был заблокирован. Я попытался найти свои ботинки, но они были сняты. Тогда мной овладела паника, и я совершенно неподвижно стоял посреди комнаты в одних носках и боролся с ней.

Я наконец взял себя в руки, но меня охватило чувство тошноты, и я лег на кровать. Через некоторое время болезнь прошла, и мой мозг снова стал активным. Я был в адском положении! О, тогда я был предельно честен сам с собой. Я знал, что пытался убить человека. Я могла вспомнить ощущение его трахеи под моим большим пальцем. Вопрос был в том, знал ли он, что я собирался его убить?

Я медленно обвел взглядом комнату. Железные прутья, запертая дверь, снятие с меня обуви — он все прекрасно знал.

Моя рука автоматически нащупала портсигар. Мой пиджак висел на спинке стула, и когда я нащупывал футляр, мои пальцы коснулись внутреннего нагрудного кармана. Он был пуст. Мой бумажник пропал.

Я нашел портсигар и закурил сигарету. А потом я откинулся назад. В этом кошельке было нечто более важное, чем деньги — в нем было мое свидетельство пилота и моя фальшивая личность. Черт возьми! Ему нужно было только читать газеты … Я затянулся сигаретой, пытаясь думать сквозь пульсирующую боль в голове. Я должен был выбраться отсюда. Но как? Как? Мои глаза отчаянно блуждали по комнате. Затем я взглянул на свои часы. Было восемь пятнадцать. Вероятно, документы уже прибыли. В любом случае он бы позвонил в полицию.

Где-то за кирпичной кладкой стен хлопнула дверь. Я села, прислушиваясь к звуку шагов. Все, что я мог слышать, было биение моего сердца и жужжание мухи, запутавшейся в паутине в углу окна. Никто не пришел. Время текло медленно. Время от времени я слышал звук движения где-то в глубине здания. В восемь тридцать пять сзади подъехала машина. Раздался хлопок двери и звук голосов. Через пять минут машина отъехала.

Я больше не мог этого выносить. Чувство бессилия действовало мне на нервы. Во внезапном приступе гнева я встал и забарабанил по дверным панелям.

Приближались шаги, тяжелая, твердая поступь, металлический звон ботинок по бетону. Затем голос спросил: ‘Ты не спишь?’

‘Конечно, я не сплю", - сердито ответил я. ‘Вы не могли бы открыть дверь?’

Последовала секундная пауза, а затем голос сказал: ‘Это зависит. Я немного осторожен после прошлой ночи. Ты, черт возьми, чуть не придушил меня.’

Я ничего не сказал, и мгновение спустя ключ повернулся в замке, и он открыл дверь. Это был все тот же мужчина — невысокий, широкоплечий и очень крепкий. У него были густые темные волосы, слегка тронутые сединой на висках, и широкая челюсть, которая, казалось, сжимала его губы в тонкую, решительную линию. Он был одет в непромокаемый комбинезон, а шелковый шарф на его шее не полностью скрывал багровые следы, оставленные моими пальцами.

‘Я сожалею — о прошлой ночи’, - пробормотал я.

Он не вошел, а стоял в дверном проеме, слегка расставив ноги, и смотрел на меня. У него были жесткие, грифельно-серые глаза. ‘ Забудь об этом. - Его голос был более дружелюбным, чем его глаза. ‘Ты смотрела на себя в зеркало? Боюсь, я немного попортил тебе челюсть.’

Повисло неловкое молчание. Почему-то я не мог заставить себя спросить, когда прибудет полиция. ‘Я бы хотел привести себя в порядок", - сказал я.

Он кивнул. ‘Дальше по коридору’. Он посторонился, чтобы дать мне пройти. Но, хотя он не казался сердитым, я заметила, что он хорошо позаботился о том, чтобы держаться подальше от меня.

Выйдя на улицу, я оказался в кирпичном коридоре, залитом солнечным светом. Через открытую дверь был виден лес, подступающий вплотную к зданию, и сквозь кружево деревьев я мельком увидел плоское, голое пространство летного поля. Все выглядело очень тихо и умиротворяюще. За этой дверью лежала свобода, и, как будто прочитав мои мысли, он сказал: ‘Я не должен пытаться бродить снаружи, Ластик. Полиция обыскивает этот район.’

‘Полиция?’ Я резко обернулась, уставившись на него, пытаясь понять смысл его слов.

‘Они нашли машину. Вы разбили его примерно на полпути вниз с Бейдон-Хилл.’ Он взглянул на мой лоб. ‘Я сделал все, что мог, с сокращением. Вы, вероятно, оставили шрамы на всю жизнь, но я не думаю, что в них попала какая-то грязь.’

Я не понимал его отношения. ‘Когда полиция приедет за мной?’ Я спросил.

‘Мы обсудим это позже", - сказал он. ‘Лучше сначала приведи себя в порядок. Туалет там, в конце.’

Чувствуя себя унылым и довольно ошеломленным, я пошел дальше по коридору. Я слышал, как он следует за мной. Затем его шаги прекратились. ‘Я оставил для тебя свой набор для бритья. Если тебе что-нибудь понадобится, крикни.’ И затем он добавил: ‘Я просто готовлю завтрак. Сколько яиц вы бы хотели — два?’

‘Если ты можешь их выделить’, - пробормотал я. Я был слишком поражен спокойствием его отношения, чтобы сказать что-нибудь еще.

‘О, я бы не отказался от яиц. Девушка каждый день приносит их с фермы вместе с молоком.’ Дверь открылась на звук шипящего жира и затем закрылась. Я повернулся и обнаружил, что я один в коридоре. Свобода манила через залитый солнцем дверной проем в конце. Но это было безнадежно. Он бы не оставил меня вот так одну, если бы не знал, что это безнадежно. Я быстро повернулась и прошлепала по коридору в одних носках.

Туалет был маленьким, с открытым окном, выходящим на заросли шиповника. Это было напоминание о служебных помещениях с треснувшей раковиной, сломанным сиденьем, инициалами и другими карандашными нацарапками, все еще видными на осыпающейся штукатурке. Для меня оставили набор для бритья и полотенце. На оконной раме на гвозде висело треснувшее зеркало. Я уставился на свое отражение в рябой поверхности. Я представлял собой не особенно приятное зрелище. Помимо черной щетины, которую я встречал каждый день на протяжении по меньшей мере пятнадцати лет, одна сторона моей челюсти была опухшей, что придавало странный оттенок от красного до темно-фиолетового и заканчивалось уродливым пятном засохшей крови. Мои глаза от усталости провалились в темные глазницы, белки налились кровью и выглядели дико, и в довершение всего широкая полоса клейкой ленты проходила прямо по правой стороне моего лба.

‘Ты чертов дурак", - сказал я вслух. Это было похоже на разговор с незнакомцем, за исключением того, что губы лица в зеркале двигались в такт моим словам. Я чуть не рассмеялся при мысли, что хотел попытаться сбежать во внешний мир в таком виде.

Я выглядел лучше после того, как побрился — но не намного. Мне пришлось оставить щетину на распухшей стороне моей челюсти, и это придавало мне странный, покосившийся вид. Холодная вода немного освежила меня, но темные круги под глазами остались, а на лбу все еще была клейкая лента.

‘Завтрак готов’.

Я обернулась и обнаружила, что он стоит в дверях. Он кивнул мне, чтобы я шел вперед, и в то же время слегка отступил назад. ‘Ты не рискуешь", - сказал я. Горечь в моем голосе была за себя, не за него.

‘Последняя дверь справа", - сказал он, как будто я ничего не говорил.

Внутри был раскладной стол, вроде того, что у нас был на передовых базах. На двух тарелках с беконом, яйцами и поджаренным хлебом медленно готовился пар, и был чайник с чаем. ‘Кстати, меня зовут Сэйтон. Билл Сэйтон.’

— Я полагаю, вы знаете мое имя. ’ Мой голос слегка дрожал. Он стоял прямо за дверью, твердый и неподвижный, как скала, его глаза были прикованы к моему лицу. Личность этого человека, казалось, росла в тишине, доминируя надо мной и заполняя комнату.

‘Да, я думаю, что знаю о тебе все", - медленно произнес он. ‘Садись’.

Его голос был далеким, безличным. Я не хотел садиться. Я хотел забрать свои ботинки и бумажник. Я хотел выбраться оттуда. Но я все равно сел. Было что-то неотразимое в том, как он стоял там, уставившись на меня. ‘Могу я взять свой бумажник, пожалуйста?’

‘Позже", - вот и все, что он сказал. Он сел напротив меня, спиной к окну, и налил чай. Я жадно выпил, а затем закурил сигарету.

‘Я думал, ты сказал, что справишься с двумя яйцами’.

‘Я не голоден", - ответил я, глубоко втягивая дым в легкие. Это успокоило меня, сняв напряжение с моих нервов. ‘Когда они придут за мной?’ Я спросил. Теперь я контролировал свой голос.

Он нахмурился. ‘Кто?" - спросил он с набитым ртом.

‘Полиция", - сказал я нетерпеливо. ‘Ты им звонил, не так ли?’

‘Пока нет’. Он указал вилкой на мою тарелку. ‘Ради Бога, расслабься и приготовь себе немного завтрака’.

Я уставился на него. ‘Ты хочешь сказать, они не знают, что я здесь?’ Я ему не поверил. Никто не стал бы спокойно завтракать с человеком, который пытался задушить его прошлой ночью, если бы не знал, что власти уже в пути. Затем я вспомнила о машине и о том, как он советовал мне не бродить по улице. ‘Полиция была здесь примерно полчаса назад, не так ли?’ Я спросил его.

Вместо ответа он потянулся к боковому столику и бросил мне утреннюю газету. Я взглянул на него сверху вниз. История была там в жирных заголовках, занимавших половину первой полосы: РЕЙС В ПАЛЕСТИНУ СОРВАН — Полиция предотвратила незаконный вылет другого самолета из страны — Тайна ‘мистера Каллахана’. Все это было там, в первом абзаце, набранном жирным шрифтом, — вся эта жалкая история.

Я отодвинул газету и сказал: ‘Почему ты меня не передал?’ Я говорил, не поднимая глаз. У меня было странное чувство, что я в ловушке.

‘Мы поговорим об этом позже", - повторил он.

Он говорил так, как будто разговаривал с ребенком, и внезапно меня охватил гнев, который придал мне смелости. Что он делал, живя один здесь, на этом пустынном аэродроме, возясь с тюдором глубокой ночью? Почему он не позвонил в полицию? Он играл со мной в какую-то игру в кошки-мышки, и я хотел покончить с этим. Если это должно было произойти, пусть это произойдет сейчас, прямо сейчас. ‘Я хочу, чтобы вы позвонили в полицию", - сказал я.

‘Не будь дураком! Приготовьте немного завтрака внутри себя. Тогда ты почувствуешь себя лучше.’

Но я уже поднялся на ноги. ‘Я хочу сдаться’. Мой голос дрожал. Это был отчасти гнев, отчасти страх. С этим местом было что-то не так. Мне это не понравилось. Мне не понравилась неопределенность этого. Я хотел покончить с этим.

‘Сядь!’ Он тоже поднялся, и его рука легла мне на плечо, прижимая меня к земле. ‘Нервная реакция, вот и все’.

‘С моими нервами все в порядке’. Я стряхнула его руку, а затем посмотрела ему в глаза и каким-то образом обнаружила, что вернулась на свое место, уставившись в свою тарелку.

‘Так-то лучше’.

‘Для чего вы меня здесь держите?’ Пробормотал я. “Что ты здесь делаешь наверху?’

‘Мы поговорим об этом после завтрака’.

‘Я хочу поговорить об этом сейчас’.

‘ После завтрака, ’ повторил он.

Я начал настаивать, но он взял газету и проигнорировал меня. Чувство бессилия охватило меня. Почти автоматически я взял нож и вилку. И как только я начал есть, я понял, что проголодался — чертовски проголодался. Я ничего не ел со вчерашнего полудня. Над столом повисла тишина. Я подумал о суде и тюремном заключении, которые неизбежно должны последовать. Я мог бы получить год, возможно, больше после сопротивления аресту, избиения полицейского и угона машины. Воспоминания о тех восемнадцати месяцах в Шталаге Люфт 1 нахлынули на мой разум. Клянусь Богом, с меня было достаточно тюремной жизни! Что угодно, только не быть снова заткнутым. Я посмотрел на Сэйтона. Солнечный свет был очень ярким, и хотя я прищурила глаза, я не смогла разглядеть выражение его лица. Его голова была склонена над газетой. То, как спокойно и бесстрастно он сидел там, прямо напротив меня, дало мне мгновенное чувство уверенности в нем, и пока я ела, маленький огонек надежды медленно рос во мне.

‘Когда вы закончите, мы поднимемся в ангар’. Он закурил сигарету и обратился к внутренней стороне бумаги. Он не поднимал глаз, когда говорил.

Я поспешила доесть оставшуюся часть ужина, и как только я закончила, он встал. ‘Надень куртку", - сказал он. ‘Я принесу твои туфли’.

Воздух показался довольно теплым для ноября, когда мы вышли на солнечный свет, но стоял промозглый осенний запах гниющей растительности. На фоне золота деревьев алел берберийский куст, а несколько розовых кустов были наполовину покрыты мертвыми стеблями вьюнка. Раньше это был маленький сад, но теперь в него вселилась дикая природа.

Мы пересекли сад и вышли на тропинку, ведущую через лес. Среди деревьев было холодно и сыро, хотя стволы саженцев серебристой березы были залиты солнечным светом. Лес поредел, и мы вышли на край летного поля. Небо было кристально чистым, ярко-голубым с пятнами кучевых облаков. Солнце сияло белизной на обнаженном мелу точки рассредоточения. Далеко, за широким изгибом аэродрома, за линией холмов виднелась округлая коричневая трава низменности. Место было заброшенным из—за неиспользования - бетон взлетно-посадочных полос потрескался и порос сорняками, здания , которые усеивали лес, наполовину превратились в щебень, само поле было вспахано под урожай. Только ангар, в пятидесяти ярдах слева от нас, казался твердым и реальным.

‘Как называется этот аэродром?’ Я спросил Сэйтона.

‘Членство’.

‘Что ты делаешь, живя здесь один?’

Он не ответил, и мы продолжили в тишине. Мы завернули за угол ангара и подошли к центру главных дверей. Сэйтон достал связку ключей и отпер калитку, которую я распахнул прошлой ночью. Внутри был знакомый затхлый запах бетона и влажный холод. Оба бортовых двигателя самолета отсутствовали. У него было что-то вроде беззубой улыбки. Сэйтон прижал руку к двери, пока не щелкнул замок, а затем повел в заднюю часть ангара, где вдоль стены тянулся верстак. ‘Садись’, - сказал он, указывая на табурет. Он поднял другой ногой и сел лицом ко мне. "А теперь...’ Он достал мой бумажник из кармана и разложил содержимое на черном от масла дереве скамейки. ‘Вас зовут Нил Лейден Фрейзер, и вы пилот. Правильно?’

Я кивнул.

Он взял мой паспорт. ‘Родился в Стирлинге в 1915 году, рост пять футов одиннадцать дюймов, глаза карие, волосы каштановые.

Картинка довольно лестная по сравнению с тем, как ты выглядишь в данный момент.’ Он пролистал страницы. ‘Туда и обратно с континента довольно часто.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Много ли вы вывезли самолетов из страны?’

Я колебался. Но не было смысла отрицать это.

Трое, ’ сказал я.

‘Я понимаю’. Его глаза не отрывались от моего лица. ‘И почему именно вы ввязались в это несколько рискованное дело?’

‘Послушайте, ’ сказал я, - если вы хотите подвергнуть меня перекрестному допросу, сдайте меня полиции. Почему вы еще этого не сделали? Вы не могли бы ответить мне на это?’

‘Нет. Я вполне готов рассказать вам, почему — через мгновение. Но пока у меня не будет ответа на вопрос, который я только что задал, я не могу окончательно решить, передавать вас или нет.’ Затем он наклонился вперед и похлопал меня по колену. ‘Лучше расскажи мне обо всем. Я единственный человек, не считая организаторов вашего маленького рэкета, кто знает, что вы пилот, называющий себя “Каллахан”. Я прав?’ Я ничего не мог сказать. Я просто кивнул.

‘Тогда все в порядке. Либо я могу отказаться от тебя, либо я могу молчать. Это ставит меня в положение судьи. Итак, почему вы оказались замешанным в это дело?’

Я пожал плечами. "Какого черта кто-то ввязывается во что-то незаконное?" Я не знал, что это незаконно. Во всяком случае, сначала так не было. Я только что был нанят пилотом директора британской фирмы экспортеров. Его бизнес привел его по всей Западной Европе и Средиземноморью. Он был евреем. Затем они попросили меня переправить самолет. Они сказали, что это экспортировалось в страну, где британцы не были очень популярны, и предложили, чтобы для поездки я использовал более международное название. Я согласился, и по прибытии в Париж мне выдали документы, в которых мое имя значилось как “Каллахан”.’

‘Это был французский самолет?’

‘Да. Я взял его с собой в Хайфу.’

‘Но почему ты вообще связался с этими людьми?’

‘Какого черта ты воображаешь?’ - Сердито потребовал я. ‘Ты знаешь, на что это было похоже после войны. Сотни пилотов искали работу по всему миру. Я закончил как Wing Co. Я пошел и повидался со своими старыми работодателями, судостроительной верфью на Клайде. Они предложили мне повышение в £ 2 раза — £6 10s. в неделю. Я швырнул их предложение обратно им в лицо и вышел. Я был почти на подъеме, когда мне предложили эту летную работу. Я ухватился за это. Ты бы тоже так поступил. Так поступил бы любой пилот, который не был в воздухе почти год.’

Он медленно кивнул головой. ‘Я думал, что это будет что-то вроде этого. Вы женаты?’

‘Нет’.

‘Помолвлена?’

‘Нет’.

‘Есть какие-нибудь близкие родственники, которые могли бы начать наводить справки, если Нил Ластик исчез на некоторое время?’

‘Я так не думаю", - ответил я. ‘Моя мать умерла.

Мой отец снова женился, и я немного оторвался от него. Почему?’

"А как насчет друзей?’

‘Они просто ожидают меня, когда видят. К чему именно ты клонишь?’

Он повернулся к скамейке и некоторое время смотрел на содержимое моего бумажника, как будто пытаясь принять решение. Наконец он взял одну из потрепанных и выцветших фотографий, которые я хранил в кейсе. ‘Это то, что меня заинтересовало", - медленно произнес он. ‘На самом деле, это причина, по которой я не позвонил в полицию прошлой ночью и не отрицал, что видел что-либо о вас, когда они пришли этим утром. Твоя фотография с девушкой из W.A.A.F.. На обороте — сентябрь 1940 года: Я и Джун возле нашего старого дома после прохождения курса лечения после блицкрига.’ Он протянул его мне, и впервые с тех пор, как я встретил его, в его глазах появился огонек. ‘Вы оба выглядите довольно навеселе’.

‘Да", - сказал я. ‘Мы были близки. Все это место рухнуло вместе с нами. Нам повезло, что мы выбрались живыми.’

‘Так я и предполагал. Меня заинтересовали руины. Вашим старым домом был ангар для технического обслуживания, не так ли?’

‘Да. Аэродром Кенли. Налет на бреющем полете среди бела дня - он разнес это место в клочья. Почему?’

‘Я подумал, что если вы могли бы описать ангар технического обслуживания как свой дом в 1940 году, вы, вероятно, что-то знали об авиационных двигателях и инженерном деле?’

Я ничего не сказал, и после того, как он мгновение пристально смотрел на меня, он нетерпеливо спросил: ‘Ну, ты знаешь что-нибудь об авиационных двигателях или нет?’

‘Да", - сказал я.

‘Практический или только теоретический? Можете ли вы построить двигатель с учетом спецификаций и инструментов?’

‘К чему ты клонишь?’ Я спросил. ‘Что ты...’

‘Просто отвечай на мои вопросы. Умеете ли вы управлять токарным станком, выполнять фрезерование, заточку и растачивание, нарезание винтов и сверление?’

‘Да’. И затем я добавил: ‘Я не очень много знаю о реактивных самолетах. Но я неплохо разбираюсь во всех типах поршневых двигателей.’

‘Я понимаю. И ты пилот?’

‘Да’.

‘Когда ты стал пилотом?’

‘В 1945 году, после того, как я сбежал из Германии’.

‘Почему?’

‘Я не знаю. Я хотел перемен. В 1944 году я был направлен в бомбардировщики в качестве бортинженера. Я начал учиться летать. Затем нас сбили. Я сбежал в начале 1945 года и помнил достаточно о полетах, чтобы угнать самолет Джерри и совершить аварийную посадку на аэродроме у себя дома. Вскоре после этого у меня появились крылья.’

Он неопределенно кивнул, как будто не слушал. Он слегка повернулся на своем стуле и мрачно уставился на сверкающий фюзеляж "Тюдора". Его глаза поймали луч солнечного света из высоких окон и, казалось, засветились каким-то внутренним огнем. Затем он повернулся ко мне. ‘Ты в затруднительном положении, не так ли?’ Это не было сказано неприятно — скорее констатация факта. ‘Но я сделаю тебе предложение. Видишь вон тот двигатель?’ Я обернулся. Он стоял у стены и был укреплен на деревянных блоках. ‘Это закончено — завершено. Он собранвручную, в основном прямо здесь, в этом ангаре. Ну, это один из них. Но должен быть еще один, прежде чем я смогу поднять этот ящик в воздух.’ Он кивнул в сторону тюдоров. ‘Он должен вылететь берлинским рейсом 25 января — перевозка топлива. Мы установили резервуары. Все готово. Все, что нам нужно, это второй двигатель. Мы уже приступили к этому. Но у меня мало времени. На первый у нас ушло шесть месяцев. И теперь Картер, который работал над этим со мной, теряет терпение. Я пилот, а не инженер. Если он уйдет от меня, что он и угрожает сделать, мне придется собирать вещи — если только у меня не будет кого-то другого, чтобы продолжить.’Он посмотрел на меня, слегка прищурив глаза. ‘Ну, и что насчет этого? Можете ли вы при необходимости самостоятельно построить еще один подобный двигатель?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Я не осматривал его и не знаю, каким оборудованием вы располагаете’. Мои глаза быстро прошлись по верстаку, отмечая токарные станки, стойки с метчиками, коробки со штампами, токарные инструменты, приспособления и сварочное оборудование. ‘Думаю, я мог бы", - добавил я.

‘Хорошо’. Он встал, как будто все было улажено, и подошел к готовому двигателю. Он стоял там, уставившись на это, а затем отвернулся от этого быстрым, нетерпеливым движением плеч, как будто сбрасывая что-то, что постоянно было на задворках его сознания. ‘Вы не получите никакой платы. Бесплатный пансион и проживание, пиво, сигареты, все, что абсолютно необходимо. Ты будешь работать здесь, пока все не будет завершено. После этого… что ж, посмотрим. Если все сложится так, как должно, то у вас не будет недостатка в постоянной работе, если вы этого захотите.’

‘Вы, кажется, принимаете мое согласие как должное", - сказал я.

‘Конечно, я рад", - сказал он, поворачиваясь ко мне. "У вас нет альтернативы’.

‘Послушайте— в чем же заключается ваш рэкет?’ Я потребовал. ‘У меня и так достаточно неприятностей, чтобы лезть глубже ...’

‘Здесь нет никакого рэкета", - сердито прервал он. ‘Я управляю компанией под названием Saeton Aircraft Ltd, и я арендую эти помещения у Министерства авиации. Все это совершенно законно.’

‘Тогда зачем выбирать такое уединенное место, как это? И прошлой ночью — ты чего-то боялся. И ты кричал на меня по-немецки. Почему на немецком? И кто была та девушка?’

Затем он подошел ко мне, его голова была выдвинута вперед, его толстая шея напряглась от напряжения мышц. ‘Послушай моего совета, Фрейзер — прими мое предложение и не задавай вопросов’. Его челюсть была так сжата, что слова вырывались сквозь зубы.

Теперь я поднялся на ноги. ‘Вы уверены, что не украли этот самолет?’ Я спросил. Черт возьми! Он не собирался втягивать меня в худшую переделку.

На мгновение мне показалось, что он собирается ударить меня. Но вместо этого он отвернулся с легким смешком. ‘Нет. Нет, я его не крал. ’ Он повернулся ко мне и яростно добавил: ‘ Ни этот двигатель, ни эти инструменты, все это оборудование. В этом ангаре три года моей жизни — три года, когда я из кожи вон лез, импровизируя, борясь, пытаясь заставить дураков понять, что если бы только...’ Он внезапно остановился. Затем голосом, в который он вложил мягкость, он сказал: "Тебе не о чем беспокоиться, Фрейзер. Все это совершенно законно. И как только этот самолет окажется в воздухе и... ’ Его прервал чей-то стук в дверь ангара. Он поколебался, а затем взглянул на меня. ‘Это может быть полиция. Что это будет — достроить второй двигатель для меня или мне передать его вам? Примерно через день вы будете здесь в полной безопасности, ’ добавил он.

Стук в дверь, казалось, сливался с биением моего сердца. Возможность ареста, которая постепенно отступала, теперь стала реальной и мгновенной. Но я уже поддался проблеску надежды, который вырос внутри меня. ‘Я останусь", - сказал я.

Он кивнул, как будто в этом никогда не было никаких сомнений. ‘Лучше проникнуть в фюзеляж. Ты можешь спрятаться в туалете сзади. Им и в голову не придет искать тебя там.’

Я сделал, как он предложил, и забрался в фюзеляж. В темном брюхе самолета я смог разглядеть очертания трех больших эллиптических резервуаров на носу. Я услышал щелчок открываемой двери и звук голосов. Хлопнула дверь, и на мгновение я подумал, что они покинули ангар. Но затем их шаги эхом отдавались по бетону, когда они спускались к скамейке запасных. Послышался гул мужского голоса, низкий и настойчивый. Затем Сэйтон оборвал его: ‘Ах1, верно. Протяни руку, если хочешь. Но мы поговорим об этом в кают-компании, а не здесь. Его голос был жестким и сердитым.

‘Ради бога, Билл, будь благоразумен. Я ничего не вкладываю в свои руки. Но мы не можем продолжать. Ты знаешь это так же хорошо, как и я’. Они остановились рядом с фюзеляжем. Мужчина тяжело дышал, как будто у него перехватило дыхание. У него был легкий акцент кокни, и его голос был почти умоляющим. ‘Неужели ты не можешь понять — я на мели. У меня нет ни гроша.’

‘Ну, я тоже", - резко сказал Сэйтон. ‘Но я не ною по этому поводу. Через три месяца с этого момента -’

‘Прошло уже два года", - мягко вставил другой.

‘Ты думаешь, я не знаю, сколько времени прошло?’ Голос Сэйтона смягчился. ‘Послушай, Табби, через три месяца мы будем на вершине мира. Подумай об этом, чувак — всего три месяца. Клянусь Богом, ты можешь затянуть пояс и держаться так долго после всего, через что мы прошли вместе?’

Другой хмыкнул. ‘Но ты не женат, не так ли, приятель?’

‘Итак, ваша жена добивалась вас. Это все, не так ли? Я должен был это знать. Ну, если ты думаешь, что твоя жена собирается помешать мне поднять этот самолет в воздух...’ Сэйтон доводил себя до бешенства, но внезапно остановился. ‘Давайте вернемся в каюту. Мы не можем говорить здесь.’

‘Нет", - упрямо сказал другой. ‘Я скажу то, что должен был сказать здесь’.

‘ Мы возвращаемся в каюту, ’ мягко сказал Сэйтон. ‘Мы поговорим об этом за чашкой чая’.

‘Нет", - повторил другой, все тем же упрямым тоном. ‘Мы обсудим это здесь и сейчас, если вы не возражаете. Я не позволю тебе обвинять Диану в чем-то, что ей не принадлежит -’

‘ Диана! ’ голос Сэйтона внезапно стал резким. ‘Ты не вернул ее обратно...’

‘Она сейчас внизу, в кают-компании", - флегматично сказал другой.

‘В казармах! Ты чертов дурак! Это не место для женщины. Они не могут держать язык за зубами и...

‘Диана не хочет говорить. Кроме того, ей больше некуда идти.’

‘Я думал, она делит квартиру с другом в Лондоне’.

‘Черт возьми, чувак, - закричал другой, - ты что, не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Мы разорены. У меня превышен кредит на двадцать фунтов, и банк предупредил меня, что я должен погасить свой овердрафт в течение трех месяцев.’

‘Что насчет твоей жены? Разве у нее не было работы?’

‘Ей это надоело, и она бросила это’.

‘И ты должен бросить все, ради чего ты работал, только потому, что ей скучно. Это типично для женщины. Если ты можешь это вынести, почему она не может? Неужели она не понимает...’

‘нехорошо пинать Диану’, - вмешался другой. ‘Она не виновата. Она выдержала это довольно хорошо, если вы спросите меня. Теперь дело дошло до этого — либо я найду работу, которая принесет нам немного денег, чтобы мы могли жить вместе, как нормальные люди, либо ...

‘Я понимаю’.

‘Ты вообще ничего не видишь", - отрезал другой, его голос повысился на ноту гнева. ‘Все, о чем вы можете думать, это двигатели. Ты настолько без ума от них, что совсем не ведешь себя как человек. Ну, я не создан таким образом. Я женат, и я хочу дом. Я не собираюсь разрушать свой брак из-за ваших двигателей.’

‘Я же не прошу тебя лечь с ними в постель, не так ли?’

Сэйтон зарычал. ‘Ну, ладно. Если вы настолько влюблены в свои супружеские утехи, что не можете видеть будущее, которое находится в пределах вашей досягаемости ...’

‘Я думаю, вам лучше отказаться от этого замечания’. Голос мужчины был низким и упрямым.

‘О Боже!’ Сэйтон взорвался. ‘Хорошо, я отзываю это. Но, ради Бога, Табби, перестань думать, что ты делаешь.’

Мне показалось, что пришло время показать себя. Я захлопнул дверь туалета и протопал по покрытому стальными листами полу самолета. Из открытой двери фюзеляжа я мог видеть, как они стояли и смотрели на меня. Спутник Сэйтона был одет в старую пару серых фланелевых брюк и кожаную спортивную куртку с заплатками - круглый, дружелюбный маленький человечек с копной непослушных волос. Его свежий, румяный цвет лица странно контрастировал с жесткими, кожистыми чертами Сэйтона. По сравнению с ним он выглядел совсем мальчишкой, хотя был примерно моего возраста. Маленькие складочки жира залегли в уголках его глаз, придавая им постоянный блеск, как будто он постоянно был на грани смеха. ‘Кто это?’ - спросил он Сэйтона.

‘Нил Фрейзер. Он инженер, и он приехал сюда, чтобы работать с нами над этим последним двигателем.’

‘Мой преемник, да?’ - быстро сказал другой. ‘Ты знал, что я уеду’.

‘Не будь дураком. Конечно, я этого не делал. Но я знал, что времени остается в обрез. С дополнительной помощью-’

‘Сколько ты ему платишь?’

‘О, ради бога!" - сердито воскликнул Сэйтон. ‘Его крепость. Вот и все.’ Он повернулся ко мне. Фрейзер. Это

Толстый Картер. Он построил двигатель, который я вам только что показал. Ты починил дверь туалета?’

‘Да", - сказал я. ‘Теперь все в порядке’. Я спустился и пожал Картеру руку.

‘Фрейзер - мой старый друг", - объяснил Сэйтон.

Маленькие карие глазки-пуговки Картера уставились на мое лицо, озадаченно нахмурившись. ‘Ты выглядишь так, словно побывал в тяжелом доме’. Его глаза смотрели на меня, не мигая, пока я отчаянно искала какое-нибудь разумное объяснение.

Именно Сэйтон дал ответ. ‘Он был замешан в каких-то неприятностях в ночном клубе’.

Но глаза Картера оставались прикованными к моему лицу. “Нил Фрейзер.’ Казалось, он прокручивал это имя в уме, и мое сердце упало. Предположим, полиция выяснила, кто такой Каллахан. В конце концов, я видел только одну из ежедневных газет. ‘Вы, случайно, не пилот?’

Я кивнул.

‘Нил Фрейзер’. Его лицо внезапно просветлело, и он щелкнул пальцами. 101-я бомбардировочная эскадрилья. Вы были из тех, кто совершил побег по туннелю из лагеря для военнопленных, а затем украл Мессершмитт и улетел на нем обратно в Англию. Мы встречались однажды — помнишь? В Милденхолле”. Он повернулся к Сэйтону. ‘Как тебе такая фотографическая память, а? Я никогда не забываю лица.’ Он счастливо рассмеялся. Вэйтон взглянул на меня с внезапным интересом. Затем он повернулся к Картеру. ‘Ты останешься здесь с Фрейзером и расскажешь о своих детских воспоминаниях. Я собираюсь перекинуться парой слов с Дианой.’

‘Нет, ты не понимаешь, Билл’. Картер поймал его за руку, когда он отворачивался. ‘Это касается только тебя и меня. Ты оставляешь Диану в покое.’

Сэйтон остановился. ‘Все в порядке, Толстяк", - сказал он, и его голос был почти нежным. ‘Я не буду расстраивать твою жену, я обещаю тебе. Но прежде чем она втянет вас в какую-нибудь тупиковую работу, ей нужно предоставить факты. Ситуация изменилась с тех пор, как вы уехали в субботу. С Фрейзером здесь мы все еще можем приступить к перевозке по расписанию.’

‘Нам потребовалось шесть месяцев, чтобы построить его’. Картер кивнул на готовый двигатель.

‘Это включало тесты", - ответил Сэйтон. ‘И мы наткнулись на коряги. Теперь они были устранены. Черт возьми, конечно, у нее хватит ума дать тебе еще два месяца. Что касается денег, предоставьте это мне. Я выжму из Дика еще немного, даже если мне придется выжимать это из него голыми руками. Жаль, что он такой ... — Он резко замолчал, его губы были сжаты, как будто он прокусывал слова. ‘Ты останешься здесь. Я поговорю с Дианой. Она не дура. Никакая женщина не такая, когда дело доходит до того, чтобы смотреть в будущее. У нас есть весь металл и отливки. Все, что нам нужно сделать, это построить эту чертову штуковину. Его взгляд метнулся к самолету. ‘Тогда мы их всех оближем.’ Он стоял, уставившись на него, как будто простым усилием воли мог поднять его в воздух. Затем почти неохотно его взгляд вернулся к Картер. ‘Вы можете занять ту переднюю комнату, которая раньше была офисом. Все получится. Ты увидишь. Она может приготовить для нас. Это отвлечет ее и даст нам больше рабочего времени.’

‘Говорю вам, она приняла решение", - устало сказал Картер.

Сэйтон рассмеялся. Это был слегка циничный смех. ‘Ни одна женщина никогда не принимает решения", - сказал он. ‘Они созданы для того, чтобы за них принимали решения. Как еще, по-вашему, выживет человеческая раса?’

Картер стоял совершенно неподвижно, наблюдая, как Сэйтон покидает ангар. Затем он повернулся и направился прямо к концу рабочего стола у телефона и снял пару комбинезонов. Садясь в них, он с любопытством взглянул на меня. ‘Так ты инженер?’ Он застегнул молнию на комбинезоне спереди. Затем он подошел к небольшому бензиновому двигателю и завел его. ‘В данный момент мы работаем над поршнями’. Он пододвинул ко мне через скамейку большую папку и открыл ее. Там были пачки тонких карандашных рисунков. ‘Вот мы и на месте. Таковы технические характеристики. Ты умеешь работать на токарном станке? Я кивнул. Он усадил меня на скамейку запасных. Токарный станок был бывшего образца королевских ВВС, такой у нас был в ангаре технического обслуживания в Кенли. Ременная передача работала свободно. Быстрым движением руки он включил его и в то же время поднял наполовину повернутый кусок блестящего металла. ‘Хорошо, тогда продолжай. Характеристики поршня: диаметр пять дюймов, глубина семь дюймов, каналы с тремя кольцами, два из которых необходимо просверлить для слива масла, и имеется отверстие в три четверти дюйма для втулки с золотниковым штифтом. И ради любви к Майку, не тратьте металл впустую. Это снаряжение работает на шнурке для обуви, как вы, наверное, поняли.’

Прошло некоторое время с тех пор, как я работал на токарном станке. Но это то, чему однажды научившись, ты никогда не забудешь. Какое-то время он стоял надо мной, и это заставляло меня нервничать. Но когда металлическая стружка сошла с токарного станка, ко мне вернулась уверенность. Мой разум перестал беспокоиться о событиях последних двадцати четырех часов. Это было полностью сосредоточено на восхищении превращением части механизма из куска металла. Я перестал осознавать его присутствие. Руки и мозг объединились, чтобы вернуть мне прежнее мастерство, и гордость за мастерство овладела мной, когда форма поршня медленно проступила из металла.

Когда я снова поднял глаза, Картер склонился над спецификациями, его глаза смотрели на болт, который он ввинчивал в гайку и вывинчивал из нее. Его разум был за пределами магазина, беспокоясь о своих личных проблемах. Он поднял глаза и поймал мой взгляд. Затем он опустил засов и подошел ко мне.

Я снова склонился над своей работой, и некоторое время он молча наблюдал за мной. Наконец он спросил: ‘Как давно вы знаете Сэйтона?’

Я не знал, что сказать, поэтому не ответил ему. Сэйтон был пилотом береговой службы.’ Металл закружился под моими руками, от него потекли тонкие серебряные осколки. ‘Я не верю, что ты когда-либо встречал его раньше в своей жизни’.

Я остановил токарный станок. ‘Ты хочешь, чтобы я все испортил?’ Я сказал.

Он теребил металлическую стружку. ‘Я просто хотел спросить...’ Тут он остановился и изменил линию подхода. ‘Что ты о нем думаешь, а?’ Теперь он смотрел прямо на меня. ‘Он сумасшедший, конечно. Но именно безумие создает империи.’ Я видел, что он боготворил этого человека. В его голосе слышалось мальчишеское восхищение. ‘Он думает, что обыграет любую чартерную компанию в стране, как только поднимется в воздух’.

‘В любом случае, большинство из них на грани банкротства", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я работаю с ним уже два года. Работая в партнерстве, вы знаете. У нас летал один самолет — с одним двигателем. Но он разбился.’ Его пальцы вернулись к металлической стружке. ‘Он сумасшедший дьявол. Невероятная энергия. Черт возьми, его энтузиазм заразителен. Когда ты с ним, ты веришь в то, во что он хочет, чтобы ты верил. Ты слышал, о чем мы говорили, когда ты чинил ту дверь?’

Пикантно, - сказал я осторожно.

Он рассеянно кивнул. ‘У моей жены есть собственная воля. Она американка. Как ты думаешь, он убедит ее согласиться дать мне еще три месяца?’ Он поднял кусок металла, которому суждено было стать следующим поршнем. ‘Он прав, конечно. Работая над этим втроем, мы должны быть в состоянии завершить второй двигатель за два месяца.’ Он вздохнул. ‘Зайдя так далеко, я хотел бы довести это до конца. Это место стало почти частью меня. ’ Он медленно повернулся и уставился на хвостовую часть самолета. ‘Я бы хотел посмотреть, как она летает’.

Я не мог ему помочь, поэтому снова запустил токарный станок, а он отошел вдоль верстака и начал работать над индукционной катушкой.

Полчаса спустя Сэйтон вернулся. Он подошел и встал надо мной, пока я измерял диаметр головки поршня винтовым микрометром. Картер двинулся вдоль скамейки. ‘Ну?" - спросил он неуверенным голосом.

‘О, она согласна", - сказал Сэйтон. Его поведение было небрежным, но когда я взглянул на него, я увидел, что он был бледен, как будто он заставил себя изо всех сил добиться ее согласия. ‘Она принесет нам обед сюда’.

Картер уставился на него почти неверяще. Затем внезапно его глаза сощурились, и его лицо приняло естественное выражение добродушной улыбки. ‘Ну, будь я проклят!" - сказал он и, насвистывая, пошел вдоль скамейки обратно к своей индукционной катушке.

‘Я вижу, ты умеешь обращаться с токарным станком", - сказал мне Сэйтон. И затем с внезапной яростью: ‘Клянусь Богом! Я думаю, мы сделаем это через пару месяцев.’

И тут зазвонил телефон.

Он вздрогнул, и свет на его лице погас, как будто он ожидал этого звонка. Он медленно спустился со скамейки и поднял трубку. Его лицо постепенно темнело, когда он склонился над инструментом, а затем он крикнул: ‘Ты предаешь меня? Не будь дураком, Дик… Конечно, я понимаю… Но подождите минутку. Послушайте, черт бы вас побрал! У меня здесь, наверху, есть еще один мужчина. Два месяца, это все, о чем я прошу… Что ж, тогда шесть недель… Нет, конечно, я ничего не могу гарантировать. Но ты должен продержаться еще немного. Через пару месяцев мы запустим его в воздух ... Вы, конечно, сможете продержаться пару месяцев?... Хорошо, если ты так себя чувствуешь. Но сначала спустись и повидайся со мной… ДА. Подобные вещи нужно обсудить… Значит, завтра. Все в порядке.’

Он медленно положил трубку. ‘Это был Член?’ - Спросил Картер.

Сэйтон кивнул. ‘Да. У него было предложение по самолету и всему здешнему оборудованию. Он угрожает продать нас. ’ Он схватил табуретку и запустил ее через весь ангар. ‘Черт бы его побрал, почему он не может понять, что мы наконец-то на пороге успеха?’

Картер ничего не сказал. Я вернулся к своему токарному станку. Сэйтон поколебался, а затем схватился за папку со спецификациями. Мгновение он держал его в руках, как будто собирался разорвать его на части. Его лицо потемнело от страсти. Затем он бросил его на землю и подошел к двигателю, стоящему на блоках у стены. Он нажал на выключатель, и устройство с ревом ожило, раздался сокрушительный, оглушительный грохот, который заглушил все звуки моего токарного станка. И он стоял, наблюдая за этим, лаская его глазами, как будто весь его мир был сосредоточен в этом живом, шумном реве.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пока я работал за токарным станком и день тянулся к концу, до меня постепенно дошло, какая невероятная удача мне выпала. Мне как будто дали еще один шанс. И это было законно. Возможно, я не поверил Сэйтону на слово, но присутствие Толстяка Картера доказало, что в установке не было ничего плохого. Он был таким бесспорно честным. Когда он работал рядом со мной, все это стало обычным, прозаичным.

Сэйтон был другим. Не то чтобы я не доверял этому человеку. Но он был человеком-динамо, полным нервной, неистовой энергии. Непостоянная эмоциональность кельта, казалось, смешивалась с саксонской флегматичностью и целеустремленностью, и я чувствовал, что он способен на все. Он был прирожденным лидером с той жизненной искрой, которая может разжечь энтузиазм в других, типом, который может разжечь тупые сердца толпы в громоподобной страсти. Его сила была в том, что он не нуждался в поддержке других. Все это было у него внутри. Он показал это, когда выключил оглушительный грохот того единственного двигателя и с мрачной сосредоточенностью взялся за работу по намотке якоря стартерного двигателя. Структура его жизни рушилась вокруг него. Его партнер продавал его. Но он не обсуждал это. Он погрузился в работу, разбросанную по столу, с молчаливой озабоченностью человека, который мысленным взором видит готовое изделие.

Что-то от его напора и целеустремленности, казалось, проникло в нас двоих, когда мы работали рядом с ним. И восхищение от того, как часть сложной машины обретает форму под моими руками, настолько поглотило меня, что я потерял всякое чувство времени. Я не заметил, как жена Картера принесла наш обед. Сэйтон пододвинул ко мне по скамейке кружку чая и несколько бутербродов, и я поел, пока работал. Он и Картер сделали то же самое.

Единственная помеха была сразу после того, как мы включили осветительную установку, вскоре после четырех. Раздался стук в дверь. Сэйтон крикнул, чтобы узнать, кто это, и голос ответил: ‘Полиция’. Я подняла на него глаза от токарного станка, и мое сердце внезапно ушло в пятки. Я настолько полностью погрузился в работу, что напоминание о том, что власти разыскивают меня, стало для меня шоком.

Сэйтон бросил мне маску-вспышку. ‘ Надень это, ’ отрывисто приказал он. ‘Кислородно-ацетиленовое оборудование находится вон там, в конце рабочего стола’. Я увидел, что Картер смотрит на меня с любопытством. Затем я надел маску и поспешил к кислородным баллонам.

К тому времени, когда Сэйтон вернулся с полицейским инспектором и сержантом, я разжег пламя и разрезал кусок металлолома. ‘Просто рутина’, тот

Сказал инспектор, когда попросил наши удостоверения личности. Он лениво поглядывал на них, все время разговаривая с Сэйтоном. ‘Подумал, что нам стоит осмотреть Мембери, прежде чем упаковывать его. Но к настоящему времени его уже не будет в округе. Вероятно, улетел из страны на каком-нибудь частном самолете. Тем не менее, мы просто осмотримся — на всякий случай. Довольно удобное место, старый аэродром, для того, чтобы человек мог лечь спать’. Он вернул наши карточки. ‘В любом случае, не бойтесь, что он захватит ваш самолет, сэр. Вы не можете управлять самолетом, у которого отсутствуют два двигателя, не так ли?’

‘Нет", - ответил Сэйтон и не присоединился к добродушному смеху инспектора.

Затем они ушли, а я отложил маску-вспышку в сторону и вернулся к своему токарному станку с чувством, что последнее препятствие преодолено. Теперь я был в безопасности. Пока я оставался в Мембери, я был в безопасности.

Но когда мы работали вечером, я чувствовал, что Картер периодически наблюдает за мной с другого конца скамейки. Мы вылетели около восьми. К тому времени я изрядно устал и, возможно, впал бы в депрессию, но Сэйтон похлопал меня по плечу. ‘Ты лучшее приобретение, чем я смел надеяться", - сказал он, и это похвальное слово подняло меня над физической усталостью. ‘Хотя и жаль’, - добавил он.

‘Что такое жалость?’ - Спросил Картер.

‘Этот Дик Рэндалл ничего не смыслит в инженерном деле", - ответил он. ‘Если бы он мог понять, как многого мы достигли за один день, когда мы втроем работаем без перерыва на еду, то он бы понял, насколько мы близки к успеху’.

Снаружи ангара было холодно, и от пронизывающего северного ветра порез на лбу Рэя болел так, как будто была раздроблена кость. Вернувшись в кают-компанию, я почувствовал запах жарящейся курицы. Мы привели себя в порядок, а затем собрались в гостиной. Стол на козлах был накрыт. Это был всего лишь старый занавес, но он придал ему более дружелюбный вид. Стол был накрыт на четверых. Сэйтон подошел к буфету и достал стаканы и бутылку виски. ‘Я думал, ты разорился", - сказал Картер.

Сэйтон рассмеялся. ‘Только банкроты могут позволить себе быть расточителями’. Но хотя он и смеялся, в его глазах не было смеха. ‘Нет смысла копить, когда Рэндалл может завтра нас продать’.

Снаружи послышался стук туфель на высоких каблуках по бетону коридора, и Сэйтон бросился открывать дверь.

Диана Картер была таким контрастом со своим мужем, что вызвала у меня чувство почти шока. Она была продуктом войны, суровой, опытной на вид женщиной с широким, чересчур толстым ртом и окрашенными хной волосами. В ней не было ничего домашнего. Она ворвалась, мелькнув в красной юбке из дирндла, с рыжевато-каштановыми волосами, глазами, которые соответствовали зеленому цвету ее майки, и совершенно раскованными движениями тела. Ее взгляд устремился прямо на Сэйтона, а затем упал на бутылку. ‘Что мы празднуем, Билл?’ Ее голос был глубоким и хриплым, с едва заметным американским акцентом.

‘Тот факт, что мы разорены", - ответил Сэйтон, протягивая ей стакан. ‘Рэндалл продает нас завтра. Тогда вы с Табби сможете пойти и создать семью в мире.’

Она скорчила ему рожицу и подняла свой бокал. ‘Ты отговоришь его от этого", - сказала она. ‘Но мне понадобятся какие-нибудь шторы, скатерти, постельное белье и фарфор. Я не собираюсь жить в свинарнике. И у нас не хватает кроватей.’ Ее взгляд был прикован ко мне. Это был удивительно личный взгляд, и ее зеленые глаза были немного слишком узкими, немного слишком близко.

Сэйтон познакомил нас. Ее взгляд остановился на клейкой ленте у меня на лбу. Но все, что она сказала, было: “Где он собирается спать?’

‘Я приведу его в порядок", - ответил Сэйтон.

Она кивнула, ее взгляд был сосредоточен на нем. ‘Ты сказал, два месяца, не так ли, Билл?’ В ней чувствовалась какая-то одышка, которая приятно контрастировала с по существу мужской атмосферой ангара. И блеск возбуждения в ее глазах заставил меня подумать, что ей было интереснее вести хозяйство для троих мужчин на этом пустынном аэродроме, чем делить квартиру в Лондоне с подругой. ‘Кто эта девушка, которая приносит молоко и яйца по утрам?" - спросила она.

‘О, она работает на ферме", - небрежно ответил Сэйтон. ‘Ее зовут Эльза’.

‘Она вела себя скорее как приверженка лагеря, чем как сухопутная девушка’. Говоря это, она смотрела на своего мужа, но затем снова перевела взгляд на Сэйтона. - Твой? - спросил я.

‘В самом деле, Диана!’ Сэйтон взял бутылку и снова наполнил ее бокал. ‘Вам удалось сделать комнату напротив пригодной для жилья?’

‘После почти целого дня работы — да. Она готовила здесь до моего прихода?’

‘Иногда она приходила и что-то делала для нас по вечерам", - признался Сэйтон. ‘По договоренности с фермой’.

‘Я думал, она посмотрела на меня как кошка, которая видит, что у нее из-под носа уносят сливки’. Это не было сказано в шутку. Ее тон был жестким, а глаза изучали лицо мужа. ‘Думаю, я наступил на пятки как раз вовремя’. В ее голосе слышалась горечь. Она была из тех женщин, которые всегда будут хотеть то, что только что оказалось вне ее досягаемости. Она медленно повернулась и снова посмотрела на Сэйтона. "Она иностранка?" У нее странная манера говорить.’

Сэйтон кивнул. ‘Да, она немка. Окружной прокурор, ее зовут Эльза Ланген.’ Казалось, он неохотно говорил о ней. ‘Дайана, может, у нас теперь будет что-нибудь поесть?’

Она кивнула и допила свой напиток. Когда она повернулась, чтобы уйти, она остановилась. ‘Пока я здесь, скажите ей, чтобы она ограничивала свою деятельность посторонней помощью’.

Сэйтон рассмеялся. ‘Я скажу ей’. И он продолжал тихо посмеиваться про себя после того, как Диана вышла из комнаты, как будто над какой-то личной шуткой.

К моему удивлению, Диана оказалась хорошим поваром. Ужин был превосходным, но еще до того, как он закончился, тепло масляной плиты и виски нагнали на меня сонливость. У меня был долгий день, и я почти не спал прошлой ночью, и поскольку они планировали снова приступить к работе в семь, я решил сразу лечь спать. Сэйтон устроил мне раскладушку в одной из задних комнат. Но долгое время я лежал без сна, слыша журчание их голосов. Мне не давал уснуть не столько холод, который просачивался сквозь полотно кровати, сколько тот факт, что так много всего произошло с тех пор, как я приехал в Мембери. Мой разум был битком набит полупереваренными впечатлениями, все они были слегка фантастическими, как сон.

Но то, что запечатлелось в моем сознании, заключалось в том, что это было началом новой жизни для меня. Я был в безопасности здесь, в Мембери. Каким бы ни было будущее группы Saeton, это послужило моей цели. Я оставался здесь какое-то время, а затем, когда охота утихала, я уезжал и устраивался на работу. Я бы не стал беспокоиться о полетах. Я бы вернулся к инженерному делу. Моя повседневная работа научила меня тому, что я все еще инженер, а недостатка в рабочих местах для инженеров не было.

Единственное, что беспокоило меня, когда я засыпал, было то, что компания Сэйтона соберет вещи до того, как я смогу безопасно снова отправиться во внешний мир. Все, что, казалось, стояло между этим и неудачей, была личность этого человека. И все же, почему-то, этого казалось достаточным.

На следующее утро мы позавтракали в половине седьмого. Диана принесла нам еду, на ней был старый синий халат поверх ночной рубашки, на лице свежий макияж. Мы ели в тишине при свете масляной лампы, угроза лишения права выкупа мрачно нависла над столом, как неохотный дневной свет. Глаза Дианы продолжали блуждать по лицу Сэйтона, как будто искали там что-то, что ей было нужно. Он ни разу не взглянул вверх. Он ел с яростной сосредоточенностью человека, для которого процесс кормления является необходимым перерывом в дневной работе. Толстяк Картер, с другой стороны, ел с неторопливым удовольствием.

Когда я шел по коридору после завтрака, чтобы взять свой комбинезон, я прошел мимо открытой двери и остановился при виде застеленной кровати на полу в дальнем углу. На стене висела куртка, в которой Сэйтон был прошлой ночью. Мужчина предоставил мне свою раскладушку. Я не знаю, повлияло ли это каким-либо образом на мои последующие действия, но я знаю, что в то время это заставило меня почувствовать себя частью команды, и с того момента я хотел, чтобы Сэйтон победил и доставил свой самолет в аэропорт вылета.

Когда мы добрались до ангара, не было никаких колебаний, никаких обсуждений. Мы сразу же продолжили работу, которую оставили накануне вечером. Но пока мы работали, я ощущал нарастающее напряжение. Несколько раз Сэйтон останавливался и нетерпеливо поглядывал на часы. На коже его виска дернулся нерв. Но он работал размеренно, неторопливо, как будто день тянулся впереди в абсолютной безопасности.

Диана принесла кофе вскоре после одиннадцати. Она бросила мне утреннюю газету с маленькой загадочной улыбкой, а затем повернулась к Сэйтону. ‘Что ж, он здесь’.

- Рэндалл? - спросил я.

‘Да’.

‘Тогда какого дьявола ты не привел его сюда с собой?’

‘Я сказал ему подождать. Он разговаривает с той девушкой с фермы. Я подумал, тебе будет интересно узнать, что с ним кто-то есть.’

1 ‘С ним кто-то был?’ Он резко повернулся к ней: ‘Мужчина?’

‘Да’.

‘Что за человек?’

‘Невысокий, слегка лысый, в очках и...’

‘Я не хочу знать, как он выглядит. Чем он занимается?’

‘Я его не спрашивала’. Казалось, ей нравилось дразнить его загадкой.

‘Ну, и как он выглядит, как будто он делает?’ сердито спросил он.

‘Он одет в темный костюм и фетровую шляпу. Я предполагаю, что он может быть кем-то в Городе — возможно, адвокатом.’

‘Адвокат! Боже мой! Не говори, что он привел с собой своего адвоката. Иди и скажи им, чтобы подождали. Я сейчас же спущусь. И избавься от этой девушки.’ Он вылезал из комбинезона, тихо ругаясь про себя, когда ее каблуки застучали к двери ангара. Когда он надел куртку, он взял кружку с кофе и медленно выпил его, как будто успокаивая себя, контролируя насилие, которое, казалось, вот-вот вырвется из него. Наконец он повернулся к Картеру. ‘Мы должны убедить его, Табби", - сказал он напряженным, контролируемым голосом.

Другой кивнул. ‘Но не теряй самообладания, Билл, как в прошлый раз. Это только заставляет его заикаться. Если бы он был инженером...’

‘Ну, он не инженер", - отрезал Сэйтон. ‘Он просто придурок, которому обожающая тетя оставила пятьдесят тысяч’. Он засунул руки в карманы. ‘Все в порядке. Я не выйду из себя — при условии, что он проявит немного здравого смысла.’ Затем он повернулся и быстро вышел из ангара, как будто собирался на что-то неприятное и хотел поскорее покончить с этим.

Картер посмотрел ему вслед, а затем пожал плечами. Проблема в том, что каждый раз, когда он встречает Рэндалла, он ведет себя так, как будто он паровой молот, вбивающий здравый смысл в кусок чугуна.’

‘Какой из себя Рэндалл?’ Я спросил. На самом деле мне было неинтересно. Это было не мое дело. Я взял газету и просматривал ее в поисках продолжения вчерашней истории о ‘Каллахане’.

‘О, на самом деле он неплохой парень. У меня больше денег, чем здравого смысла, вот и все.’

Теперь я нашел то, что искал, - абзац на внутренней странице, в котором говорилось, что полиция считает, что "Каллахан’ покинул страну. Я сложил газету и положил ее на скамейку. Мне не о чем было беспокоиться. Я посмотрел на Картера через дорогу. ‘Почему Рэндалл хочет продать компанию?’ Я спросил.

Картер пожал плечами. ‘Скучно, я полагаю. На самом деле его не интересуют самолеты. Скачки - это то, ради чего он живет. Кроме того, три года - это долгий срок.’

Я взглянул на самолет, а затем снова на Картера. Здесь было что-то, чего я не понимал. Это было на задворках моего сознания, и теперь, когда мне больше не нужно было беспокоиться о себе, это вышло на первый план. ‘Не требуется трех лет, чтобы поднять самолет в воздух", - сказал я.

Картер настороженно посмотрел на меня. ‘Разве Сэйтон ничего не рассказывал вам об этих двигателях? Я думал, вы его старый друг?’

Я не стал развивать этот вопрос, а вернулся к токарному станку.

Должно быть, прошло около получаса, когда Сэйтон вошел, его лицо потемнело от гнева. С ним был высокий, прямой на вид мужчина с подстриженными рыжими усами и довольно выпуклыми глазами. На нем были твидовые брюки и матерчатая кепка, а открытый вырез его куртки из овчины был заткнут ярко-синим и холодным шелковым шарфом. Позади них трусила мягкая, пухленькая маленькая нэн с портфелем.

Сэйтон направился прямо к Картеру. ‘Ты можешь закончить работу над этой индукционной катушкой, Табби. Мы закончили.’ Его голос был жестким и злобным.

Картер откинулся на спинку стула, все еще держа катушку в руках, как будто не хотел ее выпускать, и недоверчиво уставился на Рэндалла. ‘Неужели он не понимает, что нам нужно всего два месяца?’ он спросил Сэйтона. ‘С Фрейзером здесь...’

‘ Я все это ему уже говорил, ’ вмешался Сэйтон. ‘Но мы имеем дело не с Рэндаллом. Здесь мы имеем дело с мистером Рейнбаумом.’ Он кивнул пухлому маленькому мужчине, чьи белые пальцы теребили замок его портфеля. ‘Он держит закладные’.

‘ Я не понимаю, ’ медленно произнес Картер. ‘Эти закладные были даны Дику в качестве обеспечения денег, которые он авансировал компании. Как этот парень Рейнбаум оказался во всем этом?’

Рэндалл неловко прочистил горло. ‘Я занял деньги по закладным", - сказал он.

‘Ну, конечно, если вы вернете деньги ...’

‘ Мы все это уже обсуждали, ’ нетерпеливо перебил Сэйтон. ‘Рэндалл крупно проиграл — заключил пари’. Это слово прозвучало со взрывной яростью. ‘Рейнбаум получил предложение на самолет и все наши инструменты и оборудование, а Рэндалл согласился закрыться’.

‘Не может быть и речи о том, чтобы мы получили лучшее предложение", - сказал Рейнбаум. У него был мягкий, слегка иностранный голос.

‘Предложение, ’ резко сказал Сэйтон, ‘ составляет двадцать пять тысяч за всю коробку фокусов. Это всего на две тысячи больше, чем закладные.’

‘Но это означает ликвидацию компании", - сказал Картер. ‘Рэндалл не может этого сделать, пока один из нас не согласится. Вместе мы голосуем за него сильнее. Согласно уставу компании-’

‘ Пожалуйста, мистер Картер, ’ прервал его Рейнбаум. ‘Это не вопрос добровольной ликвидации’.

‘Вы имеете в виду, что собираетесь принудить нас к ликвидации?’ Спросил Картер, и в его голосе появились упрямые нотки, которые внезапно заставили меня зауважать его.

‘Самое отвратительное в этом то, - сердито сказал Сэйтон, - что, когда Рэндалл ссудил нам последние пять тысяч, его адвокат настаивал, что, поскольку речь идет о материалах для сборки двигателей, сами двигатели должны быть включены в закладную’. Он повернулся к Рэндаллу. ‘Клянусь Богом!’ - сказал он. ‘Если бы дело было не в том, что я бы замахнулся на это, я бы ...’ Он быстро повернулся и начал расхаживать взад-вперед, его руки сжались, когда он боролся с яростью, исказившей его черты. Он остановился, когда столкнулся лицом к лицу с готовым двигателем. Затем он протянул руку к стене и нажал на выключатель стартера. Двигатель завелся, дважды кашлянул и с ревом ожил. Ангар затрясся от оглушительного грохота. Он повернулся к Рэндаллу. ‘Иди сюда, Дик’, - крикнул он. ‘Посмотри на это! Почувствуйте его мощь! Этот двигатель готов к установке.’ Он махнул своей толстой рукой в сторону скамейки. ‘Второе уже обретает форму. Через месяц все будет закончено. Через шесть недель мы будем на тестировании. И 25 января мы отправимся в воздушный рейс. Через два месяца вы будете директором компании, владеющей самым обсуждаемым самолетом в мире. Подумайте об этом! Грузовой самолет Saeton сокращает расходы на топливо! Боже мой, чувак, неужели у тебя нет никаких амбиций? Мы заработаем целое состояние, и все, о чем я прошу тебя, - это два месяца. Вы руководили компанией почти три года. Еще два месяца - это не так уж много, чтобы просить.’

Так вот оно что! У Saeton было что-то новое в конструкции двигателя, что-то, что позволило бы снизить расход топлива. Он был не первой компанией, которая потерпела неудачу, пытаясь преследовать этот конкретный мираж, и все же вибрация в его голосе, чистый захватывающий энтузиазм этого человека были убедительными. Я уставился на Рэндалла. Конечно, он дал бы Сэтону эти два месяца? Я хотел увидеть, как эти двигатели закончены сейчас. Я хотел увидеть их в воздухе, посмотреть на их испытания. Если бы Сэйтону это удалось. …

Но Рэндалл качал головой. ‘Мне п-жаль, Билл’. Теперь он заикался от смущения. ‘Знаешь, я п-довольно хорошо отмыт’.

‘Ты хочешь сказать, что ты так сильно проиграл, что не можешь выкупить эти ипотечные кредиты обратно?’ Сэйтон пристально смотрел на него.

Рэндалл кивнул.

‘Но как же твои лошади, твоя машина, тот дом в Хэтфилде?’

Другой уставился на него. ‘Но, черт возьми!" - воскликнул он. ‘Я не могу продать дом. Это было в семье на протяжении поколений. И я не буду продавать своих лошадей.’ Его лицо раскраснелось, а в глазах было упрямое выражение. ‘Мне жаль, Билл", - снова сказал он. ‘Но у тебя были все деньги, которые ты собирался вытянуть из меня. Мой адвокат предостерегал меня от...’

‘О, черт бы побрал вашего адвоката!’ Сэйтон кричал. ‘ Неужели ты не понимаешь, что через два месяца... ’ Он не закончил. Он увидел упрямый взгляд Рэндалла и с отвращением отвернулся. Он протянул руку и выключил двигатель. Шум постепенно стих. Рука Сэйтона сжалась на выступе, где должен был быть установлен пропеллер, когда он медленно повернулся лицом к Рейнбауму. ‘Итак, дело доходит до этого — мы имеем дело непосредственно с вами, мистер Рейнбаум. Это верно?’ Его голос был тихим и контролируемым.

Рейнбаум просиял и слегка поклонился.

‘Каковы ваши условия за то, что вы позволите нам продолжить оснащение самолета?’

Рейнбаум покачал головой. ‘Мне жаль, мистер Сэйтон. Я не строю предположений.’

‘Я дал вам некоторое представление о том, что мы здесь делаем", - сказал Сэйтон. ‘Мы, конечно, можем прийти к какому-нибудь соглашению?’

‘Предложение, которое у меня есть по вашему самолету и находящемуся здесь оборудованию, при условии принятия в течение сорока восьми часов’. Рейнбаум развел руками в небольшом извиняющемся жесте. ‘Если вы не сможете выплатить то, что причитается по закладным, я должен буду лишить права выкупа’.

‘Ты чертовски хорошо знаешь, что мы не можем заплатить. Через два месяца-’

‘Я хочу деньги сейчас, мистер Сэйтон’. Мягкость покидала голос Рейнбаума.

‘Но если вы подождете два месяца...’ - в голосе Сэйтона слышалось отчаяние. ‘Два месяца - это недолго. Через два месяца у меня будет вся поддержка...’

‘Я повторяю, если вы не можете заплатить то, что причитается, тогда ...’ Рейнбаум пожал плечами.

Сэйтон отвернулся, и в свете из высоких окон я заметила блеск слез в его глазах. Он медленно подошел к скамейке и встал там, повернувшись спиной к нам, возясь с арматурой, на намотку которой потратил столько кропотливых часов.

‘Что ж, я думаю, тогда это решено", - сказал Рейнбаум, взглянув на Рэндалла, чье лицо было жестким и деревянным. ‘Нам лучше уйти сейчас, майор’.

В мгновение ока я увидел, как исчезает мое убежище здесь, на этом аэродроме. Но дело было не только в этом. Я верил в Сэйтона. Я хотел увидеть эти двигатели в воздухе. Деньги, которые я заработал, перевозя самолеты и заключая валютные сделки, не были честными деньгами. Мне было все равно, что с ним случилось. Вероятно, было бы лучше, если бы я выбросил это, и я мог бы также выбросить это на этом. ‘Минутку", - сказал я, когда Рейнбаум и Рэндалл отвернулись. ‘Это одна из ипотечных кредитов, срок погашения которой истек?’

Рэндалл покачал головой. ‘Нет. Все дело в процентах с них.’

‘Проценты с них?’ Я воскликнул. ‘Сколько?’

‘ Тысяча сто пятьдесят, ’ пробормотал Рэндалл.

Я повернулся к Сэйтону: "Ты не можешь поднять это?’ Я сказал. ‘Ты мог бы что-нибудь продать’.

Он покачал головой. ‘Здесь нет ничего, что не было бы существенным", - тупо сказал он. ‘Если бы мы продали хоть часть оборудования, мы не смогли бы продолжать. Кроме того, все это заложено. Все, что находится в этом ангаре, заложено.’

‘Но у вас наверняка есть какие-то собственные деньги?’ Я упорствовал.

‘Чтоб тебя!" - крикнул он, разворачиваясь ко мне. ‘Тебе не нужно вдалбливать мне правду об этом в голову. У меня вообще нет денег. Последний месяц мы жили в кредит. Мой банковский счет превышен на сумму более ста фунтов. Картер в той же лодке. И не начинай, ради Бога, спрашивать меня, есть ли у меня друзья. У меня нет друзей на сумму в одиннадцать сотен фунтов.’ Он повернулся к Рэндаллу и Рейнбауму. ‘А теперь убирайтесь отсюда к черту, вы двое. Действуйте так, как вам нравится.’

Они повернулись, чтобы уйти.

‘Минутку", - окликнул я их. Сумма составляет тысячу сто пятьдесят?’

Ответил Рейнбаум. ‘Точная сумма составляет тысячу сто пятьдесят два фунта четыре шиллинга и семь пенсов’.

‘Тогда, возможно, вы могли бы выписать мне квитанцию", - сказал я. Я достал свой бумажник и извлекал чековую книжку.

Он стоял там и смотрел на меня так, как будто у его ног внезапно разверзлась пропасть. ‘ Расписку, пожалуйста, мистер Рейнбаум, ’ повторил я.

Он медленно приближался ко мне. ‘Откуда мне знать, что ваш чек будет оплачен? Я не даю расписку-’

‘У вас есть закон, который защитит вас в подобном случае", - сказал я. ‘Могу ли я увидеть документы, подтверждающие, что вы являетесь законным владельцем этих закладных?’ Я наслаждался собой, наслаждался внезапной удивленной тишиной, которая опустилась на ангар. Никто не произнес ни слова, и Рейнбаум уставился на меня озадаченным взглядом. По какой-то причине он не хотел, чтобы ему платили. Я подумал о том, откуда у меня эти деньги, и внезапно обрадовался, что переправил эти самолеты. Каким-то образом это сделало шумиху стоящей.

Сэйтон был первым, кто ожил. ‘Одну минуту, Фрейзер. Помимо того факта, что я не могу позволить тебе сделать это, это не поможет тебе узнать. Мы должны деньги. Кроме того, нам придется провозиться два месяца.’

‘Я понимаю это", - сказал я. ‘Каков абсолютный минимум, который выведет вас на летную стадию?’

Он колебался. ‘Еще около тысячи’. Его голос внезапно обрел новую жизнь. ‘Видите ли, у нас есть металл и отливки. У нас есть все. Все, что нам нужно, это оплатить некоторые счета, которые поступят, и наше проживание... ’ Его внезапное возбуждение исчезло, и он замолчал. Чтобы перевезти нас и выплатить проценты по этим закладным, у вас должно быть почти две тысячи пятьсот.’

Я сел и выписал чек Рейнбаума. ‘Кому я должен это сообщить?’ Я спросил его.

‘Вайнер, Рейнбаум и компания", - угрюмо ответил он.

Когда я вводил сумму на корешке чека, Сэйтон коснулся моего плеча. "У вас действительно есть две тысячи пятьсот долларов на вашем счете?’ спросил он почти неверяще.

‘Не за мой счет", - ответил я. ‘Но с моей жизненной политикой я гожусь на многое’.

Он ничего не сказал, но его рука на мгновение сжала мое плечо.

Я проверил документы, которые Рейнбаум неохотно извлек из своего портфеля. Затем я отдал ему чек и получил его расписку. Все это время Сэйтон стоял над нами, и когда маленький человечек выпрямился, он сказал: ‘Вы хотели двигатели, не так ли, Рейнбаум?’ В его голосе была опасная тишина.

‘Я ничего не хочу", - ответил ему Рейнбаум. ‘Только деньги’. Но я не думаю, что он ожидал, что Сэйтон поверит ему, потому что он быстро добавил: ‘Мои клиенты заинтересованы в чартерном бизнесе’.

‘И кто именно ваши клиенты?’ Спросил Сэйтон тем же тихим голосом.

‘Я сожалею. Я не могу вам этого сказать.’

Сэйтон мягко взял его за воротник. ‘Им нужны были двигатели, не так ли? Кто-то предупредил их, что у тебя есть закладные.’ Он повернулся к Рэндаллу. ‘Занимали ли вы по этим закладным, когда были здесь в последний раз, в октябре?’ - спросил он.

‘Я не уверен", - неохотно ответил Рэндалл. ‘Возможно’.

‘Вы упоминали об этом кому—нибудь - другому, например?’

Рэндалл покраснел. ‘Возможно, я уже сделал. Я не могу вспомнить. Я-’

‘Ты рассказываешь случайному окружному прокурору и не говоришь мне.’ Лицо Сэйтона побелело от гнева. ‘И ты директор моей компании. Боже мой!’ Он двумя руками схватил маленького Рейнбаума за воротник и потряс его. ‘Кто эти ваши клиенты?’ он закричал, и я подумал, что он разорвет маленького человечка на части.

Очки Рейнбаума упали на землю. Его пухлая белая рука взволнованно двигалась, сверкнув золотом. ‘Пожалуйста", - взмолился он. ‘Я попрошу полицию...’

‘О, нет, ты этого не сделаешь’. Сэйтон рассмеялся сквозь стиснутые зубы. ‘У тебя здесь нет друзей. Они будут клясться, что я тебя и пальцем не тронул. Итак, тогда. Кто ваши клиенты?’ Он тряс мужчину, пока тот не закричал, а затем отшвырнул его, как выброшенный мешок. Рейнбаум споткнулся, зацепился ногой за табуретку и растянулся на пыльном бетоне. ‘ Ну? - спросил я. - Потребовал Сэйтон, стоя над ним.

Мужчина вслепую шарил в поисках своих очков. Сэйтон пинком перебросил их ему, а затем поднял портфель, порылся в нем, разбрасывая бумаги, которые он разбросал по полу. В конце концов он нашел то, что хотел, поднял это, его глаза потемнели от гнева, когда он... прочитал это. ‘Боже мой!’ - воскликнул он. ‘Так вот оно что.’ Он сунул письмо в карман пиджака и уставился на Рейнбаума сверху вниз. ‘Как они узнали, что у меня есть прототип?" - требовательно спросил он. ‘Откуда они это узнали?’ Он отвернулся, когда Рейнбаум упрямо покачал головой. ‘Все в порядке. Это не имеет значения. Он бросил портфель и остальные бумаги на распростертое тело мужчины. ‘А теперь убирайся!’

Рейнбаум схватил кейс, сложил в него документы и сбежал.

‘Ну, вот и все", - сказал Сэйтон. Он стоял там, в центре ангара, как бык, который расправился с одним матадором и теперь озирается в поисках следующего. Его взгляд остановился на Рэндалле. ‘Ты понимаешь, что ты наделал? Ты, черт возьми, чуть ... ’ Его рот плотно сжался, и он уверенно зашагал по ангару. ‘Ты не подходишь на роль директора компании’. Он остановился, и Рэндалл пробормотал невнятные извинения. ‘Сядь", - сказал Сэйтон, его голос дрожал от гнева. ‘Теперь напиши мне заявление об уходе’.

‘Предположим, я откажусь подать в отставку?’ Лицо Рэндалла было бледным, и хотя его голова была повернута к Сэйтону, он отвел от него взгляд.

‘Отказываюсь уходить в отставку!’ Под глазами Сэйтона были белые пятна. ‘Пока мы здесь из кожи вон лезли, чтобы построить что-нибудь стоящее, чем занимались вы? Азартные игры. Играю на будущее своей компании. Ну, мы с Картером работаем двадцать четыре часа в сутки не для того, чтобы сколотить состояние для человека, который никогда ничего не делал, чтобы помочь нам, который ...

‘Это неправда", - ответил Рэндалл. ‘Кто вообще вывез эту штуку из Германии? Вы бы никогда не получили его обратно сюда, если бы я не вывез его контрабандой на одном из своих транспортных средств. Кто оплатил всю работу по разработке? Каждый раз, когда ты просил денег...’

‘Все это покрыто этими ипотечными кредитами", - вмешался Сэйтон, его голос внезапно стал тихим. ‘Вы никогда не рисковали ни пенни, в то время как мы с Картером спустили все, что у нас было, без обеспечения. Компания вам ничего не должна, кроме гонорара за контрабанду прототипа, и я прослежу, чтобы вам заплатили за это. Что касается закладных, то это не моя вина, что вы заняли под них и проиграли вырученные деньги.’ Он сделал паузу, чтобы перевести дух. ‘Ты должен винить только себя, Дик", - добавил он почти нежно. Он вытащил ручку из кармана и вложил ее в руку Рэндалла. “Я предлагаю "давление со стороны другого бизнеса”.

Рэндалл колебался. Но Сэйтон стоял над ним, и было что-то неотразимое в спокойствии этого человека, белизне его лица. Рэндалл поднял взгляд один раз, а затем ручка заскребла по бумаге, которую Картер положил перед ним.

Как только Рэндалл подписал документ, Сэйтон взял его у него, быстро просмотрел и затем сунул в карман. ‘А теперь, ради Бога, уберите Рейнбаума с аэродрома, пока я не прикончил этого маленького ублюдка’.

Рэндалл встал, нерешительно глядя на нас. На мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать, но враждебное молчание было слишком для него. Он отвернулся, и мы смотрели ему вслед, услышали, как захлопнулась дверь, а затем мы остались одни в ангаре. Сэйтон достал свой носовой платок и вытер лицо. ‘Господи!’ - сказал он. ‘Я не ожидал, что выйду из этого с компанией, которая все еще цела’. Его взгляд переместился на меня. ‘Пожалуй, самая удачная вещь, которую я когда-либо делал, это сказал тебе, что ты можешь остаться здесь, наверху.’ Он потер руки, и его голос неожиданно стал веселым, когда он сказал, ‘Что ж, это оставляет нас без необходимых трех директоров, Табби. Поэтому я предлагаю в знак нашей благодарности ему за спасение компании в трудную минуту пригласить мистера Фрейзера войти в состав правления.’ Облегчение привнесло нотку смеха в его голос. ‘Ты поддержишь это, Толстяк?’

Картер быстро взглянул на меня. Я почувствовал некоторое колебание, а затем он сказал: ‘Да. Я поддерживаю это.’

Сэйтон подошел и похлопал меня по плечу. ‘Теперь вы директор Saeton Aircraft Ltd, имеете право на годовую зарплату в размере & # 163; 2500’. Он коротко рассмеялся. ‘Это еще ни разу не было оплачено’. И затем он добавил: ‘Но когда—нибудь - теперь уже скоро...’ Он остановился. Его голос стал серьезным. Фрейзер, я не знаю, как тебя отблагодарить. Бог знает, почему ты это сделала, но, — он сжал мою руку, — я не могу тебе сказать ... ’ Его голос прервался, как будто слов, которые он искал, было недостаточно, и он просто стоял там, сжимая мою руку. ‘Зачем ты это сделал, а? Почему?’ Он внезапно рассмеялся. "Я не могу забыть лицо малыша Рейнбаума, когда ты попросил у него эту квитанцию’. Он смеялся, пока слезы не потекли по его лицу. Затем, быстро перейдя к резкости: ‘Ну, зачем ты это сделал?’

‘Я не совсем знаю", - неловко ответил я. ‘Я хотел, вот и все’. Я отвернулась, смущенная внезапной эмоциональностью в его голосе.

На мгновение воцарилось молчание, а затем он резко сказал: ‘Что ж, давайте вернемся к работе’. В его глазах снова появилось чувство цели, и это дало мне странное чувство близости к нему, когда я подошел к своему токарному станку и взял наполовину готовый поршень.

Но почему-то я не мог сосредоточиться. Слова Рэндалла встали между мной и моей работой. Однажды меня уличили в рэкете, и я больше не хотел этого. Если бы они занимались контрабандой иностранных патентов.…

Я выключил токарный станок и подошел к Сэтону. Он сидел на табурете, снова работая над арматурой с яростной сосредоточенностью человека, в руках которого будущее. Он посмотрел на меня, когда я стоял над ним. ‘Ну, в чем дело?" - нетерпеливо спросил он.

‘Я хочу, чтобы все карты были на столе", - сказал я. ‘Мне не нравится работать в темноте — больше нет’.

Он уставился на меня, сжав челюсти, сердито нахмурив лоб. Я наблюдал, как толстая рука, лежащая на скамейке, медленно сжимается в кулак. Его глаза стали жестче и сузились из-за того, что он сжал руку. Я смотрел на человека, который ударил меня две ночи назад в лесу на краю аэродрома.

‘ Ну? - спросил я.

Я колебался. Но я должен был знать, где я нахожусь. Часы, которые я провел, работая на том токарном станке, дали мне новое чувство уверенности в себе. ‘Давай, чувак, давай сделаем это’, - рявкнул он. ‘Что у тебя на уме?’

‘Этот ваш авиационный двигатель’, — я кивнул на блестящую громаду, стоящую у стены на деревянных подпорках, — "вы его не проектировали, не так ли?’

‘Итак, вот и все. Ты думаешь, я украл чей-то дизайн, не так ли?’

‘Я этого не говорила", - ответила я, внезапно почувствовав неуверенность под холодным гневом его взгляда. ‘Я просто хочу знать, вы ли это спроектировали’.

‘Конечно, я это не проектировал", - отрезал он. ‘Ты не дурак. Ты чертовски хорошо знаешь, что я недостаточно разбираюсь в инженерном деле, чтобы спроектировать авиационный двигатель.’ Он медленно поднялся на ноги и стоял в, казалось, характерной позе, слегка расставив ноги, наклонив голову вперед. ‘Я полагаю, теперь, когда ты купил себе дорогу в это дело, ты думаешь, что имеешь право выставлять себя напоказ’. Жестокость в нем угасла, и более мягким тоном он добавил: ‘Если хочешь знать, это немного военной добычи. Однажды я расскажу тебе всю историю. Но не сейчас.’

‘Кому принадлежит патент?’ Я спросил.

‘Я верю", - отрезал он. ‘Прототип так и не был завершен. Для человека в вашем положении у вас дьявольски чувствительная совесть.’ Он резко сел. ‘Ради бога, давайте продолжим. Мы и так потеряли достаточно времени.’

Едва я вернулся к своему токарному станку, как раздался стук в дверь ангара. ‘Посмотри, кто это, Фрейзер", - сказал Сэйтон. ‘Если это Рэндалл, я не буду с ним разговаривать’.

Но это был не Рэндалл. Это была Диана, и с ней была девушка в выцветшем коричневом халате. Я сразу узнал ее. Это была та девушка, которая разговаривала с Сэйтоном в ангаре в ту первую ночь, когда я приехал в Мембери. Она тоже узнала меня, потому что у нее перехватило дыхание и она уставилась на меня так, как будто я был чем-то неожиданным, и ее широкий лоб нахмурился, что придало ее приятным, спокойным чертам задумчивый вид.

‘Она хочет видеть Билла", - сказала Диана.

Я распахнул дверь, и они вошли, девушка замешкалась на пороге, как будто боялась ловушки. Затем она шла по ангару, высоко подняв голову и расправив плечи.

? Сэйтон поднял глаза, увидел ее и вскочил на ноги. ‘Какого дьявола ты здесь делаешь?’ Его густые брови были опущены, тело напряжено.

Девушка не дрогнула. Ее глаза быстро блуждали по скамейке. У них были большие, умные глаза, и они, казалось, ничего не упускали. Наконец они остановились на готовом двигателе, и выражение их лиц, казалось, изменилось, смягчилось.

‘Ты привела ее сюда, Диана?’ Голос Сэйтона был резким.

‘Да. Она хотела тебя видеть.’

‘Меня не волнует, кого она хотела видеть", - бушевал он. ‘Уведите ее отсюда’. Он взял себя в руки и повернулся ко мне. Выведи ее на улицу и выясни, чего она хочет. Я не потерплю, чтобы люди входили и выходили из этого места, как будто это железнодорожная станция.’ Но почти сразу же он передумал. ‘Все в порядке. Я поговорю с ней.’ Он зашагал по ангару. Девушка колебалась, ее взгляд на мгновение задержался на обломках рабочего стола, затем она повернулась и последовала за ним.

‘Это странная девушка", - сказала Диана своему мужу. ‘Когда Рэндалл была здесь, она слонялась по кварталам, как кошка по горячим кирпичам. Через некоторое время она вышла на летное поле, и в следующий раз, когда я увидел ее, она летела через лес, ее лицо было белым, а глаза мокрыми от слез. Она была в концентрационном лагере или что-то в этом роде?’

‘Ее отец погиб в одном из них", - ответил Картер. ‘Это все, что я знаю’.

Затем Сэйтон вернулся, его лицо было сердитым, мышцы по бокам челюсти вздулись от стискивания зубов.

‘Чего она хотела?’ Спросила Диана.

Казалось, он не слышал ее вопроса. Он прошел прямо мимо нее и снова сел на скамейку. ‘Не могли бы вы принести обед для нас троих сюда в час тридцать", - сказал он.

Диана колебалась. Но его поведение не поощряло вопросов. ‘Хорошо", - сказала она и вышла из ангара. Я вернулся к своему токарному станку, но все это время пытался вспомнить обрывок разговора, который я подслушал той ночью в ангаре.

Дважды я взглянула на Сэйтона, но каждый раз выражение его лица останавливало меня от вопроса, который вертелся у меня на кончике языка. Наконец я спросил: ‘Кто эта девушка?’

Его голова дернулась вверх. ‘Это было что-то другое", - сказал он.

‘Чем занимался ее отец?’

Его кулак с грохотом опустился на скамейку. ‘Ты задаешь слишком много проклятых вопросов", - крикнул он.

Я почувствовал шок от его жестокости, как будто это был физический удар, и быстро подошел к токарному станку. Но мгновение спустя он был рядом со мной. ‘Мне жаль, Нил", - тихо сказал он. ‘Не волнуйся, если я время от времени выйду из себя’. Его рука потянулась и схватила меня за руку, и он махнул свободной рукой на кучу деталей на скамейке. ‘Иногда мне кажется, что это мои органы, и меня медленно изготавливают и собирают по кусочкам. Если случится что-нибудь, что помешает завершению всего этого... ’ Он не договорил, и хватка на моей руке медленно ослабла. "Я немного устал, вот и все. Так будет до тех пор, пока мы не окажемся в воздухе.’

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В последующие недели на аэродроме Мембери для меня время остановилось. Ноябрь перешел в декабрь, и я едва заметил это. Мы вставали в шесть и приступали к работе в семь. Около одиннадцати подали кофе, и мы пообедали и выпили чаю за верстаком. Завтрак и ужин были единственными блюдами, которые мы ели в кают-компании, ужин где-нибудь между половиной восьмого и девятью, в зависимости от того, как проходила работа. Вспышки гнева были кратковременными, а рабочее время долгим, и хотя Диана Картер говорила о принце Чарльзе, боевых действиях в Палестине и открытии аэропорта Тегель, для меня это ничего не значило, поскольку я не читал газет. Моя жизнь была холодной, серой пещерой ангара; я жил инженерным делом и мечтал о нем, а мир за пределами Мембери перестал существовать.

И все же через все это проходила нить чистого волнения. Сэйтон никогда не рассказывал мне о двигателях. Он оставил меня выяснять это самому, и по мере того, как Satan Mark II, как он его назвал, обретал форму под нашими руками, мое чувство возбуждения возрастало.

Разница заключалась главным образом в системе зажигания и способе впрыска топлива. Форсунки высокого давления подают отфильтрованное топливо в камеры сгорания. Опережение форсунок заменило опережение зажигания, и появилась сложная система дозирования топлива, расход которого приходилось постоянно регулировать в зависимости от высоты. По сути, это был двигатель с воспламенением от сжатия, и хотя он был далек от дизельного дизайна, вскоре мне стало ясно, что человек, создавший оригинальный дизайн, должно быть, был экспертом в дизельном топливе.

На сборку второго двигателя у нас ушло чуть больше пяти недель, и все это время это была гонка — наше мастерство против моего банковского счета, а дата отправки самолета становилась все ближе.

Это была странная жизнь, мы четверо были одни на этом заброшенном аэродроме, удерживаемые там упорством Сэйтона и постепенным появлением второго двигателя. Я хорошо узнал Табби Картера и его жену, и они были настолько разными, насколько могут быть два человека. Может быть, именно поэтому они поженились. Я не знаю. Они были странно подобранной парой.

Табби был флегматичным мужчиной без воображения, с круглым лицом и фигурой, с жировыми складками на животе и боках, которые придавали ему вид купидона размером с человека, когда он был раздет. Его натура была веселой и дружелюбной. Он был одним из самых приятных мужчин, которых я когда-либо встречала, и одним из самых неинтересных. Кроме полетов и инженерного дела, он ничего не знал о мире, принимая его и игнорируя до тех пор, пока это позволяло ему продолжать свою работу. Что заставило этого не предприимчивого сына птицевода из Ланкашира заняться полетами, я так и не узнал. Он начинал в кузнице, а когда та закрылась, устроился на литейный цех, производящий сельскохозяйственное оборудование. Он был одним из тех людей, которые плывут по течению жизни, и течение занесло его на завод по производству двигателей, а затем и в инженерную часть авиационной промышленности. То, что он начал летать, потому что хотел, было бы совершенно не в его характере. Я полагаю, что так просто случилось, и его флегматичность сделала бы его идеальным бортинженером в экипаже любого бомбардировщика.

Когда я думаю о Табби, это образ счастливого ребенка, тихонько насвистывающего сквозь зубы. Он был похож на толстую, жизнерадостную дворнягу, что-то среднее между эрдельтерьером и мопсом. У него были карие и ласковые глаза, и если бы у него был хвост, он бы вилял каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал с ним. Но когда я думаю о нем как о мужчине, тогда я вспоминаю только его руки. Его руки были длинными и тонкими и совершенно безволосыми, как и все остальное его тело, — совсем не такими, как у Сэйтона. Дайте этим рукам кусок металла и попросите их что-нибудь из него изготовить, и он в одно мгновение вырос до человеческого роста, все его существо сосредоточилось в пальцах, его лицо расплылось в улыбке, от которой у глаз появились морщинки, а короткие толстые губы поджались, когда он без конца насвистывал, наблюдая за работой. Он был прирожденным инженером, и хотя в других отношениях он был ребенком, в нем была черта упрямства, которая заменяла инициативу. Как только его убедили в правильности курса действий, ничто не могло его отклонить. Именно это упорство заставляло уважать и нравиться ему.

Его жена была настолько другой, что это было почти невероятно. Ее отец был инженером-строителем железной дороги. Он был убит, когда ей было семнадцать, раздавлен аварийным краном, опрокинувшимся на бок. За эти семнадцать лет она объездила большую часть Америки и приобрела непреодолимый вкус к движению и атмосфере строительных лагерей. Ее мать, которая была наполовину итальянкой, умерла при родах, и Диана воспитывалась в мужском мире. У нее было много мужских качеств — решительность, потребность в цели, к которой нужно стремиться, и стремление к сильному лидерству. Она также была женщиной, в которой было много горячей страсти итальянки.

После смерти отца она стала медсестрой. И когда появился Перл-Харбор, она была одной из первых, кто добровольно отправился на службу за границу. Она прибыла в Англию в качестве члена ВВС в 1943 году и была размещена на станции B17 недалеко от Эксетера. Именно там она встретила Табби. Они снова встретились во Франции и поженились в Руане в 1945 году. Позже она некоторое время работала в организации Malcolm Club, в то время как Табби летал с транспортным командованием.

Я уже говорил, что она была суровой, опытной на вид женщиной. Конечно, это было мое первое впечатление, но тогда я ожидал кого-то совсем молодого и мягкого. Она была на несколько лет старше Табби, и ее жизнь не была легкой. Ее брат работал на людей из Opel в Германии, и, не имея ни семьи, ни друзей, она была очень одинока в большой больнице в Нью-Йорке. Она никогда бы не рассказала об этом периоде. Она могла рассказывать бесконечные истории о железнодорожных лагерях и о своей службе в Британии, Франции и Германии. Но я никогда не слышал, чтобы она рассказывала о своей жизни в той нью-йоркской больнице.

К Толстяку она относилась скорее как к ребенку. Позже я узнал, что она перенесла операцию, из-за которой у нее не могло быть собственных детей. Имело ли это какое-либо отношение к этому, я не знаю. Но я точно знаю, что с самого начала она была очарована Сэйтоном. Она вдохнула атмосферу драйва и срочности, которую он создал, как будто это была сама жизнь. У меня было ощущение, что в нем она снова обрела все волнение и свое девичество, как будто он воссоздал для нее жизнь, которую она вела со своим отцом на железных дорогах Америки.

Но, хотя я хорошо узнал этих двоих, сам Сэйтон оставался загадкой. Каким было его прошлое, я так и не узнал., Казалось, что он возник подобно фениксу из пламени войны вместе со своим разграбленным двигателем и жгучей мечтой о грузовом флоте, бороздящем воздушные пути мира. Он говорил и вызывал видения, но он никогда не говорил о себе. До войны он был летчиком-испытателем. Он знал Южную Америку, особенно Бразилию, и он летал для нефтяной компании в Венесуэле. Он занимался разведкой золота в Южной Африке. Но что касается того, кем была его семья , чем они занимались и где он родился и вырос, я до сих пор понятия не имею. Я также ничего не знаю о том, как он стал пилотом.

Он был из тех людей, которых принимаешь как готовую статью. Его личность была достаточной сама по себе. Я не испытывал желания копаться в закоулках его жизни. Казалось, что он не существовал вне двигателей. Он даже переспал с ними после той сцены с Рэндаллом, как будто боялся, что может быть предпринята попытка их украсть. Когда он предупредил меня, что будет вспыльчив, пока мы не окажемся в воздухе, это не было преуменьшением. Его настроения были бурными, и когда он нервничал или возбуждался, он использовал свой язык как таран. Я помню, на следующий день после того, как я пообещал профинансировать компанию, он подошел ко мне, когда я работал на токарном станке. ‘Я думаю, вы согласились прикрыть нас на период строительства’. Его голос был сердитым, почти воинственным. ‘Я хочу немного денег’.

Я начал извиняться за то, что не уладил с ним финансовые детали раньше, но он оборвал меня: ‘Мне не нужны твои извинения. Я хочу чек.’ Грубость его тона потрясла меня. Но это было типично для этого человека, и если я ожидал почтения из-за моего финансового положения в компании, то он ясно дал понять, что я его не получу.

Он хотел получить деньги немедленно, чтобы оплатить кое-какие счета, и мне пришлось вернуться в кают-компанию за своей чековой книжкой. Так я впервые по-настоящему соприкоснулся с Элсом, пятым персонажем этой необыкновенной истории. Она стояла у входа в каюту, зовя Диану.

‘Она только что отнесла кофе в ангар", - сказал я.

Девушка обернулась на звук моего голоса. На ней был тот же коричневый комбинезон, что и накануне, когда Диана привела ее в ангар, а в руках она держала четырех очень неподвижных, но остроглазых птиц. ‘Я принесла это", - сказала она, делая легкое движение руками, от которого один петушок сердито захлопал крыльями.

‘Я не знал, что у нас сегодня вечером будет пир", - сказал я.

‘Нет, нет. Я думаю, миссис Картер начинает готовить для тебя курицу.’ Голос девушки с заметным иностранным акцентом был подобен дыханию старой жизни, напоминанию о кратких встречах в барах и гостиничных номерах, которые напоминают воспоминания, которые большинство пилотов уносят с собой из городов, где они приземляются.

‘Она вернется через минуту", - сказал я. ‘Если вы с цыплятами можете подождать’. Я начал двигаться к двери, а затем остановился, и мы постояли там мгновение, улыбаясь друг другу, ничего не говоря.

‘Вы теперь партнеры мистера Сэйтона?’ - спросила она наконец.

‘Да’.

Она кивнула, и ее взгляд переместился на деревья, которые скрывали нас от ангара. Ее лицо было довольно квадратным, скулы высокими, кожа бледной и усыпанной веснушками. Ее нос слегка вздернулся на конце, как будто в детстве она слишком часто прижимала его к стеклу. Она не пользовалась косметикой, а ее брови были густыми и светлыми, как и растрепанная копна ее волос, которые развевались на ветру. Она медленно повернулась ко мне, и ее губы приоткрылись, как будто она собиралась что-то сказать, но она просто стояла и смотрела на меня, нахмурившись, как будто глядя на меня, она могла разрешить какую-то загадку, которая ее озадачивала. Ее брови опустились в уголках, и ее глаза переместились с клейкой ленты на моем лбу, чтобы встретиться с моим прямым, ровным взглядом. Они были цвета тумана в горной долине — нежно-серого.

‘Что ты делал в ангаре прошлой ночью?’ Я задал вопрос, не подумав.

Уголки ее губ слегка шевельнулись. У нее был очень подвижный рот. ‘Возможно, я спрошу тебя, почему ты убегаешь, а?!

На мгновение я подумал, что она связала меня с полицейскими расследованиями по соседству. Но потом она спросила: "Вы инженер?" и я понял, что все в порядке.

‘Да", - сказал я.

‘И вы работаете над двигателями вместе с мистером Сэйтоном?’

Я кивнул.

‘Тогда, возможно, мы встретимся снова, да?’ Она улыбнулась и сунула птиц мне в руки. ‘Не могли бы вы, пожалуйста, передать это миссис Картер’. Она полуобернулась, чтобы уйти, но затем заколебалась. ‘Когда ты не знаешь, чем себя занять, возможно, ты придешь и поговоришь со мной. Иногда здесь наверху бывает очень одиноко.’ Затем она повернулась и пошла через поляну, и когда я смотрел, как она исчезает среди деревьев, я почувствовал, как волнение поет в моей крови.

История Эльзы Ланген была головоломкой, которую я должен был собрать по кусочкам, кусочек за кусочком. Я спросил Сэйтона о ней той ночью, но все, что он сказал, это то, что она была немецким прокурором: "Да, но какова ее история?’ Я упорствовал. ‘Табби говорит, что ее отец умер в концентрационном лагере’.

Он кивнул.

‘ Ну? - спросил я. Я спросил.

Его глаза сузились. ‘Почему ты так интересуешься ею?" - требовательно спросил он. ‘Ты разговаривал с девушкой?’

‘Я перекинулся с ней парой слов этим утром", - признался я.

‘Хорошо, держись от нее подальше’.

‘Почему?’

‘Потому что я тебе так говорю’, - прорычал он. ‘Я ей не доверяю’.

‘Но она готовила здесь для тебя’.

‘ Это было... ’ Он замолчал, и его челюсть напряглась. ‘Имей немного здравого смысла", - добавил он. ‘Девушка - немка, и двигатель, над которым мы работаем, был впервые разработан в Германии’.

‘Поэтому ты сейчас ночуешь в ангаре?’ Я спросил. ‘ Вы предполагаете, что девушка...

‘Я ничего не предлагаю", - отрезал он. ‘Я просто говорю тебе держаться от нее подальше. Или это слишком - ожидать, что ты будешь держать руки подальше от женщины в течение пяти недель?’

Насмешка в его голосе заставила меня подняться на ноги. ‘Если ты думаешь...’

‘О, ради бога, Нил. Садись. Все, о чем я прошу тебя, это не разговаривать ни с кем, кроме нас четверых здесь. Как ради тебя, так и ради меня, ’ многозначительно добавил он.

Я мог бы последовать его совету, если бы монотонность нашей жизни не действовала мне на нервы. Возможно, монотонность - неправильное слово. Это действительно было напряжение. Сама работа была достаточно увлекательной. Но мы никогда не расслаблялись. Мы вчетвером были заперты вместе, никогда не покидали аэродром, всегда в одинаковой атмосфере давления, всегда в компании друг друга. В течение двух недель напряжение начало сказываться. Табби перестал насвистывать на скамейке запасных, и его круглое, жизнерадостное лицо стало угрюмым, почти хмурым. Диана старалась изо всех сил, но ее болтовня была жесткой и ломкой на солидном фоне долгих часов в ангаре. Сэйтон стал невозможным — напряженным и угрюмым, впадающим в ярость при малейшей провокации или вообще ни при чем.

Атмосфера действовала мне на нервы. Мне нужно было немного расслабиться, и, казалось, автоматически я начал думать о Другом все чаще и чаще. Иногда здесь наверху бывает очень одиноко.Я мог видеть, как приподнялись ее брови, в ее глазах появилась улыбка и уголки рта слегка приподнялись. Когда ты не знаешь, что с собой делать... Приглашение не могло быть более простым. Я размышлял над этим на своей работе, и особенно я размышлял над предположением Дианы о том, что девушка была последовательницей лагеря. Сэйтон не отрицал этого. В конце концов я спросил Табби об этом. ‘Она меня не интересовала, если ты это имеешь в виду, - ответил он, ‘ я не увлекаюсь иностранками’.

- А как насчет Сэйтона? - спросил я. Я спросил.

Билл?’ Он пожал плечами. ‘Я бы не знал.’ А затем он добавил почти злобно. ‘Они все влюбляются в него. В нем есть что-то, что привлекает женщин.’

‘И она влюбилась в него?’

‘Она всегда была рядом до того, как появилась Диана". Он взглянул на меня, оторвавшись от топливного насоса, который он собирал, и его глаза сощурились. Монашеская жизнь угнетает тебя? Ну, с Else у вас не должно возникнуть особых проблем. Рэндалл обычно вывозил ее на своей машине, когда навещал нас здесь.’

Это была теплая, мягкая ночь, несмотря на ясное небо, и после ужина я сказал, что пойду прогуляюсь. Сэйтон быстро взглянул на меня, но ничего не сказал, и мгновение спустя я шагал по все еще влажному лесу, и на сердце у меня вдруг стало легко от чувства облегчения, что я наконец вырвался из атмосферы аэродрома. От кварталов вниз к дороге вела дорожка, а чуть дальше я обнаружил ворота Поместья. Сквозь деревья пробивался свет, и в тишине лужаек раздавалось мягкое жужжание электрической лампочки. Сова, словно гигантский мотылек, вспорхнула в укрытие деревьев.

Я обошел дом сбоку и через незанавешенное окно увидел, как Элс, стоя над столом, натирает солью большую ветчину. Ее рукава были закатаны, а лицо раскраснелось. Она была крупной, хорошо сложенной девушкой с полной грудью и широкими плечами. Она выглядела мягкой и приятной, работая там, на этой большой кухне, и я почувствовал, что меня покалывает от желания прикоснуться к ней, почувствовать теплую округлость ее тела под моими руками. Я стоял там довольно долго, наблюдая за ней, мне нравились умелые движения ее рук и светящаяся сосредоточенность ее черт. Наконец я подошел к двери и постучал.

Она улыбнулась, когда увидела, кто это был. ‘Итак! Тебе стало скучно, да?’

‘Я подумал, что ты, возможно, захочешь пойти прогуляться", - сказал я. ‘Ночь сегодня теплая’.

- Прогуляться? - спросил я. Она быстро взглянула на меня. ‘Да. Почему бы и нет? Пойдем на кухню, пока я пойду и переоденусь во что-нибудь.’

Это была большая кухня, теплая и дружелюбная, с беконом, свисающим с крючков на потолке, пучками сушеных трав и запахом курицы. ‘Ты любишь сливки?’ Она достала миску, полную густых сливок, буханку хлеба и немного домашнего джема. ‘Угощайтесь, пожалуйста. Я буду через минуту, вот и все.’

Я годами не пробовал сливок и все еще ел, когда она вернулась. ‘Хочешь взять немного с собой? Миссис Эллвуд не будет возражать. Она очень ‘отзывчивая женщина’.

‘Нет. Нет, спасибо.’ Я должен был бы объяснить Сэйтону, откуда это взялось.

Она посмотрела на меня, слегка нахмурившись, но ничего не сказала. ‘Приди. Я отведу тебя к пруду. Ночью там очень забавно. Квакают лягушки, и вокруг много диких существ.’

Мы обошли хозяйственные постройки, прошли через двор фермы и вышли на заросшее травой поле. ‘Осенью здесь растут грибы. Как тебя зовут?’

‘Нил Фрейзер’.

‘Тебе нравится работать на аэродроме?’

‘Да’. Я сказал, не подумав, сознавая только ее близость и тот факт, что она без колебаний пошла со мной.

‘Надеюсь, все идет хорошо?’

‘Да. Очень хорошо.’

‘Когда вы закончите с двигателями?’

Я взял ее за руку. Ее пальцы были теплыми и мягкими в моих. Она не выдвинула никаких возражений.

‘ Ну? - спросил я.

‘Мне жаль", - сказал я. ‘О чем ты спрашивал?’

"Когда ты закончишь?" Когда ты летишь?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Примерно через месяц’.

‘Так скоро?’ Она замолчала. Мы снова были в лесу, теперь на тропинке, которая вела вниз по склону. Ночной воздух мягко шелестел среди высоких, похожих на копья стволов ивняка. Я крепче сжал ее руку, но она, казалось, не заметила, потому что спросила, летчик ли я, а затем начала рассказывать о своем брате, который служил в люфтваффе.‘Где он сейчас?’ Я спросил.

Она помолчала мгновение, а затем сказала: ‘Он мертв. Он был сбит над Англией.’ Она взглянула на меня, ее лицо было серьезным. ‘Как вы думаете, у нас когда—нибудь будет мир - у Германии и Англии?’

‘Теперь у нас мир’, - ответил я.

‘О, сейчас! Теперь вы победители. Вы оккупируете нас своими войсками. Но это не мир. Договора нет. Германии не разрешено вступать ни в одну международную организацию. Мы не можем торговать. У нас отняли все.’

Я ничего не сказал. Меня не интересовал политический спор. Я не хотел, чтобы мне напоминали, что она немка. Я просто хотел ее общения, ее тепла, ощущения ее близости ко мне. Заросли ивняка раздвинулись, и мы увидели, что с крутого берега открывается вид на пруд с росой. Он был окаймлен тростником, а неподвижная поверхность в центре была похожа на тарелку из полированного олова, отражающую звезды. ‘Здесь красиво, да?’ Тишину нарушил крик ночной птицы и кваканье лягушки. От тишины и зимней красоты кровь прилила к моему горлу. Я протянул руку и поймал ее за плечо, поворачивая ее так, что ее шея оказалась на изгибе моей руки. Затем я наклонился и поцеловал ее.

На мгновение она обмякла в моих руках, ее губы были мягкими и раскрытыми напротив моих. Затем ее тело напряглось, а рот сжался. Она отбивалась от меня с внезапной и сильной яростью. Какое-то мгновение мы боролись, но она была сильной, и моя страсть утихла вместе с упрямством ее сопротивления, и я отпустил ее. ‘Ты — ты...’ Она стояла, потеряв дар речи, тяжело дыша от усилий, которые она приложила. "Из-за того, что я немец, а ты англичанин, ты думаешь, я должен лечь ради тебя на спину?" Verfluchter Kerl! Ich hasse Sie! Она повернулась со слезами гнева на лице и побежала вверх по тропинке. В одно мгновение заросли ивняка поглотили ее, и я остался один у пруда под протестующее кваканье лягушек.

Сэйтон как раз уходил, когда я вернулся в каюту. ‘Чем ты занимался?" - спросил он, глядя на меня из-под своих косматых бровей. ‘Этот твой порез снова открылся’.

Я приложил руку ко лбу, и мои пальцы стали липкими от крови. Эльза, должно быть, поцарапала струп, когда отбивалась от меня. ‘Ничего страшного", - сказал я. ‘Меня зацепила ветка дерева, вот и все’.

Он хмыкнул и вышел в ночь по направлению к ангару. Когда я проходил мимо двери дома Картеров, я услышал, как Диана сказала: ‘Хорошо. Но в любое время, когда мне нравится

Клуб Малкольма будет...” Я вернулся в напряженную атмосферу нашего собственного маленького мира, и я уничтожил свой единственный шанс на спасение. Я лег спать, чувствуя себя подавленным и сердитым на себя, потому что Элс была права — я обращался с ней так, как будто она была частью оккупированной территории, которую можно купить за плитку шоколада.

На следующий день у нас были гости. Диана позвонила по полевому телефону. ‘Здесь офицер королевских ВВС и мистер Гарсайд из Министерства гражданской авиации. Они хотят поговорить с Биллом.’ Я ответил на телефонный звонок и передал сообщение Сэйтону. Он вскочил на ноги, как будто я щелкнул кнутом. ‘Скажи ей, чтобы они не поднимались сюда. Я увижусь с ними в the quarters.’ Он быстро осмотрел скамейку, подбирая странные детали, которые лежали среди хлама в задней части. Толстый. Вынеси это куда-нибудь в подсобку и спрячь. Пройдитесь по всему стенду и убедитесь, что здесь ничего не осталось от старого двигателя. Я задержу их в кают-компании на пять или десять минут.’

‘Возможно, они прилетели только для проверки самолета перед испытаниями на летную годность", - сказал Табби.

‘Может быть. Но я не собираюсь рисковать. Тебе лучше держаться на заднем плане, Нил.’

Он поспешил из ангара, а Табби лихорадочно шарил вдоль верстака, подбирая детали и запихивая их в брезентовую сумку для инструментов. Я стоял, наблюдая за ним, задаваясь вопросом, раскрыта ли моя личность.

Табби едва вернулся после того, как спрятал сумку, когда Сэйтон привел двух мужчин в ангар. ‘Это два моих инженера’, - сказал он. ‘Картер и

Фрейзер. Табби, это командир крыла Фелтон, разведка королевских ВВС, и Гарсайд, гражданская авиация. Ну, а теперь, на что именно вы хотите посмотреть?’ Сэйтон заставлял себя быть добродушным, но по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был зол.

‘Ну, если бы вы действительно взяли его, я не думаю, что вы были бы настолько глупы, чтобы оставить прототип валяться где попало’, - сказал офицер королевских ВВС. ‘Мы хотели бы взглянуть на дизайн, над которым вы работаете’.

‘Мне жаль", - сказал Сэйтон. ‘Это единственная вещь, которую я не могу позволить тебе сделать. Вы можете взглянуть на готовый двигатель, но конструкция остается секретной, пока мы не поднимемся в воздух.’

‘Вы не очень-то помогаете", - сказал офицер разведки.

‘Почему я должен быть?’ Сердито потребовал Сэйтон. ‘. Немецкая компания жалуется, что английский концерн работает над их собственным проектом, и сразу же они получили поддержку наших собственных людей, а вы примчались сюда для расследования’.

‘Насколько я понимаю, немцы могут вариться в собственном соку", - ответил Фелтон. ‘Но они убедили Контрольную комиссию, что этот вопрос нуждается в расследовании. Мои инструкции исходят от B.A.F.O.H.Q. Гарсайд здесь находится 1, действующий по прямому запросу Контрольной комиссии.’

‘Раух Моторен" прислал чертежи своего прототипа?’ - Спросил Сэйтон.

‘Нет’.

‘Тогда как вы можете проверить по моим планам, изменил ли я их дизайн?’

Офицер разведки взглянул на своего спутника. ‘Согласно моей информации, ’ сказал Гарсайд, - они утверждают, что чертежи были украдены вместе с прототипом’.

‘Планы могут быть отозваны’.

‘Дизайнер мертв. Эти дураки арестовали его в разгар работы по обвинению в соучастии в подготовке взрыва 20 июля.’

‘Тогда они должны винить только самих себя", - сказал Сэйтон.

‘Как вы узнали, что жалобу подал именно "Раух Моторен"?" - спросил офицер королевских ВВС.

‘Я уже признался, что именно просмотр их прототипа натолкнул меня на эту идею", - ответил Сэйтон. Его голос был тихим. Он крепко держал себя в руках. ‘Та же компания уже предприняла попытку получить контроль над моим предприятием через джентльмена по имени Рейнбаум, который сейчас владеет закладными на самолет и оборудование здесь’. Он повернулся и посмотрел на них двоих. ‘Что именно пытаются сделать власти? Хотят ли они, чтобы немецкая компания производила авиационный двигатель нового типа, отдавая предпочтение британскому концерну? Мы с Картером работали над этим почти три года. Если бы мы украли их прототип, и он был бы настолько усовершенствован, что они были бы готовы запустить его в производство, наверняка мы были бы сейчас в воздухе, вместо того, чтобы заложить все до конца и все еще работать над созданием второго двигателя?’

Двое мужчин взглянули друг на друга. ‘До тех пор, пока не будет доказано, что вы украли эту штуку ...’ Офицер королевских ВВС пожал плечами. ‘Проблема Контрольной комиссии в том, что они мыслят категориями поддержки придурков. Что касается меня, Сэйтон, тебе не нужно беспокоиться. Три года назад я бомбил нищих, и если бы вы украли всю статью ...’ Он повернулся к своему спутнику. ‘Каково твое мнение, Гарсайд?’

Другой беспомощно оглядел ангар. ‘Даже если бы это было разграблено, ’ медленно произнес он, ‘ сейчас было бы очень трудно это доказать’. Он повернулся к Сэйтону. ‘В любом случае, вы три года работали над своими двигателями. Мой совет, запатентовайте это как можно скорее. Несомненно, Патентное ведомство сравнит ваш дизайн с дизайном немецкой компании, если они смогут его изготовить и если они подадут заявку.’

‘Я уведомил штаб-квартиру в тот момент, когда увидел прототип Rauch Motoren", - сказал Сэйтон.

Офицер королевских ВВС кивнул. ‘Да, я просмотрел ваш отчет. У дьявола была своя работа, чтобы выковырять это из своей ниши в Министерстве авиации. Вы действовали совершенно правильно, насколько это касалось властей. Вам не нужно беспокоиться об этом. Но, как говорит Гарсайд, получайте свои патенты. С каждым днем вашей задержки давление Германии становится все более эффективным.’ Он протянул руку Сэйтону. ‘Что ж, удачи!’

‘Вам лучше зайти и выпить кофе, прежде чем ехать обратно", - предложил Сэйтон и вывел их из ангара.

‘Ну, что все это значит, Толстяк?’ Спросил я, когда дверь ангара закрылась за ними.

‘Только то, что наши проблемы не закончатся, даже когда мы поднимемся в воздух", - ответил он и вернулся на скамейку запасных.

Сэйтон выглядел довольным собой, когда вернулся. ‘Чего я им не сказал, ’ сказал он с усмешкой, - так это того, что образцы уже находятся в Патентном бюро. Если немецкая компания хочет подать претензию, им придется заняться делом.’

‘Как вы думаете, Рэндалл имеет какое-либо отношение к этому визиту?’ - Спросил Табби.

‘Рэндалл? Конечно, нет. Если бы они добрались до Рэндалла, тогда были бы проблемы.’

За ужином в тот вечер он объявил, что отправляется в Лондон. ‘Я хочу перекинуться парой слов с Диком", - сказал он. ‘Также пришло время мне увидеть людей, занимающихся патентами’.

Диана остановилась, не донеся вилку до рта. ‘Как долго тебя не будет, Билл?’ Ее голос был напряженным.

‘Через пару дней’.

‘Два дня!’

Странно, как ты можешь жить с людьми и не замечать, что происходит прямо у тебя под носом, потому что это происходит так постепенно. Табби взглянул на свою жену, его лицо было бледным, тело неподвижным. Атмосфера внезапно стала наэлектризованной. Тем, как она говорила, она выдала себя. Она была влюблена в Сэйтона. И Табби знал это. Сэйтон тоже это знал, потому что не посмотрел на нее и ответил слишком небрежно: ‘Однажды ночью меня не будет. Вот и все.’

Это было странно. Не было сказано ничего сколько-нибудь важного, и все же это выглядело так, как будто Диана кричала о своем увлечении с середины взлетно-посадочной полосы. Она разделась догола этим слишком заинтересованным, слишком напряженным вопросом и своим повторением времени, как будто это была вечность. Тишина повисла над столом, как шторм, который проявил себя одним ударом молнии, но все еще должен разразиться.

Рука Табби сжалась в кулак, и я ждал момента, когда он швырнет стол на козлах в Сэйтона. Я видел, как люди так ломались во время войны, здравомыслящие, крепкие мужчины, которых доводили до предела нервы, слишком натянутые опасностью, однообразием и ограниченным пространством маленькой столовой.

Но у него была эта неотъемлемая флегматичность, это саксонское отвращение к театральному. Скрип его стула, когда он отодвигал его назад, разрушил тишину. ‘Я выхожу подышать воздухом’. Его голос слегка дрожал. Это было единственным признаком гневного смятения внутри него — это и его глаза, которые казались яркими и сердитыми в складках жира. Его щеки слегка задрожали, когда он отвернулся от стола. Он довольно тихо закрыл за собой дверь, и его шаги зазвенели по замерзшей земле снаружи, а затем затихли в лесу.

Какое-то время мы втроем сидели в ошеломленном молчании. Затем Сэйтон сказал: ‘Тебе лучше пойти и поговорить с ним, Диана. Я не хочу, чтобы он уходил от меня. Без него мы бы пропали.’

‘Неужели вы не можете думать ни о чем, кроме своих двигателей?’ Сила ее эмоций сквозила в ее голосе и в ее глазах.

Тогда он посмотрел на нее. В его лице было что-то, чего я не мог понять — своего рода горечь, смесь желания и разочарования. ‘Нет", - сказал он. Одно слово, казалось, вырвалось из глубин его существа.

Диана быстро наклонилась вперед. Ее лицо было белым, глаза широко раскрыты, и она дышала так, как будто делала последнее отчаянное усилие в гонке. ‘Билл. Я не могу продолжать в том же духе. Неужели ты не понимаешь...’

‘ Я не просил тебя приходить сюда, ’ его голос был хриплым. ‘Я не хотел, чтобы ты был здесь’.

‘Ты думаешь, я этого не знаю?’ Казалось, она полностью забыла о моем присутствии. У обоих так и было. Их глаза встретились друг с другом, лицом к лицу с чем-то внутри них, что должно было выйти наружу. ‘Но я здесь. И я не могу продолжать в том же духе. Ты доминируешь во всем. Ты подчинил меня. Мне все равно, как долго тебя не будет. Но я не могу... ’ Тут она замолчала и посмотрела на меня так, словно впервые осознала мое присутствие.

Я начала подниматься на ноги, но Сэйтон быстро наклонился вперед и схватил меня за руку. ‘Ты останешься здесь, Нил", - сказал он. Я думаю, он боялся остаться с ней наедине. Все еще сжимая мою руку, как будто хватаясь за что-то твердое и разумное, он повернулся и посмотрел на нее. ‘Иди и найди Табби", - сказал он. Его голос внезапно стал холодным и бесстрастным. ‘Ты нужна ему. Я не знаю.’

Она уставилась на него, ее губы дрожали. Она хотела бороться с ним, ломать его сопротивление, пока оно не ослабнет. Но я думаю, что основная правда его слов попала в цель, потому что внезапно в ее глазах появились слезы, слезы гнева, она повернулась и выбежала из комнаты. Мы услышали, как хлопнула дверь ее комнаты, и это заглушило звук ее рыданий.

Пальцы Сэйтона медленно разжали хватку на моем запястье. ‘ Черт бы побрал всех женщин к черту! ’ свирепо пробормотал он.

‘Ты хочешь ее?’ Я задал вопрос, не подумав.

‘Конечно, хочу", - ответил он, его голос был натянутым, как скрипичная струна, и дрожал от страсти. ‘И она это знает’. Он гневно зарычал и поднялся на ноги. ‘Но я хочу не ее. Любая женщина подошла бы. Она тоже это знает — теперь.’ Он ходил взад-вперед, и я видел, как он автоматически полез в карман за сигаретой. ‘Я слишком долго был потерян для этого мира здесь, наверху. Боже! И вот я здесь, будущее почти в моих руках, все, о чем я мечтал, приближается к грани реальности, и все это может быть поставлено под угрозу, потому что женщина чувствует мою примитивную потребность.’

‘Ты мог бы отослать ее подальше?’ Я предложил.

‘Если она уйдет, Табби уйдет тоже. Табби любит ее больше, чем себя или свое будущее.’ Он повернулся и посмотрел на меня. ‘И Диана тоже его любит. Это просто... ’ Он заколебался. И затем почти с горечью: ‘Знаешь, Нил, я не думаю, что я способен любить. Это не то слово, которое я понимаю. Кто-то еще знал это. Я думал, она поможет мне пережить этот период монашества. Но когда дошло до сути, она хотела чего-то, чего я не был готов ей дать.’ Он резко рассмеялся. ‘Диана другая. Но у нее толстый. Ею движет не что иное, как жажда волнения. В женщинах тоже есть это. Постоянная тяга к новизне, завоеваниям. Почему, черт возьми, она не может быть довольна тем, что у нее уже есть?’ Его рука сжала мое плечо. ‘Иди и найди Табби, ладно, Нил. Скажи ему… О, скажи ему, что тебе нравится. Но, ради Христа, угомони его. Я не могу запустить этот двигатель в полет. И ты не можешь. Он был в этом с самого начала. Прототип не сработал, вы знаете. Месяцами я изучал инженерное дело, наводил справки, копался в мозгах других людей. Я создал модифицированную версию, полетал на старом "Харрикейне" и разбил его. Затем я нашел Табби, и с его талантом импровизации мы создали то, что сработало. Иди и поговори с ним. Он должен остаться здесь, по крайней мере, еще на месяц. Если он этого не сделает, вы потеряли свои деньги.’

Я нашел Табби в ангаре, и, думаю, именно тогда я впервые по-настоящему восхитился им. Он спокойно работал, исправляя подшипниковый узел, который давал сбои. Он остановил меня, прежде чем я смогла что-либо сказать. ‘Билл послал тебя поговорить со мной, не так ли?’

Я кивнул.,

Он сбил пеленг. ‘Скажи ему, что я понимаю’. И затем, больше для себя, чем для меня: ‘Это не его вина. Это то, чего хочет Диана, и это то, что у него есть. Это было внутри нее еще до того, как она приехала сюда — беспокойство, стремление к переменам. Я думал, что, привезя ее сюда... ’ Он беспомощным жестом повел рукой. ‘Все образуется само собой. У нее должен был быть ребенок, но... ’ Он вздохнул. ‘Скажи Биллу, что все в порядке. Я не буду винить его, пока он не дает мне повода. Все образуется само собой, ’ повторил он. А затем тихо добавил: ‘Со временем’.

Сэйтон уехал на следующее утро на старом мотоцикле, который был их единственным видом транспорта. И только после того, как он ушел, я понял, насколько весь темп этого места зависел от него. Без движущего энтузиазма его личности все это казалось плоским. Табби работал с сосредоточенностью человека, изо всех сил пытающегося раствориться в том, что он делает. Но это был негативный драйв. Что касается меня, то я обнаружил, что стрелки моих часов медленно покрываются инеем, и я решил отправиться на ферму тем вечером и наверстать упущенное кем-нибудь еще. Почему-то я не мог выбросить ее из головы. Я думаю, что меня заинтриговало ее присутствие в ангаре с Сэтоном в ту первую ночь, когда я прибыл в Мембери. Очевидное объяснение, которое я дал, оказалось неверным. Теперь, внезапно, меня наполнило настоятельное желание докопаться до истины. Также я был одинок. Я полагаю, любая девушка сделала бы — тогда. Но она была единственной свободной, и как только мы с Табби закончили, я отправился в Мэнор.

Занавески на кухне были задернуты, и когда я постучал в дверь, ее открыл не кто иной. Маленькая седовласая женщина стояла на фоне света, шелест шелка у ее ног и аромат жасмина витал в воздухе. ‘Я искал Эльзу Ланген", - неловко объяснил я.

Она улыбнулась. ‘Элс наверху, одевается. Вы с аэродрома? Тогда вы, должно быть, мистер Ластик. Ты не зайдешь? Я миссис Эллвуд.’ Она закрыла за мной дверь. ‘Вы, должно быть, находите, что на аэродроме сейчас очень холодно. Я действительно думаю, что мистеру Сэйтону следует установить надлежащее отопление. Я сказал ему, что в любое время, когда ему или его друзьям захочется немного домашнего уюта, приходите к нам в гости.

Но он всегда так занят.’ Теперь мы были на кухне, и она подошла к плите Aga и энергично помешивала содержимое кастрюли, поплотнее запахнув халат вокруг шелкового платья. ‘ Вы уже ужинали, мистер Фрейзер? - спросил я.

‘Нет. Мы разберемся с этим позже -’

‘Тогда почему бы тебе не остаться и не перекусить с нами? Это всего лишь тушеное мясо, но... ’ Она заколебалась. ‘Сегодня я повар. Видишь ли, мы идем на танцы Красного Креста в Мальборо. На самом деле, это для чего-то другого. Бедное дитя, она почти нигде не была с тех пор, как попала к нам. Конечно, ее называют окружным прокурором, и она здесь в качестве домашней прислуги — почему они называют их окружными прокурорами? — это так угнетает. Но, служанка она или нет, я не думаю, что это правильно - держать здесь взаперти юное создание, лишенное всякой жизни. От вас, людей на аэродроме, никакой помощи. Мы никогда ничего от тебя не видим. И здесь, наверху, одиноко. Что вы думаете о другом? Вам не кажется, что она симпатичная, мистер Фрейзер?’

‘Я думаю, она очень хорошенькая", - пробормотал я.

Она покосилась на меня. Она была похожа на маленького седовласого воробушка, и у меня было чувство, что она ничего не упустила. ‘Вы делаете что-нибудь сегодня вечером, мистер Фрейзер?’

‘ Нет, я просто собирался...

"Тогда ты сделаешь кое-что для меня?" Ты пойдешь с нами на эти танцы? Это было бы большой любезностью. Видите ли, я договорился о приезде моего сына, который работает на железных дорогах в Суиндоне, но сегодня днем он позвонил и сказал, что ему нужно ехать в Лондон. Я бы не возражал, если бы это была английская девушка. Но ты же знаешь, что такое загородные места. И, в конце концов, — она понизила голос, - она немка. Это было бы любезно с вашей стороны.’

‘ Но у меня нет одежды, ’ пробормотала я.

‘О!’ Она помахала передо мной ложкой, как маленькая добрая фея, тут же переодевающая меня в вечерний костюм. ‘Все в порядке, я уверен. Ты примерно такого же роста, как мой сын. Пойдем, и мы увидим.’

И, конечно, одежда пришлась впору. Вот такая была ночь. К тому времени, как я переоделся, все трое уже собрались в большом зале отдыха. Полковник Эллвуд разливал напитки из графина, который сверкал в свете камина. Он был высоким, очень прямым мужчиной с седыми волосами и длинным серьезным лицом. Его жена порхала с шелестом шелка. И Элс сидел в большом кресле с подлокотниками, уставившись в огонь. Она была одета в очень темно-синее, а ее лицо и плечи были как мрамор. Она выглядела одинокой и немного напуганной. Она не подняла глаз, когда я вошел. Она казалась далекой, замкнутой в своем собственном мире. Только когда миссис Эллвуд окликнула ее, она повернула голову. ‘Я думаю, вы знаете мистера Ластика’. Она увидела меня, и ее глаза расширились. На какой-то ужасный момент мне показалось, что она собирается выбежать из комнаты, но затем она сказала: ‘Добрый вечер", - холодным, отстраненным голосом и повернулась обратно к камину.

За весь ужин она почти не произнесла ни слова, а когда мы оказались вместе на заднем сиденье машины, она отодвинулась от меня и села, съежившись, в своем углу, ее лицо было белым пятном в отраженном свете фар. Только когда мы танцевали вместе в тепле бального зала, она нарушила это ледяное молчание, и тогда, я думаю, только чувство одиночества в этом чужом собрании заставило ее сказать: ‘Зачем ты пришел?’

‘Мне было одиноко", - сказал я.

‘Одиноко?’ Тогда она посмотрела на меня снизу вверх. ‘У тебя есть твои— друзья’.

‘Так получилось, что я там работаю — вот и все", - сказал я.

‘Но они же твои друзья’.

‘Три недели назад я никогда не встречал никого из них’.

Она уставилась на меня. ‘Но ты же партнер. Ты вкладываешь деньги.’ Она колебалась. ‘Зачем вы приходите сюда, если вы их не знаете?’

‘Это долгая история", - ответил я и, прижимая ее к себе в такт музыке, внезапно обнаружил, что хочу рассказать ей. Но вместо этого я сказал: ‘Иначе. я хочу извиниться за ту ночь. Я подумал: ’Я не знал, как это выразить, поэтому я сказал, В ту первую ночь, когда я приехал в Мембери - почему ты был в ангаре с Сэйтоном?’

Ее серые глаза поднялись на мое лицо, а затем на порез у меня на лбу. ‘Это тоже долгая история", - медленно произнесла она. И затем более дружелюбным тоном: ‘Вы странный человек’.

“Почему Сэйтон подумал, что я был твоим другом в ту ночь?’ Я спросил. ‘Почему он окликнул меня по-немецки?’

Она мгновение не отвечала, и я подумал, что она собирается проигнорировать вопрос. Но, наконец, она сказала: ‘Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе’. Некоторое время мы танцевали в тишине. Я уже говорил, что она была крупной девочкой, но она была невероятно легкой на ногах. Она была как пух чертополоха в моих объятиях, и все же я чувствовал ее теплую силу под своей рукой. Тепло и музыка ударили мне в голову, прогоняя одиночество и напряжение последних недель. ‘Зачем ты пришел на ферму сегодня вечером?’ - внезапно спросила она.

‘Чтобы увидеть тебя", - ответил я.

‘ Чтобы извиниться?’ Она впервые улыбнулась., ‘Тебе не нужно было.’

‘Я же говорил тебе — мне было одиноко’.

‘Одинокий!’ Ее лицо, казалось, посуровело. ‘Ты не знаешь, что означает это слово. Пожалуйста, я бы хотел выпить.’ Музыка прекратилась, и я повел ее в бар. ‘Что ж, выпьем за успех этих двигателей!’ Ее тон был легким, но когда она пила, ее глаза смотрели на меня, и они не улыбались. "Почему ты не пьешь?" Вы не так без ума от этих двигателей, как мистер Сэйтон, а?’ Она использовала слово "сумасшедший" в его реальном значении.

‘Нет", - сказал я.

Она кивнула. ‘Конечно, нет. Для него они теперь часть его натуры — огромный жернов на его шее.’ Она поколебалась, а затем сказала: ‘Каждый создает для себя на этой земле какой-то свой особый ад. В случае с Saeton это из-за этих двигателей, да?’ Она снова посмотрела мне в лицо. ‘Когда они закончены — когда вы на них летаете?’

Я колебался, но не было причин, по которым она не должна была знать. Живя так близко в поместье, она видела нас в воздухе. ‘Если повезет, мы будем в воздухе к Рождеству. Испытания на летную годность назначены на первую неделю января.’

‘Итак!’ - Внезапное возбуждение отразилось в ее глазах. ‘Затем вы переходите к. Надеюсь, тогда твой друг Сэйтон счастлив.’ Ее голос слегка дрожал. Она внезапно напряглась, и возбуждение в ее глазах сменилось горечью.

‘Почему тебя так интересует Сэйтон?’ Я спросил ее.

‘Интересуешься Саэтоном?’ Она казалась удивленной, почти шокированной.

‘Ты влюблена в него?’ Я спросил.

Ее лицо окаменело, и она прикусила нижнюю губу. ‘Что он там говорил?’

‘Ничего", - ответил я.

"Тогда почему ты спрашиваешь меня, влюблена ли я в него?" Как я могу любить мужчину, которого ненавижу, мужчину, у которого ... ’ Она резко замолчала, сердито уставившись на меня. ‘О!" - воскликнула она. ‘Ты такой глупый. Ты ничего не понимаешь — ровным счетом ничего.’ Ее пальцы побелели на ножке бокала, когда она подыскивала слова.

‘Почему ты говоришь, что ненавидишь его?’ Я спросил.

‘Почему? Потому что я предлагаю ему единственное, что у меня осталось предложить — потому что я ползаю к нему, как собака, - Ее лицо внезапно побелело от гнева. ‘Он только смеется. Говорю вам, он смеется мне в лицо, как будто я обыкновенный псих.’Она выплюнула это слово, как будто ненавидела себя так же, как и Сэйтона. ‘А потом приходит эта женщина, Картер. Он дьявол, - прошептала она, а затем быстро отвернулась от меня и с несчастным видом уставилась на переполненный бар. ‘Ты говоришь об одиночестве! Вот что значит быть одиноким. Здесь, со всеми этими людьми. Быть вдали от своего народа, чужаком в...’

‘Ты думаешь, я не понимаю", - мягко сказал я. ‘Я провел восемнадцать месяцев в лагере для военнопленных в Германии’.

‘Это не одно и то же. Вы все еще там, со своими собственными народами.’

‘Не после того, как я сбежал. Три недели я был один в Германии, в бегах.’

Она посмотрела на меня и слегка вздохнула. ‘Тогда, возможно, ты понимаешь. Но вы здесь не одиноки.’

Я поколебался, а потом сказал: "Более одинок, чем когда-либо’.

‘Более одинок, чем...’ Она остановилась и недоверчиво посмотрела на меня. ‘Но почему это так?"

Я взял ее за руку и подвел к креслу. Я должен был сказать ей сейчас. Я должен был кому-то рассказать, а она была немкой, одна в Англии — с ней моя история была в безопасности. Я рассказал ей обо всем, сидя там в нише возле пылающего камина под звуки танцевальной музыки в моих ушах. Когда я закончил, она положила свою руку на мою. “Почему ты сказал мне?’

Я пожал плечами. Я и сам не знал. ‘Давай потанцуем", - сказал я.

После этого мы почти не разговаривали. Казалось, мы просто растворились в музыке. А потом пришла миссис Эллвуд и сказала, что мы должны идти, так как ее мужу рано вставать на работу на следующее утро. На обратном пути в машине Элс не разговаривала, но она больше не вжималась в свой угол сиденья. Ее плечо прислонилось к моему, и когда я накрыл ее руку своей, она не отстранилась. ‘Почему ты такой молчаливый?’ Я спросил.

‘Я думаю о Германии и о том, как весело мы могли бы там провести время — в прежние времена. Вы знаете Висбаден?’

‘Только с воздуха", - ответил я, а затем пожалел, что сказал это, когда увидел, как ее губы сжались.

‘Да, конечно - с воздуха’. Она убрала руку и, казалось, ушла в себя. Она больше ничего не говорила, пока машина не стала взбираться на холм в Мембери, а затем сказала очень тихо: ‘Не приходи ко мне больше, Нил’.

‘Конечно, я так и сделаю", - сказал я.

‘Нет’. Она сказала это почти яростно, ее глаза смотрели на меня из темноты. Ее рука сжала мою. ‘Пожалуйста, попытайся понять. Мы как два человека, которые на мгновение увидели друг друга сквозь щель в разделяющей нас стене. Что бы СС ни сделали с моим отцом, я все еще немец. Я должен крепко держаться за это, потому что это все, что у меня сейчас осталось. Я немец, ты англичанин, и к тому же ты работаешь... ’ Она замолчала, и ее хватка на моей руке усилилась. ‘Ты мне слишком сильно нравишься. Не приходи больше, пожалуйста. Так будет лучше.’

Я не знал, что сказать. И тут машина остановилась. Мы были на трассе, ведущей к кварталам. ‘Ты можешь вернуть одежду утром", - сказала миссис Эллвуд. Я вышел и поблагодарил их за вечер. Когда я собирался закрыть дверцу машины, Элс наклонился вперед. ‘Разве в Англии вы не целуете своих партнеров на ночь?’ Ее лицо было бледным кругом в темноте, глаза широко раскрыты. Я наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но вместо этого нашел ее губы. ‘Прощай", - прошептала она.

Отъезжая, Эллвуды счастливо посмеивались. Я стоял и смотрел, пока красный задний фонарь не свернул на Мэнор драйв, а затем пошел по дорожке к кварталам, размышляя о другом.

Прошло почти три недели, прежде чем я снова увидел Элса, потому что Сэйтон вернулся на следующий вечер с новостями о том, что Министерство авиации теперь хочет, чтобы самолет был поднят в воздух к 10 января, а испытания на летную годность назначены на 1 января.

В последующие дни я погрузился в глубины физического истощения. У меня не было ни времени, ни энергии ни на что другое. И это продолжалось день за днем, одна неделя перетекала в другую без остановок. Сэйтон не был за рулем. Он вел. Он проработал на скамейке запасных столько же, сколько и мы, затем вернулся в ангар, допоздна печатая письма, отдавая распоряжения, отгоняя кредиторов, ведя всю деловую часть компании. Мое восхищение этим человеком было безграничным, но почему-то я не испытывал к нему симпатии. Я мог восхищаться им, но он не мог мне нравиться. Он был бесчеловечным, таким же безличным, как механизм, который мы собрали по кусочкам. Он вез нас с уверенностью кучера, который знал, как выжать из своих лошадей все до последней капли, но ему было наплевать, что с ними случится в конце, лишь бы он успел на следующий этап вовремя.

Но это было захватывающе. И это было то чувство волнения, которое помогло мне пережить Рождество. Аэродром превратился в железо, когда его сковал холод. В погожие дни взлетно-посадочные полосы сверкали на солнце белизной от инея. Но в основном было серо и холодно, а вспаханная земля была черной и звенящей, твердой и металлической, как застывшая лава. В ангаре не было отопления. Здесь стоял холодный, промозглый запах могилы. Только работа согревала нас, когда мы ежедневно намыливались до изнеможения.

Сэйтон работал над доработкой двигателя 20-го

Декабрь, установка к 23 декабря и первое тестирование на Рождество. Это был плотный график, но он хотел свободную неделю для тестов. Но, хотя мы работали далеко за полночь, мы все время отставали от графика, и только в канун Рождества мы завершили работу над вторым двигателем.

Окончательные корректировки были внесены в восемь тридцать вечера. Мы были в полном изнеможении и стояли перед блестящей массой металла в каком-то оцепенении. Никто из нас не сказал ни слова. Мы просто стояли в стороне и смотрели на это. Я достал пачку сигарет и бросил одну Сэйтону. Он закурил и втянул дым в легкие, как будто один только дым мог ослабить напряжение его нервов. ‘Ладно, наполни ее маслом, Толстушка, и включи сок. Я позову Диану. Она хотела бы участвовать в этом.’ Он подошел к телефону и набрал номер в четвертаках. Я помог заправиться маслом. Мы проверили, есть ли бензин в настенном баке, подтянули узел подачи бензина и включили.

Пока мы ждали Диану, стояла напряженная тишина. Нам предстояла пятинедельная работа, и нажатие кнопки запуска сообщало нам, справились ли мы с ней. Это не было похоже на двигатель, выходящий из строя. Там все движется с неизбежной прогрессией от литейного цеха, токарных станков и цеха электрооборудования до сборки и окончательной обкатки. Это было по-другому. Все было сделано вручную. Один крошечный промах в любой точной работе … Я подумал о том, как мы устали. Казалось невероятным, что все будет работать гладко.

Стук в дверь ангара прозвучал невероятно громко в тишине. Табби подошел к двери и впустил свою жену. ‘Ну, вот оно, Диана", - сказал Сэйтон, указывая на предмет. Его голос слегка дрожал. ‘Я подумал, тебе захочется посмотреть, что получилось из твоей стряпни’. Наш смех был неловким, натянутым. ‘Ладно, Толстяк. Отпусти ее. ’ Он отвернулся, нервно передернув плечами, и отошел к дальнему концу скамейки. Он не собирался сам прикасаться к выключателю стартера. Он даже не собирался смотреть. Он стоял спиной к нам, попыхивая сигаретой, его руки бесцельно играли с кусками металла, лежащими на скамейке.

Толстяк наблюдал за ним, колеблясь.

‘Давай— начинай’. Голос Сэйтона был хриплым.

Табби взглянул на меня, нервно сглотнул и подошел к стартеру, который уже был подключен. Он нажал на выключатель. Он застонал, перегруженный жесткостью металла. Стонущий звук продолжался и продолжался. Он выключил двигатель и подошел к нему, его наметанный глаз пробежался по нему, проверяя. Затем он вернулся к стартеру двигателя. Стонущий звук теперь был быстрее, переходя в гул. Раздался резкий взрыв. Двигатель загрохотал. Снова раздался гул стартера, а затем внезапно тишину ангара нарушил рев набиравшего обороты мотора. Казалось, все здание затряслось. Табби выключил двигатель, поспешил к двигателю и отрегулировал управление. Когда он запустил его снова, рев перешел в устойчивый, восхитительный гул мощности, плавный и ровный, как динамо-машины электростанции.

Сэйтон затушил сигарету и вернулся вдоль скамейки. Его лицо блестело от пота. ‘С ней все в порядке", - прокричал он сквозь шум. Это было отчасти утверждение, отчасти вопрос. Табби оторвал взгляд от панели управления, и его пухлое дружелюбное лицо расплылось в счастливой улыбке, и он кивнул. ‘Карбюрация требует небольшой регулировки, и время для этого ...’

‘К черту настройки", - крикнул Сэйтон. ‘Мы займемся этим завтра. Все, что меня волнует в данный момент, это то, что она уйдет. А теперь выключи эту чертову штуковину и пойдем выпьем. Боже мой, мы это заслужили.’

Рев затих, когда Табби отключил подачу сока. В ангаре внезапно снова стало тихо. Но теперь в тишине не было напряжения. Мы все улыбались и хлопали друг друга по спине. Табби схватил свою жену и обнял ее. Она уловила наше настроение облегчения. Ее глаза сияли, и она, казалось, просто не могла сдержать своего волнения. ‘Кто-нибудь еще хочет поцелуй?’ Я был ближе всех к ней, и она протянула руку и коснулась своими губами моих. Затем она повернулась и схватила Сэйтона. Она прижалась губами к его губам, ее руки сжались на его комбинезоне. Он схватил ее за плечи и почти грубо оттолкнул. ‘Давай. Давайте выпьем.’ Его голос был хриплым.

Сэйтон приберег бутылку виски специально для этого момента. ‘За воздушный лифт!’ - сказал он.

‘К воздушному лифту!" - повторили мы эхом.

Мы выпили его в чистом виде, взволнованно обсуждая, как мы будем управлять установкой, что покажет первый испытательный полет, как будет вести себя самолет на двух двигателях. Сэйтон планировал использовать подвесные двигатели только для взлета. Благодаря дополнительной мощности, разработанной Satan Mark II, все полеты будут выполняться на двух двигателях. В нашем волнении мы преодолели все насущные проблемы и вместо этого поговорили о том, как нам следует развивать компанию, какие самолеты нам следует покупать, какими маршрутами мы должны управлять, чьи разработки мы должны перенять для массового производства. В мгновение ока бутылка опустела. Сэйтон выжал из него последнюю каплю и разбил ее о бетонный пол. ‘Это лучшая бутылка скотча, которую я когда-либо пробовал, и я не допущу, чтобы она валялась на какой-нибудь чертовой куче мусора", - крикнул он. Его глаза были расширены от выпитого и собственного возбуждения.

Наши бокалы внезапно опустели, мы стояли вокруг и молча смотрели на них. Казалось, жаль заканчивать вечер вот так. Сэйтон, очевидно, чувствовал то же самое. ‘Смотри, Толстяк", - сказал он. ‘Предположим, вы садитесь на старый велосипед и едете в Рамсбери. Принеси обратно пару бутылок. Не имеет значения, сколько это стоит.’ Он взглянул на меня. ‘Все в порядке, Нил? Это ваши деньги.’ И когда я кивнул, он похлопал меня по руке. ‘Вы не пожалеете, что поддержали нас. Если вы доживете до возраста Мафусаила, вы никогда не сделаете лучшей инвестиции, чем эта. Еще скотча, Толстяк!’ Он широко взмахнул рукой. "Садись на свой "чарджер", парень, и гони изо всех сил. В этой чертовой дыре закончился скотч. Давай. Мы придержим для вас стремена и будем подбадривать вас, когда вы будете ехать обратно, позвякивая бутылками в ваших седельных сумках.’

Мы все смеялись и кричали, когда толпой вышли на склад, где хранился велосипед. Табби с ревом рванул с места, его лицо сияло, рука колотила по задней части мотоцикла, когда он переключал передачи.

Его задний фонарь исчез за деревьями, и мы внезапно замолчали. Сэйтон провел рукой по глазам. ‘Давайте войдем", - сказал он угрюмо, и я увидел, что нервы в уголках его глаз подергиваются. Он был близок к пределу. Мы все были. Хорошая выпивка пошла бы нам на пользу, и я внезапно подумал о другом. ‘Как насчет того, чтобы устроить вечеринку?’ Я сказал. ‘Я спущусь и посмотрю на Эллвудов’. Я знал, что они не придут, но думал, что кто-то другой может. Сэйтон пытался остановить меня, но я уже спешил по дорожке и проигнорировал его.

Над входной дверью фермы горел свет. Это выглядело дружелюбно и гостеприимно.

Миссис Эллвуд ответила на мой звонок. ‘Это вы, мистер Фрейзер’. Она казалась удивленной. ‘Мы думали, ты, должно быть, уехал’.

‘Мы были очень заняты", - пробормотал я.

‘Заходи, не так ли?’

‘Нет, спасибо. Я просто спустился, чтобы сказать, что у нас вечеринка. Я подумал, не могли бы вы с полковником Эллвудом зайти выпить. И еще, ’ добавил я.

Ее глаза блеснули. ‘Ты хочешь чего-то другого, не так ли? Какая жалость! Мы ждали тебя все это время, и теперь ты приходишь сегодня вечером. Остальным пришлось отправиться в Лондон. Что-то о ее прохождении. Она возвращается в Германию, ты знаешь.’

‘В Германию?’

‘Да. О, дорогой, это все так неожиданно. И что мы будем делать без нее, я не знаю. Она мне так помогла.’

‘Когда она уезжает?’ Я спросил.

‘Через несколько дней, я полагаю. Все это было очень неожиданно. Сразу после того танца. Она получила письмо, в котором говорилось, что ее брат очень болен. И теперь возникли некоторые проблемы с ее документами. Приходите и навестите ее, прежде чем она уйдет.’

‘Да", - пробормотал я. ‘Да, я спущусь как-нибудь вечером’. Я попятился, пытаясь вспомнить, говорила ли Эльза, что у нее есть второй брат. ‘Спокойной ночи, миссис Эллвуд. Жаль, что вы не присоединитесь к нам.’ Я услышал, как закрылась дверь, когда я начал спускаться по подъездной дорожке. Черт возьми! Вечер внезапно показался мне скучным. Чувство сильного гнева охватило меня. Черт бы побрал эту девчонку. Почему, ради всего святого, она не могла быть дома именно этим вечером из всех вечеров?

Я выбрал короткий путь через лес. Я был как раз в поле зрения кварталов, когда услышал хруст ветки позади меня. Я оглянулся через плечо и увидел фигуру мужчины, появляющуюся из темноты. ‘Кто это?" - спросил он. Голос принадлежал Табби.

‘Нил", - сказал я. - Ты достал скотч? - спросил я.

Вместо ответа я услышал звон бутылки о бутылку. ‘У чертова байка кончился бензин прямо по дороге’. Его голос был хриплым. Он либо выпил несколько в пабе, либо открыл одну из бутылок. ‘Что ты делаешь, ищешь фей?’

‘Я только что был на ферме", - сказал я.

‘Еще что-нибудь, а?’ Он засмеялся и взял меня под руку.

Мы продолжали путь в тишине. Освещенная вдова виднелась сквозь деревья, как самонаводящийся маяк. Мы вышли из леса и увидели интерьер столовой. Сэйтон и Диана были там, стоя очень близко друг к другу, с бутылкой на столе и напитками в руках. ‘Интересно, где они это взяли?’ Пробормотал Толстяк. ‘Давай. Мы преподнесем им сюрприз.’

Мы почти добрались до окна, когда Диана пошевелилась. Она поставила свой напиток и придвинулась ближе к Сэйтону. Ее рука коснулась его руки. Она говорила. Я мог слышать журчание ее голоса через стекло окна. Толстяк остановился. Сэйтон убрал руку и повернулся к двери. Она схватила его, закружила, запрокинув голову, смеясь над ним. В холодном ночном воздухе до нас донесся звон ее смеха.

Толстяк двинулся вперед. Он был похож на человека во сне, вынужденного подойти к окну, как будто его тянуло туда каким-то магнетическим воздействием. Сэйтон стоял совершенно неподвижно, глядя сверху вниз на Диану, его жесткое, обветренное лицо не смягчилось, в уголке рта подергивался мускул. Стоять там, в темноте, лицом к освещенному окну, было все равно что смотреть кукольное представление. ‘Все в порядке. Если ты так хочешь. ’ голос Сэйтона был резким. Он доносился до нас приглушенно, но отчетливо. Он залпом допил свой напиток, поставил стакан и схватил ее за руки. Она откинулась в его объятиях, ее волосы распустились, лицо было обращено к нему с полной самоотдачей.

Сэйтон колебался. В уголках его рта появилась горечь. Затем он привлек ее к себе. Ее руки сомкнулись вокруг его шеи. Ее страсть была для меня чем-то пугающим. Я все время осознавал, что Табби стоит рядом со мной. Это было похоже на просмотр сцены из пьесы, ощущение ее через чувства персонажа, которому еще только предстояло появиться. Сэйтон теребил ее платье, его лицо раскраснелось от выпитого и было довольно жестоким. Затем внезапно он напрягся. Его руки убрали от нее. ‘Достаточно, Диана", - сказал он. ‘Принеси мне еще выпить’.

‘Нет, Билл. Ты хочешь меня, а не выпивку. Ты знаешь, что это так. Почему бы тебе не...’

Но он взял ее за руки и оторвал их от своей шеи. ‘Я сказал, принеси мне еще выпить’.

‘О Боже! Неужели ты не понимаешь, дорогая?’ Ее рука коснулась его лица, поглаживая его, разглаживая глубокие линии по обе стороны рта. ‘Ты хочешь меня. Ты знаешь, что это так.’

Толстяк не пошевелился. И я стоял там, пораженный его неподвижностью.

Руки Сэйтона медленно потянулись к Диане, сомкнулись на ней, а затем схватили ее и отшвырнули от себя. Она ударилась о край стола и вцепилась в него. Он сделал два шага вперед и встал над ней, слегка наклонив голову вперед. ‘Ты маленькая дурочка!’ - сказал он. ‘Неужели ты не можешь понять, что ты ничего для меня не значишь. Ничего, ты слышишь? Ты пытаешься встать между мной и чем-то, что больше нас обоих. Ну, я не собираюсь все разрушать.’

‘Продолжай", - крикнула она. ‘Я знаю, что не оцениваю так высоко, как этот твой чертов двигатель. Но вы не можете лечь спать с работающим двигателем. И ты можешь со мной. Почему бы тебе не забыть об этом на мгновение? Ты знаешь, что хочешь меня. Ты знаешь, что все твое тело взывает о...’

‘Заткнись!’

Но она не могла заткнуться. Она смеялась над ним, подначивала его. ‘Ты никогда не был создан для монаха. Ты лежишь без сна по ночам, думая обо мне. Не так ли? И я лежу без сна, думая о тебе. О, Билл, почему бы тебе не...’

‘Заткнись!’ Его голос дрожал от ярости, а на лбу вздулись вены, твердые и узловатые.

Ее голос понизился до приглушенного шепота приглашения. Я больше не мог слышать слов. Но смысл был в ее лице, в том, как она смотрела на него. Его руки медленно поднялись, ища ее. Затем внезапно он выпрямился. Его рука разжалась, и он ударил ее по лицу — дважды, по одной на каждую щеку. ‘Я сказал — заткнись! А теперь убирайся отсюда.’

Она отшатнулась, прижав руку ко рту, ее лицо побелело. Она выглядела так, как будто собиралась заплакать. Сэйтон потянулся за бутылкой. ‘Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла, ты бы дал мне этот напиток’. В его голосе больше не было твердости. ‘В следующий раз выбери кого-нибудь своего размера’. Он сунул бутылку под мышку и повернулся, чтобы уйти. Но он помедлил у двери, оглядываясь на нее. Я думаю, он собирался сказать что-то примирительное. Но когда он увидел пылающую ярость в ее глазах, его лицо внезапно снова посуровело. "Если ты начнешь какие-либо проблемы между мной и Табби, - медленно произнес он, ‘ я сверну тебе шею. Ты понимаешь?’ Он рывком открыл дверь и исчез.

Мгновение спустя внешняя дверь каюты открылась, и мы оказались в луче прожектора во внезапном потоке света. Сэйтон остановился. ‘ Как долго вы двое были... ’ Он захлопнул дверь. ‘Надеюсь, вам понравилась проверка резины. Я иду в ангар.’ Его шаги звенели по твердой, как железо, земле, когда его фигура растворилась в темноте леса.

Ни один из нас на мгновение не пошевелился. Нас окружала абсолютная тишина, нарушаемая только приглушенными рыданиями Дианы, которая лежала поперек стола, закрыв голову руками среди разбросанных стаканов. Я почувствовал холодное стекло бутылок, когда Табби сунул их мне в руки. ‘Отнесите это в ангар", - сказал он сдавленным голосом.

Я наблюдал за ним, когда он открыл дверь каюты и вошел внутрь, двигаясь медленно, почти неохотно. Мгновение я не двигался. Казалось, я прирос к месту. Затем дверь столовой открылась, и я увидел, как он входит. У меня не было желания присутствовать в качестве зрителя при еще одной болезненной сцене. Я быстро развернулся и поспешил через лес вслед за Сэтоном.

Когда я вошел в ангар, Сэйтон сидел на рабочем столе, разглядывая новый двигатель и отпивая из бутылки. ‘Заходи, Нил’. Он помахал передо мной бутылкой. ‘Выпейте чего-нибудь’. Его голос был невнятным, почти неузнаваемым. Одному Богу известно, сколько он выпил за то короткое время, которое потребовалось мне, чтобы добраться до ангара.

Я забрал у него бутылку. Это был бренди и более чем.-полупустой. Жидкость огнем потекла по моему горлу, и я ахнула.

‘Я полагаю, вы видели все это?" - спросил он.

Я кивнул.

Он рассмеялся диким, неестественным смехом. “Что будет делать Табби?’

‘Я не знаю", - сказал я.

Он встал со скамейки и начал расхаживать взад-вперед. ‘Почему он вообще позволил ей приехать сюда? Это было не место для нее. Ей нравится, когда вокруг много всего происходит — много людей, волнение, много шума и движения. Почему мужчины не учатся понимать своих жен? Давай забудем об этом. ’ Он сердито махнул рукой. ‘Что у тебя там есть — скотч?’ Он подошел и взял одну из бутылок со скамейки, куда я ее поставила. ‘Слава Богу, у нас все равно есть немного выпивки’. Он взглянул на бутылку бренди, которую я все еще держала. ‘Странно, женщина прячет такую бутылку."Он отвинтил крышку бутылки виски.

‘Разве тебе не достаточно?’ Я предложил.

Он бросил на меня остекленевший взгляд. ‘Сегодня канун Рождества, не так ли? И двигатель готов. Я мог бы выпить чертову бочку.’ Он поднес бутылку к губам и выпил, слегка покачиваясь назад на пятках, а затем вперед на носках. ‘ Забавно, не правда ли? ’ хрипло пробормотал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. ‘Вы начинаете с идеи празднования, и прежде чем вы понимаете, где вы находитесь, вы пытаетесь утопить свои печали. Нил, старина.’ Его свободная рука протянулась и обняла меня за плечи. Скажи мне кое-что. Будь честен со мной сейчас. Я хочу честный ответ. Я тебе нравлюсь?’

Я колебался. Если бы я был так же пьян, как он, это не имело бы значения. Но я был сравнительно трезв, и он знал это.

Его рука соскользнула с моих плеч, и он, пошатываясь, отошел от меня к двигателю. Он встал перед ним и обратился к нему. ‘Ты ублюдок!’ - сказал он. Затем он резко повернулся ко мне. ‘У меня нет друга в целом мире", - сказал он, и в его голосе была ужасающая горечь, которая перешла во всхлип жалости к самому себе. ‘Ни одного друга во всем огромном мире", - повторил он. ‘Диана была права. Двигатель - это то, что вы создаете, а не живое существо. Черт возьми! Мне все равно. Ты меня слышишь? — Мне все равно. Мне наплевать на всю человеческую расу. Если я им не нравлюсь, почему меня это должно волновать? Мне ничего от них не нужно. Я строю что-то свое. И это все, что меня волнует, ты слышишь? Мне наплевать... ’ Он внезапно обернулся на звук открывающейся двери ангара.

Он был толстым. Он медленно спускался по ангару. ‘Дай мне выпить", - сказал он.

Сэйтон протянул ему бутылку. Табби поднес его к губам и глотнул, Сэйтон наблюдал за ним, его тело напряглось. ‘Ну?" - спросил он. И затем, поскольку Табби не ответил, он добавил: ‘Ради Бога, скажи что-нибудь, не можешь? Что случилось?’

Табби поднял глаза и посмотрел на Сэйтона. Но я не думаю, что он видел его. Его рука потянулась к кожаному ремню, который поддерживал его брюки. ‘Я избил ее", - сказал он тем же ровным тоном. ‘Она сейчас собирает вещи’.

‘Собираешь вещи?’ Голос Сэйтона внезапно стал жестким и хриплым. В этот момент он, казалось, избавился от всех последствий пи напитка.

‘Я позвонил, чтобы вызвали такси’.

Сэйтон подошел к нему и схватил его за куртку. ‘Ты не можешь уйти от меня сейчас, Толстяк. Через несколько дней мы совершим наш первый испытательный полет. Спустя столько времени.’

‘Ты не можешь забыть о своем двигателе хотя бы на одну ночь?’ Голос Табби был усталым. В этом была какая-то безнадежность. ‘Я хочу немного денег, Сэйтон. Именно по этому поводу я и пришел к тебе.’

Сэйтон внезапно рассмеялся. ‘У нас нет денег. Ты знаешь это. Нет, пока мы не окажемся в воздушном транспорте.’ Внезапное чувство превосходства вернулось в его голос, и я знал, что он увидел, как он мог удержать Картера с нами.

‘Сколько ты хочешь, Толстяк?’ - Спросил я, нащупывая свой бумажник.

Сэйтон повернулся ко мне, его лицо отяжелело от гнева. ‘Если ты думаешь, что мы вдвоем сможем поднять самолет в воздух, ты сумасшедший’, - сказал он. ‘С одной стороны, запас времени слишком мал. Для другого могут потребоваться изменения. Ни ты, ни я... - Он отвернулся, быстро и сердито пожав плечами.

‘Сколько ты хочешь?’ Я спросил снова.

‘Пять фунтов’. Он подошел ко мне, и я отдал ему записи. ‘Я ненавижу это делать, Нил, но...’ Его голос затих вдали.

‘Забудь об этом", - сказал я. ‘Вы уверены, что этого будет достаточно?’

Он кивнул. ‘Это только для того, чтобы доставить Диану в Лондон. Она останется со своими друзьями. Ее ждет работа. Это просто для того, чтобы помочь ей пережить несколько дней. Она возвращается в клуб "Малкольм". Она работала на них во время войны, и они хотели вернуть ее с тех пор, как началась переброска по воздуху.’ Он сунул деньги в карман. ‘Она вернет тебе деньги’.

Он повернулся, чтобы покинуть ангар, но Сэйтон остановил его. ‘В клубе Малкольма работают девушки, а не инженеры. Что ты собираешься делать?’

Толстяк посмотрел на него. ‘Я остаюсь здесь", - сказал он. ‘Я обещал, что провожу тебя в воздух, и я сдержу свое обещание. После этого...’

Но Сэйтон не слушал. Он прошел через ангар как человек, получивший отсрочку приговора. Его глаза горели от возбуждения, все его лицо преобразилось. ‘Тогда все в порядке. Ты не уйдешь от меня.’ Он схватил руку Табби и сжал ее. ‘Тогда все в порядке’.

‘Да", - ответил Табби, убирая руку. ‘Все в порядке, Билл’. Но когда он отвернулся, я увидел, что в его глазах были слезы.

Сэйтон постоял мгновение, глядя ему вслед. Затем он повернулся ко мне. ‘Давай, Нил. Давайте выпьем.’ Он схватился за открытую бутылку скотча. ‘За испытательный полет!’

В голове этого человека было место только для одной вещи. С болезненным чувством я отвернулся. ‘Я иду спать", - сказал я.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Только на следующий день я понял, как много Диана делала для нас. Дело было не только в том, что она готовила нам еду, заправляла наши кровати, содержала дом в чистоте и опрятности и выполняла все мелкие случайные работы, которые так скучны, но все же являются неотъемлемой частью жизни. Она сделала больше, чем это. Своей яркостью, жизнерадостностью — одним своим присутствием — она смягчила напряженное истощение наших усилий. Она предоставила нам фон, на котором мы могли на мгновение расслабиться и набраться сил для еще одного дня постоянных усилий. Без нее это место казалось пустым.

В то утро я приготовила завтрак. Табби вернулся только рано утром. Он был готов ко всему, когда я позвонил ему. Его круглое, дружелюбное лицо было опустошенным и лишенным всей своей природной жизнерадостности. И Сэйтон выглядел как смерть, когда вышел из ангара. Его лицо было серым, а уголки глаз нервно подергивались. Он страдал от похмелья.

Но я думаю, что это было нечто большее. В то утро он ненавидел себя. Внутри него было что-то, что толкало его вперед. Это было не совсем честолюбие. Это было что-то более срочное, более существенная часть его натуры — неудовлетворенный творческий порыв, который подстегивал его, и я думаю, что он боролся с этим в течение долгих, пьяных часов ночи. Он не был нормальным человеческим существом. Он был холодной машиной с единственной целью. И я думаю, что часть его была в состоянии войны с его кельтской кровью.

Это было самое мрачное Рождество в моей жизни. Мы провели день за стендовыми испытаниями нового двигателя и установкой первого двигателя в гондолу. Для этой цели ангар был оборудован подвесным оборудованием. Это был ангар для технического обслуживания в те дни, когда аэродром принадлежал американцам. Без этого снаряжения я не знаю, как бы мы это сделали. Но, без сомнения, Сэйтон подумал об этом, когда решил арендовать ангар. Я присматривал за закусочной, и хотя я подавал только консервы, на это ушло время. Я был благодарен, что мы были так близки к завершению нашей работы.

Дело было не только в том, что Диана ушла. Там был Табби. Ни одна неудача никогда не обескураживала его, и его жизнерадостная улыбка помогла мне пережить много плохих моментов. Но теперь на его стороне скамейки запасных было тихо. Он больше не насвистывал, и не было дружеской улыбки, чтобы подбодрить меня. Он работал с невозмутимостью, настойчивостью, как будто сама работа, а также Сэйтон стояли между ним и его женой. Только тогда я понял, насколько я полагался на его добродушный оптимизм. Он никогда не задавал мне никаких вопросов. По сей день я не знаю, как много он знал обо мне. Он только что принял меня, и своим принятием и своей твердой обыденностью он создал атмосферу, которая сделала аэродром реальностью, а прошлое каким-то далеким.

Теперь все это ушло. Ощущение непостоянства закралось в ангар, как будто мы были на краю внешнего мира, и я начал беспокоиться о будущем, задаваясь вопросом, сможет ли полиция снова выйти на мой след, когда мы вылетим из Мембери. Я внезапно обнаружил, что боюсь внешнего мира.

Тот первый день после отъезда Дианы был адом. Напряженность нависла над нами в шуме ангара, где на стенде обкатывали новый двигатель. Но на следующий день Сэйтон оправился от похмелья. Он спустился в половине седьмого и принес нам завтрак. Он мало говорил, но от него исходила спокойная, непоколебимая уверенность. Я никогда не восхищался им больше, чем тогда. На следующий день работы по установке будут завершены. Он был лицом к лицу с первым испытательным полетом. Три года работы были сосредоточены на результатах этого одного дня. Предыдущий полет испытания привели к крушению самолета, и нервы мужчины, должно быть, были на пределе. Но он никогда этого не показывал. Он стремился вселить в нас уверенность и возродить наш интерес и энтузиазм. Вынужденная жизнерадостность была бы фатальной. Он не совершал этой ошибки. Он сделал это силой своей личности, внедрив в нас свои собственные чувства. Настроение возникло глубоко внутри него и было естественным и реальным. Я почувствовал, как будто он протянул руку, чтобы поднять меня на свой собственный уровень возбуждения. И Табби тоже это почувствовал. Это не заставило его снова насвистывать за своей работой, и на его лице не было добродушной усмешки, но когда мы потянули за цепи шкивов, чтобы перевести второй двигатель в положение для опускания в гондолу, я внезапно понял, что его сердце снова было в нем.

В тот вечер мы закончили работу только после десяти. К тому времени оба двигателя были на месте. Все, что нам нужно было сделать на следующий день, это соединить их, закрепить воздушные винты и подготовить самолет к первому испытанию. ‘Думаешь, у нее получится, Толстяк?’ - Спросил Сэйтон.

‘Ей лучше’. Табби говорил сквозь зубы, и в его глазах был блеск, когда он смотрел на самолет, как будто он уже видел, как он летит в Гатоу на тех двух двигателях, ради производства которых мы проливали кровь.

Тогда я знал, что все было в порядке. В один прекрасный день Сэйтон тихо и ненавязчиво наложил на горечь Табби энтузиазм по поводу самолета и непреодолимый интерес к результату полета.

28 декабря — вторник — был последним днем подготовки. Когда небо померкло, мы отодвинули двери ангара и запустили два двигателя. Рабочий стол побелел под слоем цементной пыли, сброшенной люфтом двух подпорок. Никому не было дела. Мы с Табби стояли в пыли и ухмылялись друг другу, когда Сэйтон включил двигатели, и весь фюзеляж задрожал от нажатия на тормоза. Когда шум стих и подпорки медленно остановились, Табби схватил меня за руку. ‘Клянусь Богом!’ - сказал он. ‘Они работают. Приятно видеть, что-то, чего вы добились, работает так гладко, как это. Я никогда раньше не создавал двигатель с нуля’, - добавил он.

В тот вечер мы строили воздушные замки, сидя за оставшейся бутылкой скотча. Подъем по воздуху был всего лишь нашим трамплином. Вдвоем мы пронеслись мимо тренировки по воздушным путям мира. Воображение Сэйтона не знало обычных границ. Он нарисовал для нас картину самолетов, бороздящих земной шар, способных сократить как тарифы, так и расписание пароходов, огромной сборочной линии, выпускающей грузовые суда, гигантской организации, осуществляющей грузоперевозки в самые отдаленные уголки земли. ‘Будущее пассажирских самолетов - за реактивными самолетами’, - сказал он. "Но фрахт будет отправлен любой компании, которая может предложить самые низкие тарифы’. Он стоял над нами, наклонился, его глаза сияли, и схватил нас обоих за плечи. ‘Это странно. Вот мы здесь, всего три обычных типа — вырвавшиеся на простор и живущие в кредит, — и завтра в воздухе над этим заброшенным аэродромом мы поднимем в воздух первый самолет крупнейшей грузовой организации, которую когда-либо видел мир. Через несколько месяцев мы станем самыми обсуждаемыми людьми в мире. Подниматься сюда было тяжело.’ Он ухмыльнулся. "Но это и вполовину не так сложно, как будет. Вы будете вспоминать этот период как праздник, когда мы начнем организовываться.’

И затем, с одной из тех резких перемен настроения, он сел. ‘Ну, а теперь давайте разберемся с завтрашним днем. Для начала я бы предпочел не выруливать из ангара. Никогда не знаешь, что может пойти не так, и она может раскачаться. Нил. Ты знаешь Эллвудов. Предположим, вы спуститесь и договоритесь, чтобы они прислали сюда один из своих тракторов. Я бы хотел, чтобы он был здесь к восьми.’ Он повернулся к Табби. Наземные испытания, как я ожидаю, займут большую часть утра. Но я хотел бы быть в воздухе к полудню. Как у нас с бензином? Все ли баки полны?’

Табби покачал головой. ‘Нет. Только основные резервуары. Они заполнены примерно на две трети.’

‘Этого хватит’.

- А как насчет проверки управления? - спросил я. - Спросил Табби. ‘Я бы хотел пробежаться по самому самолету’.

‘Мы сделали это после того, как ее доставили самолетом", - сказал Сэйтон.

‘ Да, я знаю, но я чувствую...

‘У нас нет времени, Толстяк. Она пришла в полном порядке, и мы осмотрели ее, прежде чем окончательно закрыть покупку. Если с ней было все в порядке тогда, то с ней все в порядке и сейчас. Нил, пойди и почини этот трактор, ладно? Чем скорее мы ляжем спать, тем лучше. Я хочу, чтобы завтра все были свежими.’ Он резко отодвинул свой стул и поднялся на ноги. ‘От этого многое зависит.’ Он запустил руку в свои густые волосы и ухмыльнулся. ‘Не то чтобы я много высплюсь. Я слишком чертовски взволнован. Я не чувствовал себя таким взволнованным с тех пор, как записал свое первое соло. Если у нас все получится... - Он нервно рассмеялся, как будто просил слишком многого у богов. ‘Спокойной ночи’. Он быстро повернулся и вышел.

Я взглянул на Табби. Он завязывал бесконечные узлы на куске бечевки и напевал небольшую мелодию. Он тоже нервничал. Я тоже. Это был не только испытательный полет. Для меня там было будущее. Мембери был убежищем, а теперь внешний мир обрушился на нас. Я отодвинул свой стул. ‘Я пойду и договорюсь насчет трактора", - сказал я, но думал о другом. Мне нужно было чувствовать, что есть кто-то, всего один человек в мире, которому небезразлично, что со мной случилось.

Поместье казалось погруженным в темноту, но я мог слышать звук светового растения, и когда я позвонил, Элс открыла мне дверь. ‘Я боялся, что ты, возможно, уже ушел", - сказал я.

‘Я уезжаю в понедельник", - сказала она. ‘Ты хочешь войти?’ Она придержала для меня дверь, и я прошел в гостиную, где в открытом камине пылало большое полено. ‘Полковник и миссис Эллвуд ушли куда-то на этот вечер’. Она быстро повернулась ко мне. ‘Зачем ты пришел?’

‘Я хотел договориться с полковником Эллвудом о тракторе на завтра’.

‘Вывести самолет из ангара?’ Я кивнул. ‘Завтра у нас летные испытания’. ‘Das ist gut. Будет приятно увидеть эти двигатели в воздухе.’ Ее тон был взволнованным. ‘Но...’ Она заколебалась, и волнение покинуло ее, оставив лицо пустым и несчастным. ‘Но его не будет здесь, чтобы увидеть’. Она снова повернулась к камину и почти автоматически взяла сигарету из коробки на приставном столике и закурила. Она долго ничего не говорила, просто стояла там, втягивая дым в легкие и глядя в огонь. Что-то подсказывало мне ничего не говорить. В мерцающем свете камина между нами повисла тишина, но в этом не было ничего неловкого. Это была живая, теплая тишина. И когда, наконец, она заговорила, близость не была нарушена. ‘Это было так давно’. Слова были прошептаны огню. Ее не было в комнате. Она была где-то далеко, в пределах своей памяти. Она медленно повернулась и снова увидела меня. ‘Присаживайтесь, пожалуйста", - сказала она и предложила мне сигарету. ‘Ты помнишь, я просил тебя больше сюда не приходить?’

Я кивнул.

‘Я говорю, что нас разделяет стена’. Она откинула назад волосы быстрым, нервным жестом. ‘Я боялся, что поговорю с тобой, потому что я слишком одинок. Теперь ты здесь и... ’ Она пожала плечами и снова уставилась в огонь. ‘Вы когда-нибудь желали чего-то так сильно, что все остальное не имело значения?’ Она, казалось, не ожидала ответа и через мгновение продолжила. ‘Я вырос в Берлине, в квартире на Фассененштрассе. Моя мать была холодным, довольно нервным человеком со страстью к музыке и красивой одежде. Мой брат Вальтер был ее жизнью. Она пережила его. Это было так, как будто у нее не было другого существования. Мой отец и его работа ничего не значили для нее. Она ничего не смыслила в инженерном деле.’ Она отвела взгляд от огня и уставилась на меня с горькой улыбкой. ‘Я думаю, что мне никогда не было предназначено родиться. Это просто случилось. Мой отец никогда не говорил об этом, но я думаю, что так и случилось, потому что я родился через восемь лет после моего брата, когда моей матери было почти сорок.’ Ее улыбка внезапно исчезла. ‘Я думаю, возможно, это были болезненные роды. Я вырос в мире, который был холодным и недружелюбным. Я редко видел своего отца. Он всегда работал в какой-то завод за пределами Берлина. Когда я закончила школу, я прошла секретарские курсы и стала машинисткой в Klockner-Humboldt-Deutz A.G. Там я влюбилась в своего босса.’ Она горько усмехнулась. ‘Для него это было нетрудно. У меня не было большой любви. Он увез меня в Австрию кататься на лыжах, и несколько месяцев мы делили маленькую квартирку — на самом деле просто спальню. Потом ему стало скучно, и я расплакалась до нервного срыва. Тогда я впервые по-настоящему встретил своего отца. Моя мать не хотела, чтобы со мной возились, поэтому она отправила меня к нему в Висбаден. Это было в 1937 году.’

Ее взгляд вернулся к огню. ‘Мой отец был замечательным", - продолжила она, медленно выговаривая слова. ‘У него никогда раньше не было никого, кто мог бы ему помочь. Я присматривал за квартирой и все печатал для него. Мы совершали экскурсии вниз по Рейну и совершали долгие прогулки по Шварцвальду. Его волосы уже тогда были белыми, но он все еще был похож на мальчика. И, со своей стороны, я был поглощен его работой. Это очаровало меня. Меня не интересовали мужчины. Я больше не могла выносить, когда мужчина прикасался ко мне. Я жил и дышал инженерным делом, наслаждаясь его точностью. Это было нечто, что имело смысл, во что я мог верить. Я думаю, что мой отец был очень впечатлен. Он впервые обнаружил, что у женщин тоже есть мозги. Он отправил меня во Франкфуртский университет, где я получил диплом инженера staatsexamen. После этого я возвращаюсь в Висбаден, чтобы работать помощником моего отца на тамошнем двигателестроительном заводе. Это было в 1941 году. Тогда мы были на войне, и мой отец занимался чем-то новым, чем-то революционным. Мы работаем над этим вместе в течение трех лет. Для нас больше ничего не имеет значения. О, я знаю, что моему отцу не нравится режим, что он поддерживает связь со старыми друзьями, которые считают, что Германия при Гитлере обречена. Но, если не считать воздушных налетов, в Висбадене тихо, и мы работаем за конструкторской доской и на верстаке, всегда над одним и тем же.’

Она бросила сигарету в огонь. Ее лицо было очень бледным, глаза почти светились в свете камина, когда она повернулась ко мне. ‘Они пришли, когда мы работали в машинном цехе — два офицера гиммлеровского СС. Они арестовали его там в разгар нашей работы. Они сказали, что он был как-то связан с покушением на жизнь Гитлера. Это была ложь. Он не имел никакого отношения к заговору. Но он был в контакте с некоторыми людьми, которые были вовлечены, поэтому они забрали его. Они даже не стали ждать, пока я принесу ему какую-нибудь одежду. Это было 27 июля 1944 года. Они забрали его в Дахау, и я больше никогда его не видел.’ Ее губы задрожали, и она отвернулась, протягивая руку за следующей сигаретой.

‘Что ты сделал?’ Я спросил.

‘Ничего. Я ничего не мог поделать. Я, конечно, пытаюсь увидеться с ним. Но это безнадежно. Я ничего не могу поделать. Внезапно у нас не осталось друзей. Даже компания, в которой он так долго работал, ничего не может сделать. Герр директор очень сочувствует, но у него есть инструкции больше меня не нанимать. Итак, я возвращаюсь в Берлин, и через несколько дней мы слышим, что мой отец мертв. Для моей матери это мало что значит, для меня - все. Мой мир” прекратил свое существование. В течение месяца Вальтер также мертв, сбитый над Англией. Ему вручают Железный крест, а у моей матери нервный срыв, и мне приходится ухаживать за ней. Ее мир тоже исчез. Ее сын, красивая одежда, музыка и болтовня - все исчезло, и русские берут Берлин. Я не думаю, что она хотела жить дольше после смерти Вальтера. Она не вставала с постели, пока не умерла в октябре прошлого года.’

‘И ты присматривал за ней все это время?’ Я спросил, поскольку она, казалось, ожидала какого-то комментария.

Она кивнула. ‘Я никогда не был так несчастен. А потом, когда она умерла, я снова начинаю думать о своем отце и его работе. Я еду в Висбаден. Но проекты, экспериментальная работа - все исчезло. Ничего не осталось. Тем не менее, Rauch Motoren все еще работает, и они готовы, чтобы я попыталась... ’ Ее голос затих, как будто она не могла подобрать нужные слова.

‘Попытаться восстановить двигатели?’ Я предложил.

‘Ja’

‘И именно поэтому вы здесь, в Мембери?’ Теперь, когда она рассказала мне о своем отце, это было так очевидно, и я не мог не восхищаться ее отвагой и упорством.

Она кивнула.

‘Зачем ты мне все это рассказал?’ Я спросил.

Она пожала плечами и пнула большое дубовое полено, отправив сноп искр в дымоход. ‘Я не знаю’. Затем она внезапно вскинула голову и посмотрела прямо на меня почти вызывающе. ‘Потому что я один. Потому что я всегда была одна с тех пор, как они забрали его. Потому что вы англичанка и не имеете для меня значения’. Она была похожа на животное, загнанное в угол и загнанное в угол. ‘Тебе лучше уйти сейчас. Я уже говорил вам, что мы находимся по две стороны стены.’

Я медленно поднялся на ноги и направился к ней. ‘Тебе очень горько, не так ли?’ Я сказал.

‘Горько?’ Ее глаза сердито уставились на меня. ‘Конечно, мне горько. Сейчас я живу только ради одного. Я живу ради того дня, когда работа моего отца будет признана, когда он станет известен как один из величайших инженеров Германии.’ Огонь в ней внезапно погас, и она отвернулась от меня. ‘Для чего еще мне жить?’ Ее голос звучал отчаянно несчастным.

Я потянулся и положил руку ей на плечо, но она стряхнула меня. ‘Оставь меня в покое. Не прикасайся ко мне. ’ Ее голос был резким, почти истеричным. И затем в одно мгновение ее настроение изменилось, и она повернулась ко мне. ‘Я сожалею. Ты не можешь помочь. Мне не следовало так говорить. Не могли бы вы сейчас уйти, пожалуйста?’

Я колебался. ‘Хорошо", - сказал я. Затем я протянул свою руку. ‘Прощай, Элсе’.

‘Прощай?’ Ее пальцы коснулись моих. Им было очень холодно, несмотря на тепло костра. ‘Да. Я полагаю, это прощание.’

"Вы передадите мое сообщение полковнику Эллу Вуду?" Мы хотели бы, чтобы его самый тяжелый тягач был на аэродроме в восемь часов.’

‘ Я скажу ему. ’ Она подняла на меня глаза. - И ты завтра полетишь на тест? - спросил я. Ее пальцы сжались на моей руке. ‘Alles Gute!’Ее глаза внезапно стали живыми, почти взволнованными. ‘Я буду наблюдать. Будет приятно увидеть эти двигатели в воздухе — даже если никто не знает, что это его работа.’ Последние несколько слов были чуть громче шепота.

Затем она ”проводила меня до двери и, стоя там в обрамлении мягкого света гостиной, она сказала: ‘Нил!’ У нее был забавный способ произносить это, почти достигая невозможного и произнося гласные по отдельности. ‘Если ты иногда приезжаешь в Берлин, я живу в доме номер пятьдесят два по Фассененштрассе. Это недалеко от Курфюрстендамм. Попросите — фрейлейн Майер.’

‘Мейер?’

‘Ja . Эльза Мейер. Это мое настоящее имя. Чтобы приехать сюда, у меня должны быть документы какой-то другой девушки. Вы видите — я нацист. Я принадлежал к Гитлерюгенд до — до того, как они убили моего отца.’ Ее губы болезненно скривились. ‘ До свидания, ’ быстро сказала она. Ее пальцы коснулись моих, а затем дверь закрылась, и я остался один в темном холоде ночи. Мгновение я не двигался, и пока я стоял там, мне показалось, что я услышал звук рыданий, но, возможно, это был всего лишь ветер.

Прошло много времени, прежде чем я смог заснуть той ночью. Это была такая жалкая история, и все же я не мог винить Сэйтона. Я был англичанином — она была немкой. Стена между нами была действительно высокой.

На следующее утро воспоминания о ее рассказе были заглушены спешными приготовлениями к тестам. Был холодный, серый день, и шел дождь. Низкая завеса облаков пронеслась над аэродромом. Но, казалось, никто не возражал. Наши мысли были в самолете. Очевидно, Элс передал мое сообщение, потому что ровно в восемь часов большой гусеничный трактор с грохотом проехал по асфальтовой площадке, оставляя за собой след из комьев глины и мела на мокрой, блестящей поверхности асфальта. Мы отодвинули двери ангара и прицепили тягач к шасси самолета.

Я испытал чувство гордости, увидев, как этот сверкающий нос в стиле Тюдор медленно выходит из ангара. На нем больше не было беззубой улыбки, которая приветствовала меня каждое утро в течение последних пяти недель. Это был законченный самолет, целеустремленная, солидно выглядящая машина, полностью оснащенная двигателем и готовая к полету. Трактор дотащил его до главной взлетно-посадочной полосы, а затем оставил нас.

‘Что ж, давайте двигаться", - сказал Сэйтон и вскарабкался на фюзеляж. Я последовал за ним. Толстяк выкатил батарейки и подключился. Сначала один двигатель, а затем другой с ревом ожили. Рука Сэйтона потянулась к четырем рычагам газа, расположенным высоко в центре лобового стекла. Обороты двигателя стихли, когда он заглушил двигатели. Табби вошел через дверь кабины и закрыл ее. ‘ А как насчет парашютов? - спросил я. он спросил.

Сэйтон ухмыльнулся. ‘Они вернулись в фюзеляж, старый ты Иона. И с ними все в порядке. Я сам упаковал их прошлой ночью.’

Двигатели взревели, фюзеляж сильно задрожал, когда самолет дернулся на колесных тормозах. Я был в кресле второго пилота, проверял циферблаты с Сэйтоном. Табби был между нами. Датчики давления и температуры топлива, масла, температуры охлаждающей жидкости, оборотомеры — все регистрировалось правильно. ‘Хорошо", - сказал Сэйтон. ‘Наземные испытания’. Он отпустил тормоза, и мы начали двигаться вперед по сверкающей поверхности взлетно-посадочной полосы. Левый руль”, "правый руль" — хвост качнулся в ответ. Посадочные закрылки в порядке. Управление хвостом в порядке. Тормоза ” в порядке. В течение часа мы с ревом носились вверх и вниз по взлетно-посадочным полосам, облетая трассу по периметру, наблюдая за расходом топлива, показателями масла, поведением самолета при четырех работающих моторах, а затем только при двух новых бортовых двигателях. Табби стоял в нише между креслами двух пилотов, слушая, наблюдая за циферблатами и делая пометки в блокноте.

Наконец Сэйтон вернул самолет на площадку напротив ангара и заглушил двигатели. ‘ Ну? ’ спросил он, глядя на Табби сверху вниз. Его голос показался очень громким во внезапной тишине.

Вместо ответа Табби поднял большой палец и ухмыльнулся. ‘Только одна или две вещи. Я хотел бы проверить время впрыска на этом моторе правого борта, и я хочу взглянуть на топливные фильтры. Мы немного снизили обороты, и она звучала немного грубо.’

Сэйтон кивнул, и мы выбрались наружу. Когда мы это делали, я увидел движение среди деревьев, которые скрывали кварталы. Это было другое. Сэйтон тоже ее видел. ‘Что эта девушка делает здесь наверху?’ - сердито пробормотал он. Затем он быстро повернулся ко мне. ‘Ты сказал ей, что сегодня утром у нас были летные испытания?’

‘Да", - сказал я.

‘Я думал, что предупреждал тебя держаться от нее подальше’. Он посмотрел на меня так, как будто я был ответственен за ее присутствие там, на краю летного поля. Затем он перевел взгляд на опушку деревьев. Остальное исчезло. ‘Властям давно пора принять какие-то меры в отношении нее’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Она здесь по фальшивым документам. На самом деле ее зовут не Ланген.’

‘Я знаю это — сейчас", - сказал я. И тут внезапно я понял, к чему он клонит. ‘Вы хотите сказать, что сообщили о ней властям?’

‘Конечно. Ты думаешь, я хочу, чтобы она рыскала по дому, отправляя отчеты в "Раух Моторен". Они не имели права впускать ее в страну.’

‘Разве ты недостаточно навредил этой девушке?’ Сказал я сердито.

‘Вред?’ Он быстро взглянул на меня. ‘Как много вы знаете о ее истории?’ он спросил.

‘Я знаю, что именно ее отец разработал эти двигатели", - сказал я. ‘Она работала над ними вместе с ним’. Я схватил его за руку. ‘Почему бы тебе не договориться с ней?’ Я сказал. ‘Все, чего она действительно хочет, это признания для своего отца’.

Он сбросил мою руку. ‘Итак, она обошла тебя, как обошла Рэндалла — как она почти обошла меня. Она просто маленькая шлюха, торгующая своим телом ради прославления отечества.’

Я почувствовал внезапное желание ударить его. ‘Ты что, никого не понимаешь?’ - Воскликнул я сквозь стиснутые зубы. ‘Она любила своего отца. Неужели ты не понимаешь, что все, чего она хочет, - это признания его работы?’

‘Признание!’ Он издал презрительный смешок. ‘Она любит Германию. Они убили ее отца, но она все еще думает о Германии. Она предложила стать моей любовницей, если я позволю Rauch Motoren производить двигатели. Мои двигатели! Двигатели, над которыми мы с Табби работали все эти годы! Она воспользовалась моей слабостью, тем фактом, что я был здесь один, и если бы Диана не пришла... ’ Он слегка пожал плечами, как будто избавляясь от чего-то, что ему не нравилось. ‘Ее отец имеет примерно такое же отношение к этим двигателям, как и вы’.

‘Тем не менее, - сказал я, ‘ вы украли его прототип...’

‘Украл! Черт возьми, чувак, страна, которая прошла через то, что мы имеем из-за проклятых немцев, имеет право брать то, что она хочет. Если бы профессор Мейер завершил разработку этих двигателей... ’ Он замолчал и сердито уставился на меня. ‘Ты чертов дурак, Нил. Зачем тратить свое сочувствие на девушку или ее отца? Она была хорошей маленькой нацисткой, пока СС не забрали Мейер в Дахау. И Мейер тоже был нацистом.’ Его губы растянулись в тонкой, горькой улыбке. ‘Возможно, вы не в курсе, что профессор Мейер был одним из тех, кто разработал дизельный двигатель для использования в бомбардировщиках. Лондон у него в долгу перед многими сотнями тонн бомб. Моя мать погибла во время авианалета 1940 года." Он отвернулся, ссутулив плечи, глубоко засунув руки в карманы, и пошел по летному полю к ангару. Я медленно следовал за ним, думая о запутанном узоре мотивов, который окружал эти двигатели.

Больше часа Табби работал над двигателем. Затем он проверил остальные. Был как раз час дня, когда он спустился и убрал платформу. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Я больше ничего не могу сделать’.

‘Хорошо", - сказал Сэйтон. ‘Давайте немного перекусим’. Его голос был слишком громким, как будто такими словами он мог убедить нас в своей уверенности. Я взглянул на самолет. Дождевые облака разошлись, и она попала в отблеск водянистого солнечного света. Одно дело было проводить наземные испытания, совсем другое - взять на себя обязательства перед взлетом. Но она выглядела точно так же, как любая другая

Тюдор. Было трудно осознать, видя ее, стоящую там, на летном поле, что это не должен был быть обычный полет.

Сэйтон принес из бара буханку хлеба, немного сыра и масла. Мы ели это в ангаре, никто из нас не разговаривал, все мы, я думаю, очень остро ощущали пустоту этого места и самолета, стоящего там на перроне в ожидании нас. Как только мы закончили, мы надели наше летное снаряжение и вышли к самолету. Сэйтон настоял, чтобы мы надели парашюты.

Мы снова сидели в кабине — Сэйтон и я на местах пилотов, Табби в нише между нами — двигатели перестали работать. Рука Сэйтона потянулась к рычагам газа. Двигатели взревели, и мы двинулись через перрон, вдоль дорожки по периметру и свернули на конец взлетно-посадочной полосы, бетон, простиравшийся перед нами, широкая белая дорожка, влажно блестящая в солнечном свете. ‘Все в порядке?’ Сэйтон посмотрел на нас. Его челюсть расширилась от напряжения мышц. Черты его лица выглядели жесткими и неулыбчивыми. Только в его глазах отражалось возбуждение, которое держало его в своих тисках.

‘ Ладно, ’ сказал Табби. Я кивнул. Снова рука Сэйтона потянулась к рычагам дроссельной заслонки, медленно нажимая на них ладонью. Четыре мотора взревели в унисон. Фюзеляж сильно содрогнулся, когда тяга опор боролась с тормозами.

Затем он отпустил тормоза, и мы двинулись вперед.

Не буду притворяться, что я не нервничал — даже немного испугался. Но на это накладывалось чувство возбуждения. В то же время было трудно полностью осознать опасность. При взгляде из кабины пилотов все двигатели выглядели обычными стандартными моделями. Ничто не напоминало нам о том, что эти бортовые двигатели были делом наших собственных рук — только воспоминание, теперь уже далекое, о бесчисленных часах, которые мы трудились над ними в ангаре. В некотором смысле это было не более чем то, что я делал сотни раз до этого — обычный взлет.

Я попытался сосредоточиться на циферблатах, но по мере того, как мы набирали скорость, мой взгляд блуждал по бетону, струящемуся под нами все быстрее и быстрее, а оттуда по вспаханному краю взлетно-посадочной полосы и лесу за ней. Я мельком увидел кварталы через просвет в деревьях. Это внезапно показалось мне домом. Будем ли мы когда-нибудь снова сидеть за столом на козлах и пить скотч, празднуя успех? Будем ли мы снова сидеть в этих жестких, неудобных креслах, разговаривая об огромном парке грузовых судов и наших планах относительно постоянного потока самолетов, пересекающих земной шар? И когда эти вопросы возникли в моей голове, мой желудок внезапно превратился в пустоту, когда меня охватила паника. Предположим, те поршни, над которыми я работал, когда впервые приехал, были не совсем настоящими? Предположим … Целый поток отвратительных возможностей затопил мой разум. А как насчет двигателя, который был завершен до моего прибытия? Мои руки автоматически сжались на колонке управления, когда я почувствовал, что хвост приподнимается.

Я взглянул на Сэйтона. Его лицо было напряженным, глаза немигающе смотрели вперед, одна рука на дросселях, другая на колонке управления. Я видел, как он ударил левой ногой по рулю, чтобы отразить внезапный взмах хвоста. Теперь был виден конец взлетно-посадочной полосы. Он шел немного под уклон, и навстречу нам неслась группа дубов.

Теперь нет шансов подняться. Мы были настроены на взлет. Новый двигатель правого борта все еще работал немного неровно. Хвост качнулся. Снова левый руль. Я затаил дыхание. Боже! Он уходил с него поздно. Я должен был следить за счетчиками оборотов и индикатором воздушной скорости. Но вместо этого мой взгляд был прикован к деревьям впереди. Казалось, они заполнили все мое видение.

Затем колонка управления откинулась назад под моими напряженными, сжатыми руками. Колеса дико подпрыгивали на вырванном куске бетона. Мотор правого борта все еще звучал неровно, хвост качнулся, и звуки двигателя сменились более тихим гулом. Мы летели по воздуху, плавно, устойчиво, сиденье поднимало меня вверх, когда деревья исчезали под нами. Через боковое окно я видел, как "Мембери" снижался к черному кругу пашни, перечеркнутому белым рисунком взлетно-посадочных полос и обведенному более темной линией трассы по периметру, маленькими прямоугольниками ангаров , которые выглядели как игрушки. Мы были в воздухе и круто набирали высоту, полная тяга двигателей поднимала нас в устойчивый круговой набор высоты.

Я взглянул на Сэйтона. Его тело расслабилось, приняв форму кресла. Это был единственный знак облегчения, который он подал. ‘Проверь ходовую часть", - крикнул он мне, когда выровнялся. Я выглянул в боковое окно. Колесо правого борта оказалось внутри обшивки крыла, и я кивнул. Его глаза оставались жесткими и настороженными, сканируя приборную панель. Табби делал заметки, читая показания приборов. Давление масла 83-Температура масла 68-Температура охлаждающей жидкости 90-Обороты 2300, за исключением внутреннего двигателя правого борта, который показывает 2270-Давление вакуума 4 1/2 дюйма — Высота 1500. Мы немного покружили вокруг, все проверяя, затем начали набирать высоту. Давление масла 88-Температура масла 77-Температура охлаждающей жидкости 99-Обороты 2,850 плюс 9-Давление вакуума 4 1/2. Я взглянул на свои часы. Скорость набора высоты 1050 футов в минуту.

На отметке 6000 Саэтон выровнялся. ‘Можно отключить другие двигатели?’ Он взглянул вниз на Табби, который кивнул, на его лице не было улыбки, глаза почти терялись в складках жира, когда он щурился от солнца, которое било прямо в лобовое стекло. В тот же момент я увидел, что подвесной мотор замедлил ход. Отдельные лопасти винта стали видны, когда он начал оперяться. Шум в кабине пилотов уменьшился, как и вибрация. Мы летели только на наших собственных моторах. Скорость полета 175. Высота 6300. Все еще набираю высоту. Суиндон лежал под нами, когда мы повернули на восток, резко накренившись.

Два мотора тихо гудели. Сэйтон отодвинул колонку управления. Нос самолета поднялся. Мы набирали высоту только на двух двигателях. Шесть тысяч пятьсот. Семь тысяч. Восемь тысяч. Скорость набора высоты 400 футов в минуту. Полдюжины виражей, затем долгое погружение до 4000 и снова вверх. Моторы радостно гудели. Двигатель правого борта, возможно, работал с небольшой нагрузкой, и обороты двигателя были немного ниже, чем у двигателя левого борта. Но там было много энергии.

Сэйтон выровнялся. ‘Я бы не отказался от сигареты’. Теперь он счастливо улыбался, все напряжение исчезло с его лица. ‘С этого момента мы можем забыть все часы, которые мы потратили на эти двигатели. Они там. Они существуют. Мы сделали то, что намеревались сделать.’

Табби тоже улыбался, его лицо расплылось в счастливой ухмылке. Он напевал какую-то мелодию.

Мы повернули на юг над холмом Белой лошади. Скачки галопом в Ламборне напоминали старые трассы вдоль холмов. Набор высоты, разворот, погружение — в течение двух часов мы летели по трассе Мальборо-Даунс. Затем, наконец, Сэйтон сказал: ‘Хорошо. Давай вернемся и выпьем чаю. Завтра мы проведем тесты на взлет и посадку. Затем мы попробуем ее при полной загрузке и проверим расход бензина.’

‘Сначала я хочу, чтобы мотор правого борта снова прошел стендовые испытания", - крикнул Табби.

Сэйтон неопределенно кивнул. Для него все было решено. Он проверил двигатели. Оставалось только довести их до наивысшего уровня эффективности. ‘Хорошо", - ответил он. ‘У нас достаточно времени. Я назначу испытания на летную годность на вторую половину следующей недели.’ Он подал колонку управления вперед, и мы заскользили вниз, к округлым коричневым горбам холмов. Аэродром Рэмсбери скользил под нами, Кеннет был виден как извивающаяся стальная лента в холодном свете заходящего солнца. Впереди, на холме, открылся Мембери. Два подвесных мотора заработали.

‘Готовы к посадке?’

Мы кивнули.

Сэйтон посмотрел вниз через борт: ‘Там, внизу, бутылка виски’. Он ухмыльнулся, когда мы посмотрели вниз на войлочную крышу нашей каюты. ‘Жаль, что Дианы здесь нет, чтобы увидеть это’. Он сказал это, не подумав. Я взглянул на Табби. По его лицу не было заметно, что он услышал: ‘Лучше убери шасси", - сказал Табби.

Сэйтон рассмеялся. ‘Если ты думаешь, что я собираюсь сейчас разыграть эту штуку, ты ошибаешься’. Его рука потянулась вниз и автоматически нащупала выключатель расцепления шасси. Он поднял его и выглянул в боковое окно. Затем он быстро повернулся, посмотрел на рычаг и дернул его. В напряжении его лица я прочел внезапную панику. Я повернулся к своему боковому окну и, вытянув шею вперед, вгляделся в линию крыла. ‘ Руль правого борта неисправен, ’ доложил я.

Сэйтон щелкал выключателем. ‘Это левый штурвал’, - сказал он, глядя в окно. ‘Чертову штуковину заклинило’. Я не думаю, что он испугался за себя. Паника, отразившаяся на его лице, была вызвана тем, что все наши достижения могли быть сведены на нет аварийной посадкой.

‘Я говорил тебе, что мы должны проверить самолет", - крикнул в ответ Табби, выглядывая вперед из-за рычага.

‘Сейчас от этого чертовски много пользы", - прохрипел голос Сэйтона сквозь стиснутые зубы. ‘Нил. Захватите власть. Поднимитесь до 7000, пока мы пытаемся разобраться с этим ублюдком. Толстушка, посмотри, спустится ли она на ручном приводе.’

Я почувствовал, как колонка управления ослабла у меня под руками, когда он поднялся со своего места. Я взялся за него, одновременно потянувшись к рычагам газа. Двигатели отреагировали на мое прикосновение, и "Мембери" оторвался от нас, когда я потянул колонку управления назад и набрал полную мощность, устойчиво кренясь. Сэйтон и Табби пытались повернуть левое колесо вниз, но рукоятка, казалось, попеременно заедала и освобождалась.

На высоте 7000 футов я выровнялся. Они подняли половицы, и Табби просунул голову в щель. Непрерывный поток пронзительно холодного воздуха с ревом ворвался в кабину пилота. В течение часа я кружил над Мембери. И в конце этого часа Табби выпрямился, его лицо посинело от холода, и стоял, дуя на пальцы. ‘ Ну? - спросил я. - Потребовал Сэйтон.

Табби покачал головой. ‘Мы ничего не можем сделать", - сказал он. ‘Сломан соединительный стержень. Вероятно, неисправность. В любом случае, он сломан, и нет возможности опустить шасси по левому борту.’

Сэйтон на мгновение замолчал. Его лицо было серым и изможденным. ‘Лучшее, на что мы можем надеяться в таком случае, это совершить достойную посадку в виде блина’. Его голос был ровным и монотонным, как будто вся усталость последних нескольких недель обрушилась на него в этот момент. ‘Ты абсолютно уверен, что мы ничего не можем сделать?’ - спросил он Табби.

Другой покачал головой. ‘Ничего. Шатун сломался и...’

‘Все в порядке. Ты сказал это однажды. Я не настолько тупой.’ Он вытащил пачку сигарет из кармана. Он передал его мне. Я взял сигарету, и он зажег ее для меня. Это было показателем его принятия фактов ситуации. Он никогда бы не стал курить в кабине пилота, если бы не оставил всякую надежду.

‘Свет меркнет", - сказал я. ‘И у нас осталось не так много бензина’.

Он кивнул, втягивая полные легкие дыма.

‘Лучше направиться в Упавон", - крикнул Табби. Это была станция Королевских ВВС, и я знал, что у него на уме. Там будут аварийные бригады и машины скорой помощи.

‘Нет. Мы возвращаемся в Мембери, ’ ответил Сэйтон. ‘Вы двое, идите на корму. Откройте дверь в фюзеляже. Я проведу вас над аэродромом на высоте 3000 футов. Ветер восточный, силой около 2. Прыгай как раз перед тем, как я пересеку край поля.’ Он забрался обратно на свое сиденье. ‘Хорошо, Нил. Теперь я беру управление на себя.’ Я почувствовал давление его рук, когда он схватился за другую колонку управления, и я отпустил свою. Табби начал протестовать, но Сэйтон накинулся на него. ‘Ради Бога, делай, как тебе говорят. Прыгайте на краю поля. Нет смысла в том, что пострадает больше, чем один из нас. И, как вы так тактично заметили, это моя вина. Конечно, мы должны были проверить самолет.’ Краем глаза я увидел, что правое колесо снова складывается в крыло.

‘Мне жаль, Билл", - сказал Табби. ‘ Я не имел в виду...

‘Не спорь. Идите на корму. Ты тоже, Фрейзер.’ Его голос был почти злобным в его убожестве. И затем с такой быстрой сменой настроения: ‘Удачи вам обоим’.

Я колебался, наполовину привстав со своего места. Его лицо превратилось в мрачную маску, когда он смотрел прямо перед собой, направляя колонку управления вперед, погружая нос в длинное скольжение по направлению к аэродрому. Табби кивком головы показал мне следовать за ним и исчез через дверь, которая сообщалась с фюзеляжем. ‘Желаю удачи!’ Пробормотал я.

Взгляд Сэйтона метнулся в мою сторону, и он горько усмехнулся. ‘У меня было столько удачи, сколько мне было нужно", - прорычал он. Я знал, что он имел в виду. Вышел ли он из самолета живым или мертвым, с ним было покончено. На мгновение я все еще колебался. У меня была сумасшедшая идея, что он, возможно, намеревался врезаться самолетом прямо в землю.

‘Какого черта ты ждешь?’

‘Думаю, мне лучше остаться", - сказал я. Если бы я остался, он был бы вынужден предпринять попытку приземлиться.

Он, должно быть, почувствовал, что было на задворках моего сознания, потому что внезапно рассмеялся. ‘Ты не очень много знаешь обо мне, не так ли, Нил?’ Рычание исчезло из его голоса. Но его глаза оставались жесткими и ожесточенными. ‘Продолжай. Возвращайся на корму к Табби, и не будь дураком. Я не люблю героизм.’ И затем внезапно кричит мне: ‘Иди на корму, чувак. Ты слышишь? Или мне самому спуститься туда и вышвырнуть тебя?’ Его глаза сузились. ‘Когда-нибудь прыгал раньше?’

‘Однажды", - ответил я, мой разум воспроизвел воспоминание о той ночной посадке в лесах Вестфалии, о том, как я висел на лямках парашюта, зацепившегося за дерево, и моя рука была сломана.

‘Испугался, да?’ Насмешка была преднамеренной. Я знал это. Он подталкивал меня к прыжку. И все же я отреагировал. Я отреагировал так, как он хотел, потому что я был напуган. Я всегда боялся, что после того единственного случая мне придется выйти из игры. ‘Конечно, я не боюсь", - отрезала я, повернулась и неуклюже двинулась к фюзеляжу, вес моего парашюта подпрыгивал на моих ягодицах.

У Табби уже была открыта дверь в фюзеляже. От порыва воздуха стало очень холодно. Самолет разворачивался теперь над ангарами, быстро теряя высоту. Он ничего не сказал. У вас в голове не остается места ни для чего другого, когда вы сталкиваетесь с прыжком. Мы мельком увидели кварталы, которые выглядели очень аккуратно и уютно на небольшом участке с деревьями. Я даже смог разглядеть курятник сзади с белыми точками двух или трех домашних птиц. Тогда мы готовились к столкновению. Деревья ускользали из-под нас. Я увидел извилистую линию дороги, поднимающуюся из Рамсбери. Затем, через плечо Табби, я разглядел край летного поля. Он взглянул на меня с быстрой, нервной усмешкой, крепко сжал мою руку, а затем, все еще глядя на меня, выпал наружу, в космос.

Я смотрел, как его тело переворачивается снова и снова. Видел, как его рука дернулась при освобождении парашюта. Нейлоновый балдахин распустился, как цветок, и его тело выровнялось, ритмично раскачиваясь.

Теперь мы были прямо над аэродромом. Мои конечности казались холодными и окоченевшими. На моем лбу выступил пот. Я слышал, как Сэйтон кричал мне, чтобы я прыгал, видел, как он выбирался из кресла пилота. Он собирался оставить управление, подойти к корме и вышвырнуть меня. Я быстро закрыл глаза, схватился за холодный металл спускового рычага и упал вперед, в вой скользящего потока. Мои ноги перекинулись через заднюю часть шеи. Открыв глаза, я увидел небо, солнце, горизонт, поднимающийся не в ту сторону, как будто я был в петле, летное поле, вращающееся подо мной. Затем я дернулся при отключении; дергал за это снова и снова в отчаянном страхе, что это не сработает.

Внезапно мои плечи вывернуло из суставов, внутренняя сторона ног порезалась от сильного натяжения ремней. Мои ноги встали на место. Небо и земля разобрались сами с собой. Я болтался в космосе, ни ветра, ни звука — только затихающий рев самолета, когда он набирал высоту, черная точка над дальней стороной летного поля. Надо мной мягко, красиво раскачивалось белое облачко парашюта, из отверстия для воздуха был виден темный участок неба. Повернув голову, я увидел, как Табби коснулся земли, переворачиваясь снова и снова в идеальной тренировочной посадке. Затем он вскарабкался на ноги, втягивая парашют, упираясь ногами в его сопротивление, выпуская воздух, пока он не лег инертным белым свертком у его ног.

При легком ветре воздух был совершенно спокоен. Это было так, как будто я был подвешен там над аэродромом на всю вечность. Казалось, не было никакого движения. Время и пространство остановились, пока я болтался, как фейерверк при дневном свете. Гул самолета затих вдали. Он исчез, как будто его никогда и не было. Тишина была всепроникающей, приятной, но все же довольно пугающей.

Хотя движение было незаметным, мое положение постепенно изменилось по отношению к земле. Я уверенно скользил вдоль линии взлетно-посадочной полосы восток-запад. Я попытался рассчитать угол снижения по отношению к деревьям, окаймляющим летное поле рядом с кварталами. Но было совершенно невозможно оценить скорость падения. Все, что я знаю, это то, что в один момент я болтался там, наверху, по-видимому, неподвижно, а в следующий бетонный конец взлетно-посадочной полосы мчался мне навстречу.

Я ударился о бетон, слишком крепко уперев ноги для удара. Я врезался в него, как будто выпрыгнул из здания на улицу. Резкий толчок от приземления пробежал по моему позвоночнику и ударил в голову, а затем все смешалось, когда ремни парашюта дернули меня вперед. У меня хватило здравого смысла вскинуть руки и спрятать голову под защиту плеча, когда я ударился о бетон.

Я помню, как меня швырнуло вперед и перевернуло, а затем последовал ошеломляющий удар по передней части головы, и я потерял сознание.

Я не мог долго находиться в отключке, потому что, придя в себя, обнаружил, что меня медленно тащат по бетону за плечи. Я уперся руками и ногами, на мгновение заякорившись. Кровь текла по моему лицу и капала в трещину в бетоне. Кто-то крикнул мне, и я ухватился за стропы парашюта, пытаясь сложить его так, как меня учили делать. Но у меня не было сил. Я откинулся назад, в полуобморочном состоянии, чувство ужасной усталости пробежало по моим мышцам.

Напряжение в моих плечах ослабло. Кто-то склонился надо мной, и пальцы начали расстегивать пряжки ремня безопасности. ‘Нил! С тобой все в порядке? Пожалуйста.’

Тогда я посмотрел вверх. Это было другое. ‘Что — ты здесь делаешь?’ Я спросил. У меня были некоторые трудности с дыханием.

‘Я пришел посмотреть на тест. Что произошло? Почему ты прыгнул?’

‘Шасси", - сказал я.

‘Шасси? Значит, дело не в двигателях? Двигатели в порядке?’

‘Да, двигатели в порядке. Это шасси. Не опустится.’ Я посмотрел на нее и увидел, что она смотрит в небо, ее глаза светятся какими-то эмоциями, которые я не мог понять. ‘Почему ты так взволнован?’ Я спросил ее.

‘Потому что...’ Она быстро посмотрела на меня сверху вниз, ее рот был плотно сжат. ‘Приди. Сейчас я помогу тебе подняться.’ Она просунула руки мне под мышки. Мир закружился, когда я встал на ноги и тяжело прислонился к ней, ожидая, когда аэродром перестанет вращаться. Кровь потекла мне в рот, и я приложил руку ко лбу. Это был старый канал, который снова открылся, и я подумал: Вот где я появился.‘А как насчет Табби? С ним все в порядке?’

‘Да. Он сейчас идет сюда.’

Я стряхнул кровь со своих глаз. Маленькая точка бежала по взлетно-посадочной полосе. Он что-то крикнул. Сначала я не понял. Затем я вспомнил Сэйтона и самолет. Скорая помощь! Конечно. Жилые помещения находились менее чем в пятистах ярдах. ‘Скорее, иначе. Я должен подойти к телефону.’ Казалось, что мышца на одной из моих ног была вывихнута. Это был адский бег. Но в конце концов я сделал это и схватился за телефон. Мой голос, когда я разговаривал с оператором, был прерывистым рыданием. Она соединила меня с суиндонской больницей, а затем с пожарной командой. Табби вошел, когда я закончил звонить. ‘Скорая помощь и пожарная команда на подходе", - сказал я.

‘Хорошо! Тебе лучше прилечь, Нил. Твоя голова выглядит плохо.’

‘Со мной все в порядке", - сказал я. ‘Что насчет самолета?’ Необходимость действовать придала мне сил.

‘Сэйтон делает круг над полем на высоте около 5000 футов, расходуя оставшийся бензин’. Он повернулся к Элсе. ‘Тебе лучше поставить немного воды на огонь. Он может быть немного не в себе, когда мы его привезем. ’ Она быстро кивнула и поспешила на кухню. ‘Что здесь делает эта девушка?’ он спросил меня. Но он, похоже, не ожидал ответа, потому что направился прямо на аэродром. Я последовал за ним.

Глядя на солнце, я испытывал ослепляющую боль в глазах, но, прищурившись, я смог увидеть блеск самолета, когда он накренился. Воздух был очень спокоен в укрытии леса, и звук двигателей казался довольно громким. Время текло медленно. Мы стояли там в тишине, ожидая неизбежного момента, когда самолет прекратит свое бесконечное кружение и нырнет за горизонт для окончательного захода на посадку. Мои ноги начали чувствовать слабость, и я сел на землю. ‘Почему бы тебе не пойти и не прилечь?’ - Спросил Табби. Его голос звучал раздраженно.

‘Я останусь здесь", - сказал я. Тогда я не думал о Сэйтоне. Я думал о самолете. Вот и все, полет прошел идеально. Только это проклятое шасси стояло между нами и успехом. Это казалось жестоким поворотом судьбы.

‘Я договорился о большом количестве горячей воды’. Это было другое. У нее была с собой миска, от которой шел пар, и она плюхнулась рядом со мной. ‘Теперь мы можем исправить этот порез, а?’ Я вздрогнула, когда горячая вода коснулась открытого пореза у меня на лбу. От воды сильно пахло дезинфицирующим средством. Затем она перевязала мне голову, и мне стало лучше. ‘С этим покончено. Сейчас ты выглядишь так, словно ты раненый человек.’

‘Так и есть", - сказал я. Ее лицо склонилось надо мной, обрамленное темнеющей синевой неба. Она выглядела молодой, мягкой и скорее материнской. Моя голова была у нее на коленях. Я мог чувствовать мягкость ее конечностей на затылке моего черепа. Мы должны были вот так лежать на сенокосе в мае. Отдаленный гул самолета был похож на жужжание пчел. Я уловил блеск его крыльев прямо над ее волосами.

‘Где, черт возьми, скорая помощь?’ - Потребовал Табби. ‘Он сейчас заходит’.

Я взглянул на свои часы. Прошло двадцать минут с тех пор, как я звонил. ‘Они будут здесь примерно через десять минут", - сказал я ему.

Он проворчал проклятие. Тогда они будут здесь слишком поздно.’

Я мог видеть самолет, скользящий над Рамсбери, черную точку на фоне заката. Я подумал о двигателе, над которым мы трудились все эти недели, об одиноком Сэйтоне там, за пультом управления. Тогда боль в моей голове была ничем. Мои глаза были прикованы к небу над Рэмсбери, и каждая клеточка моего существа была сосредоточена на самолете, который резко накренился, исчезая за деревьями, разворачиваясь для окончательного захода на посадку.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он появился снова. Затем внезапно он оказался там, над концом взлетно-посадочной полосы, повиснув, как большая, неуклюжая птица над деревьями, снижаясь к бетону, его посадочные закрылки опущены, подпорки медленно поворачиваются. Я вскочил на ноги и бросился бежать. Табби тоже бежал. Сэйтон выровнялся для приземления, и по мере того, как расстояние между самолетом и бетоном уменьшалось, самолет, казалось, набирал скорость, пока не устремился к нам.

Затем брюхо ударилось о бетон. Куски металла были широко разбросаны. Раздался ужасный скрежет. Но когда звук достиг меня, самолет подпрыгнул на несколько футов над взлетно-посадочной полосой. Затем он рухнул с оглушительным грохотом, разворачиваясь, фюзеляж разваливался, когда распадалось хвостовое оперение, бетон превращался в клубы пыли, металлическая обшивка срывалась с его брюха, как жесть. Она развернулась бортом, безумно накренившись, выровнялась, выпрямилась и развалилась пополам. Ужасающий скрежещущий звук продолжался еще секунду после того, как она остановилась. Затем наступила внезапная, пугающая тишина. Самолет лежал там, смятые обломки, неестественно неподвижные. Ничто не двигалось. Закат был таким же красным, деревья такими же черными, ничего не изменилось, как будто аэродром не проявил никакого интереса к аварии. Кто-то разыграл самолет. Это происходило здесь бесчисленное количество раз во время войны. Жизнь продолжалась.

Толстяк бежал к аппарату. Секунду я стоял как вкопанный, мой желудок дрожал в ожидании внезапного превращения обломков в пылающую ярость огня. Но он просто лежал там, инертный и безжизненный, и я тоже бросился бежать.

Мы вытащили Сэйтона. Было много крови, но это было из его носа. Он был без сознания, когда мы положили его на бетон, его рука была сильно порезана, а на лбу красовался багровый синяк. Но его пульс был довольно сильным. Табби расстегнул воротник, и почти сразу же его глаза открылись, уставившись на нас безучастно. Затем внезапно позади них возникла жизнь, и он рывком сел, что вызвало стон, сорвавшийся с его губ. ‘Как там самолет? Она ... ’ Его голос прервался, когда его глаза осмотрели обломки. ‘О, Боже!" - пробормотал он. Затем он начал ругаться — чередой непристойных ругательств , которые игнорировали чужое присутствие и были направлены исключительно на самолет.

‘Двигатели в порядке", - утешительно сказал Табби.

Какая польза от двигателей без самолета?’ Сэйтон зарычал. ‘Я опустил хвост слишком низко’. Он снова начал ругаться.

‘ Тебе лучше лечь на спину, ’ сказал Табби. Ты ничего не можешь сделать с самолетом. Просто расслабься сейчас. Скорая помощь будет здесь через минуту.’

‘Скорая помощь’? Он пристально посмотрел на нас. ‘Какой чертов идиот вызвал "скорую"?" Он достал свой носовой платок и вытер немного крови со своего лица. ‘Спускайся к главной дороге и останови их", - хрипло приказал он Табби. ‘Скажи им, что все в порядке. Скажи им, что в конце концов никакой катастрофы не было — что угодно, лишь бы ты увез их отсюда так, чтобы они не садились на аэродром.’

‘Но даже если с тобой все в порядке, здесь есть Нил, нуждающийся в лечении", - сказал Табби.

‘Тогда возьми его с собой и отправь в больницу. Но я не хочу, чтобы они выходили на поле. Я не хочу, чтобы они знали, что мы потерпели крушение.’

‘Но почему?’ - Спросил Табби.

‘Почему?’ Сэйтон провел рукой по глазам и сплюнул кровь на бетон. ‘Я не знаю почему. Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом. А теперь, ради Бога, перестаньте спорить и возвращайтесь к дороге.’

Табби колебался. ‘Твой нос выглядит так, как будто он сломан", - сказал он. ‘И может быть что-то еще...’

‘Больше ничего не сломано’, - прорычал Сэйтон. ‘Если что, я доберусь до врача своим ходом. А теперь отправляйся.’

Толстяк взглянул на меня. ‘Со мной все в порядке", - сказал я. Он кивнул и ровной рысцой направился через поле к кварталам. Сэйтон с трудом поднялся на ноги и стоял там, слабо покачиваясь, глядя на обломки с горьким, черным отчаянием в глазах. Затем, когда он отвернулся, он заметил Элса, и его толстые руки сжались с внезапной яростью и целеустремленностью. ‘Я думал, ты возвращаешься в Германию", - хрипло сказал он.

‘Я уезжаю в понедельник’. Ее глаза были широко раскрыты, и она выглядела испуганной.

‘Хотел присутствовать при смерти, да? Ты хорошо рассчитал время.’

‘Я не понимаю’.

‘Ты не понимаешь, да?" - он грубо передразнил ее. ‘Я полагаю, вы не понимаете, что там произошло наверху?’ Он двигался к ней, слегка пошатываясь, пот крупными каплями выступил у него на лбу и стекал в глаза. ‘Ну, шатун был сломан. Мы не смогли опустить шасси. Тебя это удивляет, да? Вы не знали, что шатун был сломан.’

Выражение его лица приковало меня к месту. Это была кровавая маска ненависти. Эльза стояла совершенно неподвижно, ее глаза были широко раскрыты, рот слегка приоткрыт. И затем внезапно она заговорила, заговорила быстро, слова вырывались из нее, как будто сами по себе они могли образовать барьер между ней и тем, что так неотвратимо надвигалось на нее. ‘Я не прикасаюсь к вашему самолету. Я не имею никакого отношения к тому, что произошло. Пожалуйста. Вы должны мне поверить. Почему я должен это делать? Это двигатели моего отца — моего отца и мои. Я желаю им летать. Я хотел бы увидеть их в воздухе. Это все, что у меня осталось от него. Это работа, которую мы делаем вместе. Он был счастлив тогда, и я тоже была счастлива. Я хочу, чтобы они летали. Я хочу, чтобы они...’

‘Двигатели твоего отца!’ Презрение в его голосе остановило ее, как пощечина. ‘Это мои двигатели. Мой. Двигатель твоего отца не работал. Он разбился. Я сломал ногу, пытаясь управлять этой чертовой штукой. Это не было хорошо. Нам пришлось начинать сначала. Все сначала. Новый дизайн.’

Затем она вскинула голову, глядя на него, как тигрица, защищающая своего детеныша. ‘Это не новый дизайн. Он отличается, но принцип тот же. Эти двигатели принадлежат ему. Они -’

Он рассмеялся. Это был дикий, неистовый звук. ‘Ты разрушил то, ради чего я жил три года. Ты сейчас счастлив, не так ли? Теперь вы думаете, что Германия снова получит над ними контроль. Но она этого не сделает.’ Сейчас он был очень близок к ней. ‘Ты пытался убить нас. Что ж, теперь я собираюсь...’

‘Это ложь!" - закричала она. ‘Я не имею к этому никакого отношения. Никто не прикасался к самолету.’

‘Тогда почему ты здесь — на месте, злорадствуешь...’

‘О, неужели ты никогда не поймешь?" - яростно воскликнула она. ‘Я прихожу посмотреть на них там, в воздухе. Это работа моего отца. Ты думаешь, для меня не волнительно видеть, как они летают? Пожалуйста, я не имею никакого отношения к катастрофе. ’ Его руки потянулись к ней и схватили за плечи. Она вдруг стала умолять. ‘Я ничего не сделал — абсолютно ничего. Вы должны верить тому, что я говорю’. ‘

Но он, казалось, не слышал ее. ‘Ты пытался убить нас", - хрипло прошептал он. ‘Ты пытался разрушить все, ради чего я работал. Сначала ты пытаешься подкупить меня своим телом. Затем вы пытаетесь получить контроль над моей компанией.

Когда у тебя не получается, ты пытаешься разрушить то, над чем я работал. Если вы не можете получить то, что хотите, вы должны уничтожить это. Это в тебе немецкое. Все, к чему ты прикасаешься, ты разрушаешь. И ты всегда работаешь на Германию.’

‘Не для Германии", - воскликнула она. ‘Только для моего отца. Все, что я делаю, я делаю для своего отца. Почему вы не могли воздать ему должное за то, что он сделал?’

‘Ты часть Германии, которую я ненавидел с детства", - продолжал он, его голос был хриплым, как будто в нем запеклась кровь, его руки яростно сжимали ее, вслепую нащупывая ее горло. ‘Мой отец на одной войне, моя мать на другой. Все, что ты можешь делать, это крушить и ломать вещи. А теперь я собираюсь сломать тебя — разорвать тебя на маленькие кусочки.’

Ее глаза дико вытаращились, когда его грубые пальцы впились в ее шею. Затем она начала сопротивляться, и в этот момент я ожил и двинулся вперед. Но мне не нужно было беспокоиться. Его руки вцепились в ее одежду, и его тело медленно обвисло на ней, колени подогнулись под ним, и он упал лицом вперед.

Сэйтон потерял сознание.

Эльза смотрела на него сверху вниз, страх и жуть отпечатались на ее лице. Я думаю, она думала, что он мертв. ‘Я ничего не делал с самолетом’. Слова были сдавленным рыданием. ‘Нил!’ Она дико посмотрела на меня. ‘Никто не прикасался к самолету. Вы должны в это верить.’

Сэйтон внезапно пошевелился, его пальцы зарылись в землю, царапая ее, когда он пытался подняться, и когда он заставил себя подняться на колени, она вырвалась и убежала.

Табби вернулся, и мы отвели Сэйтона в каюту и уложили его в постель. Его ребра были сильно ушиблены, но, похоже, ничего не было сломано. Это был больший шок, чем что-либо еще. Все еще наполовину ошеломленный, он приказал нам взять один из тракторов Эллвуда и перетащить обломки в ангар. Он хотел, чтобы это было сделано той ночью. Казалось, у него было необоснованное, инстинктивное желание спрятать доказательства неудачи как можно быстрее. Казалось, что он не чувствовал ни одной из своих травм, только повреждения самолета, и хотел позволить ему уползти в темноту, как собаке, чтобы зализать свои раны.

К десяти часам вечера это было сделано, и все следы аварийной посадки были скрыты за закрытыми дверями ангара. В самолете был адский беспорядок. Трактор разобрал его на две части, хвостовая часть была полностью оторвана, как только мы начали тащить обломки по бетону. Сэйтон сам вышел на взлетно-посадочную полосу, чтобы убедиться, что не осталось никаких следов аварии.

Сформировался ли план в его голове тогда, я не могу быть уверен. Лично я так не думаю. Это был скорее инстинкт, чем планирование. Если бы никто не знал, что мы потерпели крушение, возможно, еще был бы шанс. В любом случае, если эта идея и была у него в голове, она не проявилась в тот вечер, когда мы сидели за выпивкой и пытались разобраться в будущем.

С Табби было покончено. Это было ясно с самого начала. ‘Я собираюсь вернуться к полетам", - сказал он. Его тон был упрямым и совершенно окончательным. ‘Ты знаешь Фрэнсиса Харкорта? У него два "Тюдора" на подъеме, и он вернулся в Англию, сейчас ведет переговоры о покупке еще двух.

Незадолго до Рождества он написал, прося меня присоединиться к нему в качестве бортинженера.’

‘И ты согласился?’ - Спросил Сэйтон.

Вместо ответа Табби достал из кармана конверт. На нем уже была печать.

‘У нас есть еще месяц до того, как мы должны вылететь по воздуху — если мы задержим Министерство авиации до их первого свидания", - тихо сказал Сэйтон.

‘Месяц!’ Толстяк хмыкнул. ‘Через шесть месяцев воздушный змей не будет готов к полету — шесть месяцев и куча денег’. Он наклонился вперед и схватил Сэйтона за руку. ‘Послушай, Билл. Я проработал с вами даром всего два года. Я ничего не понял из этого. Если ты думаешь, что я могу продолжать еще дольше, ты сумасшедший. В любом случае, откуда, черт возьми, ты возьмешь деньги? Ты меня обчистил. Ты почти обчистил Нила. Мы повсюду должны деньги. Компания разорена — конец.’ Его голос смягчился, когда он увидел, как горько сжаты губы Сэйтона под бинтами. "Мне жаль, приятель. Я знаю, что это значит для тебя. Но вы должны смотреть фактам в лицо. Мы не можем продолжать.’

‘Разве мы не можем? Что ж, я говорю, что мы можем. Я не знаю как — пока. Но я найду способ. Вы увидите меня в самолете в следующем месяце. Я как-нибудь это сделаю. ’ Его голос дрожал, но в нем не было убежденности, только жестокость. Он ударил кулаком по столу. ‘Если ты думаешь, что я позволю маленькой немецкой сучке разрушить все, над чем я работал, ты ошибаешься. Мне все равно, чего это мне будет стоить, я подниму эти двигатели в воздух.’

‘Откуда вы знаете, что она была ответственна за то, что произошло?’ Я спросил.

‘Конечно, была", - прорычал он. - Либо она, либо один из агентов "Раух Моторен’.

‘Вы не можете быть уверены", - сказал я.

‘Не могу быть уверен! Черт возьми, чувак, как еще это могло произойти? Она выследила меня на этом аэродроме. Как она это сделала, я не знаю. Но внезапно она приехала в Поместье, и поскольку у нас не хватало рук, я попросил ее подняться к нам и готовить и убирать для нас по вечерам. Я думал, она просто доктор философии, мне никогда не приходило в голову, что она дочь профессора Мейера.’

‘Когда вы узнали, кем она была на самом деле?’ Я спросил.

‘Той ночью ты прибыл и застал нас вместе в ангаре’. Он внезапно щелкнул пальцами. ‘Должно быть, она сделала это тогда. Это единственный раз, когда она была одна в ангаре.’

‘Вы серьезно предполагаете, что девушка пробила шатун ходовой части?’ - Спросил Табби.

‘Она инженер, не так ли? И она провела там около получаса в одиночестве. Она не могла быть уверена, что план выкупить оборудование за счет закладных Рэндалла увенчается успехом. В любом случае, какое это имеет значение?’ добавил он, его тон внезапно повысился. ‘Выяснение того, была ли это немецкая тщательность” или естественный разрыв, не поднимет ящик обратно в воздух. Мы разберемся с этим завтра.’ Он говорил сквозь стиснутые зубы, и его руки дрожали, когда он отодвигал свой стул. Я думаю, он был во власти горького, неистового гнева, на грани слез. В любом случае, мужчина был смертельно измотан, и его нервы, должно быть, были почти на грани истерического крика.

Он поднялся на ноги и стоял, уставившись на Табби. ‘Ты собираешься отправить это письмо?’

‘Да", - ответил Табби.

‘Все в порядке’. Вены на лбу Сэйтона, казалось, вздулись. ‘Но запомни вот что: присоединяйся к отряду Харкорта, и с этой компанией покончено. Понимаешь?’

‘Я понимаю", - сказал Табби ровным тоном.

‘Ты чертов дурак!’ Сказал Сэйтон и вышел, хлопнув дверью.

Я изрядно устал, и у меня разболелась голова. Я последовал за ним и уснул почти до того, как моя голова коснулась подушки.

Я проснулся в настроении отчаяния. Моя работа была потеряна, и я был разорен. Будущее было мрачным. Я страстно желал вернуться на скамейку запасных, превзойдя физическую выносливость, чтобы завершить то, во что я верил.

Было холодное, серое утро, окна покрывал иней, а вокруг здания завывал ветер. Табби приготовил чай, яичницу с беконом в раскаянии за то, что бросил нас. Завтрак никак не вывел нас из уныния. Мы поели в тишине и вышли в ангар. Я полагаю, что за те пять недель, что я был там, я постепенно пришел к отождествлению своего будущего с самолетом. Увидев его лежащим там в тусклом свете, весь его металл сломан и перекручен, хвост полностью оторван и валяется как кусок выброшенного хлама, я почувствовал внезапное одиночество. Это был конец нашей совместной работы. Мы больше не были командой, а тремя индивидуумами, идущими каждый своим путем. Я думаю, именно это заставляло меня чувствовать себя таким несчастным. Я чувствовала себя здесь в безопасности и завершенной. Я делал то, во что поверил, и у меня была цель, ради которой стоило работать. Теперь не было ничего.

Мы очистили фюзеляж от разорванного металла, пытаясь добраться до шасси и выяснить, что пошло не так. Это было бесполезное расследование. Что бы мы ни обнаружили, это нам не поможет. Мы работали медленно, почти неохотно и в тишине. Незадолго до одиннадцати зазвонил телефон. Это Харкорт спрашивал о Табби. Мы с Сэйтоном стояли и слушали. ‘Да... Да, я буду там. Диана уже в Германии… Ну, может быть, она починит его, чтобы добраться до столовой Гатоу… Прекрасно. Я встречу тебя там.’ Глаза Табби возбужденно заблестели, и он радостно насвистывал себе под нос, когда положил трубку.

‘Ну, когда ты уезжаешь?’ Сэйтон рявкнул жестким, безличным тоном, который он использовал, когда хотел скрыть свои собственные чувства.

‘ Он хочет, чтобы я прилетел в Нортхолт завтра в десять часов, ’ ответил Табби.

‘Тогда тебе лучше поторопиться", - резко сказал Сэйтон.

‘Все в порядке. Я сяду на поезд сегодня вечером. Я не хочу уезжать, не узнав, в чем была проблема.’

‘Черт возьми, чувак! Какое это имеет значение?’

‘Я все равно хотел бы знать", - деревянно ответил Табби.

Сэйтон отвернулся, пожав плечами. ‘Что ж, давайте приступим к вскрытию’.

Для него было бесполезно притворяться, что ему все равно, что стало причиной разрыва. Ему было не все равно. Он искал, с чем бы сразиться. Он был таким. Но когда мы добрались до шатуна, он показал чистый излом и безошибочные признаки неправильного литья.

‘Значит, в конце концов, это был не Кто иной", - сказал я.

‘ Нет. ’ Он бросил сломанный стержень на бетон и отвернулся. ‘Лучше посмотри, сможешь ли ты устроить Фрейзера на работу по воздушному транспорту", - бросил он Табби через плечо и вылетел из ангара.

Табби уехал в тот же день, и с его отъездом в кают-компании воцарилось напряженное, задумчивое уныние. Сэйтон был невозможен. Дело было не только в том, что он не хотел говорить. Он расхаживал вверх и вниз, постоянно, раздраженно в движении, погруженный в свои собственные мрачные мысли. Он ломал голову над тем, как бы к 25 января сесть на самолет с двигателями. Однажды он повернулся ко мне, его глаза были дикими, лицо выглядело серым и слегка сумасшедшим, а нос был заклеен лейкопластырем. ‘Я в отчаянии", - сказал он. ‘Я бы сделал все, чтобы заполучить самолет. Что-нибудь, ты слышишь?’

В тот момент я был готов поверить, что он совершил бы убийство, если бы был уверен, что в результате этого получит другой самолет. Мужчина был в отчаянии. Это читалось в его глазах, в том, как он говорил. Он не терял надежды. Я думаю, именно это сделало атмосферу такой пугающей. Он был не совсем в своем уме. Здравомыслящий человек увидел бы, что это невозможно. Но он бы этого не сделал, он все еще думал о том, как поднять эти двигатели в воздух. Это было невероятно — невероятно и пугающе. Ни один человек не должен руководствоваться такой жестокой целеустремленностью. ‘Ты сумасшедший", - сказал я.

‘Сумасшедший?’ Он засмеялся, и его смех был немного слишком высоким. Затем он внезапно улыбнулся странным, загадочным образом. ‘Да, возможно, вы правы. Возможно, я сумасшедший. Все первопроходцы сумасшедшие. Но поверьте мне, я поднимусь в воздух, даже если мне придется угнать самолет.’ Затем он остановился и пристально посмотрел на меня каким-то странным образом. Затем он снова улыбнулся. ‘Да", - сказал он медленно, задумчиво. ‘Я как-нибудь доберусь до воздушного лифта’. Затем он вышел, и я слышал, как его ноги медленно волочатся по покрытой инеем дорожке, пока звук не затерялся в шуме ветра, дующего сквозь деревья.

Я спустился в Поместье, чтобы посмотреть еще что-нибудь. Я хотел сказать ей, что мы знаем, что она не имеет никакого отношения к поломке шасси, что на самом деле это был несчастный случай. Но она уже ушла. Она отправилась в Лондон дневным поездом, потому что на следующее утро ей нужно было быть в Харвиче рано, чтобы успеть на пароход. Я вернулся в каюту, чувствуя, что моя последняя связь с прошлыми несколькими неделями исчезла.

Следующие два дня были адом. Я просто дрейфовал, отчаянно цепляясь за Мембери, за ангар и жилые помещения. Я просто не мог заставить себя смотреть в лицо внешнему миру. Я боялся этого; боялся того факта, что у меня не было работы и на моем счету осталось всего несколько фунтов. Воспоминание об Элсе преследовало меня. Бог знает почему. Я не был влюблен в нее. Я говорил себе это сто раз. Но это не имело никакого значения.‘Мне нужна была женщина, кто-то, к кому я мог бы привязаться. Я был без руля, как обломки, лежащие в ангаре.

Чтобы мне было чем заняться, Сэйтон посоветовал мне поработать кислородно-ацетиленовым резаком и навести порядок. Это было похоже на операцию на изломанном теле друга. Мы извлекли из нее два наших двигателя, и она выглядела как беззубая старая карга, ожидающая неизбежного конца. Я мог бы плакать о том, что могло бы быть. Тысячу раз я вспоминал те восхитительные моменты в воздухе над Мембери, когда мы набирали высоту, великолепно, величественно, на мощи созданных нами двигателей. Тогда мне казалось, что весь мир находится в пределах моей досягаемости. И теперь я убирал обломки, вырезая секции, которые бетон взлетно-посадочной полосы разорвал на полосы из жести.

Сэйтон даже не притворялся, что мы работаем над ремонтом самолета. И все же он больше не был угрюмым. Была какая-то развязность в том, как он шел, и в том, как он был всегда)’новым, а потом я замечал, что он наблюдает за мной с мягкой, загадочной улыбкой. Его поведение не было естественным, и я поймал себя на том, что желаю, чтобы он снова начал ругаться, желаю, чтобы он принял решение за меня, вышвырнув меня отсюда.

Что ж, в конце концов, мое желание исполнилось. Он принял решение за меня. Но все оказалось совсем не так, как я ожидал. Это был третий вечер после отъезда Табби. Мы вернулись в каюту, и тут зазвонил телефон. Сэйтон нетерпеливо вскочил и пошел в кабинет, комнату, которую Табби и Диана использовали в качестве спальни. Я услышал журчание его голоса, а затем звук звонка, когда он положил трубку. Наступила пауза, прежде чем его шаги медленно донеслись по коридору и дверь столовой открылась.

Он не закрыл ее сразу, а стоял там, в дверном проеме, уставившись на меня, втянув голову в плечи, слегка выдвинув подбородок, со странным блеском возбуждения в глазах. ‘ Это был Табби, ’ медленно произнес он. ‘Он нашел тебе работу’.

‘Работа?’ Я почувствовал, как по моим нервам пробежал укол недоброго предчувствия. ‘Что это за работа?’

‘Выполняю рейсы чартерной компании "Харкорт"". Он вошел и закрыл дверь. Его движения были странно медленными и обдуманными. Он напомнил мне большого кота. Он уселся на стол на козлах. Его толстое, мощное тело, казалось, возвышалось надо мной. ‘Ты будешь пилотировать один из новых "тюдоров" Харкорта. Я связался с Табби два дня назад по этому поводу, и он все уладил.’

Я начал заикаться, выражая благодарность. Мой голос звучал странно и издалека от меня, как будто это говорил кто-то другой. Я был в панике. Я не хотел покидать Membury. Я не хотел терять ту иллюзию безопасности, которую давало мне это место.

‘ Завтра ты должен встретиться с Харкортом в Нортхолте за ланчем, ’ продолжал Сэйтон. ‘В час дня в столовой. Табби будет там, чтобы представить вас. Это невероятная удача.’ Волнение распространилось от его глаз] теперь к его голосу. ‘Пилот, которого он нанял, заболел пневмонией." Он остановился и уставился на меня, его лицо слегка покраснело, как будто он выпил, глаза блестели, как у ребенка, который видит, что то, о чем он мечтал, наконец-то сбывается. ‘Нил, как много значат для тебя эти двигатели, которые мы создали?" - внезапно спросил он.

Я не совсем знал, что сказать. Но, очевидно, он не ожидал ответа, потому что быстро добавил: ‘Послушай. Эти двигатели в порядке. Вы сами в этом убедились. Вы должны поверить мне на слово насчет экономии расхода топлива. Это около 50 процентов. Мы с Табби доказали это во время стендовых испытаний первого двигателя. Теперь предположим, что мы поднялись в воздух, как и планировалось, 10 января -’

‘Но мы не можем", - воскликнул я. ‘Ты очень хорошо знаешь...’

‘Двигатели в порядке, не так ли? Все, что нам нужно, это новый самолет.’ Теперь он склонился надо мной, его глаза были прикованы к моим, как будто он пытался загипнотизировать меня. ‘У нас все еще есть шанс, Нил. Самолеты Харкорта - это тюдоры. Через несколько дней вы будете в Вунсторфе и полетите в Берлин. Предположим, что что-то пошло не так с двигателями над российской зоной?’ Он сделал паузу, наблюдая за моей реакцией. Но я ничего не сказал. Я внезапно почувствовал ледяной холод внутри. ‘Все, что вам нужно сделать, это приказать вашей команде катапультироваться", - продолжил он, говоря медленно, как будто разговаривая с ребенком. ‘Вот так все просто. Немного театральности, немного организованной паники, и вы останетесь один в кабине Тюдора. Тогда все, что вам нужно сделать, это направиться прямо в Мембери.’

Я глупо уставилась на него. "Ты сумасшедший", - услышал я свой голос. ‘Тебе это никогда не сойдет с рук. Было бы расследование. Самолет узнали бы, когда увидели его снова. Харкорт не дурак. Кроме того...’

Он остановил меня взмахом руки. ‘Ты ошибаешься. Для начала запрос ничего бы не показал. Экипаж сказал бы, что самолет совершил вынужденную посадку в российской зоне. Русские будут это отрицать. Никто бы им не поверил. Что касается того, что самолет был опознан, почему это должно быть так? Никто не знает, что мы разбили здесь нашу машину. По крайней мере, они не знают, насколько сильно. Все, что происходит, это то, что самолет исчезает на Берлинском рейсе, а 10 января прилетает другой, чтобы занять его место. С Харкортом все в порядке — он получил свою страховку. В стране все в порядке, ибо количество тюдоров остается прежним. Боже, чувак — это бросается в глаза за милю. Ты сколотишь состояние. Мы оба сколотим состояние.’

‘Тебе это никогда не сойдет с рук", - упрямо повторил я.

‘Конечно, мне это сойдет с рук. Почему они вообще должны что-то подозревать? И если бы они это сделали, что тогда? Смотри. Номера деталей и двигателей могут быть изменены на номера нашего разбитого Tudor. На нем будут установлены два наших собственных двигателя. Что касается нашего собственного самолета, мы разрежем его на мелкие кусочки. Вы уже приступили к этой работе. Через несколько дней у нас мог бы быть целый самолет во фрагментах. Множество этих фрагментов может быть разбросано по территории России. Остальное мы сбросим в тот пруд на дальней стороне аэродрома. Боже! Это слишком просто. Все, что мне нужно, это чтобы ты доставил самолет Харкорта обратно сюда.’

‘Ну, я не буду этого делать", - сказал я сердито.

‘Вы хотите, чтобы немцы были первыми, кто произведет эти двигатели?’ Он протянул руку и сжал мое плечо. "Просто подумай, прежде чем отказываться, черт возьми, разве в тебе нет искры авантюризма?" Небольшой риск, и у этой страны может быть самый большой флот грузовых судов в мире — глобальная монополия.’ Его глаза сверкали, и мне вдруг стало страшно. Этот человек был фанатиком.

‘Я не буду этого делать", - упрямо повторил я.

‘Когда вы направите самолет сюда, все, что нам нужно сделать, это высадить вас прямо в британской зоне", - продолжил он.

‘Вы возвращаетесь к Вунсторфу с рассказом о том, что совершили вынужденную посадку в российской зоне и вернулись своим ходом через границу. Это детская забава.’

‘Я не буду этого делать’.

Он издал отвратительный смешок. ‘Испугался, да?’

Я колебался, пытаясь разобраться в своем уме, было ли это потому, что я был напуган, или мой отказ был продиктован моральными соображениями. Я не мог разобраться в этом. Все, что я знал, это то, что я не хотел быть замешанным ни во что подобное. Я хотел забыть это чувство, когда за мной охотятся. Я не хотел, чтобы у меня когда-либо снова было что-то на совести, чтобы мне приходилось убегать и прятаться — я больше не хотел бояться мира.

Он внезапно отпустил мою руку. ‘Хорошо", - сказал он, и мне не понравилась мягкость в его голосе и то, как он улыбнулся мне сверху вниз. ‘Хорошо, если ты так себя чувствуешь’. Он сделал паузу, наблюдая за мной со странным выражением в глазах. ‘Помнишь, как-то вечером я сказал, что сделаю все, чтобы заполучить самолет?’

Я кивнул.

‘Ну, я это имел в виду. Я имел в виду каждое слово из этого. Я сказал, что был в отчаянии. Я в отчаянии. Если бы жизнь одного человека стояла между мной и взлетом в воздух, я бы убил этого человека. Я бы убрала его со своего пути, не задумываясь. Речь идет о вещах поважнее, чем одна жизнь. Я думаю не только о своем будущем. Не думай так. Так случилось, что я верю в свою страну. И я считаю, что эти двигатели - самый большой вклад, который я могу внести в мою страну. Я сделаю все, чтобы убедиться, что эти двигатели эксплуатируются британским концерном. Ничего. Ничего.’

Его голос повысился, а в глазах появился дикий блеск. ‘Забудь о себе. Забудь обо мне. Разве вы не сделаете это для своей страны?’

‘Нет", - сказал я.

‘Боже, чувак! Вы сражались за свою страну на войне. Ты рисковал своей жизнью. Проявите немного воображения. Разве ты не можешь сражаться за нее в мирное время? Я не прошу тебя рисковать своей жизнью. Все, о чем я прошу тебя, это направить этот самолет обратно сюда. В чем проблема? Ты не причиняешь вреда Харкорту. Или вы боитесь риска? Говорю вам, никакого риска нет. Сделайте это так, как я запланировал, и вы в безопасности, как дома. Тебе нечего бояться.’

‘Я не боюсь", - горячо ответил я.

‘Тогда в чем проблема?’

‘Мне просто это не нравится, и я не буду этого делать’.

Он вздохнул и отодвинулся от края стола. ‘Все в порядке. Если ты так хочешь... ’ Он постоял мгновение, глядя на меня сверху вниз. В комнате внезапно стало очень тихо. Я почувствовал, как мои нервы напряглись так, что мне захотелось накричать на него, сделать что угодно, чтобы снять напряжение. Наконец он сказал: "Если вы не сделаете то, что я от вас хочу, я передам вас полиции’. Он говорил довольно ровно, и у меня внутри, казалось, все свернулось в тугой комок. ‘Вы были в лагере для военнопленных, не так ли? Ты знаешь, на что это похоже тогда. Три года в тюрьме - это немалый отрезок человеческой жизни. Как ты думаешь, ты смог бы это выдержать? Ты бы сошел с ума, не так ли? Вы были на грани истерики, когда пришли сюда. Сейчас с тобой все в порядке, но в тюрьме...’

‘Ты ублюдок!’ Я закричала на него, внезапно обретя дар речи. Я называл его множеством других имен. Я поднялся на ноги и весь дрожал, пот выступил у меня на голове покалывающими каплями и стекал по лбу. Я похолодел от страха и гнева. И он просто стоял там, наблюдая за мной, его плечи немного наклонились вперед, как будто ожидая, что я наброшусь на него, на его губах играла спокойная, уверенная улыбка.

‘ Ну? ’ спросил он, когда я сделал паузу, чтобы перевести дух. ‘Каким это должно быть?’

"Ты сумасшедший", - закричал я. ‘И ты тоже пытаешься свести меня с ума. Я не буду этого делать. Предположим, что один из членов экипажа был убит? Предположим, они действительно обнаружили, что произошло? И если бы я это сделал — тогда у меня было бы что-то на тебя. Ты бы этого не потерпел. Ты бы как-нибудь от меня избавился. Вы делаете это не для своей страны. Ты делаешь это для себя. Ваша любовь к власти движет вами — ведет вас за грань разумного. Тебе не сойдет с рук такая вещь, как...’

“Что это to.be ? ’ вмешался он, его губы сжались, а голос внезапно стал холодным и металлическим. "Ты берешься за эту работу с Харкортом или мне позвонить в полицию?" Я даю вам полчаса, чтобы принять решение.’ Он поколебался, а затем медленно произнес: "Просто вспомни, каково это - быть запертым в камере, видеть солнце сквозь железные прутья, без надежды — и без будущего, когда ты выйдешь. Я предлагаю тебе работу пилота - и будущее. Теперь сядьте и примите решение.’ Затем он резко повернулся и вышел.

С закрытием двери комната внезапно показалась пустой и безмолвной. В замке заскрежетал ключ. Это было похоже на поворот ключа в одиночной камере - только там дверь была металлической и лязгала. Шталаг Люфт 1, с его рядами хижин, колючей проволокой, бесконечным маршем охранников, прожекторами по ночам, смертельной монотонностью, был там, в моем сознании, так ярко, как будто я только что сбежал. Конечно, "Боже, с меня было достаточно жизни за решеткой. Конечно, к Богу....

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я не буду пытаться отстаивать свое решение. Сэйтон попросил меня угнать самолет, и я согласился это сделать. Поэтому я должен взять на себя полную ответственность за все, что произошло впоследствии в результате этого решения.

Мы поехали в Рамсбери, и в дымном тепле паба, выходящего окнами на старый дуб, он подробно обсудил план. Я знаю, это звучит невероятно — угнать самолет с такой высокоорганизованной операции, как Берлинский авиаперевозчик, а затем, после замены двух двигателей, доставить его обратно в Германию и эксплуатировать с того же аэродрома, с которого он был угнан. Но он все предусмотрел. И когда он рассмотрел все детали, это больше не казалось невероятным.

Дьявол всего этого был в том, что энтузиазм этого человека был заразителен. Я как сейчас вижу его, тихо разговаривающего в шуме бара, его глаза блестят от возбуждения, он курит сигарету за сигаретой, его голос вибрирует, когда он проникает в мой разум, чтобы дать мне ощущение приключения, которое испытывал он сам. Суть его личности заключалась в том, что он мог заставить других поверить в то, во что верил сам. В любом проекте он отдавался ему настолько полностью, что не следовать за ним было невозможно. Он был прирожденным лидером. Из невольного участника я превратился в добровольного. Из очевидной неудачи он вызвал надежду на успех, и он дал мне что-то позитивное, ради чего стоит работать. Я думаю, что смелость плана привлекла меня больше, чем что-либо другое. И, конечно, я был по уши в этом деле с финансовой точки зрения. Возможно, я думал, что эти деньги лучше выбросить, учитывая, как я их получил, но никому не нравится быть разоренным, когда ему показывают способ сколотить состояние. Единственное, чего он не учел, это человеческий фактор.

Когда мы выходили из паба, он сказал: "Ты увидишься с Табби завтра. Не говори ему ничего об этом. Ты понимаешь? Он не должен знать. Его семья была методистами.’ Он ухмыльнулся мне, как будто это объясняло все, что составляло грим Табби Картера.

Рано на следующее утро Сэйтон отвез меня на вокзал Хангерфорд. Проезжая за ним на старом мотоцикле по белизне замерзшей долины Кеннет, я испытал дикое чувство возбуждения. Более пяти недель я не был дальше, чем в нескольких милях от аэродрома Мембери. Теперь я возвращался в мир. Двадцать четыре часа назад я должен был испугаться такой перспективы, бояться, что меня может забрать полиция. Сейчас я не думал об этом. Я направлялся в Германию, охваченный жаждой приключений, которая не оставляла места в моем сознании для рутинной деятельности закона.

Табби встретил меня в Нортхолте. ‘Рад видеть тебя, Нил", - сказал он, сияя всем своим лицом, его рука сжала мою руку. ‘Немного повезло, что Морган заболел. Не то чтобы я желал бедняге никакого вреда, но это просто случилось правильно для тебя. Этим вечером Харкорт отбывает в Вунсторф с одним из тюдоров. Сегодня днем ты летишь с ним на тест в нашем самолете.’

Я быстро взглянула на него. ‘Наш самолет?’

Он кивнул, ухмыляясь. ‘Это верно. Ты шкипер. Я инженер. Юноша по имени Гарри Вестроп - радист, а штурманом работает парень по имени Филд. Поднимайся в столовую и познакомься с ними. Они все здесь.’

Я мог бы пожелать, чтобы Табби не был членом экипажа. Мне сразу захотелось рассказать ему все это. Может быть, было бы лучше, если бы я это сделал. Но я вспомнил, что сказал Сэйтон, и, увидев честные, дружелюбные черты лица Табби, я понял, что Сэйтон был прав. Об этом не могло быть и речи. Долг, а не приключения, были его делом в жизни. Но это должно было немного усложнить задачу, когда я приказал экипажу катапультироваться.

Тогда я начал нервничать. Прошло много времени с тех пор, как я летал по-настоящему, много времени с тех пор, как я командовал экипажем воздушного судна. Мы зашли в бар, и Табби представил меня остальной команде. Уэстроп был высоким и довольно застенчивым, со светлыми вьющимися волосами. Он был чуть старше ребенка. Филд был намного старше, маленький, угрюмого вида мужчина с острыми глазами и более острым носом. “Что будете есть, шкипер?’ - Спросил Филд. Слово ‘шкипер’ вызвало воспоминания о почти забытых ночах бомбардировок. Я заказал скотч.

‘Филд" только что из Королевских ВВС, ’ сказал Табби. ‘Он летает на воздушном транспорте с первых дней работы в Вунсторфе’.

‘Почему вы собрали свои комиссионные?’ Я спросил его.

Он пожал плечами. ‘Мне стало скучно. Кроме того, гражданские полеты приносят больше денег.’ Он пристально посмотрел на меня своими маленькими неулыбчивыми глазками. ‘Я слышал, вы служили в 101-й эскадрилье. Ты помнишь...’ С этого начались воспоминания. И вдруг он сказал: ‘Ты получил гонг за свой побег, не так ли?’

Я кивнул.

Он посмотрел в потолок и поджал тонкие губы. Я мог видеть, как разум этого человека вспоминает прошлое. ‘Теперь я вспомнил. Самый длинный побег по туннелю за всю войну, а затем три недели в бегах, прежде чем... ’ Он поколебался, а затем щелкнул пальцами. ‘Конечно. Ты был тем парнем, который улетел на самолете Джерри, не так ли?’

‘Да", - сказал я. Я внезапно почувствовал стеснение внутри. В любой момент он мог спросить меня, чем я занимался с тех пор.

‘Ей-богу! Это волшебно!’ Голос Уэстропа был мальчишеским и нетерпеливым. ‘Что случилось? Как вы получили самолет?’

‘Я бы предпочел не говорить об этом", - неловко сказал я.

‘О, но, черт возьми. Я имею в виду...’

‘Говорю тебе, я не хочу об этом говорить’. Черт возьми! Предположим, его парашют не раскрылся? Я не хотел никакого поклонения героям. Я должен держаться в стороне от экипажа до окончания первого ночного полета.

‘ Я только подумал...

‘Заткнись!’ Мой голос звучал резко и яростно.

‘Вот твой напиток", - тихо сказал Табби, подталкивая стакан ко мне. Затем он повернулся к Уэстропу. ‘Лучше иди и проверь свое радарное оборудование, Гарри’.

‘Но я только что это проверил’.

‘Тогда проверь это еще раз", - сказал Табби тем же тихим голосом. Уэстроп колебался, переводя взгляд с Табби на меня. Затем он отвернулся с удрученным видом. ‘Он всего лишь ребенок", - сказал Табби и взял свой напиток. ‘Что ж, выпьем за воздушный лифт!’ За воздушный подъем!Я задавался вопросом, помнит ли он, как мы вчетвером пили тот тост в столовой в Мембери. Казалось, все это было давным-давно. Я повернулся к Филду. ‘Какими самолетами вы управляли на подъемнике?’ Я спросил его.

‘Йорки", - ответил он. ‘Из Вунсторфа в Гатоу с едой для чертова Джерри’. Он залпом выпил свой напиток. ‘Странно, не так ли? Чуть более трех лет назад я вел бомбардировщики на Берлин, нагруженные пятисотфунтовыми пушками. Так вот, последние четыре месяца я доставлял им муку — муку, за которую платили Британия и Америка. Ты думаешь, они сделали бы это для нас?’ Он горько усмехнулся. ‘Что ж, выпьем за руски, да сгноит их Господь! Но для них мы могли бы быть намного жестче.’

‘Тебе не нравятся немцы?’ - Спросила я, радуясь смене темы разговора.

Он одарил меня тонкогубой улыбкой. ‘Ты должен знать о них. Вы были в одном из их лагерей. У меня от них мурашки по коже. Они мрачные, лишенные чувства юмора ублюдки. Что касается демократии, они думают, что это самая большая шутка с тех пор, как Гитлер уничтожил Лидице. Вы когда-нибудь читали "Потерянный рай" Мильтона?Ну, это Германия. Не будем говорить об этом. Ты знаешь Вунсторфа?’

‘Я разбомбил его однажды в первые дни", - сказал я.

‘С тех пор все немного изменилось. Как и Гатоу. Мы их немного расширили. Я думаю, вы будете весьма впечатлены. И поездка в Гатоу не похожа ни на что, что вы когда-либо делали раньше. Вы просто заходите, как автобус, и продолжаете катиться после приземления, потому что вы чертовски хорошо знаете, что либо другой воздушный змей опускается, либо взлетает прямо у вас на хвосте. Но они проведут вам полный инструктаж в Вунсторфе. Это сведено к системе, так что это почти автоматически. Проблема в том, что это чертовски скучно — два рейса в день, восемь часов дежурства, независимо от погоды. Я пытался ради Б.О'Кей, но они не хотели никаких навигаторов. И вот я здесь, снова в самолете, черт возьми!’ Его взгляд метнулся к входу. ‘А, вот и губернатор’, - сказал он.

Харкорт был одним из тех людей, которые рождены для организации, а не для лидерства. Он был очень маленького роста, с маленькими аккуратными усиками и волосами песочного цвета. У него были жесткие, довольно аккуратные черты лица и отрывистая манера речи, которая заканчивала предложения резко, как счетная машина. Его подход был безличным — несколько коротких вопросов, перемежаемых короткими кивками, а затем тишина, в то время как проницательные серые глаза смотрели на меня не мигая. Обед был неловким мероприятием, которое проводил в основном Табби, от Харкорта исходила аура спокойной деловитости, но это не было дружелюбной деловитостью. Он был из тех людей, которые точно знают, чего хотят, и используют своих ближних так же, как плотник использует свои инструменты. С моей точки зрения, это значительно упростило задачу.

Тем не менее, испытательный полет показался мне чем-то вроде испытания. Это была машина, которая должна была проходить испытания. Он только что принял доставку. Но когда мы шли к самолету, я знал, что на самом деле это я подвергался испытанию. Он сидел в кресле второго пилота, и на протяжении всего взлета я ощущал его холодный взгляд, устремленный на мое лицо, а не на приборную панель.

Однако, оказавшись в воздухе, ко мне вернулась уверенность. Она управлялась очень легко, и тот факт, что она была так похожа на ту, на которой мы летали всего несколько дней назад, облегчал задачу. Очевидно, я удовлетворил его, потому что, когда мы шли через летное поле к офисам B.E.A., он сказал: ‘Проясни все детали, Ластик, и вылетай завтра в обеденный перерыв. Это обеспечит вам перелет днем. Увидимся в Вунсторфе.’

Мы покинули Нортхолт на следующий день под холодным, хрупким солнцем, которое сменилось облаками, когда мы пересекали Северное море. Филд был прав насчет Вунсторфа. Многое изменилось с тех пор, как я был проинформирован о том рейде почти восемь лет назад. Я вынырнул из облака примерно на высоте тысячи футов, и вот оно прямо передо мной, через лобовое стекло, огромное плоское поле с широкой взлетно-посадочной полосой, похожей на автобан, пересекающей его, и огромная асфальтированная площадка, усеянная йорками. Раскопки отмечали, что ведутся новые работы, а железнодорожная линия была протянута прямо к краю поля. За ним простиралась Вестфальская равнина, мрачная и пустынная, с линией поросших елями холмов, уходящих назад вдоль горизонта.

Я заходил на посадку под сильным ливнем. Взлетно-посадочная полоса представляла собой холодную, блестящую ленту серого цвета, наполовину скрытую пеленой проливного дождя. Я круто вошел, отвел рычаг назад и приземлился как шелковый. Я был рад этой посадке. Почему-то это показалось предзнаменованием.

Я вывернул руль и вырулил на дорожку по периметру, дождь барабанил по бетону и проносился по полю, так что куча самолетов превратилась не более чем в расплывчатую тень во мраке.

‘Дорогой старина Вунсторф!’ Голос Филда потрескивал по внутренней связи. ‘Что за помойка! Когда я уходил, шел дождь. Вероятно, с тех пор шел дождь.’

Навстречу нам выехал грузовик. Мы погрузили в него наши вещи, и он отвез нас к зданиям аэропорта. Они были тускло-оливково-зеленого цвета; унылые утилитарные бетонные блоки. Операционный зал находился на первом этаже. Я доложил командиру эскадрильи, ответственному за это. ‘Если вы потрудитесь подняться в столовую, они вас приведут в порядок’. Затем он увидел Филда. ‘Боже милостивый! Ты уже вернулся, Боб?’

‘Двухнедельный отпуск, это все, что я получил от демобилизации", - ответил Филд.

‘И, держу пари, повышение зарплаты’. Командир эскадрильи повернулся ко мне. ‘Он все уладит для тебя. Сообщите здесь утром, и мы дадим вам знать, каковы ваши временные рамки.’

Начальник станции вошел, когда он закончил говорить, крупная белокурая овчарка следовала за ним по пятам. ‘Есть какие-нибудь новости об этом Скаймастере?" - спросил он.

‘Пока нет, сэр", - ответил командир эскадрильи. ‘Celle только что снова включили. Они начинают беспокоиться. Опоздание на двадцать минут. Над русской зоной был адский шторм.’

‘ А как насчет других баз? - спросил я.

‘Любек, Фульсбюттель, Фассберг — все они представили негативные отчеты, сэр. Выглядит так, как будто он где-то совершил вынужденную посадку. Берлин поддерживает связь с русскими, но пока Центр безопасности ничего не сообщил.’

Следующая волна уходит в тысячу семьсот, не так ли? Если самолет к тому времени не будет обнаружен, проинструктируйте всех пилотов, чтобы они присматривали за ним, хорошо?’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, увидев нас. ‘Вернулся в штатское, а, Филд? Должен сказать, что от этого ты не выглядишь умнее.’ Он улыбнулся, а затем его глаза встретились с моими. ‘Вы, должно быть, Фрейзер’. Он протянул мне руку. ‘Рад, что вы с нами. Харкорт сейчас наверху, в столовой. Он ожидает вас. ’ Он повернулся к командиру эскадрильи. ‘Позвоните в столовую и скажите командиру крыла Харкорту, что прибыл его второй "Тюдор".’

‘Очень хорошо, сэр’.

‘Мы как-нибудь выпьем, Фрейзер’. Начальник станции кивнул и поспешил выйти со своей собакой.

‘Я достану вам машину", - сказал командир эскадрильи. Он вышел, и его крик "Фюрер!" эхом отозвался в каменном коридоре.

Столовая представляла собой огромное здание; блок на блоке из серого бетона, достаточно большое, чтобы вместить подразделение. Когда я назвал свое имя немцу за стойкой, он провел пальцем по длинному списку. ‘Блок С, сэр, комнаты 231 и 235. Просто поместите туда свой багаж, пожалуйста. Я организую это. И пройдите сюда, джентльмены. Командир крыла Харкорт желает поговорить с вами. ’ Итак, Харкорт сохранил свое звание в ВВС здесь! Мы последовали за клерком в зал ожидания. Там была унылая атмосфера зала ожидания. Харкорт сразу подошел. ‘Хорошо добрались?" - спросил он.

‘Довольно справедливо", - сказал я.

‘Какая сейчас видимость?’

‘Потолок - около тысячи", - сказал я ему. ‘Мы столкнулись с ним над голландским побережьем’.

Он кивнул. ‘Что ж, теперь у нас здесь шесть самолетов’. В том, как он это сказал, была нотка гордости, и это отразилось в мгновенном блеске в его светлых глазах. У него были все основания гордиться. Была только одна другая компания, выполняющая такого рода работу. Как ему удалось это профинансировать, я не знаю. Он начал заниматься авиаперевозками всего три месяца назад. Тогда у него был один самолет. Теперь у него их было шесть. Это было своего рода достижение, и я помню, как подумал: Этот человек делает то, что Сэйтон так отчаянно хочет сделать. Я попытался сравнить их личности. Но между двумя мужчинами не было никакого сходства. Харкорт был тихим, деловитым, замкнутым в себе. Сэйтон был безжалостным, добродушным — экстравертом и игроком.

‘Фрейзер!’

Голос Харкорта вырвал меня из задумчивости. - Да? - спросил я.

‘Я спросил вас, согласны ли вы стартовать на волне, запланированной на 10.00 часов завтрашнего дня?’

Я кивнул.

‘Хорошо. На данный момент у нас всего две бригады скорой помощи, так что вам придется изрядно потрудиться. Но я думаю, ты сможешь выдержать это день или два.’ В уголках его глаз появились морщинки. ‘“Тарифы на сверхурочную работу предусмотрены в ваших контрактах’. Он взглянул на свои часы. ‘Пора мне переезжать. "Волна" должна уйти в тысячу семьсот. Филд знает, что к чему.’

Затем он оставил нас, и мы отправились на поиски наших комнат.

Это было странное место, Бардак Вунсторфа. На самом деле беспорядком это не назовешь — каюты летного состава были бы более подходящим описанием. Это напомнило мне огромную тюрьму. В длинных бетонных коридорах эхом отдавался непристойный смех и плеск воды из общих туалетов. Комнаты были похожи на камеры, маленькие спальни с двумя или тремя кроватями. Одна комната, в которую мы зашли по ошибке, была погружена в темноту с опущенными затемняющими жалюзи. Пассажиры спали и проклинали нас, когда мы включили свет. Через открытые двери других комнат мы видели, как мужчины играли в карты, читали, разговаривали, ложились спать, вставали. Вся жизнь Вунсторфа прошла здесь, в этих освещенных электричеством, гулких коридорах. В туалетных комнатах мужчины в униформе мылись рядом с мужчинами в пижамах, спокойно брились, как будто было раннее утро. Эти заготовки больше, чем что-либо другое, напомнили мне о том, что переброска по воздуху была военной операцией, круглосуточным обслуживанием, уходящим в бесконечность.

Мы нашли наши комнаты. В каждой было по две кровати. Мы с Картером заняли одну комнату; Уэстроп и Филд - другую. Филд забрел внутрь и дал нам попить из фляжки. ‘Будет довольно сложно управлять шестью самолетами всего с двумя вспомогательными экипажами", - сказал он. ‘Это означает, черт возьми’ почти двенадцатичасовое дежурство в день’.

‘Меня устраивает", - ответил я.

Картер оторвался от чемодана, который он распаковывал. ‘Рад вернуться в летный бизнес, а?’ Он улыбнулся.

Я кивнул.

‘Это не продлится долго", - сказал Филд.

‘Чего не будет?’ Я спросил.

‘Ваш энтузиазм. Это не то, что было в военное время.’ Он нырнул через коридор в свою комнату и вернулся с папкой. ‘Взгляните на это’. Он протянул мне листок. Он был разделен на квадраты — в каждом квадрате месяц, и каждый месяц был черным с маленькими галочками. ‘Каждая из этих отметок обозначает поездку в Берлин и обратно, что составляет около двух часов полета. Это продолжается снова и снова, одна и та же рутина. Мокрый или мелкий, в густом тумане или при штормовом ветре, они поднимают вас вверх регулярно, как часы. Никакого расслабления вообще. В конце концов, это тебя расстраивает.’ Он пожал плечами и сунул папку под мышку. ‘О, ну, я полагаю, надо зарабатывать на жизнь. Но это чертовски тяжелая работа, поверьте мне.’

После чая я спустился на аэродром. Я хотел побыть один. Дождь прекратился, но ветер все еще хлестал по соснам. Погрузочная площадка была почти пуста, огромный, пустынный участок асфальта, мокрый и черный в сером свете. Остались только самолеты, проходящие ремонт и обслуживание, их крылья беззвучно трепетали под воздействием непогоды. Это было так, как будто все остальное было унесено призраком. Взлетно-посадочные полосы были пустынны. Место выглядело почти таким же пустым, как Membury.

Я повернул обратно через сосны и повернул налево, к железнодорожным подъездным путям, которые были построены на самом краю посадочного поля. Длинная вереница вагонов с топливом перегружалась внутрь, топливо, которое мы должны были доставить в Берлин. Место было мрачным и безлюдным. Местность за ним уходила вдаль, бесконечная панорама сельского хозяйства, без изгородей или деревьев. Что-то в характере людей, казалось, было присуще этому пейзажу — неотвратимое, безжалостное и неожиданное. Я повернулся и через железнодорожные пути мельком увидел крылья четырехмоторного грузового судна - символ британской оккупации Германии. Это внезапно показалось незначительным на фоне необъятности этой холмистой равнины.

Мы были проинформированы офицером, отвечающим за операции, в девять часов следующего утра. К десяти мы были на взлетно-посадочной полосе, стоя в длинной очереди самолетов, ожидая своей очереди с выключенными двигателями, чтобы сэкономить бензин. Харкорт был очень настойчив в этом. ‘Для королевских ВВС это нормально", - сказал он. ‘Налогоплательщик оплачивает свой счет за бензин. У нас чартер по такой-то цене за рейс. По возможности летайте на двух двигателях. Выключайте двигатели при ожидании взлета."Это заставило меня осознать, как много удалось получить Saeton за счет дополнительной тяги этих двух двигателей и их меньшего расхода топлива.

Мысль о Сэйтоне напомнила мне о том, что я обещал сделать. Я хотел бы, чтобы это был этот первый полет. Я хотел покончить с этим. Но это должен был быть ночной полет. Я взглянул на Табби. Он сидел в кресле второго пилота, из-за наушников летного шлема его лицо казалось шире, а глаза были прикованы к приборной панели. Если бы только у меня мог быть другой инженер. Убедить его было нелегко.

Последний самолет впереди нас занял позицию, двигатели заработали. Когда самолет с ревом взлетал по взлетно-посадочной полосе, голос диспетчера затрещал в моих наушниках. Ладно, Два-пять-два. Ты дорог, чтобы сейчас встать в очередь. Взлетайте прямо сейчас.’Возможно, было бы лучше сначала полетать при дневном свете, подумал я, выруливая к концу взлетно-посадочной полосы и разворачивая машину в нужное положение.

Мы вылетели точно в срок, в 10.18. Почти три четверти часа мы летели на северо-восток, направляясь к входу в северный коридор подхода к Берлину. ”Сигнальный сигнал коридора сейчас появится", - сказал мне Филд по внутренней связи. ‘Развернитесь на 100 градусов. Время 11.01. У нас осталось минус тридцать секунд.’Это означало, что мы на тридцать секунд отставали от графика. Все это было рассчитано на доли секунды. Запас хода при посадке составлял всего девяносто секунд с каждой стороны от времени приземления. Если вы не попали внутрь границы, вам просто нужно было промахнуться и вернуться на базу. Расписание было установлено с учетом таймингов радиолокационных маяков в начале и конце воздушного коридора, который проходил через российскую зону. Фиксированные высоты гарантировали отсутствие несчастных случаев в воздухе. Мы летели на Ангелах трех-пяти лет высотой 3500 футов. В двадцати милях от маяка Фронау Вестроп доложил в Gatow Airway.

Когда мы приближались к Берлину, у меня появилось чувство волнения. Я не был над Берлином с 1945 года. Тогда я участвовал в ночных рейдах. Я задавался вопросом, как это будет выглядеть при дневном свете. Табби, казалось, тоже это почувствовал. Он продолжал смотреть вниз через боковое окно и беспокойно двигаться в привет? присаживайтесь. Я откинул шлем назад и крикнул ему. ‘Видели ли вы Берлин с воздуха после войны?’

Он рассеянно кивнул. ‘Я работал на транспорте’.

‘Тогда чему ты так радуешься?’ Я спросил.

Он колебался. Затем он улыбнулся — это была энергичная, мальчишеская улыбка. ‘Диана в Гатоу. Она работает в

Там есть клуб Малкольма. Она не знает, что я в самолете.’ Он ухмыльнулся. ‘Я собираюсь сделать ей сюрприз’.

В моих наушниках прозвучал голос Уэстропа, сообщавшего в Gatow Airway, что мы пролетели над маяком Фронау. Мы переключились на связь с диспетчерской службой Гатоу. Ладно, Два-пять-два. Повторите репортаж в Ланкастер-хаусе.’Итак, Диана была в Гатоу. Внезапно это место показалось дружелюбным, почти обычным. Было бы здорово снова увидеть Диану. А потом я смотрел из своего бокового окна на изрытую бомбами сельскую местность, которая превратилась в мили разрушенных зданий без крыш. В городе были большие плоские промежутки, но в основном улицы все еще были видны, окаймленные пустыми остовами зданий. С воздуха казалось, что почти ни у одного дома нет крыши. Мы пролетали над районом, через который прошли русские с боями. Казалось, с этим ничего не было сделано. Это могло произойти вчера, а не четыре года назад.

Над центром города Филд задал мне новый курс, и Уэстроп доложил в Гатоу Тауэр, которая ответила: ‘Хорошо, Два-пять-два. Докладывайте на расстоянии двух миль. Ты номер три в схеме.’Здесь повреждений было меньше. Я мельком увидел Олимпийский стадион, а затем сосны района Грюневальд поднимались мне навстречу, когда я круто спускался. Открылось озеро Гавел, плоская полоса воды, через которую пытались сбежать последние выжившие из бункера фюрера, и Вестроп снова доложил. "Разрешаю посадку, Два-пять-два", раздался голос диспетчера Гатоу. ‘Продолжайте движение после приземления. Позади тебя находится Йорк.’

Я опустил шасси и посадочные щитки. Мы пролетели над деревьями, а затем оказались над расчищенной полосой леса, усеянной столбами ночных посадочных маяков, открылся весь периметр аэропорта Гатоу, и навстречу нам поднялась проколотая стальная взлетно-посадочная полоса. Я выровнялся на краю поля. Колеса стукнулись один раз, затем мы оказались на земле, машину трясло на участках взлетно-посадочной полосы. Я продолжал катиться к концу взлетно-посадочной полосы, затормозил и повернул налево к разгрузочной платформе.

Гатоу разочаровал после Вунсторфа. Он казался намного меньше и гораздо менее активным. На перроне было всего пять самолетов. И все же это поле обслуживало больше трафика, чем Темпельхоф в американском секторе или Тегель во французском. Когда я выруливал на перрон, я увидел, как "Йорк" позади меня приземлился, и два армейских грузовика с немецкой рабочей бригадой, все еще в полевой серой форме, выехали ему навстречу. Я пошел дальше, мимо ряда хижин фирмы "Ниссен", окаймлявших перрон, к ангарам. Два танкера Tudor уже стояли на площади Пикадилли, круговой остановке для разгрузки топлива. Я занял позицию у свободной трубы. К тому времени, когда мы выключили двигатель и встали со своих мест, дверь фюзеляжа была открыта, и британский солдат подсоединял трубопровод к нашим топливным бакам.

‘Где находится клуб "Малкольм"?" - Спросил Табби Филда. Его голос слегка дрожал.

‘Это одна из тех хижин Ниссена вон там", - ответил Филд, указывая на разгрузочную площадку. Он повернулся ко мне. ‘Знаете, как это называется в армии?’ Он махнул руками в сторону круглого положения. ‘Помните, они назвали трубопровод через канал "ПЛУТОН"? Ну, этот называется ШЛЕЙФ — Трубопровод-под-матерью-землей. Неплохо, да? По нему топливо доставляется в Гавел, откуда его доставляют в Берлин на барже. Экономит топливо на транспорте.’

Теперь мы пересекали край перрона, идя вдоль линии хижин Ниссена. Первые два были полны немцев. "Организация труда Джерри", - объяснил Филд.

- А как насчет башни? - спросил я. Я спросил. Над третьей хижиной Ниссена были высокие строительные леса со смотровой площадкой. Это было похоже на хижину рабочего на сваях.

‘Это диспетчерская вышка для платформы разгрузки. Всем этим управляет армия — это то, что они называют ФАНО. Передовая организация аэродромного снабжения. А вот и клуб Малкольма.’ Синее табло с кругляшом королевских ВВС повернулось к нам. ‘Лучше поторопись, если хочешь кофе’.

Табби колебался. ‘ Возможно, она не на дежурстве, ’ пробормотал он.

‘Скоро увидим", - сказал я и взял его за руку.

Внутри хижины воздух был теплым и пах свежеприготовленными пирожными. Огонь пылал красным в печке армейского типа. Место было полно дыма и звуков голосов. Там было около четырех экипажей, сбившихся в кучку у стойки. Я сразу увидел Диану. Она была в середине группы, ее рука лежала на плече американского офицера контроля, она счастливо смеялась, ее лицо было обращено к нему.

Я почувствовал, как Табби проверяет, и внезапно вспомнил ту ночь в Мембери, когда мы с ним стояли у окна нашей столовой. Затем Диана обернулась и увидела нас. Ее глаза загорелись, и она бросилась к Табби, схватив его в объятия. Затем она повернулась ко мне и тоже поцеловала меня. ‘Гарри! Гарри!’ Она взволнованно звала через всю комнату. - А вот и Табби, только что прилетевший. ’ Она повернулась обратно к мужу. ‘Дорогая— помнишь, я говорила тебе, что мой брат Гарри был в Берлине. Ну, вот и он.’

Я увидел, как жесткость покинула лицо Табби. Внезапно он счастливо улыбнулся, тряся руку большого американца вверх и вниз, говоря: ‘Боже мой! Гарри. Я должен был узнать тебя по твоей фотографии. Вместо этого я подумала, что ты какой-то парень Дианы.’ Он даже не потрудился скрыть свое облегчение, а Диана, казалось, так и не заметила, что что-то было не так. Она была захвачена врасплох слишком сильно. ‘Почему ты не сказал мне, что прилетаешь?" - воскликнула она. ‘Ты дьявол, ты. Давай. Давай нальем тебе кофе. Они дают вам здесь всего несколько минут.’

Я стоял и смотрел, как она подталкивает его к стойке с булочками, задаваясь вопросом, рассказал ли он ей, что произошло в Membury, интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что я собираюсь бросить его в Русской зоне.

‘Вы, должно быть, Фрейзер’. Ее брат был рядом со мной. ‘Я много слышал о вас от инспектора полиции. Кстати, меня зовут Гарри Кулиер’. У него были глаза Дианы, но это было все, что у них было общего. У него не было ее беспокойства. Он был из тех людей, которым доверяешь с первого взгляда; крупный, с медленным голосом, дружелюбный. ‘Да, я много слышал о тебе и сумасшедшем дьяволе по имени Сэйтон. Это действительно его имя?’ Он издал жирный смешок. ‘Кажется подходящим, судя по тому, что мне сказал Ди’.

Мне было интересно, как много она ему рассказала. ‘Вы связаны с воздушным транспортом?’ Я спросил его.

Он покачал головой. ‘Нет, я прикреплен к контрольному офису Военного правительства США. До войны я работал в подразделении Opel, поэтому они решили, что мне придется носить какую-то форму и следить за производством автомобилей в Зоне. Прямо сейчас, я думаю, ты не отказался бы от чашечки кофе, а?’

Кофе был густым и сладким. К нему прилагался сэндвич с мясом в горшочках и ярко окрашенный торт с синтетическим кремом. - Сигареты? - спросил я. - Сказал я, протягивая ему пачку.

‘Что ж, спасибо. Это одна из проблем здесь, в Берлине. Сигареты чертовски трудно достать. И это хуже для твоих парней. Их количество сократилось примерно до пятнадцати в день. Ну, что вы думаете о Гатоу?’ Он рассмеялся, когда я сказал ему, что разочарован. ‘Вы ожидали найти его усеянным самолетами, а? Что ж, это организация. Темпельхоф - это то же самое. У них так устроено, что эти немецкие рабочие бригады разворачивают самолеты примерно за пятнадцать минут.’

“Что привело тебя в Гатоу?’ Я спросил его. ‘Просто навестил Диану?’

‘Вроде того. Но у меня есть хорошее оправдание, ’ добавил он с усмешкой. ‘Мне пришлось взять интервью у немецкой девушки, которая только что получила здесь работу контролера в вашей немецкой организации труда. Какие-то проблемы с ее документами, и она срочно нужна нам во Франкфурте. Вот почему я приехал в Берлин.’

‘Значит, вы не здесь расквартированы?’ Я спросил.

‘Нет. Обычно я в Зоне. Там, внизу, хорошо и тихо — для сравнения. Я только что разговаривал вон с тем вашим СИБ-майором. Истории, которые может рассказать человек!’

‘Что он делает в Гатоу?’ Я спросил.

‘О, у нас были некоторые проблемы с русскими. Это ваше первое путешествие, не так ли? Ну, видишь те деревья на другой стороне аэродрома?’ Он кивнул в иллюминатор. ‘Вон там граница’.

Российский сектор?’

‘Нет. Русская зона. Прошлой ночью гвардейцы Красной Армии открыли огонь по немецкой машине сразу после того, как ей разрешили проехать через пограничный барьер в британский сектор. Затем их войска пересекли границу и загнали машину обратно в свою зону под носом у полка королевских ВВС. Твои парни очень обижены на это.’

‘Вы имеете в виду, что машина была расстреляна на британской территории?’ Я спросил.

Он рассмеялся. Кажется, что такого рода вещи происходят каждый день в этом сумасшедшем городе. Если им кто-то нужен, они просто едут в Западные сектора и похищают их.’ В уголках его глаз появились морщинки. ‘Насколько я слышал, наши парни делают то же самое в Восточном секторе’.

Санитар Королевских ВВС окликнул меня от двери. ‘Два-пять-два готовы, сэр’.

‘Что ж, я полагаю, это твой выбор. Рад был познакомиться с тобой, Фрейзер.’

‘Нил!’ Диана схватила меня за руку. ‘Табби только что рассказала мне — о катастрофе.’ Она быстро взглянула на Табби, которая прощалась со своим братом. ‘ Что сейчас делает Билл? ’ спросила она быстрым шепотом. Я не знал, что сказать, поэтому держал рот на замке. ‘О, не говори глупостей. Я преодолел это. Но я знаю, как это, должно быть, поразило его. Где он сейчас?’

‘Он все еще в Мембери", - сказал я. И затем добавил: ‘Он склеивает самолет с помощью сургуча’.

‘Ты же не хочешь сказать, что он все еще продолжает это?’

‘Послушай, мне пора идти", — сказал я. ‘Прощай, Диана’.

Она смотрела на меня, озадаченно нахмурившись. ‘ До свидания, ’ автоматически сказала она.

Снаружи все еще шел дождь. Мы забрались в самолет и вырулили на взлетно-посадочную полосу. ‘Теперь можно выстраиваться, Два-пять-два. Два-шесть-Ноль-бетонных — ангелов три-пять.’Мы вылетели по единственному выходному коридору и вернулись в Вунсторф как раз к обеду. В столовой меня ждало письмо. Адрес был напечатан, а на конверте стоял почтовый штемпель ‘Бейдон’. Дорогой Нил. Просто, чтобы вы знали, я почти завершил расставание. Теперь у меня есть траектория вспышки. Все, что тебе нужно сделать, это нажать один раз, и я зажгу тебе м. Удачи. Билл Сэйтон. Когда я складывал письмо, в комнату вошел Табби. Сообщение от Харкорта. Мы не на волне 1530. Он переключил нас на 2200. Говорит, что другим мальчикам нужно выспаться.’

Так оно и было. У меня внезапно возникло дурнотворное чувство.

Он с тревогой посмотрел на меня. ‘Ты хорошо себя чувствуешь, Нил?’

‘Да. Почему?’

‘Ты выглядишь довольно бледной. Ты не нервничаешь, не так ли? Черт возьми, у тебя нет причин для беспокойства. У тебя было достаточно опыта ночных полетов во время войны. ’ Его взгляд упал на письмо в моей руке, но он ничего не сказал, и я разорвал его на мелкие кусочки и засунул их в карман.

‘Тогда лучше ложись, если мы собираемся лететь всю ночь", - сказал я.

Но я знал, что не должен спать. Черт возьми! Почему я должен был согласиться на эту дурацкую схему? Теперь мне было страшно. Не испугался опасности. Я не думаю, что дело было в этом. Но то, что казалось прямым и незатейливым за выпивкой в пабе в Рамсбери, теперь, когда я действительно был частью airlift, казалось намного сложнее. Казалось совершенно безумным пытаться улететь самолетом из этого организованного автобусного сервиса доставки припасов. И мне пришлось убедить экипаж, в который входил Табби Картер, что они должны были выпрыгнуть над русской зоной. Угроза Зоны уже охватила меня. Я лежал и потел на своей кровати, слушая, как набирает обороты волна 1530, зная, что моя волна была следующей, и боясь, что я могу ее испортить.

За чаем я ничего не мог есть, но выпил несколько чашек, курил сигарету за сигаретой, все время сознавая, что Табби наблюдает за мной с озадаченным, обеспокоенным выражением лица. После этого я спустился на поле в сгущающихся сумерках и наблюдал, как самолеты собираются в кучу, непрерывный поток самолетов, мерцающих, как гигантские мотыльки, вдоль линии посадочных огней. Я видел, как мой собственный самолет, Два-пять-два, заходил на посадку, наблюдал, как он занял позицию на погрузочной площадке и экипаж высыпал наружу, и я держался, ожидая, когда ремонтная бригада закончит его обслуживание. Наконец он опустел, черная фигура на фоне мокрого асфальта, который блестел отражением огней. Я поднялся на борт.

Мы с Сэйтоном очень подробно обсуждали проблему имитации отказа двигателя. Самым простым методом было бы просто отрезать сок. Но топливные краны находились по правому борту, ими управляли с места бортинженера. Мы, наконец, согласились, что единственным убедительным методом было вмешательство в зажигание. Я прошел в кабину пилотов и принялся за проводку за приборной панелью. У меня были с собой инструменты и шесть отрезков изолированного провода, заканчивающихся маленькими металлическими зажимами. Что я сделал, так это прикрепил два провода к задней части трех выключателей зажигания. Эти провода я провел вдоль задней части приборной панели и вывел в крайнем левом углу со своей стороны. Все, что мне нужно было сделать, когда я хотел сымитировать отказ двигателя, это соединить каждую пару проводов вместе и таким образом замкнуть зажигание. Это замкнуло бы цепь зажигания и прекратило бы искрение свечей.

Мне потребовалась большая часть часа, чтобы починить провода. Я как раз заканчивал, когда подъехал грузовик. Раздался лязг металла и протяжный звук трубы, когда они подсоединяли бензовоз к бакам в левом крыле. Двигатель грузовика загудел, когда началась заправка.

Я ждал, уже осознавая мимолетное чувство вины. Вокруг самолета послышались шаги. Вместо того, чтобы быть застигнутым нервно скорчившимся в кабине моей собственной машины, я спустился на корму по фюзеляжу, обошел три больших эллиптических бака и спрыгнул на асфальт. Я начал отходить от самолета, но луч фонарика высветил меня, и голос спросил: ‘Кто это?’

‘ Командир эскадрильи Фрейзер, ’ ответил я, автоматически возвращаясь к своему служебному званию. ‘Я просто проверял кое-что’.

‘Очень хорошо, сэр. Спокойной ночи.’

‘ Спокойной ночи, ’ ответил я и поспешно направился к зданию терминала и по дороге в столовую. Я поднялся в свою комнату и лег на кровать, пытаясь читать. Но я не мог сосредоточиться. У меня дрожали руки. Время тянулось незаметно, пока я лежал и курил одну сигарету за другой. Вскоре после половины восьмого дверь открылась, и Уэстроп просунул голову в комнату. ‘Вы спуститесь к ужину, сэр?" - спросил я.

‘Можно и так", - сказал я.

Пока мы спускались по гулким коридорам и по покрытым шлаком дорожкам в столовую, Уэстроп непрерывно болтал. Я не слушал, пока кое-что из того, что он сказал, не привлекло мое внимание. ‘Что там насчет крушения?’ Я спросил.

‘Помните, когда мы прибыли сюда вчера — командир станции говорил о пропавшем "Скаймастере"?" он сказал. ‘Ну, они совершили вынужденную посадку на российской территории. Я узнал это от лейтенанта авиации, который только что сменился с дежурства в оперативном центре. Один из наших экипажей видел обломки сегодня днем. Русские, по-видимому, отрицают, что им что-либо известно об этом. Как вы думаете, что происходит с экипажами, которые приземляются в российской зоне?’

‘Я не знаю", - коротко ответил я.

Лейтенант сказал, что их, вероятно, задержали для допроса. Казалось, он не беспокоился о них. Но они могут быть ранены. Как вы думаете, русские окажут им медицинскую помощь, сэр? Я имею в виду, — он поколебался, — ну, я бы не хотел, чтобы меня оперировал русский хирург, а вы?

‘Нет’.

‘Как вы думаете, чего они надеются добиться подобным образом? Кажется, все убеждены, что они еще не готовы идти на войну. Они перестали беспокоить наши самолеты. Это, кажется, доказывает это. Они испугались, когда разбился тот Йорк. Сегодня днем я разговаривал со старшим лейтенантом. Он сказал, что проблема была в их линиях связи. Их дороги плохие, а их железные дороги из России в Восточную Германию всего лишь одноколейные. Но я думаю, что дело не только в этом, не так ли, сэр? Я имею в виду, они не могут быть так же хороши, как мы технически. Они никогда бы не смогли организовать такую сложную вещь, как, например, воздушный транспорт. И потом, их самолеты — они все еще эксплуатируют машины, основанные на B 29, которыми они обзавелись во время войны.’ Он все говорил и говорил о русских, пока, наконец, я больше не мог этого выносить. ‘О, ради бога", - сказал я. ‘Я сыт по горло русскими’.

‘ Извините, сэр, но... ’ Он неуверенно замолчал. ‘Это просто — ну, это мой первый оперативный ночной полет’.

Только тогда я понял, что он говорил, потому что нервничал. Я подумал: Мой Бог! Бедный ребенок до смерти напуган русскими, и через несколько часов я собираюсь приказать ему прыгать.Это заставило меня почувствовать тошноту внутри. Почему моя команда не состояла полностью из Филдса? Мне было плевать на Поле. Я бы приказал ему перепрыгнуть через Берлин времен войны, и ему было бы наплевать. Но Табби и этот ребенок....

Я заставил себя поесть и слушал болтовню Уэстроп на протяжении всего ужина. У него был живой, пытливый ум. Он уже знал, что нам пришлось преодолеть семьдесят миль российской зоны, пролетая по коридору подхода к Берлину. Он также знал все о русских методах допроса — круглосуточном допросе при свете, одиночном заключении, нагнетании страха в сознании жертвы. ‘Они ничем не лучше нацистов, не так ли?" - сказал он. ‘Только, похоже, они не заходят так далеко, как физические пытки — не в отношении обслуживающего персонала. Он сделал паузу, а затем сказал: "Хотел бы я, чтобы мы носили форму. Я уверен, что, случись что-нибудь подобное, нам было бы лучше, если бы мы были в форме Королевских ВВС.’

‘С тобой все будет в порядке", - ответил я, не подумав.

‘О, я знаю, что нам не придется совершать вынужденную посадку", - быстро сказал он, неправильно поняв, что было у меня на уме. ‘Наше обслуживание намного лучше, чем у янки’ и...

‘ Я бы не был в этом слишком уверен, ’ вмешался я. ‘Возьми сигарету и, ради Бога, прекрати говорить о вынужденных посадках’.

‘Прошу прощения, сэр. Это было всего лишь... ’ Он взял сигарету. ‘Вы, должно быть, считаете меня ужасным фанком. Но это странно — мне всегда нравится точно знать, с чем я сталкиваюсь. Так или иначе, это облегчает задачу.’

Черт бы побрал этого ребенка! Я сам всегда чувствовал себя точно так же. ‘Увидимся у самолета в 21.46", - сказал я и быстро поднялся на ноги. Выходя из столовой, я взглянул на часы. Остался еще час! Я покинул столовую и спустился на аэродром. Ночь была холодной и морозной, небо усыпано звездами. Перрон был полон сбившихся в кучу силуэтов самолетов, выглядевших неуклюжими и некрасивыми на земле. Грузовики приезжали и уезжали, пока команды FASO работали над их загрузкой для следующей волны. Я облокотился на пограничный забор и наблюдал за ними. Я мог видеть свой собственный самолет. Это был самый левый из династии Тюдоров. Бригады по загрузке топлива и техническому обслуживанию завершили свою работу. Самолеты стояли опустевшие и безмолвные. Медленно тянулись минуты, пока я стоял, продрогший до мозга костей, пытаясь собраться с силами для того, что мне предстояло сделать.

Странно то, что я никогда не думал об отказе выполнять свою часть плана. Я мог бы сослаться на технические трудности и отложить это до тех пор, пока постепенно Сэйтон не пал духом. С тех пор я много раз спрашивал себя, почему я этого не сделал, и до сих пор на самом деле не знаю ответа. Мне нравится думать, что угроза Сэйтона раскрыть мою личность полиции не имела к этому никакого отношения. Конечно, смелость этого поступка понравилась мне. Также я верил в Сэйтона и его двигатели, а воздушный транспорт только увеличил их значимость в моих глазах. Более того, это касалось моего собственного будущего. Я полагаю, правда в том, что мое отношение было комбинацией всех этих вещей. В любом случае, когда я стоял на краю аэродрома Вунсторф в ожидании часа ноль, мне никогда не приходило в голову не сделать этого.

Наконец мои часы показали мне, что было девять пятнадцать. Я медленно вернулся в столовую. Табби вошел, когда я надевал свой летный комплект. ‘Ну, слава Богу, погода прояснилась", - весело сказал он. ‘Я бы не хотел, чтобы GCA отговаривал нас в первый раз, когда мы вошли ночью’. GCA - это заход на посадку с наземного контроля, способ посадки вслепую, при котором самолет приземляется по указаниям офицера, управляющего радиолокационным оборудованием на краю взлетно-посадочной полосы.

В девять пятьдесят мы поднимались в самолет. Время нашего взлета было 22.36, и когда я поднял тяжелый самолет в звездную ночь, мои руки и живот были холодны как лед. Табби проверял регулировку двигателей, его рука была на рычагах газа. Я нащупал одну из трех моих пар проводов и соединил их концы вместе. Проверен двигатель внутреннего порта. Все сработало как надо. Я быстро взглянул на Табби. Он убрал руку с дросселей и слушал, склонив голову набок. Затем он повернулся ко мне. ‘Вы слышали, как заглох двигатель?’ он кричал.

Я кивнул. ‘Похоже на грязь в топливе", - отозвался я.

Он на мгновение задержался в том же положении, прислушиваясь. Затем его рука вернулась к дросселям. Я взглянул на индикатор воздушной скорости, а затем на свои часы. Три четверти часа до маяка Ресторф у входа в воздушный коридор.

Время тянулось. Единственным звуком был ровный гул двигателей. Дважды я наполовину вырубал один и тот же мотор. Во второй раз я сделал это, когда Табби ушел на корму поговорить с Филдом. Я соединял провода вместе, пока мотор не отключился полностью. Табби внезапно возник у моего локтя, когда я позволил ему снова набрать высоту. ‘Мне не нравится звук этого двигателя’, - крикнул он.

‘Я тоже", - сказал я.

Он стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь. ‘Звучало как зажигание. Я проверю это в Гатоу.’

Я взглянул на свои часы. Было одиннадцать шестнадцать. С минуты на минуту. Затем голос Филда затрещал у меня в ушах. ‘Сейчас мы над маяком коридора. Прямо на 100 градусов. У нас осталось минус десять секунд.’ Я чувствовал ледяной холод, но спокойствие, когда делал вираж. Мой желудок больше не трепыхался. Я немного наклонился вперед, нащупывая металлические зажимы. Один за другим я скрепил их вместе в пары. И один за другим двигатели заглохли, все, кроме внутреннего мотора правого борта. В самолете внезапно стало очень тихо. Я совершенно отчетливо услышал, как Табби пробормотал проклятие. ‘Проверьте зажигание!’ Я крикнул ему. ‘Проверьте топливо!’ Я постарался, чтобы мой голос звучал испуганно. Индикатор воздушной скорости снижался, светящаяся стрелка перескакивала через 150, возвращаясь к отметке 100. Стрелка высотомера тоже опускалась, когда нос самолета наклонился к земле. ‘Мы снижаемся со скоростью около 800 в минуту", - крикнул я.

‘ Зажигание в порядке, ’ доложил он, держа руку на переключателях. ‘Топливо в порядке’. Его глаза лихорадочно сканировали приборную панель. ‘Я думаю, это электрическая неисправность — возгорание. Ублюдки, должно быть, проглядели какую-то незакрепленную проводку.’

‘Мы можем что-нибудь сделать?’ Я спросил. ‘У нас уже осталось три тысячи’.

‘Сомневаюсь в этом. Не так много времени.’

‘Если ты думаешь, что мы можем что-то сделать, так и скажи. В противном случае я собираюсь приказать экипажу катапультироваться.’ Я держал свой переговорный мундштук поближе к губам, чтобы Филд и Уэстроп могли слышать, о чем мы говорим.

Толстяк выпрямился. ‘Ладно. Нам лучше свалить отсюда.’ В свете приборной панели его лицо выглядело жестким и напряженным.

‘Надевайте парашюты", - приказал я по внутренней связи. ‘Поле. Вы идете на корму и открываете дверь фюзеляжа. Возможно, нам придется избавиться от нее.’ Краем глаза я видел, как они двое боролись со своими парашютами. Филд что-то крикнул Уэстропу, и мгновение спустя сумки с двумя другими парашютами были брошены на пол кабины. ‘Возвращайтесь к двери фюзеляжа", - сказал я Вестропу. ‘Я пошлю Картера на корму, когда захочу, чтобы ты прыгнул’. Я взглянул на циферблат высотомера. ‘Высота два-шесть", - крикнул я Табби.

Он выпрямился. ‘Я ничего не могу сделать", - сказал он. ‘Это где-то в проводке’.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Идите на корму и скажите остальным, чтобы прыгали. Крикни мне, когда будешь прыгать.’

Он стоял там, колеблясь мгновение. ‘Хорошо’. Его рука сжала мою руку. ‘Увидимся в русской зоне’. Но он все еще не двигался, и его рука продолжала сжимать мою руку. ‘Хочешь, я возьму ее, пока ты прыгаешь?’ он спросил.

Я внезапно понял, что он вспоминает, когда я прыгал в последний раз, через Мембери. Он подумал, что у меня, возможно, сдали нервы. Я быстро сглотнул. Почему он должен был вести себя так чертовски порядочно по этому поводу? ‘Конечно, нет", - резко сказал я. ‘Идите на корму и позаботьтесь о себе и других’.

Его глаза оставались прикованными к моим — карие, умные глаза, которые, казалось, читали мои мысли. ‘Желаю удачи!’ Он развернулся и быстро спикировал к фюзеляжу. Высунувшись из своего кресла, я оглянулся и увидел, как он карабкается по топливным бакам. Я мог видеть остальных только в открытой двери фюзеляжа. Табби присоединился к ним. Первым вылетел Уэстроп, затем Филд. Табби крикнул мне. ‘Прыгай!’ Я окликнул его. Самолет слегка занесло, и я вернулся к управлению, удерживая его.

Когда я снова посмотрел вдоль фюзеляжа, там никого не было. Я был один в самолете. Я устроился на своем месте. Высота тысяча шестьсот. Скорость полета девяносто пять. Я бы опустил ее на тысячу футов. Это должно поставить ее ниже горизонта тех троих, кто прыгнул. Через лобовое стекло я увидел маленькую светящуюся точку, движущуюся по небу — задний фонарь одного из самолетов airlift, уверенно держащегося своего курса: я подумал, могут ли те, кто сзади, видеть меня. На всякий случай, я отклонился в сторону и в то же время сломал один из проводных контактов. Подвесной двигатель с левого борта заработал сразу же, как только я отсоединил винт.

Когда я выруливал из потока машин, меня окликнул голос: "Ты чертов дурак, Нил. Ты даже не надел свой парашют’. Я почувствовал внезапную панику, охватившую меня, когда я обернулся и увидел, что Табби возвращается в кабину.

‘Какого черта ты не прыгнул?’

‘Теперь уйма времени", - спокойно сказал он. ‘Возможно, заработают другие двигатели. Я беспокоился о тебе, вот почему я вернулся.’

‘Я могу позаботиться о себе", - огрызнулся я. ‘Возвращайся к той двери и прыгай’.

Я думаю, он увидел панику в моих глазах и неправильно ее понял. Его взгляд упал на мой парашют, все еще лежащий в брезентовом чехле. ‘Я возьму управление на себя, пока ты надеваешь свой парашют. С двумя двигателями мы все еще могли бы долететь до Гатоу.’

Он уже скользил в кресло второго пилота, и я почувствовал, как его руки взялись за рычаги управления. ‘Теперь надевай свой парашют, Нил", - тихо сказал он.

Мы сидели там, уставившись друг на друга. Я не знал, что, черт возьми, делать. Я взглянул на высотомер. Стрелка была устойчива на отметке в тысячу. Его глаза проследили за направлением моего взгляда, а затем он снова посмотрел на меня, и на его лбу появилась озадаченная гримаса. ‘ Ты ведь не собиралась прыгать, правда? ’ медленно произнес он.

Я сидел там, уставившись на него. И тогда я понял, что он должен вернуться со мной в Мембери. ‘Нет", - сказал я. И с внезапной яростью: "Какого черта ты не мог прыгнуть, когда я тебе сказал?’

‘Я знал, что ты не любишь прыгать", - сказал он. ‘Что ты собирался делать — попытаться совершить аварийную посадку?’

Я колебался. У меня был бы еще один шанс заставить его прыгнуть. Я провел левой рукой по краю своего сиденья, пока не нашел провода, которые соединялись с выключателем зажигания этого подвесного мотора. Я соединил их вместе, и мотор заглох. ‘Это снова пропало", - крикнул я ему. Я переключился на автопилот. ‘Давай", - сказал я. ‘Мы выбираемся’. Я соскользнула со своего места и схватила его за руку. ‘Быстрее!’ - Сказал я, наполовину подталкивая его к выходной двери.

Думаю, я бы сделала это в тот раз, но он оглянулся, а затем внезапно вырвался из моей хватки. Я видел, как он протянул руку над креслом пилота, видел, как он рвал провода, и когда он отсоединил подпорки, моторы подняли оглушительный рев. Он скользнул в свое кресло, переключился на автопилот, и пока я стоял там, ошеломленный открытием, я увидел, как стрелка высотомера начала подниматься по светящимся цифрам на циферблате.

Затем я забирался на свое сиденье, изо всех сил пытаясь перехватить у него управление самолетом. Он что-то крикнул мне. Я не помню, что это было. Я ударил ногой по рулю направления и направил тяжелый самолет в широкий вираж. ‘Мы возвращаемся в Мембери", - крикнул я ему.

‘Мембери!’ Он уставился на меня. ‘Так вот оно что! Это ты починил те провода. Ты заставил этих парней прыгнуть... ’ Слова, казалось, душили его. ‘Ты, должно быть, сумасшедший. В чем идея?’

Я услышал свой дикий смех. Я был взволнован, и мои нервы были напряжены. ‘Лучше спроси Сэйтона", - сказал я, все еще смеясь.

‘Saeton!’ Он схватил меня за руку. ‘Вы сумасшедшие дураки! Тебе это с рук не сойдет.’

‘Конечно, мы можем", - воскликнул я. "У нас есть. Никто никогда не узнает.’ Я был в таком приподнятом настроении, что не заметил, как он плотнее устроился на своем сиденье. Я думал, что у меня получилось. Я совершил невозможное — я снял самолет с берлинского аэродрома. Я хотел петь, кричать, сделать что-нибудь, чтобы выразить то волнение, которое это мне дало.

Затем рычаги управления переместились под моими руками. Он разворачивал самолет, направляясь в Берлин. Какое-то мгновение я боролся с управлением, пытаясь развернуть корабль. Стрелка компаса неуверенно колебалась. Но он держался мрачно. Он обладал огромной силой. Наконец я отпустил его и наблюдал, как стрелка компаса возвращается к размытым линиям нашего первоначального курса.

Весь восторг, который я испытывал, покинул меня. ‘Ради бога, Толстяк", - сказал я. ‘Попытайтесь понять, что это значит. Никто не проиграет из-за этого. Харкорт получит страховку. Что касается воздушной перевозки, то через несколько недель самолет вернется к работе. Только тогда в нем будут установлены наши двигатели. Мы добьемся успеха. Разве успех ничего не значит для вас?’ Автоматически я снова использовал аргументы Сэйтона.

Но все, что он сказал, было: ‘Вы забросили этих парней на российскую территорию’.

‘Ну и что из этого?’ - Горячо потребовал я. ‘Они будут в полном порядке. Харкорт тоже будет. И мы тоже.’

Тогда он посмотрел на меня, его лицо было белой маской, маленькие морщинки в уголках его глаз больше не морщились от смеха. Он выглядел твердым, бесстрастным — как гранитная глыба. ‘Я должен был догадаться, что ты за человек, когда ты вот так появился в Мембери. Сэйтон - фанатик. Я могу простить его. Но ты всего лишь маленький грязный мошенник, который...

Ему не следовало ”так говорить. Это сводило меня с ума — отчасти от страха, отчасти от гнева. Черт бы побрал его чертовы высокие и могущественные принципы! Был ли он готов умереть за них? Я потянулся к проводам. Мои пальцы дрожали и онемели от холодного порыва воздуха, который врывался через открытую дверь на корме, но мне удалось застегнуть зажимы. Двигатели стихли. В салоне внезапно воцарилась тишина, призрачное место с мягко освещенными циферблатами и нашими отражениями в лобовом стекле. Мы казались внезапно отрезанными от остального мира. Белая точка света скользнула над нами, как звезда - наш единственный контакт с реальностью, самолет, направляющийся в Берлин.

‘Не будь дураком, Фрейзер!’ Голос Табби прозвучал неестественно громко в тишине.

Я рассмеялся. Это был неприятный звук. Мои нервы были натянуты до предела отчаяния. ‘Либо мы летим в Мембери, ’ сказал я, ‘ либо разбиваемся’. Мои зубы были стиснуты. Это мог быть голос незнакомца. ‘Ты можешь прыгнуть, если хочешь’, - добавил я, кивая в сторону задней части кабины, где свистел ветер.

‘Отсоедините эти провода!’ - крикнул он. И когда я не пошевелился, он сказал: ‘Отстегни их и заведи моторы, или я сделаю тебе больно’.

Он шарил в кармане рядом со своим сиденьем, и его рука вытащила тяжелый гаечный ключ. Затем он отпустил управление. Самолет снизился и заскользил влево. Автоматически я схватился за колонку управления и выровнял ее. В то же время он поднялся со своего места, гаечный ключ был у него в руке.

Я метнулся вбок, бросаясь на него. Гаечный ключ попал мне в плечо, и моя левая рука онемела. Но теперь я уже держал его за летный костюм и тянул его к себе. У него не было места, чтобы снова пустить в ход гаечный ключ. И в тот же момент самолет тошнотворно снизился. Нас швырнуло в проход и прижало к топливным бакам в фюзеляже.

Мгновение мы стояли там, сцепившись друг с другом, а затем он попытался освободиться от меня, вернуться, чтобы снова запустить моторы. Я был полон решимости, что он не должен. Я бы скорее спустил его на землю, чем полетел в Гатоу, где меня обвинили бы в попытке снять самолет с подъемника. Я вцепился в него, прижимая его руки, прижимаясь к танкам. Самолет накренился, и нас швырнуло между баками в основную часть фюзеляжа, куда ветер с ревом врывался через открытый дверной проем. Этот рывок отбросил нас к двери в туалет, оторвав нас друг от друга. Он поднял гаечный ключ, чтобы снова ударить меня, и я ударил его кулаком. Гаечный ключ опустился, снова ударив меня по плечу. Я снова набросился. Мой кулак попал ему в челюсть, и его голова дернулась назад, к металлу фюзеляжа. В тот же момент самолет, казалось, начал падать. Нас обоих отбросило в сторону. Толстяк ударился о край открытой двери. Я увидел, как его голова дернулась назад, когда его лоб зацепился за выступающую секцию металлической рамы. Кровь сверкнула красным в длинной глубокой ране, и его челюсть отвисла. Медленно его ноги подкосились под ним.

Когда он упал, я двинулся вперед. Он падал в черный прямоугольник дверного проема. Я вцепилась в него, но самолет качнуло, и меня отбросило к двери туалета. И в это мгновение Табби соскользнул на пол, его ноги медленно исчезли в черной пустоте слипстрима. Мгновение его толстое туловище лежало на полу, удерживаемое там ветром и наклоном самолета. Я ничего не мог поделать. Я был придавлен наклоном самолета, вынужден был стоять там и смотреть, как его тело начало медленно, как мешок, выскальзывать наружу, вытянутые руки не делали попытки удержать его. Секунду он был там, медленно скользя по полу, а затем скользящий поток унес его прочь, и я остался один в кузове самолета, и только зияющий дверной проем и тонкая струйка крови на стальном полу свидетельствовали о том, что произошло.

Я встряхнулся, ошеломленный ужасом этого. Затем я закрыл дверь и пошел на нос. Почти автоматически мой мозг зарегистрировал циферблат высотомера. Высота 700. Я скользнул в кресло пилота и дрожащими пальцами разъединил провода. Взревели двигатели. Я ухватился за колонку управления, и мои ноги нащупали перекладину руля. Я сделал вираж и начал круто набирать высоту. Внизу показались огни города и извилистое русло реки. Мне стало дурно при мысли о том, что случилось с Табби. Высота два-четыре метра. Курс восемь-пять градусов. Я должен выяснить, что случилось с Табби.

Я сделал правый вираж и выровнялся на высоте пятисот футов. Я должен был выяснить, что с ним случилось. Если бы он пришел в сознание и смог отстегнуть парашют… Несомненно, холодный воздух привел бы его в чувство. Боже! Не дай ему умереть, я громко молился, рыдая. Я возвращался вдоль течения реки, над городскими огнями. От него отходила дорога, прямая, как кусок ленты, и белая в лунном свете. Затем я выключаю двигатели и опускаю закрылки. Это было то место, где упал Табби. Я отчаянно искал через лобовое стекло. Но все, что я увидел, было пустынным аэродромом, окаймленным сосновым лесом, и кучкой зданий, которые были не более чем пустыми оболочками. Никаких признаков парашюта, никакого уютного белого грибовидного пятна.

Я летал туда-сюда над этим районом дюжину раз.

Аэродром, леса и разрушенные бомбами здания четко вырисовывались в лунном свете, но нигде не было видно белого шелка парашюта.

Табби был мертв, и я убил его.

Ошеломленный и напуганный, я сделал вираж прочь от белого кладбища разрушенных зданий. Я поднял самолет на высоту 10 000 футов и полетел на запад сквозь наполненную луной ночь. Вдали справа я мог видеть вереницы самолетов, заходящих по коридору, красные и зеленые навигационные огни, тянущиеся обратно в сторону Любека. Но через мгновение они исчезли, и я остался один, паря в небе, и компанию мне составляло только отражение моего лица в ветровом стекле — ничего земного, кроме плоского пространства Вестфальской равнины, белой, как соляная сковорода, подо мной.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Не было никаких проблем с навигацией, которые отвлекали бы мой разум по пути домой. Земля лежала подо мной, как белая карта. Я нашел Северное море у Флашинга, пересек его южную оконечность, летя автоматически, и так же автоматически поднялся в устье Темзы, следуя изгибам реки, пока она не встретилась с Кеннет. И все это время я вспоминал каждую деталь того, что произошло. Казалось таким расточительством, что он должен вот так умереть. И все потому, что он назвал меня мошенником. Мое лицо, призрачное в лобовом стекле, казалось, отражало горечь моих мыслей.

У меня было три часа, чтобы разобраться во всем и посмотреть правде в глаза. Но я не сталкивался с этим. Теперь я это знаю. Я начал этот полет, ненавидя себя. Я покончил с этим, возненавидев Сэйтона. Это он вынудил меня к этому. Это он, а не я, был ответственен за смерть Табби. К тому времени, когда я был над Кеннетом, я почти убедил себя в этом.

Я снизился до тысячи футов в настроении холодной ярости, взял курс на Рэмсбери и повернул на северо-восток. Деревья на Бейдон-Хилл казались темной линией, и там, внезапно, появились ангары Membury, и, когда я низко пролетел над полем, я мельком увидел жилые помещения, уютно расположившиеся на их поляне в лесу. Все так, как я его оставил. Ничего не изменилось. Только мертвый человек и луна, заливающая все вокруг белым нереальным светом.

Мне не нужны были никакие сигнальные ракеты. Меня занесло в крутом, порочном повороте, я выпустил закрылки и шасси и швырнул машину на взлетно-посадочную полосу, не заботясь о том, разобью ли я ее в порыве гнева.

Сэйтон был в ангаре и выбежал мне навстречу, когда я заглушил двигатели. Он ждал меня, когда я вышел на бетон, его лицо светилось возбуждением. ‘Отличная работа, Нил! Великолепно!’ Он схватил мою руку и заломил ее.

Я отшвырнул его. Я не мог ничего сказать. Слова застряли у меня в горле. Он смотрел на самолет, лаская его глазами, как отец, которому подарили другого сына взамен того, который умер. Мои руки сжались от желания ударить, разбить его нетерпеливое лицо.

Затем он повернулся и встретился со мной взглядом. ‘В чем проблема?’ Его рука протянулась и поймала мою руку твердой, непреклонной хваткой. Его голос был настойчив, его настроение соответствовало моему.

Тогда я посмотрел на него, мои внутренности скрутились в маленький узел в животе, а зубы сжались.‘Табби мертв, ’ сказал я.

‘Мертв?’ Его пальцы впились в мышцы моей руки, и он пристально посмотрел на меня. Затем его хватка ослабла. ‘Что случилось?’ спросил он ровным тоном.

Я рассказал ему, что произошло — как тело Табби без сознания вывалилось через дверь фюзеляжа, как я обыскал местность и не нашел никаких признаков парашюта. Когда я закончил, он повернулся и уставился на самолет. Затем он встряхнулся. ‘Все в порядке. Давайте поставим самолет в ангар.’

Самолет!’ Я услышал свой смех. ‘Говорю тебе, Табби мертв’.

‘Ладно", - сердито сказал он. ‘Итак, он мертв. Ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать.’

‘Диана была в Гатоу", - сказал я ему. "Она работает в тамошнем клубе "Малкольм". Я видел ее вчера.’ Я вспоминал внезапное сияние ее лица, когда она повернулась и обнаружила, что Табби стоит рядом со мной.

‘Какое отношение к этому имеет Диана?" - сердито спросил он. ‘Она переживет это. Теперь помоги мне с дверями ангара. Мы должны немедленно спрятать этот самолет.’

Гнев бурным потоком прорвался внутри меня. ‘Боже мой! Ты бессердечный ублюдок! Вам все равно, кто убит, пока вы запускаете свои чертовы двигатели в воздух. Ничто другое не имеет для тебя значения. Неужели ты не можешь понять, что произошло? Он был без сознания, когда вывалился через дверь. И теперь он лежит там, рядом с заброшенным аэродромом в российской зоне. Он мертв, и ты убил его, ’ закричала я. ‘И все, о чем ты можешь думать, это самолет. У тебя не хватает порядочности даже на то, чтобы извиниться. Он был прямым, честным и порядочным, а ты стираешь воспоминания из своего разума, как будто он был не более чем ...

Затем он ударил меня по лицу ладонью. ‘Закрой свой рот!’ Его голос дрожал, но в нем не было гнева или насилия. ‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что мне нравился Табби? Он был самым близким другом, который у меня когда-либо был в жизни.’ Он произнес это медленно, как будто что-то объяснял самому себе. Затем он отвернулся, его плечи ссутулились, руки были засунуты в карманы брюк, как будто он не доверял им открыто. ‘Теперь подойди и помоги мне открыть двери ангара’.

Я тупо следовала за ним, слезы жгли мои глазные яблоки, размывая белое обнаженное сияние сцены. Он открыл калитку, отодвинул засовы главных дверей, и мы вдвоем отодвинули их назад. Лунный свет заливал ангар, показывая его странно пустым. Разбившийся "Тюдор" исчез. Все, что от него осталось, - это беспорядочная груда разбитого металла, сваленная вдоль каждой стороны стен ангара. А в дальнем конце стоял пустой и безмолвный верстак с токарными станками. Все место провоняло Табби. Я мог видеть его рядом со мной на той скамейке, насвистывающего свои плоские, нескончаемые мелодии, с усмешкой на его веселом, потном лице.

Двигатели самолета взревели. Смутные очертания головы Сэйтона показались за стеклом лобового стекла, когда он развернул его и зарулил в ангар. Между нами, мы снова закрыли двери. ‘Теперь мы возвращаемся в каюту", - сказал он. ‘Тебе нужно выпить’. Его рука сжала мое плечо. ‘Мне жаль, Нил. Я должен был позволить тебе выпустить пар. У тебя была адская ночь.’

‘Я не могу выбросить воспоминание о Табби из головы", - сказал я, больше себе, чем ему.

Мы молча прошли через лес и зашли в столовую. Ничего не изменилось — тот же стол на козлах, четыре стула и шкаф в углу. Но теперь нас было только двое. Я стоял там, чувствуя холод и оцепенение. ‘Садись, - сказал он, - и я принесу тебе выпить’. Он вернулся через несколько минут с двумя стаканами виски и пачкой карт. ‘Отбрось это", - мягко сказал он. ‘Тогда ты почувствуешь себя лучше’.

Пока я пил, он перетасовал карты, выбрал одну и разложил ее плашмя на столе. ‘Итак, где именно это произошло?’

‘Я бы предпочел не говорить об этом", - тупо сказал я.

Он кивнул. ‘Я понимаю, что ты чувствуешь. Но я должен уточнить это, пока это все еще живо в твоем сознании. Сейчас. Вот и Ресторф у входа в коридор. Как скоро вы заглушили двигатели?’

‘ Примерно через три минуты после того, как Филд доложил, что мы прошли входной маяк, ’ ответил я.

‘Филд был вашим штурманом?’

‘Да’.

‘Скорость?’

‘Около ста шестидесяти узлов’. Я ставлю свой стакан. “Что ты собираешься делать?’

‘Я пока не знаю’.

‘Табби мертв", - сказал я с горечью. ‘Он был без сознания, когда проходил через дверь. Я обыскал весь район. Не было никаких признаков парашюта. Мы ничего не можем сделать.’ Я посмотрел на него, в моей голове зарождалось решение. ‘Я должен сдаться’.

‘Как ты думаешь, что хорошего это даст?" - резко спросил он.

Я покачал головой. - Никаких. - В моем голосе звучала горечь. ‘Но я не могу продолжать в том же духе. Ты знаешь, как он меня назвал? Он назвал меня маленьким грязным мошенником. С этого все и началось.’ Я уставился на свой напиток. ‘Он тоже был прав. Вот что причиняет боль. Сначала дело ‘Каллахана’. Теперь, это. Сэйтон, я не могу продолжать с этим. Это свело бы меня с ума. Я бы все время думал...’

‘Перестань думать о себе’, - отрезал он. Вена на его лбу начала пульсировать.

‘Мы убили его", - тупо сказал я. ‘Между нами, мы убили его’.

‘Мы ничего подобного не делали", - сердито ответил он. ‘Это был несчастный случай’.

‘Он пытался помешать мне сесть на самолет. В глазах закона это было бы...’

‘К черту закон! Так ты рассказала ему, чем занимаешься?’

‘Я должен был. Он вернулся после того, как остальные прыгнули.’ Я вытерла рукой глаза. ‘Я принял решение", - сказал я. ‘Я не могу продолжать...’

‘О, ради бога!" - воскликнул он. И затем он наклонился ко мне, его глаза остановились на моих. ‘Ты думаешь, я бессердечен из-за смерти Табби, не так ли?’ Его взгляд медленно опустился на карту, и он пожал плечами. ‘Может быть, это случалось слишком часто раньше — мужчины уходили и не возвращались. Я почти год командовал авиабазой бомбардировщиков во Франции. За тот год я потерял пятьдесят пять человек — просто парней, которых я знал, которые прошли через мою жизнь и ушли. Может быть, я к этому привык. ’ Его глаза поднялись и снова уставились на меня. ‘Но Табби был не просто мальчиком, которого я знал. Черт возьми, мы работали вместе два года, бок о бок над одним и тем же проектом с одной и той же целью. Когда ты сказал мне, что он мертв, я мог бы убить тебя. Ты все испортил, и из-за своей неумелости ты убил единственного человека, которого я действительно любил. И теперь у тебя хватает наглости заявлять, что ты не выполнишь остальную часть плана. Вбей это себе в голову, Нил. Если ты не пройдешь через это, ты сделаешь смерть Табби совершенно бессмысленной. Если ему было необходимо умереть, чтобы британская компания получила мировое лидерство в области грузовых авиаперевозок, что ж, отлично. Но если ты сейчас собираешься...’

‘Я должен все рассказать полиции", - упрямо повторил я.

‘Почему? Обращение в полицию не поможет. Ты говоришь, что Табби мертв. Тогда ладно. Он мертв. Но ради всего Святого, давайте позаботимся о том, чтобы его смерть преследовала какую-то цель.’ Он развернул карту ко мне. ‘Итак. Вы высадили Филда и другого парня примерно там - правильно? Что произошло потом?’

‘Я отклонился от транспортного потока", - ответил я дрожащим голосом. Затем Табби вернулся в кабину пилотов. Он знал, что я боюсь прыжков. Он вернулся, чтобы убедиться, что я выбрался. Мы были на высоте около тысячи футов -’

‘А потом?’

‘Господи!’ Я сказал. ‘Разве ты не понимаешь? Это потому, что он был таким чертовски порядочным. Вот почему он умер. Потому что он был таким чертовски порядочным. Он боялся, что я не прыгну. Он собирался взять управление на себя...’ Я почти рыдала.

Сэйтон сунул стакан мне в руку. ‘Пей до дна", - сказал он. Напиток создал маленький оазис тепла в холодной глубине моего желудка. ‘Ты на высоте тысячи футов. Что произошло потом?’

Я проглотил еще один кусок. ‘Тогда я был на двух моторах. Я порезал одного. Я почти убедил его. Он как раз возвращался на корму, когда увидел обоймы. Затем он взял управление на себя и повернул машину обратно в коридор.’

‘Я понимаю. И вы пытались убедить его отправиться в Мембери. Тогда ты рассказал ему о нашем плане?’

Это верно. Но он бы этого не сделал. Его методистское воспитание. Ты говорил мне об этом. Ты предупреждал меня...’ Теперь мой разум был в замешательстве. Я чувствовал себя чертовски уставшим.

Он потряс меня за плечо. ‘Потом вы поссорились. Это то, что ты мне сказал.’

‘Да. Он назвал меня маленьким грязным мошенником. Это вывело меня из себя. Тогда я заглушил двигатель. Я сказал ему, что либо мы разобьемся, либо он позволит мне взять управление на себя. Вот тогда-то он и набросился на меня с гаечным ключом. Остальное вы знаете.’ Мои веки отяжелели. Я не мог держать их открытыми. ‘Что ты собираешься делать?’ Пробормотал я.

‘Сколько времени прошло между его возвращением в кабину пилотов и дракой?’

‘Пять минут — десять минут. Я не знаю.’

‘Какого роста вы были, когда Табби вышел через дверь в фюзеляже?’

‘Я не знаю. ДА. Подождите минутку. Около семисот. Я поднялся выше двух тысяч, а затем снова спустился до пятисот, чтобы найти его.’

‘Вы упомянули заброшенный аэродром’.

‘Да’. Моя голова бесконтрольно наклонилась вперед, и я почувствовала, как он трясет меня. Там был маленький городок. Там тоже была река, и дорога шла на север, совершенно прямая, мимо края аэродрома.’ Я тупо уставился на него. Он всматривался в карту, отмечая расстояния с помощью правила. ‘Ты можешь это найти?’ Я спросил.

Он кивнул. ‘Да. Здравый смысл. В этом нет сомнений.’

‘Что ты собираешься делать?’ Я спросил снова.

‘Мы ничего особенного не можем сделать", - сказал он. ‘Но мой старый друг находится в Любеке, летает на Даках. Я телеграфирую ему и попрошу обыскать местность, когда он будет пролетать над ней при дневном свете.’

Я неопределенно кивнул. Я не мог держать глаза открытыми.

‘Ты смертельно устал, Нил. Лучше немного поспать.’ Его голос звучал за много миль отсюда. Я почувствовала его руки у себя под мышкой. ‘Давай, старина’.

Я думаю, Сэйтон, должно быть, что-то подсыпал мне в напиток, потому что я больше ничего не помню, пока не проснулся от солнечного света, льющегося в знакомую, неуютную маленькую комнату. Он никогда не делал этого раньше, и когда я взглянул на свои часы, я обнаружил, что было больше двух. Я все еще был в одежде и проспал почти двенадцать часов. Я нащупал сигарету, закурил и откинулся на спинку.

События прошлой ночи вернулись ко мне тогда, как какой-то кошмар, наполовину забытый наяву. Смерть Табби больше не была яркой в моей памяти. Все это было нереального качества, пока я не зашел в ангар и не увидел самолет с Сэйтоном, который уже работал над бортовыми двигателями.

‘Чувствуешь себя лучше?’ он спросил. ‘Я оставила для тебя немного еды. Ты нашел это?’

‘Нет’. Я обошел машину спереди и увидел, что он уже отключил двигатель правого борта. Целенаправленный драйв этого человека был невероятен.

‘У меня возникли трудности с крепежными гайками этого двигателя", - сказал он. ‘Не могли бы вы подняться и помочь мне?’

Я не двигался. Я стоял там, уставившись на сияющий взмах крыльев — ненавидя самолет, ненавидя Сэйтона и ненавидя себя больше всего. Медленно мой взгляд переместился с самолета на мусор в ангаре. Боже, как, должно быть, работал этот человек, пока я был в Вунсторфе! Он разрезал старую машину на куски кислородно-ацетиленовым резаком; крылья, хвост, фюзеляж представляли собой нагромождение неузнаваемых фрагментов, сваленных вдоль стен. Неповрежденными остались только двигатели.

Он спустился с платформы на колесах. ‘Приди в себя, Нил!’ Его голос был жестким, почти яростным. ‘Надевай комбинезон и принимайся за работу с этим двигателем’. Вблизи его лицо выглядело серым и изможденным, глаза затуманились от бессонницы. Он выглядел старым. ‘Я собираюсь немного поспать’. Он расчистил для себя место на скамейке и лег. Он держал глаза открытыми, пока я не взобрался на платформу и не приступил к работе. После этого он не шевелился, пока я не включил светильник.

Затем он принес немного еды, и мы работали вместе, пока не опустили левый двигатель на бетонный пол. Было тогда восемь сорок пять. ‘Почти время новостей", - сказал я и закурил сигарету, мои руки дрожали.

Мы получили новости по радио самолета. В резюме ничего не было. С наушниками, прижатыми к моим ушам, голос диктора, казалось, звучал в моей голове, рассказывая мне о политических разногласиях, забастовках, депрессии в Исландии, о чем угодно, но не о том, что я хотел услышать. Однако в самом конце он сделал паузу. Послышался шелест бумаги, а затем в моих ушах снова зазвучал его голос, и я вцепилась в край сиденья.

Только что поступили новости о том, что самолет Tudor, пропавший без вести со вчерашнего вечера, потерпел крушение в российской зоне Германии. Два члена экипажа, которые выбрались на берег, пересекли границу в британской зоне этим утром. Это Р. Э. Филд, штурман, и Х. Л. Уэстроп, радист. Согласно их отчету, двигатели самолета отказали вскоре после того, как он повернул в северный коридор захода на посадку на Берлин, и капитан приказал экипажу катапультироваться. По-прежнему числятся пропавшими без вести Н. Л. Фрейзер, пилот, и Р. К. Картер, борт инженер. Пилот одного из самолетов, следовавших за пропавшим "Тюдором", сообщил, что видел, как на высоте около тысячи футов раскрылся единственный парашют. Это было хорошо видно в ярком лунном свете. Поскольку Филд и Уэстроп спускались вместе, считается, что этот парашют может принадлежать одному из двух других членов экипажа. До сих пор русские отрицали, что какой-либо самолет потерпел крушение на их территории или что они удерживают кого-либо из наших экипажей. Самолет был танкером Tudor, принадлежащим чартерной компании Harcourt. Командир эскадрильи Нил Фрейзер

сбежал из Германии во время войны, сбив Мессершмитт после -

Я выключил его и снял наушники. Один парашют!‘Как ты думаешь, он жив?’ Внезапное облегчение надежды сделало мой голос нетвердым. Сэйтон ничего не ответил. Он смотрел вдоль фюзеляжа, ни на что конкретно. ‘Один парашют! Это, должно быть, толстый. Остальные вышли вместе. Они спустились вместе. Так говорили в новостях.’

Посмотрим, что напишут завтра в газетах. Сэйтон поднялся на ноги.

Я схватил его за руку, когда он проходил мимо меня. ‘В чем дело? Разве ты не рад?’

Он посмотрел на меня сверху вниз, его глаза были серыми, как сланец. ‘Конечно, я рад’. В его голосе не было энтузиазма.

Его реакция оставила у меня чувство депрессии. Сообщение поступило из третьих или четвертых рук. Возможно, пилот воспринимал два парашюта как один. Это может ничего не значить — или все. Я вышел на пол ангара и стоял, уставившись на самолет. Если бы только Сэйтон не отключил бортовые двигатели. Если бы машина была оставлена так, как я ее привел, мы могли бы совершить посадку на этом заброшенном аэродроме и обыскать местность. Это была безумная идея, но она засела у меня в голове.

И как будто Сэйтон тоже подумал об этом, он сразу приступил к установке первого из наших собственных двигателей. Мы закончили его в три часа ночи. Но даже тогда я не мог уснуть. Мой разум продолжал видеть тот единственный парашют, белый шелковый гриб в лунном свете, представляя Табби, которого порыв холодного воздуха привел в сознание, пытаясь высвободить. Молю Бога, чтобы в газетах было больше подробностей.

Я встал в восемь. В кают-компании царила тишина. Не было никаких признаков Саэтона. Я думал, что он, должно быть, в ангаре, пока не нашел на столе в столовой записку, в которой говорилось, что он отправился в Бейдон за бумагами. К тому времени, как я приготовила бекон, он вернулся. Я сразу увидел, что у него есть какие-то новости. В его глазах был блеск возбуждения, а лицо выглядело моложе, как будто всю бессонницу как рукой сняло. ‘Что это?’ Спросила я, затаив дыхание. ‘Они нашли его?’

‘Нет’.

‘Что тогда?’

Взгляни на это.’ Он протянул мне телепринт.

Вашему самолету срочно потребовалось, чтобы Вунсторф заменил танкер Tudor, пропавший без вести Министерство гражданской авиации согласилось срочно сообщить об остановке Вунсторфу, как можно скорее уведомив ваш Eta, подписанный Эйлмером Б.Е.А. Я вернул это ему. ‘Я полагаю, вы не потрудились посмотреть, что пишут газеты об экипаже самолета?’

‘Ты не можешь отвлечься от того, что произошло?’ - раздраженно потребовал он.

‘Нет", - сказал я. ‘Я не могу. У вас есть документы?’

‘Вот ты где’. Он вручил мне целую пачку газет. ‘Они не сообщают нам ничего такого, чего бы мы не знали прошлой ночью’.

Я быстро просмотрела их, когда он проходил мимо меня, чтобы взять свой завтрак. Все сообщения были одинаковыми. Очевидно, это была раздача. Единственная разница заключалась в том, что в двух случаях было указано положение, в котором пилот видел этот единственный парашют. Позиция находилась в двух милях к северу от Холлминда.

Когда я снова вошел в столовую, Сэйтон уже был там, телепринт лежал рядом с его тарелкой. Он делал заметки, пока ел. Я протягиваю газету перед ним. ‘Ты это видел?’ Я спросил.

Он кивнул, глядя на меня снизу вверх с набитым ртом.

"Это значит, что Табби жив", - воскликнул я. ‘Должно быть, он пришел в себя и нажал на спусковой крючок’.

‘Надеюсь, ты прав", - вот и все, что он сказал.

‘Что еще это могло означать?’ Я потребовал.

‘Ты помнишь, я обещал телеграфировать своему другу в Любек? Я обзвонил его в то утро. Сегодня утром я получил его ответ. Я прочту это тебе. ’ Он достал из кармана второй телепринт и зачитал его мне. ‘Сожалею, что нет следов Картера или Фрейзера, остановить все самолеты, приказано с третьего рассвета вести наблюдение за районом Холлминд, прекратить маршруты в шахматном порядке, чтобы перекрыть границы коридора, прекратить видимость идеальной, прекратить сообщение о двух парашютах вблизи границы, принадлежащих Уэстроп Филд, прекратить сообщение об обломках парашюта или сигнале в районе цели, прекратить извиняться, подписал Мэннинг’. Он сунул его мне в руку. ‘Прочти это сам’.

Это ничего не доказывает, ’ сказал я. ‘Возможно, он был ранен’.

‘Если бы это было так, он бы подал какой—нибудь сигнал - дымовой или что-то в этомроде’. Он вернулся к своему завтраку.

‘Возможно, он был не в состоянии. Возможно, он был без сознания.’

‘Тогда его парашют был бы замечен’.

‘Не обязательно. Аэродром Холлминд окружен поясом сосновых лесов. Его парашют легко мог быть невидим с воздуха, если бы он приземлился в лесу.’

‘Если бы он приземлился в лесу, его парашют зацепился бы за деревья. Это было бы хорошо видно.’

‘Тогда, возможно, его видели спускающимся и подобрали русский патруль или какие-нибудь немцы’. Я внезапно почувствовал отчаяние. Табби должен был быть жив. Мой разум отчаянно цеплялся за слабую надежду на это сообщение о парашюте возле Холлминда.

Тогда Сэйтон снова посмотрел на меня. ‘Во сколько упал Табби?’

‘Я не знаю. Должно быть, было около половины двенадцатого.’

- Вечером второго числа? - спросил я.

Я кивнул.

“В течение нескольких часов всем пилотам было приказано быть настороже. Это означает, что с рассвета и далее над головой был постоянный поток экипажей самолетов, обыскивающих район. Вы серьезно предполагаете, что за прошедшие семь часов темноты Табби могли подобрать?’

‘Там была луна", - сказал я в отчаянии.

‘Хорошо — пять часов лунного света. Если бы Табби успел выпустить парашют, то на рассвете он все еще был бы там, на земле. Если бы он был ранен, то он ничего не смог бы сделать со своим парашютом, и это было бы хорошо видно сверху. И если бы он не был ранен, то смог бы подать сигнал.’ Он колебался. ‘С другой стороны, если он так и не пришел в сознание...’

‘Боже мой!’ Я сказал. ‘Я верю, что ты хочешь его смерти’.

Он ничего не сказал, игнорируя меня, когда я стояла над ним со сжатыми руками. ‘Я должен знать, что произошло", - закричал я. Я схватил его за плечо. ‘Неужели ты не понимаешь? Я не могу идти по жизни, считая себя убийцей. Я должен отправиться туда и найти его.’

‘Найти его?’ Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

‘Да, найди его", - закричал я. ‘Я верю, что он жив. Я должен в это верить. Если бы я не верил в это... ’ Я неуверенно повел рукой. Неужели этот человек не мог понять, что я чувствовала по этому поводу? ‘Если он мертв, значит, я убил его. Это убийство, не так ли? Тогда я убийца. Он должен быть жив.’ Я в отчаянии добавила: ‘Он должен быть’.

‘Лучше займись своим завтраком’. В его голос вернулась мягкость. Черт бы его побрал! Я не хотел доброты, я хотел с чем-то бороться. Я хотел действий. ‘Когда самолет будет готов?’ Хрипло потребовал я.

‘Как-нибудь завтра", - ответил он. ‘Почему?’

‘Слишком поздно", - сказал я. ‘Это должно произойти сегодня вечером’.

‘Невозможно", - ответил он. ‘Мы едва успеем установить второй двигатель к вечеру. Затем испытания, заправка, погрузка остатков старого "Тюдора", починка...

‘Останки старого тюдора?’ Я уставился на него. ‘Ты имеешь в виду, что выполняешь план? Ты оставишь Табби там еще на целый день только потому, что...

‘Табби мертв", - сказал он, поднимаясь на ноги. ‘Чем скорее вы это поймете, тем лучше. Он мертв, и ты ничего не можешь с этим поделать.’

‘Это то, во что ты хочешь верить, не так ли?’ Я усмехнулся. ‘Ты хочешь, чтобы он умер, потому что, если бы он не был мертв, он бы выдал всю игру’.

‘Я говорил тебе, что я чувствую к Табби’. Его лицо было белым, а тон опасно тихим. ‘А теперь заткнись и принимайся за свой завтрак’.

‘Если Табби мертв, - сказал я, - я сделаю в точности то, что он сделал бы, будь он жив. Я пойду прямо к властям -’

‘Что именно ты хочешь, чтобы я сделал, Фрейзер?’

‘Лети туда", - сказал я. ‘Ничего хорошего в том, что кучка скучающих экипажей самолетов разглядывает эти леса с высоты трех тысяч или больше. Я хочу пролететь над районом на высоте ноль футов. И если это не даст никакого результата, тогда я хочу приземлиться на аэродроме Холлминд и обыскать те леса пешком.’

Он постоял, глядя на меня мгновение. ‘Хорошо", - сказал он.

‘Когда?’ Я спросил.

‘Когда?’ Он колебался. ‘Сегодня вторник. Сегодня вечером мы установим второй двигатель. Завтра я прилечу на C of A. Может быть, в пятницу вечером.’

‘Вечер пятницы!’ Я в ужасе уставилась на него. ‘Но Боже милостивый!’ Я воскликнул. "Вы же не собираетесь оставить Табби там, пока не получите сертификат летной годности?" Ты не можешь этого сделать. Мы должны отправиться сегодня вечером, как только мы...

‘Мы отправимся, как только я получу C of A.’ Его тон был окончательным.

‘Но...’

‘Не будь дураком, Нил’. Он наклонился ко мне через стол. ‘Я не уйду без тройки А. Когда я уйду, это будет навсегда. Я полечу прямо в Вунсторф. Мы заедем в Холлминд по дороге. Вы должны помнить, что я не разделяю вашего оптимизма. А теперь приготовьте немного завтрака внутри себя. Нам нужно многое сделать.’

‘Но я должен попасть туда сегодня вечером", - настаивал я. ‘Ты не понимаешь. Я чувствую...’

‘Я очень хорошо знаю, что ты чувствуешь", - резко сказал он. ‘Любой чувствовал бы то же самое, если бы стал причиной смерти такого хорошего человека, как Табби. Но я не уйду без тройки, и это окончательно.’

‘Но на это может уйти неделя", - сказал я. ‘Часто это занимает больше времени — две недели’.

‘Нам придется рискнуть этим. Эйлмер из B.E.A. сказал, что инспекторы гражданской авиации ускорят это. Все в порядке. Я рассчитываю, что это займет два дня. Если это займет больше времени, это просто очень плохо. Теперь приготовь себе немного завтрака. Чем скорее мы приступим к работе, тем скорее вы будете в Hollmind.’

Я ничего не мог поделать. Я медленно встал и взял свой бекон.

‘Еще кое-что", - сказал он, когда я снова сел. ‘Я приземлюсь в Холлминде только при лунном свете. Если ночь будет непроглядно темной, вам придется прыгнуть.’

Я почувствовал, как у меня похолодело в животе при мысли об очередном прыжке. ‘Почему бы не перебраться при дневном свете?’

‘Потому что это российская территория’.

‘Ты имеешь в виду, потому что эти двигатели важнее ...’

‘ Ради Бога, прекрати это, Нил. ’ Его голос внезапно стал яростным. ‘Я заключил с тобой сделку. Приземляться там ночью будет достаточно опасно. Но я готов это сделать — ради вашего душевного спокойствия.’

‘Но не для Табби?’

Он не ответил. Я знал, о чем он думал. Он думал, что если бы я точно описал сцену, Табби не смог бы быть живым. Но, по крайней мере, он согласился искать его сейчас, и я придерживался этого.

Желание найти его заставило меня работать так, как я никогда не работал за все время, что я был в Membury. Я работал с сосредоточенным остервенением, которое сузило мой мир до болтов, соединений бензина и сложных деталей электропроводки. Но в то же время я осознавал, что интересы Сэйтона расходятся. Стук его пишущей машинки, когда он приводил в порядок дела компании, телефонные звонки, инструктирующие людей, которых он выбрал в команду, явиться в Королевские ВВС. Транспортная команда для приоритетных рейсов в Бикебург для Вунсторфа — все это напомнило мне, что, что бы ни случилось, его целью вождения по-прежнему было установить двигатели на берлинский аэродром. И я ненавидел его за его черствость.

Было за полночь, когда был запущен второй двигатель и все подключилось. Сэйтон вылетел на рассвете следующего утра. Все трубы были заморожены, и мы получали воду, разбивая лед на бочке для дождевой воды. Мембери был замерзшим белым миром, и солнце было затуманено туманом, так что оно казалось тускло-красным шаром, когда поднималось над холмами. Туман поглотил "Тюдор" почти сразу. Я вернулся в каюту, чувствуя себя запертым и несчастным.

Следующие два дня были самыми длинными на моей памяти. Чтобы занять меня, Сэйтон попросил меня продолжить разделку старого самолета на более мелкие фрагменты. Это занимало мои руки. Не более того. Это была автоматическая работа, которая позволяла моему разуму свободно думать. Я не мог покинуть аэродром. Я не мог никуда пойти или кого-либо увидеть. Сэйтон был очень настойчив в этом. Если бы я где-нибудь показался и меня узнали, он бы и близко не подошел к Холлминду. Это означало, что я даже не мог посетить Эллвудов. Я был совершенно один, и к утру пятницы я выглядывал из ангар каждые несколько минут осматривал небо, прислушиваясь к гудению возвращающегося "Тюдора", в субботу днем Сэйтон сел в самолет. Он получил свою тройку А. Его команда направлялась в Вунсторф. ‘Если будет чисто, мы отправимся туда сегодня вечером", - сказал он. И мы сразу же приступили к работе по подготовке к нашему окончательному вылету. Мы заправились, и он настоял на том, чтобы заполнить фюзеляж самолета кусками старого тюдора. Он все еще был полон решимости довести свой план до конца. Он продолжал говорить о тестах на летную годность. Инспекторы были весьма озадачены двигателями’, - сказал он. "Но мне удалось избежать какой-либо проверки расхода бензина. Они знают, что это новый дизайн. Но они не знают своей ценности — пока нет.’ Этот ублюдок не мог думать ни о чем другом.

Опускались сумерки, когда мы закончили погрузку. Внутренняя часть ангара все еще была завалена обломками, но

Сэйтон не предпринял никаких попыток избавиться от него. Мы вернулись в каюту. Опустилась ночь, и я в последний раз видел Мембери. Когда взойдет луна, я должен быть в Германии. Я лежал в своих одеялах, едва осознавая пронизывающий холод, мои мысли почти отчаянно цеплялись за воспоминание об этом месте.

Сэйтон позвонил мне в десять тридцать. Он заварил чай и поджарил бекон. Как только он поел, он вышел в ангар. Я затянулся сигаретой, не желая покидать тепло керосиновой печки, думая о том, что меня ждет впереди. Наконец Сэйтон вернулся. На нем была его тяжелая летная куртка на флисовой подкладке. ‘Готовы?’

‘Да, я готов", - сказал я и медленно поднялся на ноги.

На улице был сильный мороз, ночь была кристально чистой и наполненной звездами. Сэйтон унес с собой масляную плиту. На опушке леса он на мгновение остановился, глядя на темную громаду ангара с призрачными очертаниями самолета, ожидающего нас на перроне. ‘Жаль", - хрипло сказал он. ‘Я полюбил это место’. Когда мы добрались до самолета, он приказал мне прогреть двигатели и пошел в ангар. Он отсутствовал около пяти минут. Когда он забрался в кабину, он тяжело дышал, как будто бежал. От его одежды слабо пахло бензином. ‘Ладно. Давайте начнем.’ Он скользнул в кресло пилота, и его рука потянулась к рычагам газа. Но вместо того, чтобы выруливать на взлетно-посадочную полосу, он развернул самолет так, что мы оказались лицом к ангару. Калитка все еще была открыта, и внутри горел тусклый свет. Мы сидели там, винты вращались, воздушная рама дрожала. ‘Чего мы ждем?’ Я спросил.

‘Просто сжигаю свои лодки у себя за спиной", - сказал он.

Прямоугольное отверстие двери ангара вспыхнуло красным, и тогда я понял, для чего ему понадобилась масляная печь. Раздался приглушенный взрыв, и из щели вырвалось пламя. Вся внутренняя часть ангара была объята пламенем, ревущий ад, который почти заглушал звук наших двигателей.

‘Ну, вот и все", - сказал Сэйтон. Он ухмылялся, как ребенок, который что-то поджег ради забавы, но в его глазах, когда он смотрел на меня, отражалось более отчаянное настроение. Еще один взрыв потряс ангар, и языки пламени вырвались из разбитых окон сбоку. Сэйтон дотянулся до рычагов газа, двигатели взревели, и мы развернулись к концу взлетно-посадочной полосы.

Мгновение спустя мы повернулись спиной к ангару и взлетели в морозную ночь. Примерно на высоте тысячи футов Сэйтон слегка накренился, чтобы в последний раз взглянуть на поле. Это был большой темный круг, испещренный оранжевой вспышкой на дальнем конце. Когда я смотрел вперед, поверх тела Сэйтона, ангар, казалось, распался на пылающий стальной каркас. На таком расстоянии это выглядело не больше, чем костер Гая Фокса.

Затем мы повернули на восток, взяв курс на Германию. Я уставился на Сэйтона, видя жесткую, негибкую линию челюсти в свете приборной панели. Позади него теперь ничего не было. Прошлое для него было забыто, активно стираемое огнем. В Мембери не было бы ничего, кроме расплавленных кусков металла и застывших обломков двигателей. Как будто он знал, о чем я думаю, он сказал: "Пока ты спал этим вечером, я проверил эту машину, стерев старые номера и вставив наши собственные’. На его лице была натянутая улыбка, когда он говорил это. Он предупреждал меня, что доказательств не будет, что мне не поверят, если я попытаюсь обвинить его в полете на самолете Харкорта.

Когда мы пересекали голландское побережье, взошла луна, приплюснутая оранжевая на востоке. Под нами мерцала Шельда, а затем извилистая линия воды уступила место покрытой инеем земле. ‘Теперь мы в Германии", - крикнул Сэйтон, и в его голосе прозвучали нотки триумфа. В Германии! Это было будущее для него — светлое, блистательное будущее, которое заменит мертвое прошлое. Но для меня … Мне было холодно и одиноко. Для меня здесь не было ничего, кроме воспоминания о бессознательном теле Табби, проваливающемся сквозь пол этой самой машины, — и еще дальше, в темных уголках моего сознания, ощущения веток, впивающихся в мою руку, вида колючей проволоки и ощущения, что на меня охотятся.

Мой мозг, казалось, онемел. Я не мог думать, и я летел через британскую зону Германии в каком-то ментальном вакууме. Затем огни транспортных самолетов оказались под нами, и мы оказались в коридоре, летящем на высоте пяти тысяч футов. Сэйтон опустил нос машины, поворачивая на восток, чтобы вырваться из транспортного потока, а затем на юго-запад менее чем на тысяче километров, и вся земля оказалась обнаженной в ярком лунном свете, белый мир бескрайних полей без изгородей и черных непроходимых лесов.

Мы нашли Холлминд, повернули на север и в одно мгновение оказались над аэродромом. Сэйтон прижал мундштук своего шлема к губам. ‘Идите на корму и откройте дверь фюзеляжа’. Его голос потрескивал у меня в ушах. ‘Ты можешь начать разгребать кусочки, как только захочешь. Я обойду вокруг к северу от аэродрома.’ Я колебался, и он посмотрел на меня через стол. ‘Ты хочешь, чтобы я приземлился там, не так ли?" - сказал он. ‘Ну, эта машина сильно перегружена. И эта взлетно-посадочная полоса не использовалась в течение четырех лет. Вероятно, он сильно поврежден морозом, и я не приземлюсь, пока вес фюзеляжа не уменьшится. Теперь идите на корму и вытряхните из нее груз.’

Спорить с ним не было смысла. Я повернулся и вышел через дверь в фюзеляж. Темная громада топливных баков вырисовывалась передо мной. Я обошел их, а затем стал протискиваться сквозь обломки старого тюдора, которые были свалены до самой крыши. Зазубренные куски металла зацепились за мой летный костюм. Фюзеляж был похож на старую лавку старьевщика и дребезжал как жесть. Я нашел дверь в фюзеляже, откинул ее, и поток холодного воздуха наполнил самолет. Теперь мы летели со скоростью около двух тысяч, сельская местность, проносящаяся под нами, была четко обозначена в белом лунном свете. Крылья опустились и задрожали, когда Сэйтон начал накренять самолет. Надо мной были видны огни самолета, направляющегося на юго-восток в сторону Берлина с грузом; внизу на мгновение блеснула извилистая линия реки, дорога, идущая прямо на север, черная полоса леса, а затем белое переплетение вспаханной земли.

Двигатели сбросили обороты, и я почувствовал, как самолет остановился, когда Сэйтон включил воздушные тормоза. Я ухватился за ближайший кусок металла, подтащил его к заполненной ветром щели и вытолкнул наружу. Он улетел в пустоту, блестящий кусочек олова, скручивающийся и падающий сквозь поток. Вскоре целая вереница металла отпадала позади нас, как кусочки серебристой бумаги. Это было похоже на фосфоресцирующий блеск вахтенного стропа корабля, отмечающего изгиб нашего полета, когда мы заходили на вираж.

К тому времени, когда я извлек последний фрагмент и пол фюзеляжа был очищен, я сильно вспотел. Я на мгновение прислонился к борту фюзеляжа, тяжело дыша от усилий. Пот на мне стал холодным и липким, и я начал дрожать. Я потянул дверь на себя и пошел на нос. ‘Теперь все выяснено", - сказал я Сэйтону.

Он кивнул. ‘Хорошо! Я сейчас спускаюсь. Я возьму за ориентир периметр аэродрома Холлминд и буду летать расширяющимися кругами от него. Понятно?’ Он опустил нос, и летное поле поднялось нам навстречу через лобовое стекло. Бетонные взлетно-посадочные полосы сияли белизной, огромный крест. Затем мы неслись над полем, кончик правого крыла опустился, когда мы заходили на правый вираж. Он поворачивал по часовой стрелке, так что у меня был четкий, удобный обзор земли через боковое окно. ‘Закрывай глаза’, - крикнул он. ‘Я позабочусь о навигации’.

Мы кружили круг за кругом, аэродром удалялся, пока не скрылся за деревьями. За моим окном не было видно ничего, кроме лесов, бесконечный поток лунно-белых рождественских елок скользил подо мной. У меня закружилась голова, когда я смотрел на них, наблюдая за их остроконечными вершинами и проносящимися мимо темными тенями. Передняя кромка крыла, казалось, прорезала их, мы были так низко. Тут и там они редели, исчезая за участками пахоты или блеском воды. Схема повторялась, как неисправности в колесе, пока мы неуклонно гудели по этому расширяющемуся кругу.

Наконец леса отступили, и под нами не было ничего, кроме пашни. Затем Сэйтон выровнял самолет и набрал высоту на север. ‘Ну?" - крикнул он.

Но я ничего не видел — ни проблеска света, ни огня, ни признаков разорванных остатков парашютного шелка — ничего, кроме елей и распаханной пашни. Я чувствовал себя оцепеневшим и мертвым внутри. Где-то среди этих лесов упал Табби — где-то глубоко в темных тенях лежало его тело, смятое и изломанное. Я прикладываю мундштук своего шлема к губам. ‘Мне придется обыскивать те леса пешком", - сказал я.

‘Хорошо", - раздался в ответ голос Сэйтона. ‘Сейчас я отведу тебя вниз. Держись крепче. Приземление обещает быть неровным.’

Мы снова сделали вираж, и аэродром появился снова, в виде плоской поляны в лесу прямо перед нами. Закрылки и шасси опустились, когда мы круто снижались над елями. Бетон вышел нам навстречу, потрескавшийся и покрытый мертвыми стеблями сорняков. Затем наши колеса коснулись земли, и машину бешено затрясло на неровной поверхности. Мы остановились в двух шагах от леса, нос машины был обращен на запад. Сэйтон последовал за мной на бетон. На всем огромном плоском пространстве поля не было видно ни огонька. Никто не пришел, чтобы бросить нам вызов. Место было таким же заброшенным и одиноким, как Мембери. Сэйтон сунул мне в руку бумажный пакет. ‘Хлеб и сыр", - сказал он. ‘А вот и фляжка. Тебе это может понадобиться.’

‘Разве ты не идешь со мной?’ Я спросил.

Он покачал головой. ‘Я должен прибыть в Вунсторф в 04.00. Кроме того, какой в этом смысл? Мы обходили этот район почти час. Мы ничего не видели. Чтобы тщательно обыскать его пешком, потребовались бы дни. С воздуха это выглядит не очень, но с земли... ’ Он снова покачал головой. ‘Взгляните на размеры этого аэродрома. Чтобы просто пройти по нему напрямик, у вас ушло бы полчаса.’

Я стоял там, уставившись на темную линию леса, паника одиночества подкрадывалась ко мне. ‘Я ненадолго", - сказал я. ‘Вы, конечно, можете подождать меня час — может быть, два часа?’ Самолет внезапно стал важен для меня, моя связь с людьми, которых я знал, с людьми, которые говорили на моем родном языке. Без этого я бы снова был один в Германии — в Русской зоне.

Его рука коснулась моей руки. ‘Кажется, ты не понимаешь, Нил", - мягко сказал он. ‘Ты не часть моей команды — пока нет. Вы пилот самолета, который разбился к северу отсюда. Я не смог бы отвезти тебя в Вунсторф, даже если бы ты захотел поехать. Когда закончите поиски, направляйтесь в Берлин. Это примерно в тридцати пяти милях к юго-востоку. Вы должны быть в состоянии проскользнуть в британский сектор там.’

Я уставился на него. ‘Ты хочешь сказать, что оставляешь меня здесь?’ Я быстро сглотнула, борясь с внезапной паникой страха,

‘Договоренность заключалась в том, что я должен был доставить тебя обратно в Германию и высадить там. Насколько я обеспокоен, этот план все еще остается в силе. Разница лишь в том, что я приземлил тебя и тем самым избавил от необходимости прыгать.’

Сквозь мой страх прорвался гнев, гнев при мысли о том, что ему наплевать на Табби, думая только о своих планах использовать двигатели в воздушном транспорте. ‘Ты не бросишь меня здесь, Сэйтон", - закричала я. ‘Но я должен знать, жив он или мертв’.

‘Мы это уже знаем", - тихо сказал он.

‘Он не умер", - закричал я. ‘Он мертв только в твоем воображении — потому что ты хочешь, чтобы он умер. Он не мертв, на самом деле. Он не может быть.’

‘Пусть будет по-твоему’. Он пожал плечами и повернулся к самолету.

Я схватил его за плечо и резко развернул к себе. ‘Все в порядке, он мертв", - крикнул я. ‘Если это так, как ты этого хочешь. Он мертв, и ты убил его. Единственный друг, который у тебя когда-либо был! Что ж, ты убил своего единственного друга — убил его, точно так же, как убил бы любого, кто стоял бы между тобой и тем, чего ты хочешь.’

Он оглядел меня, оценивая мое настроение, и затем его взгляд стал холодным и жестким. ‘Я не думаю, что вы вполне осознали ситуацию", - медленно произнес он. ‘Я не убивал Табби. Ты убил его.’

‘Я?’ Я рассмеялся. "Полагаю, это была не твоя идея, что я должен ущипнуть Харкорта в стиле Тюдор?" Я полагаю, там стоит ваша собственная машина? Ты шантажировал меня, заставляя делать то, что ты хотел. Боже мой! Я увижу, что мир узнает правду. Я больше не забочусь о себе. То, что случилось с Табби, привело меня в чувство.

Ты сумасшедший — вот кто ты такой. Сумасшедший. Ты потерял рассудок, всякое чувство меры. Тебе все равно, что ты делаешь, пока твои мечты сбываются. Ты пожертвуешь всем, кем угодно. Что ж, я прослежу, чтобы тебе это не сошло с рук. Я расскажу им правду, когда вернусь. Если бы у тебя был пистолет, ты бы застрелил меня сейчас, не так ли? Или вы готовы убивать только по доверенности? Что ж, у тебя нет оружия, а я как-нибудь вернусь в Берлин. Тогда я скажу им правду. Я буду...’

Я сделал паузу, чтобы перевести дух, и он сказал: "Если я скажу правду, это не поможет Табби сейчас — и тебе это тоже не поможет; Постарайся прояснить это в своем сознании, Фрейзер. Табби мертв. И поскольку вы убили его, вам надлежит позаботиться о том, чтобы его смерть преследовала какую-то цель.’

‘Я не убивал его", - крикнул я. ‘Ты убил его’.

Он рассмеялся. ‘Ты думаешь, тебе кто-нибудь поверит?’

‘Они сделают это, когда узнают факты. Когда полиция обыщет Мембери, когда они осмотрят этот самолет и допросят...’

‘Тебе нечем подкрепить свою историю", - тихо сказал он. Останки самолета Харкорта разбросаны по сельской местности к северу отсюда. Филд и Уэстроп скажут, что вы приказали им катапультироваться, что двигатели были загружены. Вы сами будете вести репортаж из района крушения. Что касается Membury. от ангара сейчас ничего не осталось, кроме почерневших руин.’

Я внезапно почувствовал себя измотанным. ‘Значит, ты знал, что я сделаю. Ты знал, что я собирался сделать там, в

Членство. Ты одурачил меня, заставив вытолкнуть этот груз металлолома. Клянусь Богом-’

‘Не начинай пускать в ход кулаки", - резко перебил он. ‘Может, я и старше тебя, но я тяжелее - и крепче’. Его ноги были расставлены, голова наклонена вперед, руки опущены по бокам, готовые для меня.

Я медленно подношу руки к голове. ‘О, Боже!’ Я чувствовал себя таким слабым, таким бессильным.

‘Вбей себе в голову немного здравого смысла, прежде чем я увижу тебя снова", - сказал он. "Ты все еще можешь участвовать в этом деле со мной — "как мой партнер. Все зависит от вашего отношения, когда вы доберетесь до Берлина.’

Вместо ответа я отвернулся и медленно пошел в сторону леса.

Однажды я оглянулся назад. Сэйтон все еще стоял там, наблюдая за мной. Затем, когда я вошел в темноту деревьев, я услышал рев двигателей. Сквозь покрытые иголками ветви я наблюдал, как машина развернулась и вырулила к концу взлетно-посадочной полосы. И затем он с ревом пронесся над аэродромом, набирая высоту, одинокий белый огонек, похожий на поблекшую комету, исчезающий в лунной ночи, сливающийся со звездами. Затем наступила тишина, и неподвижные тени леса сомкнулись вокруг меня. Я был один — в Русской зоне Германии.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Долгое время после того, как самолет исчез, я стоял на опушке леса, глядя на пустое пространство аэродрома. Легкий ветерок шептал в верхних ветвях елей, и каждые несколько минут раздавался отдаленный гул самолета — пилоты воздушного транспорта летели по коридору в Берлин. Это были единственные звуки. Холод просачивался сквозь мой летный костюм, сковывая мои конечности, и, наконец, я повернулся и пошел в лес. Несколько шагов, и я потерял аэродром. Деревья сомкнулись вокруг меня, и я оказался в мире обособленном. В лесу было очень тихо, даже звук моих шагов был приглушен ковром сосновых иголок. Я все еще слышал самолеты, но не мог их видеть. Ветви деревьев отрезали меня от неба, и только призрачное сияние говорило мне, что луна все еще наполняла мир своим белым светом.

Я нашел тропинку и пошел по ней к земляной насыпи старого пункта рассредоточения. Потрескавшийся от мороза бетон сверкал белым в лунном свете, пробиваясь сквозь темные ряды деревьев к открытой равнине аэродрома. Я остановился там, чтобы обдумать, что мне следует делать. Мои мысли вернулись к сцене в самолете. Мы летели почти строго на юг, когда тело Табби проскользнуло в открытый дверной проем. Я сразу вернулся в кабину пилотов, а затем посмотрел в боковое окно и увидел под собой аэродром Холлминд. Это означало, что Табби ушел на север и немного западнее поля.

Я шел вдоль линии бетона, пока не вышел на край летного поля и не повернул налево, идя в тени леса, пока не достиг северо-западной оконечности поля. Там начинались здания, бесформенные кучи разбитого щебня. Я обогнул их и снова вошел в лес, следуя по тропинке, которая вела в том направлении, куда я хотел идти.

Было четыре часа, когда я начал свои поиски. Я помню, как думал, что Сэйтон будет в Вунсторфе. 1 Самолет будет припаркован на погрузочной площадке в ряду тюдоров, где он стоял раньше. Только экипаж был бы другим — и численность, и двигатели. Он должен был явиться в оперативный отдел и отметиться в столовой, найдя кровать в гулких бетонных коридорах того лабиринта, где размещался персонал воздушного лифта. Сейчас он был бы одним из них, вставал, когда весь мир спал, ложился спать, когда другие брились. Возможно, через несколько часов я услышу гудение его самолета на пути в Берлин. Он был бы там, наверху, с успехом впереди, в то время как я был бы внизу, в этих мрачных, темных лесах, разыскивая тело человека, который два года помогал ему создавать эти двигатели. Черт возьми, это был даже не его самолет. Это был мой самолет. На самом деле ему ничего не принадлежало. Даже дизайн двигателей он позаимствовал у отца Элса.

Слепой гнев на мгновение вытеснил все остальное из моей головы. Затем я взял себя в руки, заставив свой разум сосредоточиться на том, что я намеревался сделать. Я решил пройти на восток и запад, взад и вперед по фронту в две мили, постепенно продвигаясь на север. Невозможность полного охвата была очевидна с самого начала. У меня был маленький карманный компас, вот и все. Деревья, к счастью, были на значительном расстоянии друг от друга, но все они были похожи друг на друга. Не было ничего, что могло бы направлять меня. Было очевидно, что в некоторых моментах я должен освещать то же самое дважды, может быть, трижды заземлялся, в то время как в другое время я должен был оставлять незакрытыми большие промежутки. Но это был единственный путь, открытый для меня, и с чувством безнадежности я повернул на запад на своем первом участке. Было уже больше пяти, когда я добрался до западной опушки леса и окинул взглядом унылую плоскую Мекленбургскую равнину, над которой луна опускалась к горизонту. И за это время я сотни раз останавливался, чтобы рассмотреть более глубокую тень, сухую ветку, похожую на руку, или белое пятно там, где луч прямого лунного света падал на кору соснового ствола.

Рассвет застал меня в конце восточного ритма. Дневной свет медленно проникал в лес, слегка осветляя глубокие тени, бледнея от лунной белизны. Я действительно не видел этого, пока не оказался на поляне, которая показала мне разбомбленные руины ангаров, которые лежали вдоль северной окраины аэродрома Холлминд. Это был серый рассвет, тихий, но безжалостно холодный, с огромными облаками, надвигающимися с севера, и ощущением снега в воздухе.

Я съел два бутерброда и отхлебнул из фляжки, которую дал мне Сэйтон. В той фляжке был ром, и я чувствовал, как его тепло растекается по моему желудку. Но когда я снова повернул на запад на третьем круге, я уже устал. Не было ни малейшего дуновения ветра. Лес, казалось, застыл в тишине. Единственным звуком был гул самолетов. Этот звук был со мной все время. Это было монотонно, нескончаемо. Но, Боже, как я был этому рад! Этот звук был моей единственной связью с миром, с реальностью. И по мере того, как становилось светлее, я начал высматривать самолеты в просветах между деревьями. Наконец-то я увидел одного. Он летел поперек моего маршрута на высоте около трех тысяч футов, по толстому брюху безошибочно можно было узнать Йорка. Это означало, что он прибыл из Вунсторфа. Люди в том самолете позавтракали бы до рассвета при включенном электрическом освещении и теплой столовой с запахом горячих батарей и еды. У них в животах была горячая еда и горячий кофе.

Я стоял там, на поляне, наблюдая, как самолет набирает скорость, он скрылся из виду, запах кофе был сильнее запаха сосен, вспоминая магазин, который я знал в детстве, в витрине которого всегда работала большая кофемолка, разливая свой аромат по улице. Когда самолет скрылся за верхушками деревьев, в поле зрения появился другой, точно такой же, летящий тем же маршрутом, на той же высоте. Я смотрел еще и еще. Все жители Йорка. Все точно так же. Казалось, что они были на бесконечной ленте, уходящей за деревья, как те маленькие мишени из белой глины для пневматического оружия, которые вы найдете на ярмарках.

Запах кофе не покидал меня, пока я углублялся в мрачный сумрак леса.

Вскоре после полудня пошел снег, хлопья мягко падали со свинцового неба, темные, широко расставленные точки, пока они не приземлились и не превратились в маленькие брызги девственно-белого цвета. После того, как начал падать снег, стало не так холодно. Но к тому времени я чувствовал сонливость, усталость и голод. Там оставалось два сэндвича и полбутылки рома. Я приберег их на ночь и наткнулся на.

На восьмом ударе я нашел смятый кусок металла. Он застрял в ветвях дерева — обломок хвостового оперения самолета Tudor Saeton задело в Мембери. Казалось невозможным, что прошло меньше двенадцати часов с тех пор, как я выбросил этот фрагмент из открытой двери фюзеляжа, когда подо мной проносились эти леса.

Час спустя я чуть не наткнулся на российский патруль. Я был почти над ними, прежде чем услышал низкий гул их голосов. Они были в группе, невысокие мужчины с круглыми, землистыми лицами, в черных ботинках и коричневых туниках, застегнутых до самого горла. Солдаты опирались на свои винтовки, в то время как два офицера склонились над куском металла, который тускло поблескивал.

Я задавался вопросом, что бы они сделали с этими кусками металла, разбросанными по лесу, когда я проскользнул мимо них и продолжил движение на восток. Снегопад усилился, и небо потемнело. В просветах между деревьями виднелись белые пятна, которых мне приходилось избегать, опасаясь оставить следы. В сгущающейся темноте и моей растущей слабости каждая тень становилась русским солдатом. Мой прогресс стал ужасно медленным. Наконец, стало слишком темно, чтобы идти дальше, и я вырыл для себя яму под низко свисающими ветвями большой ели и лег в нее, прикрывшись сосновыми иголками.

Я доел два сэндвича и допил остаток рома. Но в течение часа тепло рома полностью испарилось; ночной холод надвинулся на меня, сжимая мои конечности, как стальной лист. Уснуть было невозможно. Я лежал и дрожал, мой разум был пуст, мое тело в коме страданий. Холод накрыл все. Снег стал твердым и порошкообразным, деревья затрещали.

К полуночи я так замерз, что поднялся на ноги, топал и размахивал руками. Мое дыхание, как дым, висело перед моим лицом. Снежные тучи прошли. Над моей головой сияли морозно-чистые звезды, и взошла луна, показывая мне прекрасный, сказочно-белый мир рождественских елок.

Я начал двигаться на запад, идя вслепую, не особо заботясь о том, куда иду, пока мои конечности согревались. И вот так я нашел летный шлем Табби. Я просто наткнулся на него, лежащего на клочке снега. Я полагаю, что случилось то, что он зацепился за одну из ветвей дерева, и когда снег придавил ветку, она соскользнула на землю.

Я не помню, чтобы испытывал какое-либо волнение. Думаю, я был слишком окоченевшим от холода, чтобы испытывать какие-либо чувства вообще. И у меня тоже не было чувства удивления. Я был так полон решимости найти его, что мне и в голову не приходило, что я потерплю неудачу. Я всегда верил, что если ты прилагаешь к чему-то достаточно усилий, то в конце концов получаешь это, и я не потрудился рассмотреть фактическую невозможность задачи, которую я перед собой поставил. Но, хотя я и нашел его шлем, я не смог найти никаких следов самого Табби. Там был только шлем. Больше ничего.

После тщательного осмотра местности я вернулся к месту, где лежал шлем. Деревья были очень толстыми, и в темноте теней было невозможно разглядеть, застряло ли что-нибудь в ветвях. В конце концов я забрался на вершину дерева, которое нависало над этим местом. Высунув голову над заснеженными ветвями, я смотрел на равнину белых колючек, которые блестели в лунном свете. Тряся дерево, я избавился от большей части снега. Игольчатая листва выглядела очень зеленой, но не было никаких признаков чего-либо, что доказывало бы, что это было то место, где упал Табби.

Я был на полпути вниз по дереву, вернувшись в мир полумрака и теней, когда моя рука соскользнула с шероховатой поверхности коры на что-то более мягкое. Мои пальцы сомкнулись на нем, ощущая гладкость легкого материала. Мне не нужно было смотреть на него, чтобы понять, что это нейлон. Я потянул за него, и из моей руки вырвалась оторванная полоска парашютного шелка длиной примерно с шарф.

Я был взволнован тогда. Эта полоска нейлонового шелка показала, что Табби успел отстегнуть парашют до того, как коснулся земли, и я полетел, кувыркаясь, с дерева, не обращая внимания на снег, который падал мне на шею и стекал ледяными струйками по спине, не обращая внимания ни на что, кроме одного факта — Табби не был мертв. Возможно, он поранился, но он пришел в сознание, он нажал на спусковой крючок, и его парашют раскрылся. И тогда я понял, как страх найти его, искалеченную, окровавленную груду сломанных костей и разорванной плоти, преследовал меня. В бешенстве я снова обыскал местность , втоптав снег в спешке, чтобы выяснить, что с ним случилось после того, как он врезался в деревья.

Но снег скрыл все следы.

Наконец, совершенно измученный, я сел на сухой участок земли, прислонившись спиной к стволу дерева, и закурил одну из своих последних сигарет. Я обыскал местность по кругу, простирающемуся примерно на пятьдесят ярдов от того места, где я наткнулся на шлем. Я не нашел никаких его следов. Очевидно, произошло одно из двух — либо с ним все было в порядке и он покинул этот район пешком, либо он был ранен, и какой-то лесник нашел его и увел. Или, возможно, это были русские, которые нашли его. Возможно, патруль, которого я видел днем, наткнулся на него и увез его в Холлминд. Возможность того, что он мог быть мертв, снова не давала мне покоя. Я должен был убедиться, что он жив.

Я снова поднялся на ноги. Мне пришлось бы расширить свой поиск, излучать, пока я не найду какой-нибудь след. Я снова начал ходить, обходя по кругу то место, где лежал шлем. Снег помог мне здесь, потому что все, что мне нужно было сделать, это обойти следы, которые я оставил на своей предыдущей трассе. Луна теперь стояла высоко над головой, и под деревьями было намного светлее. В четыре часа утра, пройдя более двух часов по расширяющемуся кругу, я наткнулся на широкую тропу, идущую через лес. Одна сторона трассы была укрыта деревьями и очищена от снега, и там я нашел следы фермерской телеги. Я проследил его до места, где он стоял некоторое время. Следы не продолжались. На этом они закончили, и тогда я понял, что Табби либо мертв, либо ранен. Замерзший и несчастный, я повернул на запад и шел по тропинке, пока она не покинула укрытие леса и не выбежала на горькую плоскость вспаханной земли, которая была вся белая под луной.

Следы колес уже затерялись под снегом, но колея все еще была видна — две глубокие колеи, поворачивающие на юго-запад к скоплению фермерских построек с крутыми крышами, как на рождественской открытке. Когда я приблизился, я увидел желтое свечение света. Он доносился из полуоткрытой двери сарая. Внутри сарая мужчина наполнял мешки картошкой из глубокого квадратного отверстия в полу. Деревянные доски, отяжелевшие от земли, были сложены поверх наваленной соломы, а земля была навалена рядом с дверью.

Мужчина, должно быть, почувствовал мое присутствие, потому что он внезапно прервал свою работу и посмотрел прямо на меня, где я стоял в зияющем дверном проеме. Он был невысоким и жилистым, с широким лбом, а его глаза выглядели испуганными.’ Wer sind Sie? Был воллен Си?" "Я английский летчик", - ответил я по-немецки. ‘Я ищу своего друга, который, возможно, ранен’.

Он отложил вилку и подошел ко мне, его темные, испуганные глаза сначала уставились на мое лицо, затем на мою одежду. ‘Тогда заходите и закройте дверь, пожалуйста. Я думаю, его распахнуло ветром.’ Он дрожащими пальцами закрепил защелку. ‘Я боялся, что это были русские’. Он нервно рассмеялся. ‘Они хотят все — весь мой урожай. Для Востока, ты знаешь.’ Его речь была отрывистой. ‘Чтобы накормить наших свиней, мы должны что-то сохранить’. Он поднес фонарь поближе ко мне, все еще неуверенно рассматривая меня. Очевидно, он, наконец, был удовлетворен, потому что опустил фонарь и сказал: ‘Ты выглядишь усталым. Ты далеко идешь, да.’

‘Что случилось с моим другом?’ Я спросил: "Его привезли сюда, не так ли?" Он — он мертв?’ Я ждал, страшась его ответа.

Он медленно покачал головой. ‘Nein.Он не мертв. Но он очень сильно травмируется, когда приземляется на деревья. Теперь ты ложишься на солому там. Я должен закончить свою работу до рассвета. Тогда я принесу тебе чего-нибудь поесть, а?’

Но я не слушал. Слава Богу!’ Я выдохнул это вслух. Табби был жив. Он был жив, и я нашел его. В конце концов, я его не убивал. Я внезапно почувствовал головокружение. Я хотел смеяться. Но как только я начал смеяться, я почувствовал, что никогда не должен останавливаться. Я задержал дыхание, пытаясь контролировать себя. Затем я наткнулся на солому, погрузился в нее, расслабился, зная, что сделал все, что мог, и что Бог был со мной. Я нашел Табби, и он не был мертв. ‘ Когда вы его нашли? - спросил я. Я спросил.

‘Четыре дня назад", - ответил мужчина. Он вернулся к своей работе.

‘И вы не передали его русским?’

Он сделал паузу с вилкой, полной картофеля. ‘Нет, мы не передаем его русским. Вы должны поблагодарить за это мою жену. Наша дочь в Берлине. Она живет во французском секторе со своим мужем, который работает там на железных дорогах. Если бы не это, она была бы такой же, как мы — она была бы под властью русских.’

Я пробормотал слова благодарности. Моя голова продолжала кивать. Там, на соломе, было очень тепло и уютно. ‘Он серьезно ранен?’

‘Ja.Он не так уж хорош. Сломано несколько ребер и у него рука и сотрясение мозга. Но он в сознании. Ты можешь поговорить с ним.’

‘Ему нужен врач’. Мой голос звучал очень далеко. Я не мог держать глаза открытыми.

‘Вам не нужно беспокоиться. Наш доктор приезжает сюда, чтобы осмотреть его каждый день. Он хороший врач, и он не любит русских, потому что они забирают его на Восток на год, чтобы работать с нашими заключенными. Однажды он встретил моего сына. Мой сын, Ганс, находится в плену у русских с 1945 года.. До этого он был в Северной Африке и Италии, а затем на Восточном фронте. Я не вижу его вот уже почти шесть лет. Но я надеюсь, что скоро он вернется домой. Мы получили два письма...’

Его голос приятно гудел, и мои веки закрылись. Мне снилось, что я снова в Шталаге Люфт I, но все охранники носили коричневые туники с прямым воротом и черные сапоги до колен, и всегда шел снег, и никакой надежды на освобождение или побег — только надежда на смерть. Они продолжали допрашивать меня, пытаясь заставить меня признаться, что я убил Табби — были очень яркие огни, и они продолжали трясти меня … Я проснулся и обнаружил, что фермер, склонившись надо мной, трясет меня за плечо. ‘Проснись, герр

Фрейзер.’ Он произносил букву V резко, а не как ‘z’. ‘Уже семь часов. Мы сейчас перекусим, а потом ты сможешь поговорить со своим другом.’

‘Ты знаешь мое имя?’ Сонно пробормотал я. И тогда я нащупал в своем нагрудном кармане. Мои документы все еще были там. Должно быть, он положил их обратно после осмотра. Я с трудом поднялся на ноги. Я замерз и очень устал.

‘Я думаю, может быть, мы положим твою летную одежду под солому, а? Я не хочу, чтобы мои люди знали, что у меня здесь британский летчик. Если я заговорю, одному из них может достаться моя ферма. Это то, чему они учатся у нацистов.’ Он произнес слово ‘нацисты’ без эмоций, как можно было бы говорить о лавине или каком-то другом деянии Бога.

Когда я спрятал свой летный костюм, он повел меня через двор фермы к дому. Был холодный, унылый рассвет, тяжелые свинцовые тучи обещали еще больше снега. Над головой я слышал гул самолетов, летящих в Берлин, но я не мог их видеть, потому что потолок был не намного больше тысячи.

Мои воспоминания о доме Клеффманов смутны; воспоминание о тепле и запахе бекона, о большой кухне с огромной, неуклюжей, раскаленной плитой и светлоглазой, дружелюбной маленькой женщиной с прядями седеющих волос и медленными, уверенными движениями человека, который живет близко к земле и чей распорядок никогда не меняется. Я также помню маленькую спальню высоко под крышей, где лежал Табби, его толстые щеки были странно впалыми, лицо раскраснелось от лихорадки, а глаза неестественно блестели. Уродливые обои с рисунком бабочек, взлетающих вверх по вертикальным полосам, были завалены фотографиями Ганса Клеффман, который однажды вернется из России и впервые за шесть лет снова встретится со своими матерью и отцом. Были фотографии, на которых он был младенцем, мальчиком в школе в Холлминде, в форме нацистской молодежной организации и, наконец, в форме вермахта — на фоне Градчанского дворца в Праге, в польской деревне, с Эйфелевой башней за спиной, в пустыне, опирающимся на танк, в Риме с куполом Святого Петра через левое плечо. И было несколько менее официальных снимков — Ганс в купальных шортах на Итальянской Ривьере, Ганс с темноволосой девушкой в Неаполе, Ганс катается на лыжах в Доломитовых Альпах. Ханс наполнил эту комнату ностальгией по жизни мальчика, которая неизбежно и безвозвратно привела его в русский лагерь для военнопленных. Они показали мне письмо. Это было длиной в четыре строки — у меня все хорошо, и русские относятся ко мне очень доброжелательно. Еда вкусная, и я счастлив. С любовью, Ганс. Табби, лежащий в этой маленькой, аккуратно застеленной кровати, был незваным гостем.

Он спал, когда я вошел. Клеффманны оставили меня сидеть у его кровати, пока они занимались делами на ферме. Дыхание Табби было прерывистым и болезненным, но он продолжал спать, и у меня было много времени, чтобы познакомиться с Гансом. Это почти так, как если бы я встретил его, я так хорошо узнал его по тем выцветшим фотографиям — высокомерный и фанатичный в победе, с жестким лицом и горечью в поражении. Там, в той комнате, я оказался лицом к лицу с Германией будущего, Германией, которая выковывалась в вулканской кузнице британской, американской и советской политики. Я поймал себя на том, что мои глаза постоянно возвращаются к мрачному, безжалостному лицу на фотографии, сделанной во Львове осенью 1944 года, и сравниваю его с улыбающимся беззаботным ребенком в бриджах, снятым возле школы Холлминд.

Затем Табби открыл глаза и уставился на меня. Сначала я подумала, что он меня не узнает. Мы мгновение смотрели друг на друга, а затем он улыбнулся. Он улыбнулся мне своими глазами, его губы были сжаты в тонкую линию от боли. ‘Нил! Как ты сюда попал?’

Я рассказал ему, и когда я закончил, он сказал: ‘Ты вернулся. Это было любезно с вашей стороны.’ Ему было трудно говорить, и его голос был очень слабым.

‘Они хорошо за тобой присматривают?’ Я спросил неловко.

Он медленно кивнул. Пожилая женщина очень добрая. Она относится ко мне так, как будто я ее сын. И доктор делает все, что в его силах.’

‘Тебе следовало бы лечь в больницу", - сказал я.

Он снова кивнул. ‘Но это лучше, чем оказаться в руках русских’.

‘Слава Богу, ты все равно жив", - сказал я. ‘ Я думал... ’ я поколебался, а затем сказал: - Я боялся, что убил тебя. Ты был без сознания, когда выходил через дверь. Я не это имел в виду, Толстяк. Пожалуйста, поверьте в это.’

‘Забудь об этом", - сказал он. ‘Я понимаю. Хорошо, что ты вернулся.’ Он вздрогнул, когда сделал вдох. ‘Ты сел на самолет обратно в Сэйтон?’

‘Да", - сказал я. ‘Сейчас на нем установлены наши двигатели, и Saeton находится в Вунсторфе. Они немедленно приказали ему заменить Тюдора Харкорта.’

Его рот открылся для начала смеха, а затем он резко дернулся от боли, которую это ему причинило.

‘Тебе следовало бы лечь в больницу", - повторил я. ‘Послушай", - добавил я. ‘Как ты думаешь, ты выдержал бы еще одно путешествие в этой тележке до аэродрома Холлминд?’

Я видел, как он стиснул зубы при воспоминании.

‘Смогли бы вы это вынести, если бы знали, что в конце концов там будет больница и все необходимое для лечения, в котором вы нуждаетесь?’

На его лбу блестел пот. ‘Да", - выдохнул он так тихо, что я едва мог его расслышать. ‘Да, я бы столкнулся с этим снова, если бы знал это. Может быть, здешний врач сделает мне укол морфия. Но у них так мало наркотиков. Они были очень добры, но они немцы, и у них нет возможностей для...’ Его голос затих.

Я испугался, что он собирается впасть в беспамятство, и я быстро сказал: ‘Я ухожу сейчас, Табби. Сегодня вечером я отправляюсь в Берлин. Я сделаю это так быстро, как только смогу. Затем, в течение нескольких часов, я вернусь с самолетом, и мы эвакуируем вас из Холлминда. Понятно?’

Он кивнул.

‘Тогда прощай на данный момент. Я как-нибудь справлюсь, а потом мы отвезем тебя в больницу. Держись за это. С тобой все будет в порядке.’

Уголки его губ дернулись в натянутой улыбке. ‘ Удачи! ’ прошептал он. И затем, когда я поднялась с кровати, его рука вынырнула из-под простыней и накрыла мою. ‘Нил!’ Мне пришлось наклониться, чтобы услышать его. ‘Я хочу, чтобы ты знал — я ничего не скажу. Я оставлю все так, как я нахожу их. Самолет потерпел крушение. Отказ двигателя — воспламенение.’ Его голос затих, а глаза закрылись.

Наклонившись ближе к нему, я могла слышать его прерывистое дыхание. Я полез под его подушку за носовым платком, чтобы вытереть пот с его лба. Носовой платок был темным от крови. Тогда я понял, что у него пробито легкое. Я вытер ему лоб своим собственным носовым платком, а затем тихо вышел из маленькой спальни Ганса и спустился по темной лестнице на кухню.

Они дали мне кровать, и я спал, пока не стемнело. Затем, после обильного ужина у теплой кухонной плиты, я попрощался с Клеффманнами. ‘Через ночь или две, - сказал я им, - я вернусь с самолетом, и мы его заберем’.

‘Gut! Gut!’Фермер кивнул. ‘Так будет лучше. Я думаю, он очень плох. Кроме того, для нас опасно держать его здесь, на ферме.’

Фрау Клеффманн подошла ко мне. В руке у нее был объемистый пакет. ‘Вот еда для вашего путешествия, герр Фрейзер — немного курицы, немного хлеба с маслом и яблок’. Она колебалась. ‘Если что-нибудь случится, не беспокойся о своем друге. Здесь он в безопасности. Мы позаботимся о нем. Между нами была война, но мой Ганс в России. Я буду заботиться о твоем друге так, как я хотел бы, чтобы другие заботились о Гансе, если он болен. Auf wiedersehen!’Ее узловатая рука коснулась моей руки, и ее глаза наполнились слезами. Она быстро повернулась к плите.

Фермер проводил меня до двери. ‘Я пытаюсь организовать для вас поездку на грузовике, который раз в неделю отправляется в Берлин с картошкой. Но, — он безнадежно развел руками, — водитель болен. Он не уйдет сегодня вечером. Если проехать три мили за Холлминд, там есть кафе для автомобилистов. Я думаю, вас, возможно, подвезут туда.’ Он дал мне инструкции, как обойти Hollmind, а затем пожал мне руку. ‘Виель Глюк, герр Фрейзер. Приезжай скорее, пожалуйста, за своим другом. Я боюсь, что он очень болен.’

Днем выпало еще больше снега, но теперь резкий восточный ветер разогнал тучи, и ночь была холодной и ясной. Луна еще не взошла, но звезды были такими яркими, что мне не составило труда разглядеть дорогу, как только мои глаза привыкли к темноте. Высоко надо мной с регулярными интервалами в три минуты гудели транспортные самолеты — время от времени я мог видеть их навигационные огни, зеленые и красные точки, неуклонно движущиеся сквозь звездный мусор и дрейф Млечного Пути. Белая точка их задних фонарей указывала мне путь в Берлин. Мне оставалось только следовать за ними по ночному небу, и я должен был прибыть в Гатоу. Для них Гатоу составлял двадцать минут летного времени. Но для меня....

Я повернул на юг по твердой прямой дороге, которая вела к городу Холлминд, задаваясь вопросом, сколько времени займет у меня путешествие. Снег был глубоким и хрустящим под моими ногами. Клефманн подарил мне старую полевую шинель вермахта серого цвета и фуражку вермахта; поношенную одежду Ганса. Впервые с тех пор, как я приземлился в Германии, я почувствовал тепло и сытость.

Ничто не шевелилось на дороге. Снег, казалось, сбил с него весь транспорт. Мои шаги были приглушены, и я шел в глубокой тишине. Единственным звуком был гул самолетов над головой и завывание ветра в телеграфных проводах. Я добрался до развилки, где ответвлялась дорога, по которой я должен был ехать, чтобы объехать Холлминд. Там была табличка — Берлин, 54 км.

Пятьдесят четыре километра - это недалеко; не намного больше тридцати миль. Один день пути. Но, хотя я хорошо отдохнул, я все еще чувствовал усталость и сильное одеревенение. Я был в ботинках, и мои ступни покрылись волдырями. И был холод. Какое-то время тепло от упражнений не позволяло этому случиться, но, когда я устал, пот выступил на моем теле и застыл, превратившись в липкую, ледяную пленку, а затем ветер проник сквозь мою одежду и проник в мою плоть, казалось, что он дует прямо в позвоночник. Боже, как было холодно! Казалось, что на протяжении многих миль я шел по проселочным дорогам по незамеченному снегу, и не было никакого движения. Должно быть, я пропустил поворот на берлинскую дорогу, потому что была почти полночь, когда я наконец нашел ее снова, и я не увидел никакого транспортного кафе — только темные леса и бескрайние мили белых сельскохозяйственных угодий, плоских и продуваемых всеми ветрами.

Несколько раз я пытался вызвать лифт. Но каждый раз тяжелые, длинноносые немецкие грузовики игнорировали меня, с грохотом проезжая мимо под градом снега, который ледяными брызгами падал мне на лицо. Однако четвертый грузовик, которому я помахал рукой, остановился, и чей-то голос позвал: "Что, Фройнд?’"Берлин", - крикнул я.

Наступила пауза, а затем из кабины выбрался солдат Красной Армии. Ему хотелось спать, и он оставил свою винтовку в грузовике. Это было единственное, что спасло меня. Он спросил у меня на отвратительном немецком мои документы. К счастью, край дороги был лесистым. Я нырнул в темное укрытие сосен, не обращая внимания на ветви, которые хлестали меня по лицу, и бежал, пока не выбился из сил.

Рассвет застал меня бредущим по рыхлому снегу вдоль узкой боковой дороги, обсаженной деревьями, слепо следуя за гулом самолетов, перевозящих грузы по воздуху. Это был кроваво-красный рассвет, дикий, жестокий и полный холода. Солнце было туманным красным диском над соснами. Я, пошатываясь, добрался до укрытия леса, съел курицу фрау Клефманн и хлеб, завернулся в сосновые иголки и уснул.

Весь тот день я спал, если это можно назвать сном. Это было больше похоже на промерзшую до костей кому. Полагаю, я страдал от умственного, а также физического истощения. В любом случае, я обнаружил, что настоящее и прошлое неразрывно перепутались в моем сознании, так что желание добраться до Берлина смешалось с желанием выбраться из Германии, и я вернулся в те холодные, жалкие, голодные недели побега.

Наконец-то наступила ночь, холодная и черная. Звезд не было. Я выбрался на дорогу и направился на юго-восток, ориентируясь только по гудению самолетов. Я проехал через маленький городок, не потрудившись запомнить его название, выехал на более широкую дорогу, где снег был взрыхлен движением, и первый попавшийся грузовик остановился рядом со мной. В свете фар я увидел, что местность, граничащая с дорогой, была плоской. Если бы здесь был лес, я бы почти наверняка нырнул в него. Но это была голая, открытая равнина. ‘Wo wollen Sie bin, mein Lieber?’ the driver called.

‘Берлин", - услышал я свой ответ надтреснутым, дрожащим голосом. В любой момент я ожидал, что из машины выскочит одетая в коричневую тунику фигура красноармейца и столкнется со мной. Но все, что произошло, это то, что водитель крикнул : "Коммен Сие рауф, Камерад. Ich fahre auch nach Berlin.’Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я втащил себя в кабину. Водитель был один. С ним не было пары. Заскрежетали шестерни, и старый автомобиль рванулся вперед, колеса проворачивались в снегу. В салоне было жарко и душно и приятно пахло выхлопными газами. ‘Was wollen Sie in Berlin?’- спросил водитель.

‘Работа", - грубо ответил я ему по-немецки.

‘Из России в Западные сектора, да?’ Он улыбнулся мне. Он был маленьким, крепко сбитым человечком с глазами хорька. ‘Что ж, я тебя не виню. Если бы я думал, что для меня найдется работа грузоперевозчика в Западных секторах, я бы в мгновение ока пересек границу. Но у меня есть жена и семья в Любеке. Каждую ночь я спускаюсь по этой же дороге. Иногда я жалею, что не был там, наверху, летая на. Я служил в люфтваффе, ты знаешь. Радист. До войны занимался небольшим радиобизнесом. Но теперь, конечно, с этим покончено. Здесь так мало радиоприемников. Лучше водить грузовик. Но эти ублюдки там, наверху, добираются до Берлина намного быстрее, чем я. Моя жена всегда говорит мне ...’

Он все говорил и говорил о себе, и гул его голоса сливался с ревом двигателя и вечным отдаленным гулом самолета, пульсирующего в облаках. Моя голова кивнула, сонная от внезапного, непривычного тепла салона. Его голос затерялся в шуме двигателя. Я спал урывками, осознавая огни города, вывеску, освещенную фарами, на которой было написано "Берлин 27 км", бесконечный грязно-желтый цвет утрамбованного снега, ускользающий под нами.

И вот, наконец, он начал трясти меня. ‘Aufwachen! Aufwachen! Berlin!’Я с трудом открыл глаза и обвел взглядом неосвещенные, залитые слякотью улицы, по бокам которых виднелись пустые, разрушенные остовы зданий, к которым никто не прикасался с тех пор, как мы разнесли их в щебень пять лет назад. Итак, это был Берлин! ‘Куда ты направляешься?’ Я спросил его.

‘ Потсдам. ’ Он взглянул на меня краешком глаза. ‘Это в российской зоне. Не думайте, что вам захочется туда отправиться.’ Он невесело рассмеялся, его дыхание со свистом вырывалось сквозь сломанные передние зубы.

‘Где мы находимся?’ Я спросил.

‘Oranienburg.’ Он все еще смотрел на меня краешками глаз. ‘Ты поляк, нет? Ты не немец. Не с таким акцентом.’

Я ничего не сказал, и он пожал плечами. ‘Na was, schadet es schon?’ Он ослабил нажим на педаль акселератора. ‘Ну, и куда ты хочешь отправиться, а? Через несколько мгновений я поворачиваю направо. Я должен оставаться в российской зоне. Но если вы пойдете по этой дороге, она приведет вас во Фронау. Фронау находится во французском секторе.’

Frohnau! Маяк Фронау! Фронау означал Берлин для каждого пилота воздушного транспорта. Но тепло грузовика крепко удерживало меня на моем сиденье. Фронау находился за много миль от Гатоу. Мне придется пройти пешком прямо через Берлин, более двадцати километров. ‘Куда вы идете, когда поворачиваете направо?’ Я спросил.

‘Velten, Schonewald Airfield, Falkensee, Staaken

Аэродром, мимо Гатоу, а затем в Потсдам. Выбирай, что тебе нравится. Для меня все равно.’

‘Вы направляетесь в район Гатоу?’ Я спросил его.

Его глаза сузились. ‘Зачем тебе нужен Гатоу, а?’ Его голос был более резким. Он резко затормозил, и грузовик занесло, когда он съехал с главной дороги Ораниенбург-Берлин. ‘ Почему Гатоу? ’ повторил он. И когда я ничего не сказал, он медленно добавил: ‘Гатоу находится в Британском секторе. Он принадлежит верным Томми.Ночь за ночью они приходят. Die verfluchten Kerle!Я отправил свою семью к родителям в Гамбург. Ночь за ночью наступают англичане. Они сровняли с землей Гамбург и Швайнхунде убили обоих детей — мальчику было девять, а девочке пять. Они были раздавлены, когда рухнуло здание, в котором они укрылись.’ Он замолчал и уставился на меня. ‘Зачем тебе нужен Гатоу, а?’

‘Мне нужно пойти на работу в Британский сектор", - ответил я.

‘Что это за работа?’

Я отчаянно думал. Вспомнив переполненные хижины "Ниссен" на краю разгрузочной площадки в Гатоу, я сказал: ‘Трудовой корпус. У меня есть друг, который работает контролером в Гатоу, разгружает самолеты для воздушных перевозок.’

Его губы сжались. "Вы говорите "воздушный транспорт", когда мы всегда говорим. Почему вы говорите "воздушный транспорт"?’ Я пожал плечами. "Только die verdammten англичане и американцы называют это воздушным транспортом’. Долгое время в салоне царила напряженная тишина. Мы уже въезжали в Фалькензее. Впереди лежал аэродром Штаакен, а затем Гатов. ‘Пожалуйста, ваши документы. Я хотел бы увидеть ваши документы.’

Я колебался. ‘У меня нет документов", - сказал я. Я чувствовал пустоту и холод внутри.

‘Итак! Никаких документов, да?’ Он вглядывался сквозь ветровое стекло, обшаривая глазами дорогу впереди. Огней было немного. Фалькензее спал. Затем далеко впереди в свете фар я увидел две фигуры в серой форме немецкой полиции. Нога водителя остановилась на акселераторе, и его глаза нервно метнулись ко мне. Я знал, что он собирался сделать тогда. Я мог видеть, как он прикидывает это в уме. Мне оставалось сделать только одно. Я нащупал рукой ручку двери и толкнул. Его резко качнуло назад, и поток горького воздуха ударил мне в лицо. Я услышал, как дверь ударилась о жесть кабины, увидел, как из-под колес разбрызгивается разбитый, слякотный снег, услышал крик водителя, когда он наклонился, чтобы схватить меня за руку — и я подпрыгнул.

Я ударился ногами о снег и был сброшен вниз, ударившись головой о борт грузовика. Внезапная темнота окутала меня, когда снег закрыл мое лицо. Я не мог находиться в отключке больше нескольких секунд, потому что грузовик все еще с визгом останавливался, взволнованно сигналя клаксоном, когда я поднял голову от холодной, песчаной грязи снега. Я прижал себя руками кверху, внезапно почувствовав тошноту при виде моей крови, алой на фоне желтой, покрытой гравием поверхности снега. Затем я вскочил на ноги и побежал в укрытие боковой улицы, крики эхом раздавались мне вслед.

Когда я сворачивал с главной улицы, я оглянулся через плечо и увидел, что двое немецких полицейских теперь поравнялись со стоящим грузовиком и бегут ко мне. Раздались пронзительные свистки. Переулок был узким, по бокам от него валялись обломки разрушенных зданий. Я перелез через груду кирпичей и раствора и, наполовину пошатнувшись, наполовину упав, оказался на расчищенном пространстве, которое раньше было подвалами домов на соседней улице. Открытый дверной проем зиял чернотой, и я скользнул в гостеприимную темноту и, тяжело дыша, прислонился к стене, почти забыв о своем страхе перед тошнотворным запахом человеческих экскрементов.

В темноте снаружи раздались новые пронзительные свистки и голоса. Бутс взобрался на груду щебня, на которую я вскарабкался. Известковая пыль удушливым облаком осыпалась в открытый дверной проем. ‘Hier, Kurt. Hierlang ist er gelaufen.’Голос был тяжелым и угрожающим. Мужчина стоял прямо над моим убежищем. Послышался грохот отколовшихся кирпичей над осыпающимися обломками, и чей-то голос слабо ответил: ‘Нет. Komm hierlang. Hier kann er zur Friedrich-strasse durchkommen.’ Погоня с глухим стуком пронеслась над моей головой и постепенно затихла вдали. — ,. Все это время я стоял там неподвижно. Теперь мои мышцы расслабились. Я вытер пот со лба. Моя рука была покрыта песком, и я поморщился от боли от попадания песка на сырую плоть. Это открылся старый порез у меня на лбу. Моя рука отдернулась, мокрая и липкая от моей собственной крови. Луна непрозрачно светила сквозь низкие облака, и в слабом, призрачном свете из щели без двери было видно, что моя рука вся красная и с нее капает. Кровь стекала по моему лицу, попадая в глаза и в уголок рта, как это было в тот первый раз, когда я приехал в Мембери. Только теперь у меня во рту был песок, острый и твердый, от которого заныли зубы, когда я сжал их.

Я вытер руки внутренней стороной одежды, а затем повязал носовой платок на порез. Долгое время я просто стоял там, пытаясь унять дрожь в конечностях. Было очень холодно. Казалось, что в моем теле не было тепла, а ветер резал, как нож, сквозь зияющий дверной проем — нервная реакция и шок от моего падения из движущегося грузовика! Я молила Бога, чтобы у меня было с собой немного спиртного, чего-нибудь, что согрело бы замерзшие внутренности моего живота.

Я наконец пошевелился и вышел из тошнотворной камеры. Я стоял лицом к расчищенной полосе, где работали бригады подрывников. Там была железная дорога и вереница груженых самосвалов. Снег был тонким слоем порошка, который превратился в небольшие сугробы в углах все еще устоявшей каменной кладки. Позади возвышался холм из кирпича и щебня, над которым костлявый палец здания указывал сломанной трубой на бледные, светящиеся облака. Не было слышно ни звука, кроме отдаленного гула воздушного лифта, въезжающего в Гатоу. Погоня ушла дальше и потеряла меня.

Я постоял мгновение, приходя в себя. Это было Фалькензее, западный пригород Берлина. Звуки самолетов, садящихся и взлетающих из Гатоу, привлекли меня как нечто знакомое, дружелюбное и по-домашнему уютное. Я почти чувствовал запах кофе и пирожных в клубе "Малкольм". Но если бы я отправился прямо в Гатов, я все время был бы в российской зоне. К востоку лежал Британский сектор, и я знал, что это не могло быть далеко. Я повернулся лицом к ветру и начал идти.

Моя левая нога была очень жесткой и болезненной, когда я двигался. Я задел коленную чашечку, когда падал, и растянул мышцу где-то в паху. Но меня это не волновало. Моей единственной мыслью было выбраться из российской зоны в Британский сектор. Вид другого человеческого существа заставил меня юркнуть в дверной проем или в тени разрушенных зданий, которые обрамляли улицы. И все же, не более чем в двух-трех милях отсюда, на таких же улицах, я смогу остановить первого встречного и потребовать его помощи.

Я петлял и сворачивал по узким, разбитым улицам, всегда держа звук Гатоу за правым плечом. Наконец я выехал на широкое шоссе, которое вело почти точно на восток. Это было Фалькенхагенер-Шосзее, и оно тянулось прямо, как линейка, к Шпандау — а Шпандау, как я знал, находился в Британском секторе.

Это Было три часа ночи, и Фалькенхагенерское шоссе казалось мертвым. Ничто не шевелилось. Припорошенная снегом улица была пустынна. Разрушающиеся громады зданий казались белыми холмиками в темноте, иногда отмеченными все еще стоящей стеной, вздымающейся ввысь, как какая-нибудь двухтысячелетняя гробница, которую видели вдоль Аппиевой дороги. Где-то в Берлине поезд просвистел, как “сова в лесу мертвых дубов. Не было ни огней, ни людей — даже намека на то, что здесь кто-то жил. Это было сплошное опустошение и медленное, вечное разрушение.

Час или больше я хромал по этой прямой, как стрела, дороге, не видя ни единой живой души, и только постоянный гул Гатоу напоминал мне, что я все еще в живом мире, и давал мне надежду. Затем, наконец, когда я пошатывался от слабости, я увидел далекий отблеск огней, сияющих на дорожном барьере. Я приближался к границам Российской зоны. Это знание придало мне новых сил. Я отошел на расстояние пятисот ярдов от шлагбаума, а затем свернул на боковую улицу.

На перекрестке небольшой грузовик тихо скользил на восток без огней. Я проследовал по нему до тихой, усыпанной щебнем колеи, которая проходила рядом с железной дорогой. Громко лязгнул товарный поезд, грохот буферов, который, казалось, расколол ночь, был таким громким в абсолютной тишине.

В течение получаса я шел на восток, осматривая дорогу впереди, дрожа и убегая в тень при каждом признаке движения. Но всегда это было не что иное, как мои глаза, играющие со мной злые шутки. И по истечении получаса я понял, что, должно быть, перешел в Британский сектор. Немецкий грузовик, находящийся в блокаде, показал мне дорогу через дорожные проверки.

Я проследовал по железной дороге прямо в Шпандау, и там немецкий железнодорожник, заступивший на дежурство в пять утра, направил меня в отделение М.Т. британской армии. Должно быть, я выглядел симпатично, потому что все время, пока он говорил со мной, немец продолжал нервно оглядываться по сторонам, и когда он дал нужные мне указания, он почти побежал, торопясь убраться от меня подальше.

Я без труда нашел это место. Это был склад R.A.O.C. и большое табло указало мне на подъездные пути того, что когда-то было огромной фабрикой. Я дрожал от усталости и чувствовал тошноту от облегчения, когда столкнулся с немецким санитаром, который, казалось, был единственным бодрствующим человеком на складе. Сначала он отказался что-либо делать со мной. Его глаза были холодно-презрительными. Я начал проклинать его по-английски, все грязные слова, которые я мог придумать, слетели с моего языка, когда я обрек всю немецкую расу на погибель со слезами разочарования, горячими на моих глазах. Он по-прежнему не двигался, и тогда я увидел висящий на крючке пояс из паутины с кобурой и револьвером. Я нырнул к нему, вытащил револьвер и дрожащими пальцами поставил его на предохранитель. ‘Теперь позовите дежурного офицера", - крикнул я. ‘Быстрее! Или я стреляю.’

Мужчина поколебался, а затем поспешил выйти, вернувшись через несколько минут с высоким, долговязым юношей, на котором поверх пижамы была накинута офицерская шинель, на плече которой поблескивала одинокая точка. ‘ В чем проблема? ’ сонно спросил он, протирая глаза.

‘Меня зовут Фрейзер", - сказал я. ‘Командир эскадрильи £ Фрейзер. Я только что вышел из российской зоны. Я должен немедленно попасть в Гатоу.’

Он смотрел на оружие в моей руке. ‘Вы обычно угрожаете людям револьверами?’ Он подошел ко мне и забрал револьвер у меня из рук. ‘Это армейский револьвер. Это твой?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я понял это там’. И я кивнул на ремень, висящий на крючке.

Лейтенант повернулся к ординарцу. ‘Что это оборудование там делает, Генрих?’

Они начали долгую дискуссию о том, почему офицер оставил его в ординаторской. Наконец я крикнул ему: ‘Ради Христа!’

Он повернулся и непонимающе уставился на меня. ‘Здесь Генрих говорит, что вы угрожали ему этим револьвером", - сказал он обвиняющим тоном.

‘Смотрите!’ Я не мог держать руки неподвижно, я был так зол. ‘Неужели ты не можешь понять, что я пытаюсь тебе сказать? Я офицер королевских ВВС. Я пилот авиакомпании airlift, и мой самолет потерпел крушение в Холлминде. Я только что вышел из российской зоны. Я должен быстро добраться до Гатоу. Мне нужен транспорт. Ты понимаешь? Какой-нибудь транспорт. Я должен добраться до Гатоу.’ Я нес какую-то чушь. Я знал это. Я знал, что, должно быть, кажусь сумасшедшим, но ничего не мог с этим поделать. Мои нервы были на пределе.

‘Могу я взглянуть на ваши документы, пожалуйста?’

Я нащупал свой бумажник, в нервной спешке уронив бумаги на пол. Немецкий санитар подобрал их для меня и вернул, щелкнув каблуками. В его глазах больше не было презрения.

Лейтенант просмотрел их. ‘Вы говорите, что потерпели крушение в Холлминде?’

Я кивнул.

‘Когда?’

Когда? Было ли это позавчера вечером или — Нет, я не должен этого говорить. Это была оригинальная ночь, о которой он мечтал, ночь, когда Табби вышел через дверь. Мой разум отчаянно искал дату, но я потеряла всякое чувство времени. ‘Несколько дней назад", - пробормотал я. ‘Какая разница, когда я разбился?’

‘Какая у вас база?’

‘Wunstorf.’

- Вы летели на "Йорке"? - спросил я.

‘Нет. Танкер времен тюдоров.’

‘Тюдор. Его лицо внезапно прояснилось, и он одарил меня застенчивой улыбкой. ‘Я говорю, мне ужасно жаль, сэр. Конечно, я знаю, кто ты теперь. Ты тот парень, который вывез этот Мессершмитт из Германии во время войны. Я имею в виду — ну, об этом много писали в газетах. Никто не смог найти никаких следов самолета, а вы с Картером пропали без вести.’ Он посмотрел на меня, неловко колеблясь. ‘Вы выглядите так, словно у вас была тяжелая поездка, сэр. С тобой все в порядке? Я имею в виду, не должен ли я отвезти тебя в пункт первой помощи?’

‘Я должен добраться до Гатоу", - сказал я.

‘Да, конечно. Я отвезу тебя сам. Я только кое-что надену. Это не займет много времени.’ Он помедлил в дверях. "Не хотите чашечку гольца?" И тебе, наверное, хотелось бы немного привести себя в порядок. У тебя ужасно неприятный порез.’

Он провел меня в туалет. Вода была ледяной. Тем не менее, я счистил немного грязи, и он достал подходящую повязку из аптечки первой помощи. Затем появился немецкий санитар с дымящейся жестяной кружкой темного сладкого чая. Десять минут спустя мы были в армейской машине весом в пятнадцать центнеров, ревущей по Вильгельмштрассе.

Мы повернули налево к дамбе Гейтауэр. Тогда я понял, что я дома, потому что самолеты с грохотом проносились низко над головой с опущенными закрылками, а низ низких облаков был освещен ярким огненным сиянием натриевых огней и высокоинтенсивными поперечными полосами, отмечавшими подход к Гатоу.

Нас остановили у шлагбаума на въезде в аэропорт Гатоу, и капрал полиции Королевских ВВС вышел и уставился на машину, поблескивающую белыми лямками на фоне синей формы. Затем он попросил наши документы. ‘Командир эскадрильи Фрейзер только что вышел из русской зоны", - быстро объяснил мой лейтенант. ‘Он пилот того "Тюдора", который разбился".

Капрал вернул мои документы, даже не взглянув на них. ‘Рад, что вы в безопасности, сэр’. Он чопорно выпрямился и отдал честь. Грузовик покатился вперед. ‘Куда вы хотите отправиться?’ - спросил лейтенант. ‘Здание терминала?’

Все время, пока я приближался к Гатоу, я задавался вопросом о том, что мне делать, когда я туда доберусь. Там была Диана. Это было первое, что я должен был сделать — сказать Диане, что Табби жив и в безопасности. И я хотел связаться с Сэтоном. Теперь, когда я вернулся к организованной жизни оккупированного Берлина, у меня возникло ощущение, что могут возникнуть трудности с посадкой самолета королевских ВВС в российской зоне. Официально это было бы неловко. Если бы самолет был захвачен российским патрулем, дипломатические последствия были бы бесконечными и далеко идущими. Но если Сэйтон приземлится там неофициально… У него хватило наглости сделать это. Он не был бы связан правилами и дипломатическими опасностями. Сэйтон был тем человеком, которого я должен был увидеть. ‘Не могли бы вы отвезти меня прямо в клуб "Малкольм", пожалуйста", - сказал я.

"Клуб Малкольма"? Это недалеко от Буркина-Фасо, не так ли?’

‘Это верно’.

‘Уверен, что не хочешь сначала доложить в оперативный отдел?’ он спросил.

‘Нет. В клуб Малкольма, пожалуйста.’

‘Хорошо’.

Грузовик скользнул вниз между деревьями, мимо освещенного входа в столовую, а затем внезапно появилась желто-фиолетовая взлетно-посадочная полоса и огни по периметру Гатоу с бетонной квадратной коробкой здания терминала справа, поднимающейся к высоким освещенным окнам диспетчерской вышки. Грузовик повернул налево, миновав выкрашенный в белый цвет пограничный забор, обогнул B.E.A. Skymaster и загудел по асфальту, который был покрыт белой снежной пудрой, гонимой ветром. Ангары были темными, прямоугольные тени слева от нас, а впереди огни площади Пикадилли светились желтым, показывая ШЛЕЙФ, пустой от самолетов. Самолеты двигались по периметру трассы, двигатели ревели, заглушая более тонкий звук самолетов, приближающихся по взлетно-посадочной полосе. Все было обычным, знакомым. Возможно, я никогда не был за пределами организованного автобусного сообщения airlift.

Мы обогнули площадь Пикадилли, шины ритмично подрагивали на стыках бетона, а затем мы оказались на перроне в Буркина-Фасо, где горели большие дуговые лампы, суетились самолеты, грузовики и немецкие команды по разгрузке. Хижина диспетчерской вышки на сваях из строительных лесов возвышалась высоко и темно над линией хижин Ниссена.

‘Мне подождать вас?" - спросил лейтенант, подъезжая к круглой вывеске клуба "Малкольм".

‘Нет, спасибо", - сказал я. ‘Теперь со мной все будет в порядке. И большое вам спасибо за то, что выгнали меня.’

‘Вовсе нет.’ Он вышел и открыл для меня дверь, его рука поддерживала меня, как будто он думал, что я слишком слаба, чтобы выбраться самостоятельно. ‘До свидания, сэр. И удачи!’ Он отдал мне честь, как на плацу.

Я помедлил у входа в клуб и стоял, наблюдая, как он садится обратно в свой грузовик, разворачивается и уезжает. Красный задний фонарь уменьшился и затерялся среди множества огней. Я уставился на заходящие самолеты. Это были даки из Любека с углем. Они выстроились в ряд, стоя в слякоти на перроне. Я тупо уставился на них. Девушка-контролер из ближайшей немецкой рабочей бригады подняла глаза от своей декларации и уставилась на меня. Она была крупной и светловолосой, с высокими скулами. Она напомнила мне кого-то еще, за исключением того, что была покрыта угольной пылью. Я повернулся ко входу в клуб "Малкольм", все еще колеблясь, неохотно заходя внутрь. Если бы Диана была там, все было бы в порядке. Но если бы она не была … Мне пришлось бы объясняться с самим собой и в том отвратительном состоянии, в котором я находился, и я был бы окружен шквалом вопросов, когда один за другим прибывали экипажи самолетов и хотели узнать историю крушения.

Группа парней из Королевских ВВС вывалилась из хижины, смеясь и разговаривая, принеся с собой через открытую дверь знакомый запах кофе и пирожных. Откладывать это больше не имело смысла — кроме того, запах этого места заставил меня осознать, насколько я голоден. Я быстро отряхнул свою грязную одежду и толкнул дверь.

Внутри было жарко, плита раскалялась докрасна, в помещении было полно дыма и веселой болтовни. Я пересекла длинную комнату, проталкиваясь к стойке, осознавая, что разговор постепенно затихает, когда взгляды приковались к моей фигуре пугала. ‘ Миссис Картер здесь? - спросил я. Я спросил девушку за прилавком. Я говорил тихо, но даже так мой голос прозвучал громко в наступившей тишине.

Девушка нервно посмотрела на безмолвные группы позади меня. ‘Нет", - сказала она. ‘Она не выходит на связь до семи’.

Я взглянул на свои часы. Было половина седьмого. ‘Я подожду", - сказал я. ‘Можно мне немного кофе и тарелку сэндвичей, пожалуйста?’

Девушка колебалась. ‘Хорошо", - сказала она.

Чья-то рука коснулась моего плеча. Я развернулся и обнаружил, что стою лицом к лицу с крупным блондином с пышными усами. ‘Кто вы?’ - спросил он. Молчаливый круг глаз повторил его вопрос.

‘Меня зовут Фрейзер", - ответил я.

‘Фрейзер’. Он повертел имя во рту, как будто искал его в своей памяти. И затем он внезапно прогремел: ‘Фрейзер! Ты имеешь в виду пилота этого "Тюдора"?’

‘Это верно", - сказал я.

‘Фрейзер! Боже Всемогущий!” Он схватил меня за руку. ‘Не отличаю тебя от Адама, старина. Но позвольте мне оказать вам честь и поприветствовать вас снова. Ты выглядишь почти полностью. Держи, Джоан, кофе и сэндвичи за мой счет. Что случилось? Давай, расскажи нам все об этом. Нам нужно уходить через минуту. Что случилось?’ Круг лиц сомкнулся, как стая волков, жаждущих новостей. Их глаза сияли от возбуждения. Вопросы сыпались на меня со всех сторон.

Тут нечего рассказывать, ’ неловко пробормотал я. ‘Отказали двигатели. Самолет потерпел крушение недалеко от Холлминда.’

‘И вы только что вышли из российской зоны?’

‘Да’. Девушка сунула мне в руку чашку кофе и тарелку с бутербродами. ‘Если ты не возражаешь, я бы предпочел не говорить об этом’. От жары в комнате у меня подкашивались ноги. ‘Я очень устал. Вы должны извинить меня. Я должен сесть.’

Чьи-то руки схватили меня за локти и наполовину подняли к одному из мягких кресел у плиты. ‘Сиди здесь и пей свой кофе, старина. Мы приведем вас в порядок в кратчайшие сроки.’

‘Я должен поговорить с миссис Картер", - настаивал я.

‘Все в порядке. Мы достанем ее для тебя.’

Затем они оставили меня, и я сжал в руках чашку с кофе, чувствуя, как его тепло распространяется по моим рукам, наслаждаясь его восхитительным, оживляющим запахом. Я мог слышать, как они говорили обо мне на заднем плане. Свежие экипажи прибыли, чтобы заменить других, которые отправились к своим самолетам. Слово было передано дальше, и они подхватили историю, говоря обо мне шепотом.

Кто-то подошел и присел на корточки рядом со мной. ‘Рад знать, что ты вернулся, Фрейзер", - сказал он. ‘Вы, должно быть, величайший торговец побегами из ныне живущих. Все парни в Вунсторфе будут чертовски рады узнать, что ты вернулся. Мы думали, с тебя хватит.’

‘Wunstorf?’ Я уставился на него. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

Это верно. Помнить меня? Я тот парень, который сидел рядом с тобой за ужином в ту ночь, когда ты разбился. Вы рычали на Уэстроп за то, что она слишком много говорила о русских. Кажется, у него было второе зрение или что-то в этом роде. Я позабочусь, чтобы командир станции знал, что ты вернулся.’

‘Идет ли сейчас волна Вунсторфа?’ Я спросил.

‘Да. Только начал поступать.’

‘Человек по имени Сэйтон уже летает на танкере эпохи тюдоров на подъемнике?’

‘Он управляет лифтом?’ Парень рассмеялся. ‘Я скажу, что да. Летаю уже два дня, и он чертовски озадачил отдел разработки. Летает на своих двух встроенных двигателях постоянно, за исключением взлета, и его расход топлива пробивает дыры размером с дверь ангара во всех идеях парней’авиадвигателей. Он сказал, что вы когда-то работали с ним над моторами. Боже, он определенно заставил их гадать. Специалисты из Фарнборо вылетают завтра с генеральным директором Министерства гражданской авиации и большой суммой от Министерства снабжения. Сэйтон скоро прибудет.’

‘Как скоро?’ Я спросил.

‘Около четверти часа. Тюдоры не сильно отстают от нас.’

Капрал Королевских ВВС выступил вперед. У него была большая сетевая сумка с красным крестом на ней. ‘У меня на улице машина скорой помощи, сэр. Как думаешь, ты сможешь дойти до него или мне принести носилки для тебя?’

‘Ты можешь отослать свою чертову скорую помощь", - сердито сказал я. Какого дьявола они не могли оставить меня в покое? ‘Я не уйду отсюда, пока не увижу миссис Картер’.

Парень колебался. ‘Очень хорошо, сэр. Я вернусь через минуту, и тогда мы тебя подлатаем. Скверный у тебя порез. Вы уверены, что с вами все в порядке, сэр?’

‘Конечно, я в порядке", - отрезал я. ‘Я уже прошел почти двадцать миль сегодня вечером’.

‘Очень хорошо, сэр’. Он подошел к двери и открыл ее, и в этот момент вошла Диана.

Ее лицо, лишенное макияжа, выглядело довольно изможденным. При виде меня она остановилась, как будто не могла поверить, что я действительно сижу там в мягком кресле у плиты. "Так это ты’. Она произнесла это почти обвиняюще. Затем она медленно подошла ко мне. ‘Что случилось? Что ты сделал с Табби? Почему ты не позволил ему прыгнуть с остальными?’ Ее голос дрожал, а в глазах была тупая боль.

‘Вам не нужно беспокоиться", - сказал я. ‘Он в безопасности’.

Она уставилась на меня. ‘Ты лжешь’. Ее голос внезапно стал жестким. ‘Ты знаешь, что он мертв’.

С толстяком все в порядке, ’ повторил я. ‘Он жив’.

‘Я не понимаю’. Ее голос понизился до шепота. ‘Это не может быть правдой. Если ты жив, то это Табби, чье тело... ’ Ее слова затихли в сдавленном рыдании.

‘Табби жив", - сказал я снова. Я протянул руку и схватил ее за руку. Ее пальцы были холодными и вялыми в моих. ‘Диана. Мне нужна ваша помощь. Он жив, но он ранен, и мы должны вытащить его. Ты должен убедить Сэйтона лететь туда и вытащить его.’

‘О чем ты говоришь?’ Ее голос был ровным и бесцветным.

Я не понимал ее отношения. ‘Я думал, ты будешь рад", - сказал я. ‘Я пришел прямо сюда, чтобы сказать тебе’.

‘Рад, что ты жив?’ Она отвернулась. ‘Конечно, я рад, только… Я любила его, ’ внезапно вырвалось у нее. ‘Я любила его, говорю вам’.

Кто-то склонился надо мной, офицер в форме королевских ВВС с темными глазами-пуговицами и тонким орлиным носом. ‘Вы Фрейзер, не так ли?" - сказал он. ‘Они только что сказали мне’.

‘Ради бога!’ Я оттолкнула его. ‘Я пытаюсь кое-что сказать миссис Картер’.

‘Да, я слышал. Я думаю, вам лучше сначала выслушать меня. Я здесь ответственный за ввод в эксплуатацию. Мы знаем все о вашем самолете. Он разбился в двух милях к северу от аэродрома Холлминд, спикировав прямо на землю.’

Я уставился на него. ‘Кто тебе сказал, что он разбился в Холлминде?’ Я потребовал.

‘Русские’.

Русские?’

‘Да. После нескольких дней отрицания всего этого, вчера они представили отчет. Они нашли обломки в лесу к северу от Холлминда.’ Он наклонился и понизил голос. ‘Они также обнаружили останки одного тела. Мы не знали, был ли он твоим или Картера.’ Его взгляд скользнул к Диане, чье лицо было закрыто руками. ‘Теперь ты в безопасности, конечно, мы знаем, чей это был.’ Он выпрямился. ‘Как только вы будете готовы, мы поднимемся в мой офис, и я получу от вас заявление. Мне нужно подготовить отчет для командира станции.’

Я уставился на него. Почему русские должны делать такой отчет? Это не имело смысла. Мне вдруг стало страшно — страшно, что они не поверят тому, что я должен был им сказать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Следующие четверть часа были кошмаром. Я начал с попытки убедить офицера разведки в том, что российский доклад был чепухой. Это была ошибка. Он поверил информации, которую ему предоставили русские. Более того, лейтенант, который отвез меня в Гатоу, доложил ему после того, как высадил меня у клуба "Малкольм". Он знал, что я вооружил немецкого санитара револьвером. ‘Ты не понимаешь, что говоришь — или что делаешь, Фрейзер", - сказал он. Его голос был холодным и практичным. ‘Лучше поднимитесь в мой кабинет, а потом я отведу вас в лазарет’.

Я подумал о маленьком патруле красноармейцев в лесу возле Холлминда. Они чертовски хорошо знали, что самолет не врезался в землю. ‘Могу я взглянуть на этот отчет?’ Я спросил его.

‘Сейчас это у меня в офисе’.

‘Приводятся ли в отчете какие-либо подробности?’

‘О, да. Это довольно подробно. Нет сомнений в том, что это ваш самолет. У них даже есть номер

Два-пять-два.’ Он повернулся к вернувшемуся санитару. ‘Отведите миссис Картер обратно в ее каюту’.

‘Подожди", - сказал я. Если я не смог убедить его, по крайней мере, я мог бы убедить Диану. Я поднялся со своего места и подошел к ней, схватив ее за плечи и встряхнув в отчаянном порыве заставить ее сосредоточиться на том, что я должен был ей сказать. ‘Ты должна выслушать меня, Диана’. Она подняла голову и уставилась на меня затуманенными слезами глазами. ‘Вчера я был с Табби. Он жив.’

Желание поверить мне было написано на ее лице. На мгновение в ее глазах мелькнула надежда, но затем она погасла, и она стиснула зубы. ‘Забери его у меня, пожалуйста", - сказала она шепотом.

Оператор связи убрал мою руку с ее плеча. ‘Русские не сказали бы, что он мертв, если бы это было не так’. Он мягко усадил меня обратно в кресло. "Просто отнесись к этому" спокойно. Ты немного расстроен, но не стоит пробуждать надежды миссис Картер. Картер мертв. В этом нет вопроса. Теперь все, что я хочу от тебя -’

‘Он не мертв", - сердито перебиваю я. ‘Он тяжело ранен, но он жив. Он на ферме-’

‘Прекрати это, Нил!’ Диана накричала на меня. ‘Ради Бога, прекрати это! Почему ты продолжаешь говорить, что он жив, когда ты знаешь, что он мертв? Если бы не я, ’ добавила она безжизненным тоном, ‘ он бы никогда не взялся за эту работу. Он все еще был бы с Сэтоном. Билл не разбил бы его. Ему было бы хорошо с Биллом. О, Боже!’

Она была вне себя, а я сидел там, глядя на страдание, от которого ее лицо выглядело диким, и задавался вопросом, как, черт возьми, я мог убедить ее, что ее муж жив. Я повернулся к оператору ввода-вывода: "Я хочу видеть командира станции", - сказал я. ‘Я хочу, чтобы самолет был предоставлен в мое распоряжение сегодня вечером. Ты думаешь, он бы так поступил?’

‘Зачем тебе самолет?’ Его тон был таким, каким успокаивают взволнованного ребенка, и я увидел, как он обменялся быстрым взглядом с санитаром.

‘Я хочу лететь на аэродром Холлминд", - быстро ответил я. ‘Если я смогу приземлиться в Холлминде, я смогу вытащить Картера’.

‘Скорая помощь" все еще здесь?" он спросил санитара.

‘Да, сэр. Мистер Фрейзер сказал мне отослать это, но я подумал, что мне лучше ... ’ Он уставился на меня, не закончив предложение.

‘Хорошо! Пойдем, Фрейзер. Тебе нужен хороший горячий напиток, тепло и постель. Мы скоро приведем тебя в порядок. ’ Его рука легла на мою руку, мягко, но твердо поднимая меня с моего места.

Я отшвырнул его. ‘Неужели ты не можешь понять, что я пытаюсь тебе сказать? Толстяк Картер жив. Он не погиб ни в какой катастрофе.’ У меня вертелось на кончике языка сказать, что никакой катастрофы не было, но я знал, что он не поверит этому, пока я не расскажу ему всю историю, а я не собирался этого делать, пока не увижу Сэйтона. ‘Он на ферме, за ним ухаживает местный врач. У него сломана рука, несколько ребер и пробито легкое, и ему нужно лечение.’

‘Теперь, будь благоразумен, Фрейзер’. Рука И.О. снова легла на мою руку. ‘Мы все понимаем, что ты чувствуешь. Но нет смысла притворяться, что он жив, только потому, что ты беспокоишься, что прыгнула, когда он еще был в самолете. Мы разберемся со всем этим позже. Теперь поднимайтесь в лазарет.’

Так они собирались повесить это на меня! Я почувствовал, как кровь прилила, как молот, к моей голове. Черт бы их побрал! По крайней мере, это было неправдой. Я вернулась за ним, не так ли? Я почувствовал, как мной овладевает чувство полного разочарования.

И затем рука Дианы оказалась на моей руке. ‘Почему ты продолжаешь говорить о ферме?" - спросила она. Желание поверить мне снова появилось на ее лице.

Тогда я рассказал ей о Клеффманнах и об их сыне Гансе. Толстяк лежит в старой комнате Ганса, ’ сказал я. Я полуприкрыл глаза, вызывая в своем сознании картину той комнаты. ‘На обоях нарисованы бабочки, и они усеяны выцветшими фотографиями Ганса. Кровать изготовлена из железа и латуни, а единственное слуховое окно выходит на крышу сарая.’ Я снова схватил ее за плечо. ‘Ты должна поверить мне, Диана. Ты должен помочь мне убедить Сэйтона прилететь в Холлминд сегодня вечером. Пожалуйста — пожалуйста, ради Бога, поверьте в то, что я пытаюсь вам сказать.’

Она уставилась на меня, а затем медленно кивнула, наполовину ошеломленная. ‘Я должна тебе верить", - сказала она наполовину самой себе. Ее глаза изучали мое лицо. ‘Ты понимаешь, что говоришь, не так ли? Ты не врешь — просто чтобы защитить себя?’

‘Чтобы защитить себя?’

‘Да, чтобы мы думали, что ты не оставил его, чтобы...’ Она остановилась и прикусила губу. ‘Нет. Я не могу поверить, что ты сделал это. Я полагаю, ты имеешь в виду то, что говоришь.’ Она быстро взглянула на удостоверение личности: "Оставьте нас на минутку. Ты не возражаешь? Я бы хотел поговорить с ним.’

И.О. поколебался, а затем отвернулся к стойке с кофе.

‘Как ты узнал, что Билл был здесь?’ Она наклонилась вперед, и неожиданность ее вопроса почти застала меня врасплох. Я чувствовал себя ужасно уставшим. От тепла печки меня клонило в сон. Я провел рукой по лицу. ‘Один из экипажей самолетов, парень из Вунсторфа, сказал мне", - ответил я. Я встряхнулся, пытаясь сохранить ясность в голове. Я не должен рассказывать ей, что произошло на самом деле. Если бы я сделал это, Сэйтон не помог бы мне. ‘Вы можете узнать, когда он будет на месте?’ Я спросил ее. ‘Я должен с ним поговорить. Как только я окажусь там, в здании терминала , они начнут допрашивать меня, а затем отправят в больницу или что-то в этом роде. Сэйтон должен отвезти меня в Холлминд. Табби должен вылететь сегодня вечером.’

‘Почему ты так настаиваешь на отъезде Билла?" - спросила она. ‘Он был другом Табби", - сказал я. ‘Это Табби сделал для него те двигатели, не так ли? Черт возьми, он обязан Табби этим.’

‘Нет никакой другой причины?’ Она колебалась, пристально глядя на меня. ‘Вы говорите, что прыгнули, оставив Табби в самолете?’

И снова быстрота ее вопроса почти застала меня врасплох. ‘Я ничего подобного не говорил. Не пытайся повесить на меня что-либо подобное, ’ добавил я сердито.

‘Тогда почему пострадал он, а не ты?’

‘Потому что...’ Я опустила голову на руки, нажимая на уголки глаз большим и указательным пальцами, пытаясь ослабить напряжение, которое стягивало мой лоб. ‘Я не знаю", - устало сказал я. ‘Ради Бога, перестань задавать мне вопросы. Все, что я хочу, чтобы ты сделал, это достал для меня Сэтона.’

Диана схватила меня за лацканы моей немецкой шинели. ‘Ты лжешь!’ Ее голос сипел сквозь сжатые зубы. ‘Ты лжешь, Нил. Я знаю, что ты такой. Ты что-то скрываешь. Что это? Ты должен сказать мне, что это.’ Она сильно трясла меня. ‘Что случилось? Что произошло на самом деле?’

‘Оставь меня в покое, не можешь?’ Прошептал я. Если бы только она оставила меня в покое, дала мне подумать. ‘ Свяжись с Сэтоном, ’ добавил я. ‘Я хочу поговорить с Сэтоном’.

‘Той ночью кое-что произошло. Не так ли? Кое-что произошло. Нил — что это было? Пожалуйста, расскажите мне, что это было.’ Теперь она стояла на коленях рядом со мной, и ее голос срывался на истерику. Я почувствовал внезапную тишину в комнате, почувствовал, как они уставились на меня — обычные парни из летной команды, мужчины, которые ничего не знали о моей истории, которые будут судить меня в свете Дианы, цепляющейся за мое пальто и кричащей, ‘Что случилось? Что произошло той ночью?’‘Подожди, пока придет Сэйтон", - устало сказал я.

‘Какое отношение к этому имеет Билл? Был ли он причиной этого?’ она дико огляделась” вокруг, а затем яростно замахнулась на меня. "Ты будешь говорить, если Билл будет здесь?" Ты скажешь мне, что тогда действительно произошло?’

‘Да, если ты уговоришь его вылететь в Холлминд сегодня вечером. Он может приземлиться на аэродроме, и тогда мы вытащим Табби. Тогда с Табби все будет в порядке.’

Холлминд - заброшенный аэродром. Я проверил это вчера, когда получил новости. Вы уверены, что он сможет там приземлиться?’

‘Он сделал это однажды’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Я прижал голову к руке. ‘Ничего", - сказал я. Если бы я в ближайшее время не выспался, я бы сказал первое, что пришло мне в голову. ‘ Я ничего не имел в виду, ’ пробормотал я. ‘Я не знаю, что я говорю. Я очень устал, Диана. Позови для меня Сэйтона, будь добр; и перестань задавать мне вопросы.’

Она колебалась, как будто была на грани очередного вопроса. Но все, что она сказала, было: ‘Билл еще не пришел’.

Теперь удостоверение личности снова было у меня под рукой. ‘Ты хочешь Сэйтона? Он будет здесь с минуты на минуту. Только что прибыл первый тюдор. Насколько я понимаю, вы работали с ним над этими его двигателями?’

‘Да", - я больше не хотел говорить. Мысль о том, что власти мне не помогут, прочно засела в моем сознании. Сэйтон был единственным человеком, который мог мне помочь. Я сидел там, одуревший от тепла плиты и усталости своего тела, чувствуя, как кровь засыхает коркой на виске, и смотрел на дверь. Экипажи самолетов входили и выходили, и когда они проходили мимо, они молча смотрели на нас, как будто мы были какой-то странной сценой, полностью оторванной от твердой, повседневной рутины полетов в Берлин и из Берлина.

Затем, наконец, дверь распахнулась, и вошел Сэйтон в сопровождении своей команды. Он почти прошел мимо нас, прежде чем увидел меня. Он остановился, качнувшись назад на каблуках, как будто на мгновение потерял равновесие. Затем его черты расплылись в приветственной улыбке. ‘Hallo, Neil!’ Он наклонился и схватил меня за плечо. ‘Рад, что ты в безопасности’. Но я заметила, что его глаза не светились вместе с его лицом. Они были твердыми, как грифельная доска, и замкнутыми, как будто боролись с проблемой моего присутствия. У него на шее была повязана шелковая потная тряпка, а летный костюм был расстегнут, отчего он казался более солидным, чем когда-либо. ‘Ну, что случилось? Как ты выбрался?’

‘Я поймал попутку, а остальное прошел пешком", - сказал я.

Повисло неловкое молчание. Казалось, он хотел задать вопрос, но его взгляд скользнул к остальным, и он промолчал. Я внезапно поняла, что он нервничает. Я никогда не думал о нем как о человеке, который может нервничать, но когда он закуривал сигарету, его руки дрожали. ‘Вы слышали новости, не так ли? Я имею в виду, о двигателях. Они оказались даже лучше, чем мы ожидали — на двадцать процентов увеличена мощность и на сорок пять процентов снижен расход топлива. Они собираются быть...’

‘Табби жив", - сказал я.

‘Живой?’ Эхо моего заявления вырвалось из него, как будто я ударил его ниже пояса. Затем он пришел в себя. ‘Ты уверен? Ты не... ’ Он остановился, осознав, что остальные молча наблюдают за ним. ‘Где он?’

‘На ферме недалеко от аэродрома Холлминд’.

‘Я понимаю’. Он глубоко затянулся сигаретой. Новость потрясла его, и я видел, что он не знал, что с этим делать. Он взглянул на Диану, а затем на И.О., который отвел его в сторону. Я видел, как губы этого человека складываются в слова ‘российский отчет’, и я почти мог бы рассмеяться при мысли о том, что офицер разведки королевских ВВС рассказывает Сэтону подробности того, что случилось с этим самолетом, когда все это время он находился там, на перроне в Буркина-Фасо, разгружая топливо.

Наконец Сэйтон сказал: ‘Хорошо. Я посмотрю, смогу ли я добиться от него немного здравого смысла. Не возражаешь, если я поговорю с ним наедине?’

И.О. согласился и увел Диану прочь. Сэйтон подошел и встал надо мной. Он улыбался. ‘По какой-то причине русские были очень полезны", - сказал он. Теперь он снова был вполне уверен в себе. ‘Вы слышали об этом отчете, не так ли? Они говорят, что нашли останки одного из членов экипажа.’ Я не стал комментировать. Его голова вырисовывалась силуэтом на фоне света. Это нависло надо мной, как в ту первую ночь в Membury. И он улыбался. ‘Ну, и как ты его нашел?’ Я рассказал ему об обыске, и когда я закончил, он сказал: "Итак, он ранен. Сильно?’

‘Сломаны рука и ребра и пробито легкое", - сказал я. ‘Мы должны вытащить его. Ему требуется стационарное лечение.’

‘А если он этого не получит?’

‘Я не знаю", - ответил я. ‘За ним присматривает немецкий врач. Но Толстяк довольно плох. Я думаю, он может умереть.’

‘Я понимаю’. Он провел большим пальцем по синей линии своей челюсти. ‘Что ты собираешься с этим делать?’

‘Я ничего не могу сделать. Этот чертов маленький офицер разведки мне не верит. Я хочу, чтобы вы сказали им, что верите в то, что я говорю — убедите их предоставить нам самолет.’

‘Мы?’ Он коротко рассмеялся.

‘ Толстяк не хочет говорить, ’ быстро сказал я. ‘Он обещал мне’.

‘Я на пороге успеха", - сказал он, и я понял, что в его странном, настойчивом уме ни для чего другого не осталось места.

‘Да, я слышал об этом", - сказал я. ‘Это правда, что официальные лица приезжают из Англии?’

Он кивнул, его глаза загорелись. ‘Все прошло чудесно. В первом полете мой бортинженер был ошеломлен работой двигателей. В течение двадцати четырех часов с беспорядком в Вунсторфе было покончено, и инженеры королевских ВВС летели со мной на воздушном транспорте, проверяя сами. Сейчас Министерство гражданской авиации и Министерство снабжения направляют своих экспертов, в том числе специалиста из Фарнборо. К сегодняшнему полудню -’

- А как насчет Табби? - спросил я. Я сказал. ‘Ты не можешь бросить его. Ты должен вытащить его.’

‘Тебе следовало подумать о нем, прежде чем говорить мне, что ты пойдешь к властям, как только вернешься сюда’.

‘Я не буду говорить", - поспешно сказал я. ‘Табби тоже не будет.’

‘Сейчас слишком поздно говорить об этом’. А затем он медленно добавил: "Насколько я понимаю, Табби мертв’.

Он сказал это без каких-либо эмоций, и я уставилась на него, видя твердую линию его подбородка, холодный блеск его глаз, не в силах поверить даже тогда, что он имел в виду то, что сказал.

‘Мы должны вытащить его", - настаивал я.

Он пожал плечами. Ты чертовски хорошо знаешь, что я не могу принять твою историю. Это было бы фатально.’

Сначала я ему не поверил. ‘Вы не можете оставить Табби там, в русской зоне’.

‘Я не сделаю ничего, что могло бы предать веру властей в этот российский отчет", - был его ответ.

Весь ужас того, что он говорил, медленно доходил до меня. ‘ Ты имеешь в виду... ’ Слова застряли у меня в горле.

‘Я имею в виду, что я ничего не буду делать", - сказал он.

Все в порядке. Если бы он был таким хладнокровным, как этот… ‘Ты помнишь, как шантажировал меня, чтобы я угнал тот самолет?’ Я спросил.

Он медленно кивнул, холодная улыбка вернулась на его губы.

‘Ну, теперь я собираюсь тебя шантажировать", - сказал я. ‘Либо ты сегодня вечером доставишь меня в Холлминд, чтобы забрать Табби, либо я расскажу здесь все — как я украл самолет, как я чуть не убил Табби, как ты изменил номера и мы разбросали обломки нашего старого "Тюдора" по Холлминдскому лесу и как ты поджег ангар в Мембери, чтобы не осталось никаких следов’.

‘Ты думаешь, он тебе поверит?’ В его голосе была почти насмешка.

‘Вытащи его, Сэйтон", - настойчиво прошептал я. ‘Если ты этого не сделаешь, я разорву всю игру на части. Понимаешь?’

Его глаза слегка сузились. Это был единственный знак, который он дал, что воспринял мою угрозу всерьез. ‘Не думайте, что я не позаботился о возможности вашего прибытия в Берлин", - тихо сказал он. Он оглянулся на Диану и удостоверение личности, а затем более громким голосом: ‘Неудивительно, что ты пугаешься, когда дело доходит до прыжка. Ты, пожалуй, самый изобретательный летчик, которого я когда-либо встречал.’ Он повернулся и кивнул И.О. "Мне жаль", - сказал он. ‘Я не могу добиться от него никакого смысла’. Он отвел офицера в сторону. ‘Боюсь, он довольно плох. Сотрясение мозга или что-то в этом роде. Он продолжает говорить о захвате самолета и ссоре с Картером. Я думаю, у него в голове все перепуталось из-за того побега, который он совершил из Германии в 1944 году". Они начали перешептываться, и я услышал, как И.О. упомянул слово ‘психиатр’. Диана тупо смотрела на меня, вся надежда исчезла из ее глаз, ее тело ссутулилось в плечах в унылой позе. Сэйтон и удостоверение личности вернулись ко мне, и я услышал, как Сэйтон сказал: "... если бы мы знали, что произошло, когда самолет разбился’.

‘ Ты чертовски хорошо знаешь, что он не разбился, ’ вырвалось у меня.

Внезапная, всепоглощающая ненависть к нему подняла меня на ноги. ‘Я знаю, что это такое. Ты хочешь смерти Табби. Ты чертовски хорошо знаешь, что заслуга в этих двигателях принадлежит ему.

Ты хочешь его смерти.’

Они уставились на меня, как люди смотрят сквозь прутья на животное в клетке. ‘Я уведу его", - быстро прошептал Сэйтону И.О., и Сэйтон кивнул.

Тогда я повернулся к Диане. Она была тем человеком, которого я должен был убедить. Она знала Сэйтона, знала обстановку - прежде всего, она была единственной из них, кто хотел верить, что Табби жив. ‘Диана, ты должна выслушать меня", - умолял я ее. ‘Ты должен мне поверить. Табби не мертв. Я видел его вчера днем.’ У меня закружилась голова, и я прижал руки к вискам. ‘Нет, это было не вчера. Это было за день до этого. Он был тяжело ранен, но мог говорить. Я обещал, что вернусь за ним. Если ты любишь его, Диана, ты должна мне помочь. Ты должен заставить людей здесь поверить ...’

Чья-то рука схватила меня за плечо и развернула к себе. ‘Заткнись!’ Лицо Сэйтона было придвинуто вплотную к моему. ‘Заткнись, ты слышишь? Табби мертв. Ты просто говоришь это, чтобы прикрыться. Неужели ты не можешь понять, что чувствует Диана? Пока ты не появился, был хороший шанс, что он был жив. Все думали, что тело, которое русские нашли в самолете, должно быть вашим. Ты был шкипером. Но ты появляешься. Итак, это Табби мертв, и теперь ты пытаешься вселить ложные надежды в попытке...

Я сбросила его руку. ‘Ты дьявол!’ Я сказал. ‘Ты - причина всего этого. Это все твоя вина, что он там, в русской зоне.’ Я повернулся к Диане. ‘Самолет вообще не разбился", - воскликнул я. ‘Я прилетел на нем обратно в Мембери. Сэйтон заставил меня сделать это. Табби пытался помешать мне. Была борьба и... ’ Я видел, что они мне не поверили.

‘Уберите его отсюда", - услышал я голос Сэйтона. ‘Уберите его, пока он не свел миссис Картер с ума’. Чьи-то руки сомкнулись на моих руках, и меня потащили через комнату к двери. Я повернул голову и увидел Сэйтона, стоящего в одиночестве, его лицо было серым и усталым, а Диана смотрела на него через стол, ее губы дрожали. Позади них экипажи самолетов стояли в тишине, наблюдая. Затем дверь закрылась у меня перед носом, и я оказался на сером рассвете аэродрома Гатоу, под рев самолетов и неторопливые, оперативные движения грузовиков и немецких рабочих бригад.

Я мельком увидел фартук ФАНО, тускло поблескивающий под свинцовым покровом слякоти. Неподалеку немецкая рабочая бригада вытаскивала мешки с углем из брюха грузовика Dak, а за ним другой грузовик съезжал с рельсов по периметру, и капрал королевских ВВС сигнализировал ему занять позицию. Мимо нас навстречу ему проехал грузовик. Сержант полиции Королевских ВВС открыл двери машины скорой помощи, и меня запихнули внутрь: офицер разведки забрался рядом со мной. Сержант сухо отсалютовал, и двери закрылись, загоняя нас в маленький темный мирок, который сотрясался от рева самолетов. Легкая вибрация носилок, на которых я сидел, подсказала мне, что двигатель работает, и затем мы тронулись, скользя по мокрой поверхности, когда объезжали заправочную станцию на площади Пикадилли. ‘Куда мы направляемся?’ Я спросил у И.О.

‘Лазарет", - ответил он. "Я позвонил командиру эскадрильи Джентри из клуба "Малкольм". Это почерк, Он ожидает тебя.’

Я осознавал то чувство беспомощности, которое приходит к индивидууму, когда он находится в процессе поглощения машиной организованной единицы. Как только я окажусь в лапах М.О., может случиться все, что угодно — они расценят любую просьбу как наносящую ущерб выздоровлению пациента. Они могут даже накачать меня наркотиками. ‘Я хочу видеть командира станции", - сказал я.

Офицер разведки не ответил. Я повторил свою просьбу. Послушай моего совета, Фрейзер, ’ холодно сказал он. ‘Сначала посмотри на почерк’.

Я колебался. Каким-то образом в его голосе, казалось, прозвучали нотки предупреждения. Но я думал не о себе. Я думал о Табби. ‘Я должен видеть командира станции", - сказал я.

‘Ну, ты не можешь. Я отвезу тебя к судмедэксперту, передай ему свою просьбу, если хочешь.’ В полумраке я мог видеть, как его глаза наблюдают за мной. ‘Я говорю это для твоего же блага’.

‘Для моего же блага?’ Его глаза отвернулись, как будто прерывая разговор. Все, что я мог видеть, это бледные очертания его лица под козырьком кепки. ‘Я беспокоюсь не о себе", - сказал я. ‘Я беспокоюсь о Картере’.

‘Я должен был подумать, что теперь это пустая трата времени’.

Тон его голоса ужалил меня. ‘Пилоты гражданских воздушных перевозок подчиняются Королевским ВВС за администрирование и дисциплину, не так ли?’ Я спросил. Линия его головы медленно кивнула. ‘Тогда очень хорошо. Отведите меня в кабинет начальника станции. Это официальная просьба.’

Его глаза снова вернулись к моему лицу. ‘Будь по-своему", - сказал он. ‘Но если вы достаточно здоровы, чтобы видеть командира станции, вы достаточно здоровы, чтобы видеть командира эскадрильи Пирса, полиция Королевских ВВС’. Он повернулся и постучал по перегородке, отделяющей нас от водителя. Откинулся небольшой люк. ‘Сначала здание терминала", - приказал он водителю.

‘Что вы имели в виду, говоря о полиции Королевских ВВС?’ Я спросил.

‘Пирс очень хочет тебя видеть. Какой-то вопрос о проверке личности.’

Проверка личности! ‘Что ты имеешь в виду?’ На мгновение мысль о Табби вылетела у меня из головы. Проверка личности! Говорил ли Сэйтон обо мне? Это ли он имел в виду, когда сказал, что позаботился о возможности моего прибытия в Берлин? Было ли это его попыткой дискредитировать меня? ‘По чьим указаниям он действует?’ Я спросил.

‘Я ничего об этом не знаю", - ответил И.О. тем же холодным, обдуманным голосом.

Прежде чем я смог расспросить его дальше, машина скорой помощи остановилась, и мы вышли. Здание аэровокзала представляло собой безжизненную бетонную глыбу в пронизанном облаками рассвете. Высокие окна диспетчерской башни мертвыми глазами смотрели на взлетную полосу, где единственный "Тюдор" выстраивался для взлета. Не было никаких внешних признаков того, что это был узел и сердце самого загруженного в мире центра воздушного движения; за ним крылья самолета Dak расширились на фоне тусклой облачности над Берлином, когда он снижался к взлетно-посадочной полосе, как игрушка, которую дергают за невидимую веревочку. Когда мы прошли через вращающиеся двери, "Тюдор" взлетел с ревом, который расколол предрассветно-холодную тишину.

С помощью ввода-вывода я поднялся на первый этаж. Маленькие плакаты висели на дверях отделенных деревянными перегородками офисов; летный лейтенант Саймс, офицер разведки — белым по синему рядом с надписью "Связи с общественностью". Оператор распахнул дверь. ‘Подожди здесь, будь добр, Фрейзер. Я спущусь и посмотрю, не заходил ли еще командир станции. Обычно он появляется примерно в это время. Любит осмотреться перед завтраком. ’ Он повернулся к санитару. ‘Вы ждете здесь с мистером Фрейзером, капрал. Он быстро взглянул на меня, но его глаза скользнули в сторону от моих, и я вошла в его кабинет, задаваясь вопросом, думал ли он, что я собираюсь попытаться сбежать. Капрал закрыл дверь, пока я стоял там, прислушиваясь к удаляющимся шагам И.О. по широкому коридору.

Офис был большим, с двумя окнами, выходящими через стендинг и ангары на перрон ФАНО, который все еще был едва виден в неохотном дневном свете того унылого январского утра. Дуговые лампы были выключены, но огни взлетно-посадочной полосы и периметра все еще горели - сложная сеть желтых и фиолетовых огней. "Дак" заходил на посадку, и еще один "Тюдор" двигался по дорожкам периметра к диспетчерской вышке. Я почти слышал, как пилот набирает свой номер по радио, запрашивая разрешение у диспетчера на выруливание, и я задался вопросом, был ли это Саэтон. За ангарами грузовики непрерывным потоком отходили от платформы разгрузки, медленно и уверенно двигаясь в сторону Берлина со своими грузами рурского угля.

‘Фрейзер!’

Я обернулся. Дверь позади меня открылась, и на пороге стоял И.О., придерживая ее для невысокого, крепкого мужчины в форме командира авиакрыла. ‘Это командир станции", - сказал И.О., закрывая дверь и включая свет.

‘Сядь, Фрейзер’. Командир станции кивнул на стул. ‘Рад, что ты вернулся в порядке. Но я сожалею о Картере.’ Его голос был тихим, безличным. Он положил свою фуражку на крышку стального картотечного шкафа и сел за письменный стол. При ярком освещении я увидел, что стены офиса из биверборда были увешаны картами, калейдоскопом цветов — русские танки, российские самолеты, обзорные карты Берлина, Германия, с воздушными коридорами, отмеченными белой лентой, огромная карта британской зоны, усеянная флажками с номерами эскадрилий, и карта поменьше

Восточную Германию покрывал чинограф, на котором разными цветами были нацарапаны номера российских подразделений. Вся комната была завалена секретной и полусекретной информацией, большая часть которой так или иначе касалась русских. ‘Я понимаю, вы хотели меня видеть?’ Небольшое повышение интонации в голосе командира станции в конце предложения было, я знал, моим сигналом. Но я колебался, не желая придерживаться определенной линии подхода. ‘ Ну? - спросил я.

Я вцепился в деревянные подлокотники кресла. Стены комнаты снова начали двигаться. Там, казалось, было очень жарко, а свет ослеплял. ‘Мне нужен самолет, сэр. Сегодня вечером. Картер жив, и я должен вытащить его. Мы можем приземлиться в Холлминде. Он на ферме, примерно в трех милях от аэродрома.’ Слова вылетали в спешке, бессвязно накладываясь друг на друга, совсем не так, как я намеревался. ‘Это займет всего пару часов. Аэродром довольно пустынен, а взлетно-посадочная полоса исправна.’

‘Откуда ты знаешь?’

Я уставился на него. То, как он рявкнул на меня с вопросом, прозвучало как ловушка. Его лицо продолжало расплываться, так что я не мог видеть его выражения. ‘Откуда я знаю?’ Я провел пальцами взад и вперед по заляпанным грязью линиям на моем лбу. ‘Я просто знаю", - услышал я свое бормотание. ‘Я просто знаю. Вот и все.’ Я выпрямил свое тело. ‘Вы дадите мне самолет, сэр, сегодня вечером?’

Дверь позади меня открылась, и к столу подошел командир эскадрильи с тонкой папкой в руке. ‘Вот отчет, который вы хотели, сэр’. Глаза мужчины с любопытством посмотрели в мою сторону. ‘Я позвонил в судмедэкспертизу, и Пирс сейчас у меня в кабинете. Должен ли я позволить ему подняться?’

Командир станции быстро взглянул на меня, а затем кивнул. ‘Все в порядке. Есть еще новости об угрозе применения "ай-ай-ай" в коридоре выхода?’

‘Не больше, чем мы уже знаем, сэр. Центр безопасности полетов подал протесты, но, насколько нам известно, в данный момент русские будут стрелять с высоты 20 000 футов в коридоре выхода. Я не думаю, что мы собираемся уступать.’

‘Я должен чертовски надеяться, что нет. Они просто блефуют. Они знают, что это значит, если они начнут сбивать наших парней.’ Он глубоко вздохнул. ‘Все в порядке, Фредди. Но дай мне знать, как только получишь какие-нибудь новости.’ Дверь закрылась, и командир станции на мгновение выглянул через иллюминаторы туда, где другой грузовой корабль с грохотом мчался по взлетно-посадочной полосе. Он наблюдал за его подъемом, наблюдал, пока оно не исчезло в низких облаках, маленькое пятнышко, несущее экипаж из четырех человек на базу через выходной коридор. Его глаза медленно переключились на меня. "На чем мы остановились? О, да. Вы утверждаете, что Картер жив. Он взял папку, которую принес его адъютант, открыл ее и протянул мне листок бумаги. ‘Прочти это, Фрейзер. Это российский отчет о вашем самолете.’

Я взял его и подержал в руках, шрифт расплывался в сплошные прямые линии. Я опускаю руку, не утруждая себя тем, чтобы провести по ней. ‘Я знаю об этом", - сказал я. ‘Это полная фальшивка. Он не погружался в землю. И они не нашли обугленных останков тела. Они ничего не знают о самолете — они просто предполагают. Обломки разбросаны на мили вокруг.

‘Что ты имеешь в виду?’ Голос командира станции был резким и практичным.

Я прижал пальцы к вискам. Как я собирался заставить их понять, что произошло на самом деле? Для меня это было совершенно ясно - обыденно и прямолинейно. Но как только я попытался выразить это словами, я знал, что это будет звучать фантастически.

‘Я думаю, нам лучше сделать это с помощью вопросов, сэр’. Голос И.О. казался странно далеким, но все же он гремел в моих ушах, как резкий, сухой звук игл дикобраза. ‘Он почти в полном изнеможении’.

‘Хорошо, Саймс. Продолжайте.’

Я хотел сказать командиру станции, чтобы он позволил мне рассказать это по-своему, но прежде, чем я смог что-либо сказать. резкий, настойчивый голос И.О. говорил: "Вы утверждаете, что Картер жив, что он лежит раненый на ферме недалеко от Холлминда. Холлминд находится в тридцати милях от места, где Уэстроп и Филд совершили прыжок. Это почти десять минут летного времени. Что произошло за эти десять минут? Разве Картер не прыгнул вместе с остальными?’

‘Нет’.

‘Он остался в самолете с вами?’

‘Да. Он знал, что я не люблю прыгать -’ Теперь я твердо решил, что у них должна быть каждая деталь этой штуки. Если я рассказал им все, ничего не утаил, они должны мне поверить. ‘Однажды нам уже приходилось прыгать в Мембери, когда у "Тюдора" Сэйтона заклинило ходовую часть; так он понял, что я напуган. Он вернулся, чтобы проводить меня. Затем я запустил двигатели и начал полет в Мембери. Тогда он разозлился и...

‘Ты имеешь в виду Гатоу, не так ли?’

‘Нет, Мембери’. Я уставился на него, пытаясь заставить его понять, что я имел в виду Мембери. ‘Я возвращался на "Тюдоре" в Мембери. Вот почему я согласился на работу у Харкорта. Все это было спланировано. Я должен был угнать самолет с аэродрома и ... ’ Мой голос затих, когда я увидел выражение замешательства на лице начальника станции. Если бы только они позволили мне рассказать это по-своему.

‘Я вообще не понимаю этой последовательности событий, Фрейзер’. Его голос был добрым, но в нем чувствовалось скрытое нетерпение. ‘Возвращайся туда, где вы с Картером одни в самолете. Уэстроп и Филд прыгнули. Кто вышел следующим?’

‘Пожалуйста, - взмолился я, ‘ позволь мне рассказать это по-своему. Когда я добрался до Мембери...’

‘Просто ответь на мои вопросы, ладно, Фрейзер?’ Голос был властным, повелевающим — он напомнил мне голос Сэйтона. ‘Кто прыгнул следующим?’

Все мои мышцы, казалось, напряглись от неистовой потребности рассказать им это как чистую историю. Но я не мог бороться с ним. У меня не было сил. Было намного проще просто отвечать на вопросы. ‘Картер", - сказал я тусклым голосом.

‘Но я думал, ты сказала, что он вернулся, чтобы проводить тебя?’

‘Я вытолкнул его’.

‘Я понимаю. Ты вытолкнул его.’ По тону, которым он повторил фразу, я понял, что он мне не поверил. ‘И что произошло потом?’

‘Я вылетел самолетом обратно в Мембери. Всю дорогу был лунный свет. Я довольно легко нашел аэродром, и когда приземлился...

‘Пожалуйста, Фрейзер … Я хочу разобраться в том, что произошло в том самолете. А теперь попробуй мне помочь. Что произошло после того, как Картер ушел? Мы знаем, что самолет врезался в землю. Я хочу знать, как...’

‘Он не погружался в землю", - сказал я. ‘Я рассказал тебе, что произошло. Я прилетел на нем обратно в Мембери.’

Он встал и подошел ко мне. ‘Теперь возьми себя в руки, пожалуйста. ’ Его рука мягко надавила на мое плечо. ‘Естественно, мы хотим знать, что произошло. Нет никаких сомнений в точности российского отчета. Они даже прислали нам часть хвостового оперения. Самолет в твоем распоряжении, все в порядке. На нем указан номер вашего рейса, и это, несомненно, тюдор. Итак, что стало причиной его крушения?’

‘ Он не разбился, ’ устало сказал я. ‘Говорю вам, я летал на нем"Тогда, если он не разбился, как, черт возьми, русские смогли прислать нам образец обломков, который ясно показывает, что это ваш самолет?’

‘Говорю вам, мы поместили это туда", - в отчаянии ответил я. ‘Мы погрузили это в самолет и доставили туда. Сэйтон нагнулся, пока я вытаскивал кусочки. Затем он высадил меня в Холлминде. Это было, когда он вылетел в Вунсторф, чтобы присоединиться к airlift. Я искал всю ту ночь и весь следующий день какой-нибудь след Картера. Потом я нашел его шлем. Это было сразу после того, как начался снегопад. Он лежал на снегу и...

‘Я просто не могу понять, о чем вы говорите", - прервал командир станции. ‘Не могли бы вы, пожалуйста, придерживаться того, что произошло в самолете’.

Но прежде чем я смог ответить, дверь комнаты открылась. ‘Входи, Пирс. Ты тоже, Джентри.’ Начальник станции подошел к более высокому из двух мужчин, отвел его в сторону и заговорил с ним низким голосом. Я мог видеть, как они оба украдкой поглядывали в мою сторону. Саймс выбивал нетерпеливую дробь на краю стола своими длинными пальцами, его темные глаза с любопытством уставились на мое лицо.

Я почувствовал, как опускается невидимый занавес, отделяющий меня от контакта с.ними, и я поднялся на ноги. ‘Ты не понимаешь", - сердито сказал я. ‘Я присоединился к отряду Харкорта, чтобы заполучить один из его самолетов. Мы разбили наш. Его пришлось заменить. Нам пришлось нанять другой самолет, чтобы протестировать двигатели. Сэйтон должен был вылететь 25-го числа. Нам пришлось взять другой самолет. Единственное место, где мы могли его достать, было в Германии — на воздушном подъемнике. Это должен был быть Тюдор. Вот почему ... ’ Мой голос затих, когда я увидела, что все они смотрят на меня как на сумасшедшую.

Человек, который разговаривал с командиром станции, тихо сказал: "Очевидно, у него был сильный шок. Он страдает от какого-то психического расстройства — он весь замешан в том побеге, который совершил. Я отведу его в лазарет.’

Командир станции пристально посмотрел на меня, а затем кивнул. ‘Все в порядке. Но, моля Бога, я хотел бы узнать, что случилось с вашим самолетом.’

‘С ним ничего не случилось", - сердито воскликнул я. В этом вообще не было ничего плохого. Я прилетел на нем обратно в Мембери. Все русские нашли...’

‘Да, да", - нетерпеливо перебил командир станции. ‘Мы все слышали об этом. Ладно, Джентри. Отведите его в лазарет. Только, ради Бога, добейтесь от него какого-нибудь разумного заявления как можно скорее.’

Оператор кивнул и направился ко мне. Именно тогда другой мужчина выступил вперед. ‘Не возражаете, если я сначала перекинусь с ним парой слов, сэр?’

Командир станции пожал плечами. ‘Как тебе будет угодно, Пирс. Я полагаю, вы думаете, что в его нынешнем запутанном состоянии у него больше шансов сказать вам правду.’ Он коротко рассмеялся. ‘Я надеюсь, что вы добьетесь большего прогресса, чем мы’. Он подошел к двери и остановился, положив руку на ручку. ‘Я хотел бы поговорить с вами, Саймс, после завтрака’.

И.О. поднялся на ноги. ‘Очень хорошо, сэр’.

Дверь за начальником участка закрылась, и когда я устало опустился обратно на свое место, подошел полицейский и облокотился на край стола, его жесткие, слегка изрытые морщинами черты, казалось, нависли надо мной, темное пятно на фоне света. ‘Меня зовут Пирс", - сказал он. Политика королевских ВВС. Вы Фрейзер?’

Я безнадежно кивнул. Все шансы на самолет исчезли с уходом начальника станции, и я чувствовал себя опустошенным и совершенно измученным. Если бы только они позволили мне рассказать мою историю так, как я хотел. Но я знал, что даже тогда они бы мне не поверили. Если выразить словами, это сразу стало фантастическим.

‘Христианское имя Нил Лейден?’

Я снова кивнул. Глупо было с его стороны спрашивать мое имя, когда все в комнате чертовски хорошо знали, кто я такой.

‘Мне поручено задать вам несколько вопросов’. Его голос был тихим, почти нежным; он сильно отличался от его черт. ‘Ты помнишь ночь на 18 ноября прошлого года?’

Я вспомнил прошлое. Казалось, прошла целая вечность. Это было в ту ночь, когда я прибыл в Мембери. ‘Да", - сказал я. ‘Я начал работать с Сэтоном в ту ночь’.

- В Мембери? - спросил я.

‘Да’.

‘Как вы туда добрались — на машине?’

‘Да, на машине. До Мембери нет железнодорожного сообщения.’

‘В ту ночь у подножия холма Бейдон была найдена машина. Это была твоя машина, не так ли?’

Я уставился на него, пытаясь понять суть его вопросов. Моя рука почти автоматически потянулась к запекшейся крови в том месте, где у меня был порез на лбу. ‘Я попал в аварию", - сказал я.

Он кивнул. ‘У тебя ведь есть другое имя, не так ли? Каллахан.’

Я невольно вздрогнул. Так вот оно что. Это было то, что имел в виду Сэйтон. Я уставилась на него, встретив его твердый взгляд, зная, что они меня раскусили, и думая, что с таким же успехом я могла отказаться, когда Сэйтон заставил меня согласиться на ту работу у Харкорта. Но сейчас это не имело значения. Так много всего произошло, что, казалось, ничто больше не имело значения. Как будто каким-то странным образом я теперь расплачивался за то, что сделал с Табби. ‘Да", - сказал я шепотом. ‘Я Каллахан’. И затем в тишине, которая воцарилась в комнате, я спросил: ‘Что теперь происходит?’

Он пожал плечами. ‘Это не имеет ко мне никакого отношения, старик. Я отправлю отчет в Англию. В свое время, я полагаю, вас доставят обратно, и они решат, что с вами делать. На данный момент нет ордера на ваш арест или чего-то подобного.’ Он неловко кашлянул. ‘Извините, что приходится задавать вопросы так скоро после вашего побега из русской зоны. Теперь, я думаю, вам лучше согласиться с командиром эскадрильи Джентри. Тебе пора убрать порез, и ты выглядишь так, будто тебе не помешало бы немного отдохнуть. Я больше не буду тебя беспокоить — по крайней мере, в течение некоторого времени . Так что ты можешь просто расслабиться.’

Я подумал, насколько разумными и логичными были его вопросы. Если бы я мог заставить его допросить о том, что случилось с Табби — тогда они бы мне поверили. Я снова заставил себя подняться на ноги. Он был уже у двери. ‘Минутку", - выдохнула я, чувствуя, как комната закачалась. ‘Я должен тебе кое-что сказать’. Он остановился в дверях и смотрел на меня, слегка нахмурившись. ‘Ты получил это от Сэйтона, не так ли? Именно Сэйтон сообщил властям, кто я такой. Вы знаете, почему он это сделал? Это было потому, что он боялся, что я проболтаюсь. Я не хотел ущипнуть” самолет. Но он заставил меня сделать это. Он сказал, что если я этого не сделаю, он ... ’ Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от размытого движения комнаты. Двигатели самолета гремели на дорожке по периметру сразу за зданием. Окна задребезжали, звук слился с шумом в моих ушах. Звук был похож на грохот огромного падения; он продолжался и продолжался. ‘Разве ты не понимаешь?’ Я ахнул. ‘Он шантажировал меня...’ Мои колени задрожали и подогнулись. Кто-то что-то крикнул, и я почувствовал, что соскальзываю. Руки подхватили меня, когда я падал, поддерживая меня, в то время как мои ноги, казалось, вытекали, как отработанная вода из основания моего тела. Все было отдаленным и нечетким, когда я соскользнул в бессознательное состояние.

Я полагаю, они дали мне что-то, потому что я больше ничего не помню, пока не проснулся в постели с медсестрой, стоящей надо мной. ‘Чувствуешь себя лучше?’ Ее голос был нежным и успокаивающим.

‘Да, спасибо’. Я закрыл глаза, перебирая в уме то, что произошло, постепенно собирая это воедино.

‘Открой рот, пожалуйста. Я хочу измерить твою температуру.’ Я автоматически повиновался ей, и она сунула термометр мне под язык. ‘Тебя немного лихорадило, когда тебя привезли, и ты много говорил’.

‘Бредишь? О чем я говорил?’

‘Сейчас держи рот на замке. Все о вашем полете и вашем друге в Российской зоне. Командир эскадрильи Пирс был здесь некоторое время. Они доставят тебя завтра самолетом — это если судмедэксперт скажет, что ты достаточно здоров.’

‘Улетаешь со мной завтра?’ Я толкаюсь на кровати, заставляя себя подняться в сидячее положение. Если бы они вылетели со мной завтра, с Табби ничего нельзя было бы поделать.

‘Теперь не волнуйся, иначе мы не позволим тебе уйти.’ Ее руки коснулись моих плеч, мягко подталкивая меня обратно на подушки.

Мои глаза скользнули мимо нее, обыскивая комнату. По крайней мере, я был сам по себе. Единственное окно дребезжало от звука самолетов за черными занавесками. ‘Который час?’ Я пробормотал вопрос, мой язык все еще сжимал термометр.

‘Не разговаривай, пожалуйста. Уже почти семь, и если ты будешь хорошо себя вести, то сможешь поужинать.’ Она наклонилась и вынула термометр у меня изо рта, разглядывая его через свои очки с толстыми линзами. ‘Это прекрасно. Теперь мы вернулись к нормальной жизни.’ Она стряхнула его аккуратным, отработанным движением запястья. ‘Я принесу тебе немного еды. Ты голоден?’

Тогда я понял, что это было за слабое ощущение внизу моего живота. Я не мог вспомнить, когда в последний раз ел. ‘Очень", - сказал я.

Она улыбнулась в своей обычной деловитой, безличной манере. ‘Минутку, сестра", - сказал я, когда она выходила. ‘Я все еще в Гатоу, не так ли?’ Она кивнула. "Ты передашь кому-нибудь сообщение для меня?" Это для миссис Картер. Она работает в клубе Малкольма. Я хочу, чтобы она приехала и навестила меня — прямо сейчас. Это срочно, скажи ей.’

‘Миссис Картер. Она жена вашего друга?’ Она кивнула. ‘Я прослежу, чтобы она получила сообщение’.

Она вышла, закрыв дверь, а я лежал, уставившись на свет, от которого болели глаза, слушая, как заходят на посадку и взлетают самолеты, и снова и снова прокручивая в уме, что я скажу Диане, когда она придет. На этот раз ошибки быть не должно. Я должен был убедить ее. Она была моей единственной надеждой. Если бы они вылетели со мной утром, я бы больше ничего не смог сделать для Табби. И тогда я начал думать о Саэтоне. Тогда я был зол и молил Бога, чтобы я никогда не встречал этого человека.

Медсестра отсутствовала недолго, и когда она вернулась, у нее был поднос, полный посуды. ‘Я принесла тебе очень большие порции всего", - сказала она. ‘Они сказали мне, что вы, вероятно, некоторое время как следует не ели’.

‘ А как насчет миссис Картер? - спросил я. Я спросил. ‘Она приедет?’

‘Я пока не смог передать ей твое сообщение’.

‘Ты должен", - сказал я в отчаянии. ‘Пожалуйста, сестра. Это срочно.’

‘Все в порядке. Не стоит сейчас суетиться. Я прослежу, чтобы она получила твое сообщение. Теперь ты съешь это.’

Я поблагодарил ее за еду, и она ушла от меня. Какое-то время я не мог думать ни о чем, кроме радости снова поесть. Я ел до тех пор, пока не наелся, а потом откинулся на спинку, насытившись, и мысль о Табби снова не давала мне покоя. Возможно, если я изложу все это на бумаге… Эта мысль взволновала меня. Это был ответ. Если они прочтут это как простой отчет… Я бы адресовал это командиру эскадрильи Пирсу. У него был логичный, рассудительный ум. Они не смогли бы проигнорировать это, если бы оно было отправлено им в форме фактического отчета. Я лежал и планировал, как напишу это, пока не вернулась медсестра.

‘Вы, должно быть, были голодны", - сказала она, увидев пустые тарелки. ‘Ты тоже выглядишь лучше. Расписание будет объявлено позже. Я не думаю, что вам нужно бояться, что он помешает вам выйти на P 19 утром.’

"А как насчет миссис Картер? Ты получил мое сообщение для нее?’ Я спросил.

‘Да. Я сам прошел весь путь до клуба "Малкольм". Извините, мистер Фрейзер, но она вас не примет.’

‘Разве ты не сказал ей, что это срочно?’ Чувство того, что я окружен невидимой стеной неверия, снова вернулось ко мне.

‘Да, я сказал ей это. Я даже сказал ей, что это может повлиять на твое выздоровление.’

‘Что она сказала?’

‘Она сказала, что ей нет смысла встречаться с тобой’.

Я откинулся на спину и закрыл глаза, внезапно почувствовав себя измученным. Что было хорошего в продолжении боевых действий? Затем я вспомнил отчет, который собирался написать. ‘Можно мне карандаш и немного бумаги, пожалуйста?’

Она улыбнулась. ‘Ты хочешь написать своей подруге?’

‘Да. Да, именно так. ’ Я кивнул. ‘Могу я получить их побыстрее, пожалуйста. Это срочно. Я должен написать сейчас.’

Она рассмеялась. Я помню, что это был приятный смех. ‘У вас всегда все срочно, не так ли?’

‘Если возможно, мне бы нужна ручка", - добавил я. Было бы на 1 лучше, если бы это было написано чернилами. Каким-то образом это, казалось, делало его более формальным, более определенным, чем если бы я нацарапал его карандашом. ‘Где моя одежда? В моем летном костюме есть ручка.’

‘Они в шкафу прямо снаружи. Я достану это для тебя. Боюсь, у меня нет никакой бумаги для заметок. Подойдет ли бумага для машинописи?’

‘Да, что угодно. Только поторопись, пожалуйста. Мне нужно многое написать, и я хочу закончить это до того, как придет решение.’

Но почерк так и не пришел в себя. Лежа в постели, я записал все это с момента моего прибытия в Membury. Теперь у меня не было причин что-либо скрывать, и моя ручка буквально летала по бумаге. И когда я был в середине этого, дверь открылась, и вошел Сэйтон. Он был одет в свой летный комплект. ‘Чувствуешь себя лучше?’ спросил он, пересекая комнату.

‘Я думал, вы проводите летные испытания", - сказал я.

‘Так и есть. Но они не могут избавить танкеры от нехватки топлива. Специалисты летают со мной обычными рейсами.’

Было странно, насколько будничным был наш разговор, и Сэйтон продолжал в том же духе. Он подошел и сел на мою кровать. ‘Пишешь отчет?’

‘Да’.

Он кивнул. ‘Я предполагал, что ты это сделаешь. Знаешь, Нил, это тебе не поможет — если Табби не вернется, чтобы подтвердить твои показания.’ Он взглянул на свои часы. "У меня всего около пяти минут, поэтому я скажу то, что должен сказать прямо сейчас’. Он помедлил, как бы приводя в порядок свои мысли. ‘Вы вложили много денег и труда в компанию. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что я не благодарен, и я бы не хотел, чтобы вы от этого проиграли ’. Я думаю, он имел в виду именно это. ‘ Ты видел Пирса? - спросил я.

‘Да", - сказал я.

‘И ты догадался, что это я навел их на тебя?’

Я кивнул.

‘Ну, ты не дал мне особой альтернативы, не так ли? Я был убежден, что Табби мертв, и вы совершенно ясно дали понять, что если вы его не найдете, то сдадитесь полиции. Я не мог так рисковать. Я должен был заранее вас дискредитировать.’ Он достал из кармана пачку сигарет и бросил мне одну. Его глаза следили за моим лицом, когда он зажигал ее для меня. ‘Сейчас я очень близок к успеху, Нил. Я настолько близок к успеху, что власти вряд ли захотят поверить любому вашему сообщению. За "Раух Моторен" стоят американцы. Если бы ваш отчет был принят, это означало бы судебное разбирательство, и все это стало бы достоянием общественности. В таких обстоятельствах американцы оказали бы давление на наших людей, и двигатели, возможно, пришлось бы вернуть компании Rauch Motoren. В лучшем случае дизайн стал бы общедоступным для любой компании в любой стране. Вы понимаете, к чему я клоню?’

‘Ты хочешь, чтобы я держал рот на замке?’

‘Именно. Я хочу, чтобы вы признали, что российский отчет верен.’ Я начал что-то говорить, но он поднял руку. ‘Я знаю, это тяжело для тебя. Ты отправишься в тюрьму за это дело с Каллаханом. Но как пилот воздушного транспорта, я не думаю, что вы получите больше года, возможно, меньше. В конце концов, у тебя прекрасный послужной список. Что касается того факта, что ты выжил в катастрофе, ты мог бы сказать, что это Табби, а не ты, испугался прыгать.’

‘Ты не забываешь одну вещь?’ Я сказал.

"Что это?" - спросил я.

‘Этот Толстяк жив’.

‘Я не забыл об этом.’ Он наклонился ближе ко мне, его глаза все еще были на моем лице. ‘Я могу справиться с твоими доказательствами или доказательствами Табби, но взбунтуйте вас двоих вместе’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Если ты сделаешь так, как я хочу, для меня не имеет значения, выберется Табби живым или нет. Фантастическая история, рассказанная человеком, который был тяжело ранен, не имела бы большого веса. Теперь что касается компенсации для вас самих. Я готов предложить вам 10000 фунтов стерлингов и, конечно, ваша должность директора фирмы останется в силе. И не думай, что у меня не будет денег, чтобы заплатить тебе. Через несколько дней у меня будет столько денег, сколько я хочу.’

‘И ты оставишь Табби гнить на этом фермерском доме?’

Он пожал плечами. ‘Я ничего не могу сделать, чтобы вытащить его, если ты это имеешь в виду. Если вы признаете, что российское сообщение соответствует действительности, тогда я должен признать, что он мертв.’

‘А если я отправлю этот отчет?’ Я спросил.

Он взглянул на часы, а затем поднялся на ноги. Пора мне собираться.’ Он сделал паузу, глядя на меня сверху вниз. ‘Если вы отправите этот отчет, из этого ничего не выйдет. В этом я могу вас заверить. Без подтверждающих доказательств Табби это будет проигнорировано. И я позабочусь о том, чтобы не было никаких подтверждающих доказательств.’

Я уставился на него. Его тон был таким легким и естественным, что было трудно поверить, что за его словами скрывалась какая-то угроза. ‘Что вы имеете в виду под этим?’ Я спросил его.

‘Подумай об этом сам, Нил. Но помни об этом. Я проделал весь этот путь с этими двигателями не для того, чтобы быть побежденным сейчас.’

‘И в любом случае Табби не вернут на лечение в больницу?’

Он кивнул. ‘В любом случае, Табби остается там, где он есть’.

‘Клянусь Богом, ты черствый ублюдок’, - сказал я. ‘Я думал, он был единственным мужчиной, которого ты когда-либо любила?’

Это задело его за живое, и его лицо потемнело от внезапной страсти. "Ты думаешь, мне нравится мысль о нем там, в русской зоне?" Но я ничего не могу с этим поделать. Это намного больше, чем комфорт одного человека. Кажется, я говорил вам однажды, что если бы один человек встал между мной и запуском этих двигателей в воздух, я бы отмахнулся от него. Что ж, это все еще остается в силе. Насколько я понимаю, Табби мертв.’ Он снова взглянул на часы. ‘Хорошо, подумай об этом, Нил’. Его тон снова был ровным и дружелюбным. "В любом случае ты не поможешь Табби, так что можешь просто порвать этот отчет. Он поколебался, а затем мягко сказал: ‘Мы прошли долгий путь вместе за короткое время, Нил. Я хотел бы знать, что мы продолжали вместе. Вы сделали все, что могли, чтобы помочь, когда было тяжело. Не отгораживайтесь от дела, как только оно начинает налаживаться. Я бы хотел, чтобы мы продолжили партнерство. ’ Он весело кивнул и открыл дверь. Мгновение спустя она сомкнулась над его коренастой фигурой, и я снова остался один.

Я некоторое время лежал, прокручивая в уме тот невероятный разговор, потрясенный полным отсутствием у Сэйтона какого-либо морального чувства. Это был третий раз за наше короткое знакомство, когда он поставил меня перед отчаянным выбором. Но на этот раз мне и в голову не приходило соглашаться на его условия. Я даже не рассматривал их. Я имел в виду только Табби. Каким-то образом я должен был вытащить его.

Я не совсем знаю, когда я принял решение покинуть лазарет. Это просто казалось логичным решением моей проблемы. Пока я оставался там, меня должны были вывезти утренним рейсом P 19, и тогда у меня не было бы никаких шансов что-либо сделать для Табби. С другой стороны, если бы я был подальше от Гатоу, свободным от всей организации, тогда еще мог бы быть шанс.

Как только я принял это решение, я снова принялся за работу над отчетом. К десяти пятнадцати все было готово. После этого я лег на спину, прикрывая глаза от света, и стал ждать. Незадолго до одиннадцати вошла медсестра. ‘Свет еще не погас?’ Она похлопала по подушкам, укладывая их на место. ‘Сейчас ты выглядишь усталой. Боже мой! Как много ты написал своей подруге.’

‘Это не для моей подруги", - сказал я довольно резко. ‘Где почерк?’

‘Он не придет к тебе сегодня вечером. Но не волнуйся. Он будет здесь первым делом утром.’

Утро выдалось не из приятных. Это должно быть прочитано сегодня вечером кем-нибудь из власти. ‘Вы знаете командира эскадрильи Пирса?’ Я спросил.

‘Конечно’.

"Ты сделаешь кое-что для меня?" Ты передашь это ему сегодня вечером?’ Я сложил пронумерованные листы поперек и протянул их ей. ‘Ты проследишь, чтобы он получил это лично?’

‘И я полагаю, это срочно?’ Она снисходительно улыбнулась, забирая у меня простыни.‘Все в порядке. Я прослежу, чтобы он получил это, если ты пообещаешь быть хорошим мальчиком и пойти спать.’

‘Я усну, если буду знать, что это дойдет до Пирса сегодня ночью. Ты можешь пообещать это, сестра? Когда он прочитает это, он поймет срочность.’

Она серьезно кивнула, ублажая меня имитацией моего собственного настроения. ‘Теперь ты иди спать. Спокойной ночи.’

Комната внезапно погрузилась в темноту, когда она выключила свет. Мне пришлось подавить желание вскочить с кровати и пойти с ней в столовую. Но это не помогло бы. Она бы только подумала, что я сошел с ума, и позвонила бы судебному исполнителю, и они бы вдвоем вводили меня в кому наркотиками, пока я не сел бы в этот проклятый самолет и не вылетел из Берлина. Дверь закрылась с решительным щелчком, и я лежал там, внезапно осознав, что я снова один, и все, что стояло между Табби и полным неверием в то, что ему нужна помощь, было несколькими тонкими листками бумаги в руках медсестры, которая думала, что я слегка спятил.

Я ждал около получаса, а затем выскользнул из кровати и ощупью добрался до двери. Поток холодного воздуха пронесся мимо меня, когда я открыл его. Выкрашенная в синий цвет лампочка показала мне верх какой-то лестницы и коридор. Бетонный пол обжигающе холодил подошвы моих ног.

Я нашел шкаф. Моя одежда все еще была там, и я перекинула ее через руку и проскользнула обратно в комнату. Мне потребовалось некоторое время, чтобы одеться в темноте, неловко возясь со шнурками моих холодных, мокрых ботинок, дергая за молнию моего летного костюма. Наконец я влез в тяжелую немецкую шинель и натянул фуражку поверх бинтов, которыми была обмотана моя голова.

Вспоминая об этом сейчас, я полагаю, что я все еще был немного ошеломлен усталостью последних нескольких дней, потому что у меня не было никакого плана, и, насколько я помню, мой разум не предпринимал никаких усилий, чтобы разобраться с проблемой того, что я намеревался сделать. Я просто знал, что должен вырваться из лап властей Гатоу до того, как они увезут меня самолетом, и, подобно автомату, который может реализовать только одну идею за раз, я работал в этом направлении, не задумываясь о будущем.

Как только я оделся, я ощупью добрался до двери и открыл ее. Единственная выкрашенная в синий цвет лампочка бросала странный свет на пустой коридор и опустевшую лестницу. Не было слышно ни звука, кроме прерывистого гула самолетов. Я закрыл дверь и смело спустился по лестнице. Было два пролета, каждый с синим светом, а затем я оказался в вестибюле. Здесь было ярко освещено, и у открытой двери, к которой была припаркована машина, стояла мужская фигура. Я колебался. Но не было никакого смысла прятаться в тени. Я пересек холл и быстро вышел через дверь под аккомпанемент пробормотанного "Спокойной ночи" немецкого водителя, который стоял там.

Я ответил "Спокойной ночи", мое сердце колотилось о ребра. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить меня, и через мгновение ночь поглотила меня своей чернотой и шепотом ветра в елях. Я держался дороги, шел быстро, слыша гул самолетов на летном поле через левое плечо, и через несколько минут я вышел на дорогу, которая тянулась от входных ворот вниз мимо столовой к зданию терминала. Я сразу узнал его по огням салона Volkswagen, который пронесся мимо меня. Я подождал, пока его огни полностью не скрылись, а затем перешел дорогу и скользнул в защищающую анонимность еловую рощу.

У меня не составило труда выбраться из Гатоу незамеченным. Я просто продолжал пробираться через лес, оставляя за спиной звуки аэродрома. Я время от времени видел огни зданий и стремительный свет автомобильных фар. Остальное было полной темнотой с ветвями, цепляющимися за мою забинтованную голову, и корнями, цепляющимися за мои ноги. Я никого не встретил, и за сравнительно короткое время я оказался у проволочного пограничного заграждения. После этого я был на открытом месте, и огни грузовика показывали мне Кладовердамм и дорогу на Берлин.

В том, что я надел сброшенные Хансом пальто и кепку, было некоторое преимущество, потому что я смог остановить первый попавшийся грузовик. Грузовик был "Бедфордом", одним из непрерывной очереди, которая всю ночь двигалась от перрона в Буркина-Фасо до Берлина. Я полагаю, водитель принял меня за одну из немецких трудовых бригад, с трудом прокладывающих себе путь домой. Я забрался внутрь и улегся на груду мешков с мукой, которые щекотали мои ноздри мелкой пылью, пока мы грохотали по изрытой выбоинами дороге, по которой мы въезжали в Берлин через Ан-Дер-Хеер-штрассе с ее видом на озеро Гавел , где летом останавливались "Сандерлендс". Вдоль Ан-Дер-Хеер-штрассе горели огни, поскольку электричество, как и в самом Гатове, поступало из Российской зоны. Но темнота сомкнулась с деревьями Груневальда, и широкая, прямая линия Кайзердамм была похожа на темную расщелину в пустыне руин, смутно видимую из покачивающейся задней части грузовика.

Наконец грузовик притормозил, и водитель крикнул мне: ’Во что это за хин?’‘Подойдет любое место в центре Берлина", - ответил я по-немецки.

‘Я высаживаю тебя у Годахтнискирхе’.

Я знал Годахтнискирхе — мемориальную церковь кайзера Вильгельма, одно из самых заметных зданий в Берлине. Мне не раз указывали на это во время оперативных брифингов. ‘Danke schon,’ I said.

Через несколько минут грузовик снова остановился. Высунувшись, я увидел гигантскую разрушенную башню, возвышающуюся над нами в темноте. Поезд устрашающе гудел и грохотал мимо, колеса глухо стучали по рельсам виадука. Я перелез через задний борт и спрыгнул на землю. - Данке шон, - окликнул я водителя. ‘Милая ночь’. ‘Gute Nacht.’Его голос почти утонул в реве двигателя, когда тяжело груженный грузовик покатил дальше с грузом муки. Я смотрел, как он исчезает за поворотом площади, а затем я остался один в темноте с чудовищной громадой Годахтнискирхе надо мной, ее колоссальной башней, настолько разрушенной бомбами, что казалось, она вот-вот рухнет на улицу.

Я повернулся и медленно пошел вверх по Курфюрстендамм. Это была Берлинская Пикадилли. Теперь это была разбитая, разрушенная магистраль, магазины на первых этажах из дерева и гипсокартона, чьей непрочной конструкции, казалось, постоянно угрожали обломки верхних этажей. На Курфюрстендамм не было освещения; во всем Берлине союзников резко отключилось электричество теперь, когда топливо нужно было доставлять самолетом. Но было видно, как будто тысячи людей сгрудились - за разбитыми фасадами зданий исходило какое-то сияние.

Было уже за полночь, но, несмотря на холод, на тротуарах все еще были проститутки, прогуливающиеся взад и вперед мимо опустевших уличных кафе. Там тоже были машины — машины торговцев на черном рынке и такси, в которых американские негры торговали валютой. Бродяги двигались в тени, сутенеры и валютчики, мужчины, которые проходили мимо, пробормотав ‘Весело на Западе’.Связки тряпья валялись в дверных проемах или медленно тащились под стук деревянных башмаков, обыскивая мусорные баки в богатом сердце Берлина.

Я плыл по Курфюрстендамм, лишь наполовину осознавая тусклую, призрачную жизнь вокруг меня, мой разум внезапно столкнулся лицом к лицу с проблемой того, что я собирался делать сейчас. До этого момента моей единственной мыслью было сбежать из организованного мира, который сосредоточился вокруг воздушного лифта в Гатоу, и таким образом избежать бытия.вылетел утром пассажирским рейсом P 19. Но теперь, в сердце оккупированного Берлина, одетый наполовину как британский гражданский летчик, наполовину как немецкий рабочий, без немецких денег и никого из знакомых, я внезапно почувствовал себя потерянным и немного глупым.

Но мне больше не было холодно, и внутри меня была еда. Моя голова болела, но мой разум был ясен, когда я боролся с проблемой. Неясная фигура проскользнула мимо меня, пробормотав ‘Ich tausche Ost gegen West.’Я остановил его. ‘Вы обмениваете английские фунты?’ Я спросил его по-немецки.

‘Englische Pfunde?’ ‘Ja’

‘Вам нужны немецкие марки или Bafs?’

‘Западная немецкая марка", - ответил я. ‘Каков обменный курс?’

‘Я даю вам тридцать две немецкие марки за один фунт стерлингов’. Золотые зубы блеснули в капельках слюны, когда мимо пронеслись огни автомобиля. На мужчине была широкополая черная шляпа, а его лицо было смуглым от засаленных бакенбард. Длинный семитский нос с любопытством ткнулся мне в лицо. Грек или, возможно, поляк — уж точно не немец.

Я поменял десять фунтов на эту тень берлинского преступного мира, и когда в кармане моего летного костюма образовалась комочка дойчмарки, я почувствовал, что первое препятствие преодолено. Но что дальше? Я стоял на углу возле одного из тех круглых щитов с плакатами, которые выглядят как заросшие ящики для столбов, и размышлял, как бы мне вывезти Табби из русской зоны. Если бы я мог вытащить Табби, тогда не было бы никаких сомнений в моей истории.

Но во всем Берлине у меня не было друга, который мог бы мне помочь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Не иметь друзей, никакого чувства безопасности в городе, населенном собственными жителями, неприятно. Не было никого, к кому я мог бы обратиться. Я подумал о брате Дианы — Гарри Кульере. Может быть, он все еще был в Берлине. Но поверит ли он мне, когда мои собственные люди не поверили? И связаться с любым из штаб-квартир и клубов союзников означало бы только вернуть меня в ситуацию, из которой я только что с таким трудом выбрался.

Я не знаю, что заставило меня подумать об этом. Может быть, это была проститутка, которая пробормотала по-английски: "Привет, дорогая", - из тенистого полумрака тротуара. Мягкая теплота ее голоса была похожа на прикосновение дружелюбной сучки. И когда я не отвернулся, ее смутная тень скользнула в мою сторону. ‘Вы американец?" - спросила она. Влияние доллара было сильным на Курфюрстендамм.

‘Нет. Английский, ’ ответил я.

Я увидел ее глаза, мягкие и голодные в темноте, оглядывающие меня и обращающие внимание на мою одежду. Вероятно, она подумала, что я дезертир. Дезертиры были бы обязаны направиться к Курфюрстендамму. Но она не задавала вопросов. Все, что она сказала, было: ‘Ты пойдешь со мной, милый? У меня есть комната всего в двух кварталах отсюда, и она удобная.’

Я не ответил, потому что ее немецкий акцент запустил цепочку мыслей в моей голове.

‘Пожалуйста, приезжай’. В ее голосе внезапно прозвучало отчаяние. ‘Я был здесь весь вечер и я голоден. Ты ведешь меня в кафе. Я знаю, что где-нибудь дешево, очень дешево. ’ Ее рука потянулась и скользнула по моей руке. ‘Пожалуйста, милая. Возможно, я тоже пою для тебя. Однажды я был в опере. Я делаю это, только когда мы с ребенком голодны, и никто не заплатит за то, чтобы послушать, как я пою. Меня зовут Хельга. Я тебе нравлюсь? Я дарю тебе любовь и музыку — ты забываешь обо всем. Давай, милая.’ Она потащила меня за руку. ‘Пожалуйста, милая’.

‘Где находится Фассененштрассе?’ Я спросил.

‘Это совсем рядом отсюда. Ты хочешь поехать? Я отвезу тебя, если пожелаешь.’ Теперь голос звучал тверже, отчаянно настойчиво. ‘Пожалуйста. Стоять здесь холодно. Пожалуйста, милая.’

‘Хорошо", - сказал я. ‘Отвези меня туда’.

‘Хорошо’.

Мы вместе двинулись вверх по широкой расщелине Курфюрстендамм, ее рука сжимала мою руку. Она была высокой, и ее бедро было на одном уровне с моим, прижимаясь к нему. Она напевала небольшую арию, что-то из Верди. ‘Где это место, куда ты хотел бы пойти, милый?’ - спросила она, останавливаясь на углу. ‘Вот и Фассененштрассе. Он проходит прямо через Курфюрстендамм. Какую часть вы желаете?’

‘Я хочу номер 52", - сказал я. - Это недалеко от отеля "Савой’.

‘Ах. So! Das Savoy.Так оно и есть.’

Она провела меня по трамвайной улице и под железными балками железнодорожного моста, а затем мы миновали отель Savoy и оказались у дома номер 52. Она уставилась на пустое лицо закрытой двери. ‘Зачем ты привел меня сюда?" - спросила она. ‘Это не клуб. Мы не можем здесь есть. Зачем ты привел меня, а?’

‘У меня здесь есть друг", - сказал я и дернул за старомодный звонок. Затем я достал свою немецкую марку и дал ей двадцатку. Она уставилась на них. ‘Иди и купи что-нибудь поесть", - сказал я. ‘И спасибо, что указал мне путь’.

Ее глаза недоверчиво смотрели мне в лицо. ‘Ты не хочешь меня?’ Она, очевидно, видела, что я этого не сделал, потому что не протестовала. Вместо этого она протянула руку и поцеловала меня. ‘Danke schon.’Она быстро отвернулась, и когда звук ее высоких каблуков затих в темноте, я подумал, может быть, она действительно оперная певица с ребенком и без работы.

С другой стороны тяжелой двери послышался скрежет цепочки, а затем она приоткрылась, совсем чуть-чуть, и женский голос, старый, хриплый и довольно испуганный, спросил меня, чего я хочу.

‘Я друг фрейлейн Ланген", - ответил я по-немецки. ‘Я хочу увидеть ее, пожалуйста".

‘Я не знаю никакой фрейлейн Ланген’.

Дверь закрывалась, и я уперся в нее ногой.

‘Значит, фрейлейн Мейер’. И я быстро добавил: "Я проделал весь этот путь из Англии, чтобы увидеть ее’.

‘Aus England?’Возникла минутная пауза. ‘Вы англичанин?’ Пожилая женщина произносила слова медленно, как будто она учила язык в школе.

‘Да", - сказал я. ‘Я английский летчик. Нил Фрейзер, скажи ей.’

Дверь открылась на всю длину крепежной цепочки. Глазки-бусинки уставились на меня сквозь щель. ‘Вы не выглядите очень англичанином", - подозрительно сказала она. ‘Где в Англии вы встречаетесь с фрейлейн Майер?’

‘В Мембери", - ответил я. ‘Я попал в аварию. Вот почему я так одет.’

‘Спасибо! Итак! Уже очень поздно, но заходите. Kommen Sie herein.’Дверь открылась. Она поспешно закрыла ее за мной, и в темноте я услышал скрежет засовов и цепи. ‘Мы должны быть очень осторожны. Русские, ты знаешь. Это ужасно. Они приходят и забирают людей’. Слабо мерцал электрический фонарик. ‘Бедная фрейлейн Мейер. Такая красивая, такая умная! И все эти неприятности из-за нее.документы.’ Я последовал за бесформенной фигурой пожилой женщины вверх по лестнице. Звук наших шагов по голым доскам был очень громким в тишине дома. "Мне не нравится думать, что русские сделают с ней, если англичане отправят ее в полицию Восточного сектора. Русские — скоты - Schweinehunde. Они насилуют всех.’ Дверь открылась, когда факел, наконец, погас. Вспыхнула спичка и поднялась ровным пламенем, когда зажгли свечу.

‘Was ist los, Anna?’Это было другое. Хотя я не мог ее видеть, я узнал ее голос.

‘Ein Mann aus England. Герр Фрейзер. Er sagt er kennt Sie von Membury her.’

‘Герр Фрейзер?’ Тон Элса был подозрительным. Пламя свечи было поднято к моему лицу. Сквозь него я увидел, что она смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами, плотно запахнув халат. ‘Нил! Это ты?’ Тогда она начала смеяться. Я думаю, это было облегчение от того, что это действительно был я. ‘Ты выглядишь так забавно. Почему ты в Берлине? И почему вы наряжаетесь в форму вермахта?’

‘Это долгая история", - сказал я.

Она улыбнулась. ‘Еще одна длинная история? Это то, что вы говорили раньше. Помнишь?’

"Могу я войти?" Я хочу поговорить с тобой.’

‘Да, конечно. Сейчас у меня только спальня, но... ’ Она неуверенно посмотрела на пожилую женщину. ‘У стольких людей в Берлине нет домов", - пробормотала она. Затем она снова взглянула на мое лицо и увидела бинты. ‘Ты тоже снова причинил себе боль’.

‘Я попал в аварию", - сказал я.

‘Тогда заходи", - сказала она и толкнула дверь своей комнаты. ‘Анна. У нас еще осталось немного кофе?’

"Да, но только на две чашки’, - ответила пожилая женщина.

‘Сейчас в Берлине так сложно. Эта блокада — это хуже, чем... ’ Она пожала плечами. ‘Анна, давай выпьем кофе. Когда все закончится, это конец.’

‘Schon.’Пожилая женщина постучала фонариком по перилам, и он ненадежно замерцал. Когда она, прихрамывая, спускалась по лестнице, Элс отвела меня в свою комнату и закрыла дверь. Это была большая комната, обставленная наполовину как спальня, наполовину как гостиная, с диваном под окном, туалетным столиком, заваленным фотографиями, и большой двуспальной кроватью в углу. В нем стоял жестокий, пронизывающий холод помещения, в котором долгое время не было отопления. ‘С твоей головой все в порядке?" - спросила она. ‘Могу ли я что-нибудь для этого сделать?’

‘Нет, все в порядке", - сказал я. ‘Они починили это для меня в Гатоу’.

‘Гатоу! Когда вы прибываете в Гатоу?’

‘Этим утром’.

‘Итак! Это тебя я вижу стоящим возле клуба "Малкольм".’

Я уставился на нее, вспоминая девушку-чекера с лицом, покрытым угольной пылью. ‘Вы работаете с Немецкой организацией труда?’ Я спросил.

‘Ja.’Она рассмеялась. ‘Это то, что вы, люди, называете очень маленьким миром, да?’

‘Но почему?’ Я спросил.

Она пожала плечами. ‘Я должен работать. Также я хочу быть в Гатоу, чтобы посмотреть, сможет ли мистер Сэйтон сесть на самолет. Очень важно, чтобы я выяснил это дело.’

‘Ну, так и есть. Я видел его сегодня.’

Она кивнула. ‘Он совершил первый полет два дня назад. И у него двигатели моего отца. Я узнаю их по звуку. Скажи мне кое-что, пожалуйста. Как ему удается так быстро снова летать? Его собственный самолет разбился. Это было закончено. Это не может быть тот же самолет.’

‘Это не так", - сказал я.

‘Но как он достает другого? У него нет денег. Ты сам мне это говоришь. Ты достал это для него?’

‘Да", - сказал я. Она сердито посмотрела на меня, и я добавил: ‘Ты знаешь, что означает слово "шантаж"?"

Она кивнула.

‘Ну, он шантажировал меня, чтобы я достал ему другой самолет. Я украл это из воздушного лифта для него.’

‘Ты украл это? Я не понимаю.’

Я вкратце рассказал ей, что тогда произошло, и когда я закончил, она стояла там, уставившись на пламя свечи. ‘Он сумасшедший, этот", - выдохнула она. Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и уголки ее рта на мгновение приподнялись в улыбке. ‘Я думаю, возможно, ты тоже немного сумасшедший’.

‘Возможно, так и было", - сказал я. ‘Ты не представляешь, как я был рад узнать, что Табби жив’.

Она медленно кивнула.

‘Проблема в том, что Сэйтон ничего не сделает, чтобы вытащить его. Он не может думать ни о чем, кроме двигателей.’

Она резко повернулась ко мне. ‘Он сумасшедший. Говорю вам, он сумасшедший. Это как будто — как будто, когда он украл работу моего отца, он что-то начал и теперь не может остановиться.’

Ее слова были эхом моих собственных мыслей. Мои мысли были о Табби, и мне было интересно, что сделает Сэйтон, когда обнаружит, что я составил письменный отчет. Он не стеснялся, говорил, что я страдаю галлюцинациями в результате крушения, но все время думал о Табби там, на ферме, единственном человеке, который одним своим существованием угрожал всему будущему, к которому он стремился. И пока я думал об этом, Сэйтон вырисовывался в моем сознании как своего рода монстр — человек, который, как сказал Элс, начал то, что не смог остановить. ‘Я должен вытащить Табби", - сказал я.

‘Ты поэтому приходишь ко мне?’

Я кивнул, смутно осознавая, что она хотела какого-то другого объяснения моего визита. Но я слишком устал, чтобы притворяться. Все, что я делал с тех пор, как очнулся в лазарете Гатоу, было сделано из-за Табби. Я был ответственен за то, что произошло. Я должен был вытащить его. ‘Ты должен мне помочь", - сказал я.

‘Почему я должен?’ Теперь ее голос звучал тверже. "Его жена работает в клубе "Малкольм". Позволь ей помочь ему.’

‘Но она думает, что он мертв. Я уже говорил тебе об этом.’

‘Если его жена думает, что он мертв, почему я не должен?’

Я шагнул вперед и схватил ее за плечи. ‘Иначе ты должен мне помочь’.

‘Почему?’ Она смотрела на меня, ее глаза были широко раскрыты, почти расчетливо.

Почему? Я опустил руки по швам и отвернулся. Почему эта немецкая девушка, с которой я встречался два или три раза, должна помогать мне? ‘Я не знаю почему", - сказал я.

Раздался стук в дверь, и вошла пожилая женщина с кофе на подносе и маленькой масляной лампой. ‘Hier ist Ihr Kaffe, Fraulein Else.’‘Ты оставляешь немного для себя, Анна?’ Еще спрашивали.

Пожилая женщина неловко поводила головой из стороны в сторону. ‘Совсем чуть-чуть. Всего на одну чашечку.’ Ее глаза-бусинки уставились на меня. ‘Soil ich aufbleiben um den Herrn hinauszulassen?’Эльзе что-то быстро сказала ей по-немецки, и пожилая женщина рассмеялась. ‘Итак!’ Она уставилась на меня, как будто я был каким-то странным животным. ‘Я не встречала никого подобного’. И, все еще посмеиваясь про себя, она бочком вышла и закрыла дверь.

‘Что все это значило?’ Я спросил.

Элс посмотрел на меня через стол. ‘Она беспокоится за меня, вот и все. Я говорю ей, что ты в полной безопасности, но... ’ Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Ее улыбка разозлила меня. ‘Почему ты не рассказал ей, что случилось, когда ты повел меня слушать лягушек?’ Я потребовал.

‘Если я скажу ей это, ’ бросила она через плечо, наливая кофе, - тогда она захочет увидеть, как ты уходишь. И ты должен поспать. Ты выглядишь усталой. Я тоже устал. Мне нужно встать в шесть, чтобы успеть на грузовик до Гатоу.’

Я провел рукой по лицу. Я устал. ‘Ты действительно можешь приютить меня на ночь?’

‘Конечно. Если вы не возражаете против дивана там. Это тяжело, но все в порядке. Мне самому несколько раз приходилось там ночевать. Теперь, пожалуйста, выпейте это, пока оно горячее.’

‘ Но... ’ я уставился на нее. ‘Ты имеешь в виду спать здесь - в этой комнате?’

Она быстро взглянула на меня. ‘Тогда у вас есть какое-нибудь место в Берлине, куда вы могли бы поехать?’

‘Нет", - сказал я. ‘Нет, мне некуда сейчас пойти’.

‘Тогда очень хорошо. Это решено. Ты спишь на диване, а я возвращаюсь в свою кровать.’ Она подошла к кровати и сорвала два одеяла. ‘Вот так. Мы делим постельное белье. Все в порядке?’ Она положила их на диван. ‘Мне жаль, что я не могу предоставить вам комнату для себя. Когда-то у нас был целый этаж — семь комнат с ванной, кухней, всем. Но часть дома разрушена, и многие семьи остались без крова. Так что теперь все, что у меня есть, - это одна эта комната. - Она пожала плечами. ‘Все в порядке. Но я не люблю делить свою кухню с другими народами. Пожалуйста, вы извините меня, но мне холодно.’ Она скользнула в кровать и потянулась за чашкой кофе. - У тебя есть сигарета? - спросил я.

Я порылся у себя в кармане. Медсестра дала мне пакет. ‘Да, мы здесь’. Она взяла сигарету, и я зажег ее для нее. Ее глаза следили за мной поверх пламени, а затем она выпустила длинную струйку дыма. ‘О, это так здорово - выкурить сигарету. У меня его нет с тех пор, как я уехал из Англии.’

‘Разве вы ничего не получаете в Гатоу?’ Я спросил.

‘Нет. Они нам ничего не дают. Я не думаю, что их очень много для вашего собственного народа.’

‘Тяжелая ли это работа?’

‘Нет. Просто проверяю декларацию груза, чтобы ничего не пропало. Но я уже давно там, и на аэродроме очень холодно.’

Я присел на край кровати, чтобы выпить свой кофе. Возможно, это была близость — возможно, это была просто странность обстоятельств, когда мы вдвоем делили эту комнату. В любом случае, на этом наша светская беседа закончилась. Казалось, мне действительно нечего было сказать, и я сидел, уставившись на нее и впитывая тепло кофе. Несмотря на усталость, я почувствовал, как кровь забурлила в моих венах. Я внезапно обнаружил, что хочу ее. Я хотел ее больше, чем хотел чего-либо в своей жизни раньше. На мгновение показалось, что ее компетентность и самодостаточность были отброшены в сторону. Она была просто довольно жалкой, очень привлекательной девушкой, сидящей на двуспальной кровати — и я молил Бога, чтобы она сидела там и ждала меня. Но почему-то я ничего не мог с этим поделать. Я не хотел делать ничего, что могло бы испортить настроение того момента. Если бы я дотронулся до нее, я думаю, она бы ответила. Но если бы это произошло, тогда произошло бы то, чего я отчаянно хотел. Вместо того, чтобы прикоснуться к ней, я сказал: ‘Иначе ты должен помочь мне’.

Она нахмурилась и плотнее запахнула халат. ‘Чтобы найти твоего друга Картера?’ - спросила она, странно приподняв брови, что придало ей озадаченный вид.

Я кивнул. ‘Я должен вывести его из российской зоны’.

‘Это так много для тебя значит?’ Мягкость исчезла с ее лица. ‘Что произойдет, если мы не вытащим вашего друга?’

‘Он может умереть", - сказал я.

‘А если он умрет, что произойдет тогда?’

‘Не будет никаких доказательств, подтверждающих мой отчет о том, что произошло’.

‘И Сэйтон продолжит летать на двигателях моего отца?’

‘Да. Ему все это сойдет с рук.’

Она кивнула, как будто это был ответ, которого она ожидала. ‘Все в порядке. Я сделаю все, что смогу.’

Я начал благодарить ее, но она оборвала меня. ‘Я делаю это не для тебя, Нил. Я делаю это, потому что хочу уничтожить Сэйтона.’ Ее руки были крепко вцеплены в постельное белье, сигарета догорала на блюдце, когда она смотрела мимо меня на лампу, не обращая на это внимания. ‘Он забрал все, что осталось от моего отца — работу, которую мы делаем вместе. Я ненавижу его. Я ненавижу его, говорю тебе. ’ Она выплюнула эти слова сквозь стиснутые зубы от накала своих чувств. "У него нет души. Он монстр. В ту ночь, когда ты приезжаешь в Мембери, я предлагаю ему — я предлагаю ему себя. Я знаю, что он хочет меня. Я не люблю его. Но я думаю, что обменяю свое тело на признание, которого я хочу от работы моего отца. Ты знаешь, чем он занимается? Он рассмеялся мне в лицо.’ Она медленно расслабилась и взяла свою сигарету. ‘Затем вы заходите в ангар. После этого я звоню Рейнбауму, чтобы он действовал дальше и разгромил его компанию.’ Она издала короткий горький смешок. ‘Но ты прибереги это для него. Потом он разбился, и я думаю, что это его конец. Но ты снова спасаешь его.’ Она одарила меня кривой улыбкой. ‘И теперь ты хочешь, чтобы я тебе помог. Это очень забавно.’ Мгновение она сидела совершенно неподвижно. Затем быстрым движением пальцев она затушила сигарету. ‘Ладно, Нил. Я делаю, что могу. Теперь нам нужно немного поспать. Если я найду кого-нибудь, кто отвезет нас в российскую зону, это будет ночью, потому что это будет для черного рынка — возможно, завтра ночью.’

‘Ты думаешь, что сможешь кого-нибудь найти?’ Я спросил.

Она кивнула. ‘Ja.Я так думаю. У меня много друзей среди водителей в Гатоу. Я найду кого-нибудь, кто будет рядом с Холлминдом. Из западных секторов в российскую зону направляется много грузовиков. Русские не возражают, потому что таким образом они получают то, что хотят. Я найду кого-нибудь.’

‘Я не знаю, как вас отблагодарить", - начал я, но она остановила меня. ‘Вам не нужно меня благодарить. Я делаю это не для тебя. Спокойной ночи.’

Она уютно устроилась на кровати. Я поднялся на ноги и мгновение стоял там, колеблясь, глядя на нее сверху вниз. Мне казалось, что было еще двое — девушка, которая волновала меня и была милой и нежной, и мстительная немка, которая ни перед чем не остановилась бы, чтобы сделать то, что, по ее мнению, было правильным для ее страны и ее отца. ‘Спокойной ночи’. Я тяжело отвернулся и задул лампу.

В темноте комнаты с тяжелыми шторами я разделся до нижнего белья и свернулся калачиком на диване под одеялами. В той комнате было ужасно холодно. Это въедалось прямо в мои кости. Но потом я подумал о Табби, одиноком там, на немецкой ферме, отчаянно раненом, и холод показался не таким уж страшным. Я молился, чтобы Кто-нибудь Другой нашел какой-нибудь способ доставить меня туда, чтобы я мог вернуть его обратно, чтобы я мог доказать, что то, что я сказал, было правдой.

Ни холод, ни постоянный грохот воздушного лифта над головой не давали мне долго уснуть. Я заснул, и через мгновение мне показалось, что лампа снова зажглась, и пожилая женщина была в комнате, разговаривая с кем-то еще. Я перевернулся и открыл глаза. Эльза уже встала, расчесывала волосы. Пожилая женщина стояла у двери с потрескивающей свечой в руке. ‘Надеюсь, вам не слишком холодно, герр Фрейзер?’ - спросила она по-немецки. Возможно, это была моя фантазия, но мне показалось, что на ее скрюченных чертах было выражение презрения, когда она что-то очень быстро сказала Элсе.

‘Что она сказала?’ Спросила я, когда узел со старой одеждой исчез за дверью.

Эльза хихикала про себя. ‘Ничего", - сказала она.

‘Она сделала что-то крутое", - сказал я.

‘Ты действительно хочешь знать?’ Она улыбалась. ‘Она сказала, что вы не очень похожи на наших мальчиков, что если вы типичный англичанин, то она не понимает, как вы выигрываете войну. Ты хорошо спал?’

‘Я спал нормально", - коротко сказал я, задаваясь вопросом, какого черта я не делил постель с кем-то еще, поскольку, очевидно, именно этого от меня ожидали.

‘Тебе не было холодно?’

‘Это не помешало мне уснуть’.

‘Теперь ты дуешься. Ты не хочешь обращать никакого внимания на Анну. Она старомодна, вот и все. Теперь, пожалуйста, повернитесь в другую сторону. Мне нужно умыться.’

Я повернулся и посмотрел на тяжелые шторы, закрывавшие окно. ‘Который час?’ Я спросил.

‘Четверть шестого’.

‘Боже милостивый!’ Я лежал там, чувствуя, как холод сковывает мое тело, и думал о том, как тяжело, должно быть, еще кому-то. В комнате было холодно, и я слышал, как она плещется в воде. ‘Это горячая вода?’ - Спросил я, думая, что чувствовал бы себя намного лучше, если бы мог побриться.

‘Конечно, нет. Мы не можем нагреть воду. Наше топливо предназначено только для приготовления пищи. Если вы останетесь здесь надолго, вы привыкнете к этому.’

‘ Надолго ли ты здесь останешься? Проблема будущего внезапно встала передо мной. Я был беглецом в Берлине. Я не мог вернуться к своим людям, пока Табби не покинет русскую зону. ‘Вы должны найти какой-нибудь транспорт, идущий в Холлминд сегодня вечером", - сказал я настойчиво. ‘Если я не вытащу его в ближайшее время, он может ...’ Не раздумывая, я повернулся к ней, а затем будущее и Табби вылетели у меня из головы при виде Элсы, склонившейся над раковиной и умывающейся. Она была обнажена по пояс, и ее упругие груди казались большими и теплыми в мягком свете лампы.

Она повернула голову, заметив мою неподвижность, и на мгновение ее руки замерли, держа фланель, когда она встретилась со мной взглядом. Вода стекала с ее шеи по грудям и выливалась из сосков в таз. ‘Мне казалось, я сказал тебе повернуть в другую сторону?’ Она рассмеялась. Это был непринужденный смех. ‘Не смотри на меня так, как будто ты голоден. Вы никогда раньше не видели, как девушка моется?’ Она окунула фланель в воду и начала смывать мыло с лица. Для нее, возможно, было самой естественной вещью в мире, когда мужчина в ее комнате наблюдал за ней, пока она мылась.

‘Такое случалось раньше?’ Хрипло спросил я.

‘Что?’ Ее слова были наполовину скрыты фланелью.

‘Я не это имел в виду", - быстро сказал я и снова повернулся лицом к занавескам, вид ее все еще был яркой картинкой на сетчатке моего мозга.

Она подошла и встала надо мной. Я не слышал, как она пересекла комнату, потому что ее ноги были босы. Я просто почувствовал, что она стоит там и смотрит на меня сверху вниз. Ее пальцы коснулись моих волос.

‘Иногда я думаю, что ты очень молод, Нил. Ты многого не знаешь о жизни. Или, возможно, это потому, что мы живем среди руин, и когда вы делаете это, у вас остается не так много условностей. Жизнь в Берлине очень примитивна — как на яхте или в горах.’ Она отвернулась с легким вздохом. ‘Вам бы понравилось здесь, в Германии, до войны’.

Она была одета к тому времени, когда пожилая женщина принесла завтрак. ‘Это немного", - сказала Элс, протягивая мне тарелку с черным хлебом и маленьким кусочком масла. ‘Но ты привыкнешь к этому, если останешься здесь надолго’.

Я с трудом узнал в ней того же человека. На ней не было макияжа, и она была набита под грязный плащ, так что у нее не было формы. Только ее волосы выглядели так же, золотистый шелк в мягком свете лампы.

Без десяти шесть она натянула старый коричневый берет. ‘Теперь я должен идти, чтобы поймать грузовик на Курфюрстендамм. Я думаю, будет лучше, если ты никуда не выйдешь. У вас нет документов, а ваша обувь не подходит к мундиру вермахта. Наша полиция очень подозрительна.’ Я придержал для нее дверь, кутаясь от холода в позаимствованное пальто. ‘Не волнуйся. Я найду какой-нибудь способ вытащить твоего друга.’

Я коснулся ее руки. Было очень холодно. ‘Спасибо", - сказал я. ‘Вы были очень добры и понимали’.

‘Я не была доброй", - сказала она почти резко. ‘Я делаю это для себя. Я хотела бы сказать по-другому, но... ’ Она уставилась на меня, ее глаза были очень широко раскрыты и выглядели обеспокоенными. ‘Но это правда’. Ее рука крепче сжала мою. ‘Однако я хочу, чтобы вы знали одну вещь: я рад, что это то, чего вы тоже хотите. Я рада, что мы оба хотим этого.’ Она сказала это довольно яростно, как будто злилась на себя за то, что было раньше. Затем она потянулась и поцеловала меня, прижимаясь своими губами к моим, как будто этот союз был чем-то, чего она очень хотела. ‘Не волнуйся. Я кое-что исправляю.’

‘На сегодняшнюю ночь?’ Я спросил.

‘Я надеюсь на это".

Она улыбнулась и выскользнула за дверь. ‘Не выходи— пожалуйста’. На лестнице послышались ее шаги, быстрые и легкие, исчезающие в темном подвале дома. Я услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Затем наступила тишина, я закрыл дверь и вернулся в освещенную лампами комнату, которая была так полна девушкой, которая только что ушла от меня.

Некоторое время я бродил по нему, ощущая чужеродную тяжесть мебели, фотографий и особенно ее вещей, которые были разбросаны повсюду — одежды, книг, шитья, пустой серебряной коробки из-под сигарет, щеток для волос, стиральных принадлежностей, старых бумаг, смятого постельного белья, ее ночной рубашки и тапочек, которые она носила, всего того хлама, который был Другим, когда ее самой там не было.

Я вернулся к фотографиям. В основном на них был изображен крупный мужчина с короткой заостренной бородкой и высоким куполообразным лбом, переходящим в гриву седых волос. Это был ее отец, и спокойные, серьезные черты лица с легкой опущенностью в уголках рта, довольно туповатый нос и линии мысли, избороздившие широкий лоб, напомнили мне Элсу, когда она была чем-то озадачена. В морщинках в уголках глаз был намек на мерцание. Но в лице не было ни капли ярости и страсти, присущих кому-либо Другому. Это досталось ей от матери. Профессор Мейер был более глубоким, вдумчивым человеком, чем его дочь. Это было особенно заметно на фотографиях их двоих вместе. Это были праздничные снимки, сделанные во время восхождения или на лыжах. Но, хотя фотографии более четко показывали ее недостатки, я был рад возможности изучить ее отца. Это многое объясняло в ней, что меня озадачивало, и я мог более ясно понять ее страстную преданность работе, которую она и этот старик, который теперь умер, делали вместе.

Остро ощущая чужое присутствие в той комнате, я вернулся на диван и долгое время лежал, свернувшись калачиком под одеялами, думая о ней и о тех своеобразных отношениях, которые развивались между нами двумя. Я пытался проанализировать свои чувства, но у меня не получилось, и в конце концов я пошел спать.

Я не вставал до полудня. Небо было затянуто тучами, разрушенные здания напротив почернели от сильного холода. Над головой размеренно гудели транспортные самолеты, но я не мог их видеть. Пожилая женщина принесла мне немного еды — хлеба и немного супа, в основном картофельного. Она не пыталась заговорить со мной. Между нами был барьер, который был чем-то большим, чем вопрос расы. Я нашел ответ в старом фотоальбоме, спрятанном на книжной полке, на фотографии маленькой девочки и привлекательной медсестры средних лет; под ней неловким детским почерком было написано: Я и Анна. К пяти часам свет померк, и я больше не мог разобрать непривычный немецкий шрифт книги, которую я читал. Я начал мерить шагами комнату, задаваясь вопросом, нашел бы ли кто-нибудь другой транспорт, который доставил бы меня в русскую зону. Мое настроение представляло собой странную смесь нетерпения и страха. Было ужасно холодно.

Сразу после шести я услышал звук шагов на лестнице. Я проверил ходьбу и прислушался. Это не был неуклюжий звук деревянных башмаков по голым доскам. Это была мужская поступь, и он был в ботинках. Он не принадлежал зданию.

Шаги остановились на лестничной площадке снаружи, и старухины сабо зашаркали к двери спальни. ‘Я не знаю, почему она еще не вернулась", - сказала она по-немецки. ‘Но ты можешь подождать ее в ее комнате’.

‘Она надолго?’ - спросил мужчина. Его немецкий был слишком ленивым, слишком мягким. В панике я огляделся в поисках какого-нибудь места, чтобы спрятаться. Но я все еще стоял посреди комнаты, когда дверь открылась.

‘Она всегда возвращается в пять. Я не знаю, что произошло.’ Раздался стук в дверь, и пожилая женщина открыла ее, не дожидаясь разрешения. ‘Этот джентльмен говорит на вашем языке. Возможно, вы могли бы поговорить с ним, пока ждете фрейлейн Майер.’

Я попятился к окну. Пожилая женщина отошла в сторону, и вошел чужой посетитель. Я увидел его коричневые ботинки и брюки цвета оливкового хаки — американец. И тогда я посмотрела на его лицо. ‘Боже милостивый!’ Я воскликнул. Это был Гарри Кульер — брат Дианы. ‘Как ты узнал, где я был?’

Он остановился, уставившись на меня. ‘Что заставляет тебя думать, что это сделал я, Фрейзер?’

‘Разве тебя не Диана послала?’ Я спросил.

‘Диана? Нет, конечно, нет.’

‘Тогда почему ты здесь?’

‘Я мог бы задать тебе тот же вопрос’. Его взгляд быстро прошелся по комнате, ничего не упустив, и, наконец, остановился на шинели вермахта, которая была на мне. ‘Так вот где ты прячешься. В Гатоу мне сказали, что ты исчез из лазарета.’

‘Ты был в аэропорту — сегодня?’

Он кивнул. ‘Я только что оттуда’.

‘Ты видел Диану?’

‘Да. Почему?’

‘Теперь она знает правду, не так ли?’ На его лице появилось озадаченное выражение, и я быстро добавила: "Она знает, что Табби сейчас жив. Она знает это, не так ли?’ У меня вспотели руки, и я почти дрожал, когда задавал вопрос.

‘Живой? Ты знаешь так же хорошо, как и я, что он мертв.’ Он слегка наклонился вперед, и его серые глаза больше не были дружелюбными. ‘Значит, это правда, то, что они рассказали мне о тебе’.

‘Что они тебе сказали?’

‘О, только то, что ты был больным человеком. Вот и все.’ Он бросил свою шляпу на диван и опустил свое длинное тело рядом с ней. ‘Когда вернется девушка Мейер? Наверное, я просто разминулся с ней в аэропорту.’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Ты видел Пирса или 1.0.?’

‘Да, я видел их обоих’. Он внимательно посмотрел на меня, как будто я был незнакомой собакой, в которой он не совсем уверен.

‘Я отправил Пирсу отчет — письменный отчет. Он упоминал об этом?’

‘Нет, он ничего не говорил об отчете’.

‘Он вообще упоминал обо мне?’

Он поднял глаза на мое лицо. ‘Полагаю, ты прекратишь задавать вопросы, Фрейзер?’ Его тон был резким, почти сердитым.

‘Но я должен знать", - сказал я. ‘Я должен знать, что он сказал обо мне’.

‘Хорошо — если ты хочешь знать — он сказал, что ты был — болен’. Говоря это, он пристально наблюдал за мной, как врач, осматривающий реакцию пациента.

Я плюхнулся на дальний конец дивана. ‘Значит, он не верит в это, даже когда видит это в письменном виде’. Я внезапно почувствовал себя очень усталым. Было бы намного проще просто ничего больше не говорить, сдаться и вернуться в Англию, чтобы предстать перед судом. ‘ Я должен вытащить Табби, ’ пробормотал я. ‘Я должен вытащить его’. Я говорил, чтобы укрепить свою решимость, но, конечно, он уставился на меня так, как будто я сошел с ума. ‘Ты ждешь увидеть что-нибудь еще, не так ли?’ Спросил я, и когда он резко кивнул, я добавил: "Что ж, поскольку вам нечего делать, пока вы ждете, вы можете также послушать, что произошло той ночью в коридоре. Я хотел бы знать, верите ли вы мне.’

‘ Почему бы тебе не отдохнуть? ’ нетерпеливо предложил он. ‘Ты выглядишь почти полностью’.

"Можно мне сигарету?" Я закончил все свои.’

Он бросил мне пакет. ‘Ты можешь оставить это себе’.

‘Спасибо’. Я закурил одну. ‘Только потому, что вам сказали, что я болен, это не значит, что я не могу вспомнить, что произошло. Главное, чтобы вы знали вот что: Табби жив. И если бы не этот ублюдок Сэйтон, он был бы сейчас здесь, в Берлине. Жаль, что твоя сестра не может распознать правду, когда слышит ее.’

Тогда я заинтересовал его, и я сразу же рассказал ему обо всем.

Я как раз заканчивал, когда на лестнице снаружи послышались шаги — Чужие шаги. Она выглядела чертовски уставшей, когда толкнула дверь. ‘Я сделал это, Нил. Мы... ’ Она остановилась, увидев Кульера. ‘Мне очень жаль, мистер Кульер. Вы долго ждали?’

‘Прошло совсем немного времени", - ответил Кульер, поднимаясь на ноги. ‘Я тут разговаривал с Фрейзером - или, скорее, он разговаривал со мной’.

Элс быстро перевел взгляд с одного из нас на другого. ‘Вы знаете друг друга?’

‘Мы встретились на днях в Гатоу", - ответил Кульер. ‘Я пытался поймать вас в аэропорту, мисс Мейер, но, полагаю, вы уже уехали’. Он неловко взглянул на меня. ‘Мы можем пойти куда-нибудь и поговорить?" - спросил он, когда другая развела руками в быстром жесте отчаяния. ‘Боюсь, это единственная комната, которая у меня есть. Ты не будешь возражать, Нил, если мы немного поговорим о наших собственных делах, не так ли?’

Она повернулась к Кульеру. ‘Согласились ли британцы? Будет ли мне разрешено отправиться во Франкфурт?’

Кульер нерешительно взглянул на меня. Затем он сказал: ‘Да, все улажено, мисс Мейер. Как только ваши документы будут готовы, мы доставим вас самолетом во Франкфурт, а затем вы сможете присоединиться к профессору Хинкманну из Rauch Motoren и сразу приступить к работе. Конечно, ’ добавил он, - вы должны понимать, что Сэтон на один-два прыжка опережает нас. Его двигатели работают прямо сейчас.’

‘Конечно", - сказал Элс. ‘А как насчет патентов?’

‘Это еще не решено", - ответил Кульер. ‘Мы настаиваем на отказе в выдаче патента на том основании, что это в значительной степени работа вашего отца. Имейте в виду, Saeton довел их до стадии пилотирования, но я думаю, что наши аргументы могут быть достаточно убедительными, чтобы оставить все это на усмотрение открытого конкурса. В любом случае, я хотел вам сказать, что британцы согласились, чтобы вы приехали во Франкфурт. Я подумал, что ты захочешь узнать это прямо сейчас.’

‘Благодарю вас — да’. Она поколебалась, а затем спросила: ‘Нет вопросов по поводу документов, которые у меня были в Англии?’

‘Вопросов нет. Они забудут об этом.’

Элс повернулась и сняла берет. Она постояла мгновение, глядя на большую фотографию своего отца, которая висела над огромным дубовым тальбоем. ‘Он был бы рад этому.’ Она внезапно снова повернулась к Кульеру. ‘Это Сэйтон сообщил британским службам безопасности о моих документах, не так ли?’

Кульер пожал плечами. ‘Я не думаю, что нам нужно беспокоиться об этом, мисс Мейер’.

‘Нет, возможно, это не важно’. Она повернулась ко мне. ‘Сэйтон запросил разрешение командира станции на полет самолетом в Холлминд’.

‘В Холлминд?’ Я уставился на нее, едва способный поверить своим ушам. ‘Когда?’

Сегодня вечером.’

‘Вы уверены?’ Я спросил срочно. ‘Откуда ты знаешь?’

Она улыбнулась. ‘У меня есть друзья в Гатоу — молодой офицер R.A.S.C. скажите мне. Сэйтон летит туда сегодня вечером, просто чтобы убедиться.’

На секунду я почувствовал облегчение. Сэйтон понял, что поступил бесчеловечно. Он собирался вытащить Табби. И затем слова, подобранные Элсом, сами собой всплыли у меня в голове. Просто чтобы убедиться.В одно мгновение монстр, которого я построил из Саэтона, снова возник в моем сознании. ‘Просто чтобы убедиться", - услышал я свои слова вслух. ‘Боже мой! Этого не может быть. Этого не может быть.’

‘Что это ты говоришь?’ С беспокойством спросил Кульер.

Но я смотрел на Элсу, задаваясь вопросом, знает ли она, что у меня на уме. ‘Должно быть, сегодня вечером", - сказал я.

‘Что должно быть сегодня вечером?’ - Спросил Кульер.

‘Ничего", - быстро ответил Эльзе. ‘Пожалуйста, мистер Кульер. Я очень устал, и мне нужно кое-что сделать.’

Он неуверенно переводил взгляд с одного из нас на другого, а затем взял свою шляпу. ‘Хорошо, мисс Мейер. Тогда я пойду дальше. Как только будут улажены формальности, я свяжусь с вами.’

‘ Спасибо. ’ Она придержала для него дверь открытой.

Он заколебался на пороге, и его взгляд вернулся ко мне. Он был явно озадачен.

Элс коснулась его руки. ‘Ты ничего не скажешь — о мистере Ластике. Пожалуйста.’

Он пожал плечами. ‘Думаю, это в любом случае не мое дело’.

Но это было его дело. Он был братом Дианы. ‘Ты снова увидишься со своей сестрой?’ Я спросил его.

Он кивнул. ‘Я вылетаю в Гатоу прямо сейчас’.

"Ты передашь ей сообщение?" Не могли бы вы сказать ей, что с Табби все будет в порядке — что все, что я сказал в том отчете, правда, каждое его слово?’

Он бросил взгляд на Элса. ‘Ты знаешь об этом?’

Элс кивнул.

‘И ты ему веришь? Вы верите, что Картер все еще жив, как он говорит?’

‘Конечно", - сказал Элс.

Кульер медленно покачал головой. ‘Я не знаю, что и думать. Но я передам ей твое сообщение, Фрейзер. Может быть, если Сэйтон летит туда... ’ Он пожал плечами. ‘Спокойной ночи, мисс Мейер. Я надеюсь, что мы закончим с этим делом очень скоро. У этого проекта большие возможности, и моя штаб-квартира ...’

Он все еще говорил, когда Элс направила его к лестнице, но я не слушала. Я думал о Табби там, на ферме. Сэйтон летел в Холлминд. Это было то, что все еще было у меня в голове. Я повернулся к окну. Я должен был отправиться туда немедленно. Я должен был как-то туда добраться. Дверь комнаты закрылась, и я резко обернулся. Элс стоял там, уставившись на меня. ‘С тобой все в порядке, Нил?" - спросила она.

‘Да, конечно, со мной все в порядке", - раздраженно ответил я. ‘Когда ты пришел сегодня вечером — ты начал что-то говорить?’

‘О, да. Я обнаружил грузовик, который направляется в российскую зону. Все улажено.’

‘Когда для чего?’ Я спросил. ‘Это должно быть сегодня вечером. Я должен попасть туда сегодня вечером.’

Она кивнула. ‘Да. Это произойдет сегодня вечером.’

‘Слава Богу!’ Я пересек комнату и схватил ее за руки. ‘Как тебе это удалось?’ Я спросил.

‘О, я узнал об этом от одного из водителей в Гатоу. Мы должны быть на углу Фассененштрассе и Кантштрассе в десять тридцать.’

‘Не раньше?’ Я подумал о том, сколько времени потребуется, чтобы долететь. ‘Ты не знаешь, во сколько вылетает Сэйтон?’

Она покачала головой. ‘Это то, чего я не могу выяснить. Но он не осмелится улететь, пока не станет очень поздно, если ему придется покинуть самолет на аэродроме Холлминд.’

Это было правдой. ‘Сколько времени займет поездка на этом твоем грузовике?’

Она пожала плечами. ‘Мы не идем прямым путем. Есть вещи, которые нужно доставить, вы понимаете. Возможно, два или три часа.’

Два или три часа! Я отвернулся. ‘Неужели нельзя было убедить водителя сначала съездить туда?’

‘Я так не думаю", - ответила она. ‘Но я поговорю с ним. Возможно, если у вас есть деньги ...’

‘ Ты знаешь, что у меня нет денег, ’ вмешался я. ‘Несколько отметок...’

‘Тогда посмотрим’.

Я остановился и повернулся к ней. ‘Мы’? Я спросил. ‘Вы же не хотите сказать, что входите в русскую зону?’

‘Но, конечно’.

Я начал ее отговаривать. Но она была весьма решительна. ‘Если я не приеду, водитель грузовика тебя не отвезет. Для него это большой риск. Если нас остановит Красная Армия, то должна быть какая-то история, которую они смогут понять. Будет лучше, если с тобой будет немецкая девушка.’ Она повернулась к кровати. ‘А теперь, пожалуйста, я должен отдохнуть. Ты тоже. Я не думаю, что ты слишком хорошо себя чувствуешь.’

Не слишком хорошо! Эта фраза продолжала звучать у меня в голове, пока я без сна лежал на диване.

Элс уснула в тот момент, когда забралась в свою кровать. Но я весь день отдыхал. Во мне не осталось сна, и все время, пока я лежал там, чувствуя холод даже сквозь одежду и слушая шум самолетов над головой, я продолжал прокручивать в голове ее слова. Была ли она сама не уверена в моей истории? Она приходила за этим — посмотреть, правда это или только галлюцинации больного человека? Я вспомнил, как отреагировал Кульер.

Должно быть, в конце концов я заснул, потому что проснулся в поту от страха, что Табби мертв и что власти в Гатоу были правы, поверив российскому докладу.

А потом я увидел, что Элс одевается, и все вдруг показалось нормальным и разумным. Мы уезжали из Берлина на грузовике с черного рынка, и через несколько часов мы должны были вернуться с Табби. Тогда я был рад, что она приедет. Если бы Табби был мертв, или если бы он не пережил обратного путешествия, тогда она была бы свидетелем того факта, что он был на ферме в Холлминде, что он был жив.

Мы немного поели и к половине одиннадцатого были на углу Фассененштрассе и Кантштрассе. Грузовик опоздал, и было очень холодно. К одиннадцати часам я был в отчаянии, убежденный, что что-то пошло не так с ее приготовлениями и что этого не произойдет. Элс, однако, казалось, вполне смирился с ожиданием. ‘Это придет", - продолжала повторять она. ‘Вот видишь. Это придет.’

С опозданием на три четверти часа он остановился рядом с нами, один из тех уродливых длинноносых немецких автомобилей, за рулем которого был юноша, которого мне представили как Курта, и на челюсти которого виднелись фиолетовые следы сильного ожога. С ним в такси был пожилой мужчина. Мы забрались на заднее сиденье, перелезая через сваленные на крыше упаковочные ящики, в тесное и неудобное пространство, которое было оставлено для нас. Шестеренки сцепления боролись друг с другом, пары масла поднимались с пола, упаковочные ящики тряслись вокруг нас, когда мы выползали из Берлина.

Мы провели почти три часа в кузове того грузовика. Нам было холодно, и мы оба страдали от приступов тошноты из-за паров. Периодически грузовик останавливался, ящики выгружались, и их место занимали туши с мясом или мешки с мукой. Я проклинал эти задержки, и с каждой остановкой мне казалось все более и более срочным добраться до фермы раньше Сэтона.

Наконец-то все упаковочные ящики были выгружены. Мы сделали еще одну остановку, чтобы купить домашнюю птицу — там, должно быть, были сотни мертвых птиц, — и затем, наконец, через дыру в брезентовом чехле я увидел, что мы повернули на юг. Вскоре после этого грузовик остановился, и мне сказали выйти и сесть рядом с водителем, чтобы направлять его. Мы были тогда на окраине Холлминда.

Мне было трудно сориентироваться после столь долгого пребывания взаперти в кузове грузовика. Однако я знал, что мне нужно добраться до севера Холлминда, и после нескольких неправильных поворотов я, наконец, оказался на участке дороги, который я помнил. К тому времени водитель потерял терпение и поехал вниз так быстро, что я чуть не пропустил трассу, ведущую к ферме, и нам пришлось сдавать назад. Трасса была узкой и изрытой, и когда он увидел это, водитель отказался вести грузовик по ней. Эльза спустилась вниз и сделала все возможное, чтобы убедить его, но он решительно покачал головой. "Если я отправлюсь туда, - сказал он ей, - я могу застрять. Также я не знаю этих людей на ферме. Там может быть расквартирована Красная Армия. Все возможно. Нет. Я жду тебя здесь, на дороге. Но поторопись. Я не люблю слишком долго оставаться припаркованным на обочине дороги — это очень бросается в глаза.’

Итак, мы с Элсом поднимались по трассе одни, лед хрустел у нас под ногами, грязь в колеях была черной и твердой, как железо. ‘Как далеко?" - спросила она.

‘Примерно в полумиле", - сказал я. У меня стучали зубы, и по спине пробежал холодок.

Дорога разветвлялась, и я заколебался, пытаясь вспомнить, по какой тропе я шел той ночью, которая казалась такой давней.

‘Ты бывал здесь раньше, не так ли, Нил?’ Спросила Элс, и в ее голосе прозвучала нотка неуверенности.

‘Конечно", - сказал я и начал подниматься по левой развилке. Но он вел только к сараю, и нам пришлось повернуть назад и свернуть на другую развилку. ‘Мы должны поторопиться", - настойчиво прошептала Эльза. ‘Курт - нервный мальчик. Я не хочу, чтобы он уезжал и оставлял нас.’

‘Я тоже", - сказал я, думая о кошмарном путешествии, которое у меня было в Берлин.

На этот раз мы оказались правы, и вскоре впереди на фоне звезд замаячили очертания строений фермы. ‘Все в порядке", - сказал я, когда силуэты хозяйственных построек приняли знакомые очертания. ‘Это то самое место’.

‘Итак! Ферма действительно существует. Твой друг жив.’

‘Конечно", - сказал я. ‘ Я же говорил тебе...

‘Мне жаль, Нил. ’ Ее рука коснулась моей руки.

‘Ты хочешь сказать, что не был уверен?’

‘Ты был ранен и выглядишь таким больным. Я не знаю, что и думать. Все, что я знаю, это то, что тебе срочно нужно приехать и что я должен поехать с тобой.’

Я мог видеть неясные очертания ее головы. Ее глаза казались очень большими в темноте. Я взял ее за руку. ‘Давай", - сказал я. ‘Я молю Бога ...’ Тут я остановился, потому что мы завернули за угол сарая, и я увидел, что на кухне фермерского дома горит лампа. Было почти два, но Клеффманны еще не легли спать. Тень мужчины пересекла задернутые шторы. Я поспешил через двор и постучал в окно.

На мой звонок ответил сам Клефманн. Он подошел к задней двери и нервно выглянул в ночь. ‘Herr Kleffmann!’ Я тихо позвал. ‘Это я — Фрейзер. Мы можем войти?’

‘Ja. Kommen Sie herein.Поторопитесь, пожалуйста. ’ Когда он отступил, чтобы пропустить нас через дверь, он повернул лицо к свету лампы, который проникал из кухни. Он выглядел пораженным, почти испуганным.

‘С ним все в порядке?’ Я спросил.

‘Твой друг? Да, с ним все в порядке. Думаю, немного лучше.’

Я вздохнул с облегчением. ‘Внизу на дороге нас ждет грузовик", - сказал я. ‘Это фрейлейн Майер’.

Он пожал руку Элсе. ‘Заходите. Заходите, вы оба. ’ Он быстро закрыл дверь и провел нас на кухню. ”Mutter.Вот и герр Фрейзер снова вернулся.’

Фрау Клеффман приветствовала меня мягкой, нетерпеливой улыбкой, но ее глаза нервно блуждали по лестнице, которая вела наверх из кухни. ‘Я не понимаю", - смущенно пробормотала она по-немецки. Затем она повернулась к своему мужу и спросила: ‘Почему они оба приезжают?’

Я начал объяснять присутствие Элса, а затем остановился. Это было не то, что она имела в виду. На спинке стула лежала тяжелая летная куртка на флисовой подкладке. Остальные тоже это видели. Я повернулся к Клеффманнам. Они стояли совершенно неподвижно, глядя на темную линию лестницы. Откуда-то сверху, из тишины дома, донесся звук шагов. Они спускались по лестнице.

Элс схватил меня за руку. ‘ Что это? ’ прошептала она.

Я не мог ей ответить. Мой взгляд был прикован к лестнице, и все мышцы моего тела, казалось, застыли в ужасе от того, что было у меня в голове. Теперь шаги по голым доскам площадки были тяжелыми. Затем они спускались по последнему пролету. Сначала я увидела ботинки, а затем летный костюм и проследила за линией молнии до его лица? ‘Saeton!’ Имя слетело с моих губ шепотом. Боже! Я никогда не забуду вид его лица. Он был серым, как замазка, и его глаза горели в глазницах. Он остановился при виде нас и стоял, уставившись на меня. Глаза и лицо были лишены выражения. Он был похож на человека, который ходит во сне.

‘Как там Табби?’ Мой голос был хриплым и скрипучим.

‘С ним все в порядке", - ответил он, спускаясь на кухню. ‘Зачем тебе понадобилось сюда приезжать?’ Его голос был ровным и безжизненным, и в нем слышалась ужасная нотка печали.

‘Я пришел, чтобы вытащить его", - сказал я.

Он медленно покачал головой. ‘Теперь это бесполезно’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я плакал. ‘Ты сказал, что с ним все в порядке. Что ты с ним сделал?’

‘Ничего. Ничего такого, в чем не было бы необходимости.’

Тогда я направилась к лестнице, но он остановил меня. ‘Не поднимайся", - сказал он. И затем медленно добавил: ‘Он мертв’.

‘Мертв?’ Шок от этого слова подтолкнул меня к действию. Я протиснулась мимо него, но он поймал меня за руку, когда я начала подниматься по лестнице. ‘Это никуда не годится, Нил. Говорю вам, он мертв.’

‘Но это невозможно!’ Фрау Клеффманн отошла к своему креслу у камина. ‘Только сегодня утром доктор был здесь, и он сказал, что он снова будет здоров. Теперь вы говорите, что он мертв.’

Сэйтон провел рукой по глазам. ‘Это — это, должно быть, был сердечный приступ или что—то в этом роде’, - неуверенно пробормотал он.

‘Но только этим вечером он смеется и шутит со мной", - настаивала фрау Клеффманн. ‘Не так ли, Фредерик?" - спросила она своего мужа. ‘Как раз перед тем, как ты придешь. Я несу ему еду, а он смеется и говорит, что из-за меня он такой толстый, что соответствует своему имени.’

‘Где он?’ Кто-то шепнул мне.

‘Наверху дома. Чердак. Я поднимусь и посмотрю, что случилось.’

Я снова начал подниматься по лестнице, но Сэйтон преградил мне путь.

Говорю вам, он мертв. Мертв. Идти и смотреть на него не поможет.’

Я уставился на него. Чернота глаз, узость зрачков — мужчина, казалось, замкнулся в себе, и через окна этих глаз я увидел страх и горькое, загнанное побуждение чего-то, что вышло за пределы мира. Во внезапной панике я отшвырнул его в сторону и взбежал по лестнице. На лестничной площадке была маленькая лампа, и я подобрал ее, когда повернулся, чтобы подняться на чердак.

Дверь в комнату Табби была приоткрыта, и, когда я вошел, свет лампы осветил фотографии Ганса, развешанные по стенам. Мой взгляд метнулся к кровати в углу, а затем я остановился. Со смятого постельного белья Табби уставился на меня неподвижными, налитыми кровью глазами. Его лицо имело синеватый оттенок даже в мягком свете лампы. На его распухших губах была кровавая пена, а язык распух так, что протиснулся между зубами. Он много боролся перед смертью, потому что на обломках кровати его тело лежало в искривленной и неестественной позе.

Избегая пристального взгляда его глаз, я пересекла комнату и коснулась руки, которая оторвалась от кровати и свисала до пола. Плоть была еще теплой.

Затем в комнату вошел Элс и остановился. ‘Итак! Это правда.’ Она посмотрела на меня с содроганием. ‘Как это происходит?’

‘Возможно, это был инсульт. Возможно... ’ Мой голос затих, когда я увидел, что ее взгляд прикован к чему-то, что лежало рядом с кроватью.

‘Смотрите!’ Она слегка вздрогнула, указывая на подушку.

Я наклонился и поднял его. Она была влажной, порванной и окровавленной в центре, где Табби боролся за воздух. Правда о том, как он умер, была там, в моих руках.

‘Он сделал это", - прошептала она. ‘Он убил его’.

Я медленно кивнул. Думаю, я знал это с самого начала. Лицо Табби не было лицом человека, который умер естественной смертью. Бедняга! Живым он угрожал будущему двигателей Saeton. Из-за этого Сэйтон проделал весь этот путь из Берлина, чтобы убить его, задушить, пока он беспомощно лежал на кровати. Сила, которая все это время двигала Сэтоном, привела его к последнему и бесповоротному шагу. Он убил человека, без которого никогда бы не были созданы двигатели, единственного человека, которого он считал другом. Если бы один человек стоял между мной и успехом, я бы отмахнулся от него. Я мог вспомнить, как он стоял в центре столовой в Мембери и сказал это — и теперь он это сделал. Он отмахнулся от Табби. Я бросил подушку обратно на пол с чувством отвращения.

‘Я думаю, он сумасшедший’. Чей-то испуганный шепот озвучил мои собственные мысли. И в этот момент я услышал медленные, тяжелые шаги на лестнице. Сэйтон возвращался на чердак. Я еще не был готов встретиться с ним лицом к лицу. Я потянулся к двери, закрывая ее, мое действие было неразумным, автоматическим. Я задвинул засов на место и стоял там, прислушиваясь к приближающимся шагам.

‘Отойди от двери", - настойчиво прошептала Элс.

Я отступил назад и, посмотрев на нее, увидел, что она напугана.

Шаги остановились за дверью, и ручка повернулась. Затем тонкие доски прогнулись под давлением человека, чье дыхание я слышал. Пока мы ждали, в комнате было очень тихо. Я думаю, Элс думал, что он выломает дверь. Я не знала, чего я ожидала, все, что я знала, это то, что я не хотела с ним разговаривать. Тишина в комнате была тяжелой от напряжения. Затем его шаги снова зазвучали на лестнице, когда он медленно спускался.

Я открыл дверь и прислушался. Послышался гул голосов, а затем боковая дверь с грохотом закрылась. Из окна я увидел, как Сэйтон, выглядевший большим и приземистым в своей летной куртке, пересек двор фермы и вышел через ворота у сарая. Я почувствовал облегчение от того, что он ушел. Дело было не только в том, что я не хотел с ним разговаривать. Я боялась его. Возможно, страх кого-то другого был заразительным, но я думаю, что он пришел бы в любом случае. Ненормальность в ее самой жестокой форме - это то, чего боятся все здравомыслящие люди. Инициатива принадлежит сумасшедшим. Это то, что пугает., Я повернулся обратно к двери. ‘Я позову Клефманна", - сказал я. ‘Мы должны погрузить его тело в грузовик и отвезти обратно в Берлин’. Незрячие глаза Табби пристально смотрели на меня. Я быстро повернулся и спустился по лестнице, слыша чьи-то шаги, спешащие за мной.

Кухня выглядела точно так же, как когда мы вошли в нее. Фрау Клеффманн сидела, кутаясь в свой толстый халат, у камина. Ее муж нервно ходил взад-вперед. В тепле и дружелюбии этой комнаты не было ничего, что указывало бы на то, что произошло наверху, на чердаке, — только напряженность. Фрау Клеффманн быстро подняла глаза, когда я вошел. ‘Это правда?" - спросила она. ‘Он мертв?’

‘Да", - сказал я. ‘Он мертв’.

‘Это невероятно", - пробормотала она. ‘И он был таким милым, дружелюбным человеком’.

‘Почему тот другой человек — герр Саэтон - ушел так быстро?’ - Потребовал Клефманн.

Я видел, что он что-то подозревает, но, казалось, не было смысла рассказывать ему о том, что произошло. ‘Он беспокоился о своем самолете", - сказал я. "Ты поможешь мне снять тело Картера вниз?" Мы забираем его обратно в Берлин.’

- Да. Он кивнул. "Да, я думаю, что так будет лучше’.

‘Не могли бы вы, пожалуйста, найти что-нибудь для нас, чтобы нести его дальше?’ Я спросил фрау Клеффманн.

Она кивнула, медленно поднимаясь на ноги, немного ошеломленная тем, что произошло.

‘Ты останешься здесь, Эльзе", - сказал я и последовал за Клеффманном снова вверх по лестнице на чердак. Мы накрыли Табби одеялом и спустили его тело по крутой, узкой лестнице. Вернувшись на кухню, Эльза и фрау Клеффманн натянули одеяло на две ручки метлы. Импровизированные носилки лежали на столе, и мы положили на них тело Табби. Фрау Клеффман начала тихо плакать при виде его закутанной фигуры. Я думаю, она вспоминала своего сына там, в советском трудовом лагере.

Элс стоял совершенно неподвижно, глядя вниз на фигуру, съежившуюся под одеялом.

‘Вы не поможете нам отнести его вниз, к грузовику?’ Я спросил Клеффманна.

‘Ja.Будет лучше, если ты заберешь его отсюда.’ Его голос слегка дрожал, а на лбу выступил пот. Как только он увидел Табби, он сразу понял, что бедняга умер не своей смертью, и он хотел убрать тело из своего дома, чтобы избавиться от всего этого дела. Он ничего не сказал, но он знал, кто это сделал, и он был напуган.

Мы подняли носилки, он с одного конца, я с другого. ‘Давай, Элсе", - сказал я.

Она не пошевелилась, и когда я поднял щеколду на двери, она сказала: ‘Подожди!’ Ее голос был высоким, на истерической ноте. ‘Ты думаешь, Сэйтон позволит тебе вернуться в Берлин с — с этим?’ Она пересекла комнату, схватила меня за руку и потрясла ее в крайности своего страха. ‘Он не может позволить никому из нас вернуться’.

Я стоял неподвижно, уставившись на нее, постепенно осознавая правду того, что она говорила.

‘Он ждет нас — там, снаружи". Она махнула рукой в сторону окна.

Я мог видеть по ее глазам, что она все еще вспоминала лицо Табби, когда он лежал, приподнявшись, на той кровати. Я поставил носилки обратно на стол и подошел к окну. Моя рука была на занавесках, чтобы отдернуть их, когда Элс схватил меня за руку. ‘Держись подальше от окна. Пожалуйста, Нил.’ Я мог чувствовать дрожь ее тела.

Я нерешительно вернулся в комнату. Он действительно ждал нас там? Ладони моих рук были влажными от пота. Сэйтон никогда не отступал от того, что начинал. Он бы не повернул назад сейчас. Мы с Элсом были для него так же фатальны, как веревка палача. Мной овладело отчаянное чувство усталости, так что мои конечности отяжелели, а движения были медленными. ‘Что нам тогда делать?’

Никто не ответил на мой вопрос. Они все уставились на меня, ожидая, когда я сделаю первый шаг. ‘У тебя здесь есть пистолет?’ Я спросил Клеффманна.

Он медленно кивнул: "Ja . У меня есть дробовик.’

‘Этого будет достаточно", - сказал я. ‘Можно мне взять это, пожалуйста?’

Он вышел из комнаты и через мгновение вернулся с пистолетом. Он выглядел примерно как эквивалент английской винтовки 16 калибра. Он отдал его мне вместе с горстью патронов. ‘Я выйду через окно с другой стороны дома", - сказал я. ‘Когда я уйду, держи двери на засове:’ Я обратился к Else. ‘Я обойду дом, а затем спущусь к дороге и уговорю Курта пригнать грузовик сюда’.

Она кивнула, ее губы сжались в тонкую линию.

‘Если я найду, что все чисто, я насвистаю что-нибудь из "Мейстерзингеров". Не открывайте, пока не услышите это. ’ Я повернулся к Клефманну. "У тебя есть другой пистолет?’

Он кивнул. "У меня есть такой, которым я пользуюсь для грачей’.

‘Хорошо. Держи это при себе.’ Я сломал пистолет, который держал в руках, и вставил по патрону в каждый из стволов. Я чувствовал себя человеком, выходящим прикончить взбесившееся животное.

Когда я щелкнул затвором, Кто-то схватил меня за руку. ‘Будь осторожен, Нил. Пожалуйста. Я–я не знаю, что я буду делать, если потеряю тебя сейчас.’

Я уставился на нее, удивленный силой чувств в ее голосе. ‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. И тогда я повернулся к Клефманну и попросил его показать мне другую сторону дома.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я высадился возле каких-то кустов и скользнул в их тень. Над головой все еще сияли звезды, яркие и холодные, но на западе небо было черным от облаков. Теперь ветер казался теплее. Я завернулся в пальто и проскользнул вдоль стены дома, пробежал мимо ворот во двор фермы и присел в тени сарая. Я стоял там, совершенно неподвижно, ствол пистолета холодил ладонь моей левой руки, прислушиваясь к звукам ночи. Один за другим я идентифицировал их — ветер, постукивающий веткой дерева по деревянной стене сарая, корова, двигающаяся в стойле, хрюканье свиньи, звяканье льда, выбитого из какого-то желоба криком совы. И поверх всего этого звучит уверенный стук моего сердца.

Я пытался сказать себе, что был дураком, стоя там, боясь каждой тени, которая, казалось, двигалась, ожидая с пистолетом в руке. Но каждый раз, когда я почти убеждал себя, что веду себя как дурак, воспоминание о лице Табби напоминало мне, что Сэйтон теперь убийца. Долгое время я стоял совершенно неподвижно, прислонившись спиной к деревянной стене сарая, надеясь, что где-нибудь в темноте вокруг меня я услышу звук, увижу движение, которое докажет, что он действительно был там. Я жаждал узнать, положить конец напряженному ожиданию. Но ничто не шевельнулось.

Для меня не могло быть и речи о том, чтобы стоять там и ничего не делать до рассвета. Курт ждал внизу, на дороге, и он не стал бы ждать намного дольше. Что нужно было сделать, так это спуститься туда и поднять грузовик. Если бы он улетел без нас … Воспоминание о том другом путешествии в Берлин подтолкнуло меня к действию.

Двигаясь осторожно, я скользнул вдоль стены сарая, мимо наваленной кучи навоза, через груду разлагающейся сельскохозяйственной техники. Ветка хрустнула у меня под ногами. Я ступил в колею, где вся вода была замерзшей, и лед хрустел под моим весом. Это были всего лишь слабые звуки, но звучали они громко, и, оказавшись слева, мне показалось, что я услышал ответное движение. Но когда я остановился, не было ничего, кроме звуков, которые я уже идентифицировал.

Я сделал круг над фермой, не заметив никаких признаков Саэтона. Затем я начал спускаться по дорожке к дороге. Я старался держаться подальше от колей, медленно двигаясь по краю травы, ежевика рвала мои брюки.

И затем внезапно, из темноты впереди, луч фонарика пронзил ночь. Когда ослепительный свет коснулся моих глаз, я отшатнулся в сторону. Но я был недостаточно быстр. Последовал всплеск пламени, и пуля с глухим стуком вошла в мое тело, сбив меня с ног и отправив растягиваться в заросли ежевики, окаймлявшие дорожку. Ботинки захрустели по замерзшим колеям, когда луч фонарика нащупал мое укрытие. Я поднял дробовик и выстрелил в факел. Удар пистолета причинил мне боль, но фонарик погас, и сквозь звук выстрела я услышал крик. Я продирался сквозь заросли, шипы впивались в мое лицо и руки, вся правая сторона моего тела разрывалась от боли. За зарослями ежевики я присел на корточки, очень осторожно извлек стреляную гильзу и перезарядил. В моей правой руке не было силы. Пальцы были негнущимися и неуклюжими, а патроны липкими от крови. Щелчок затвора, когда я закрывал затвор, показался неестественно громким в тишине, которая опустилась на дорожку.

Мои глаза на мгновение ослепил свет фонарика, но когда они снова привыкли к темноте, я увидел линию ежевики, окаймляющую дорожку, а по обе стороны от меня и позади меня на фоне звезд был виден склон местности. Я был в небольшой впадине. Если бы он попытался обойти меня, я бы увидел его на фоне звезд. Опасность подстерегала меня непосредственно перед собой. Странным было то, что теперь, когда я знал, что он был там, и был в схватке с ним, я больше не боялся.

Слева от меня, на главной дороге, двигатель грузовика нарушил тишину, фары прорезали полосу в ночи и начали движение. Напуганный выстрелами, Курт уходил, оставляя нас самим искать дорогу обратно в Берлин. Я выругался себе под нос, прислушиваясь к затихающему звуку двигателя. Вскоре осталось только слабое свечение в темноте на юге. Затем и это тоже исчезло. Ветер шелестел в зарослях ежевики. Ночная птица выкрикнула свой зов. Других звуков не было.

Затем что-то шевельнулось в кустах слева от меня. Он снова переместился, на этот раз ближе. Я поднял пистолет к плечу. Раздался звук смещаемой земли и треск сухих веток ежевики почти рядом со мной. Я выстрелил на звук. Позади меня, повторяя звук моего собственного выстрела, револьвер выбил пулю в землю у моих ног. Я резко обернулась, понимая, как он одурачил меня, бросив землю в подлесок. Я увидел его фигуру, притаившуюся на фоне звезд, и выпустил в нее свой второй ствол. Послышалось ворчание и проклятие, когда что-то с глухим стуком упало на землю. В отчаянии я сломал свой пистолет и пошарил в кармане в поисках патронов.

Когда пистолет был заряжен, я двинулся вперед. Я знал, что должен закончить это сейчас. Если бы я этого не сделал, я бы потерял самообладание. Я почувствовал это по дрожи моих рук. Я должен был закончить это так или иначе. Низко пригнувшись, я мог видеть его тело, прижатое к земле, пока он ждал меня. Что бы ни случилось сейчас, я был достаточно близко, чтобы дробовик сработал. Я приготовился к толчку от попадания пули. Я бы позволил ему получить оба ствола. Где бы он меня ни достал, у меня все равно было время выстрелить.

Но мне не пришлось. Даже когда я был так близко, что мог бы снести ему макушку, он не пошевелился. Он скорчился в неестественной позе, его голова была наклонена почти к земле, пальцы глубоко зарылись в твердую землю. Рядом с ним его фонарик слабо мерцал в свете звезд. Хром был весь мокрый и липкий, когда я поднял его, и когда я щелкнул им, я увидел, что металл был сильно помят и покрыт кровью. Я перевернул его на спину, и в этот момент его служебный револьвер выскользнул у него из пальцев. Его левая рука была вся в крови, кисть была ужасно изуродована выстрелом. Над его левым виском был багровый кровоподтек, и кожа треснула. Но, кроме этого, он, казалось, не сильно пострадал, и его дыхание было вполне естественным. Я думаю, что произошло то, что основная сила моего выстрела попала в факел и отбросила его в сторону его головы. Не было никаких сомнений, что он был вырублен начисто.

Я подобрал револьвер и сунул его в карман. Затем я развернулся и вернулся на дорогу через просвет в ежевичной изгороди. Повезло, что фонарик не был выведен из строя, потому что я чувствовал головокружение и сильную слабость, когда, пошатываясь, поднимался по тропинке, и без его света я совсем не уверен, что смог бы найти дорогу обратно на ферму.

К тому времени, как я добрался до боковой двери, у меня все было в порядке. Я помню, как привалился к нему, колотил по нему руками. Но у них не было сил, и все, чего я добился, было слабое царапанье, когда я соскользнул на землю. Возможно, кто-то еще слушал меня. В любом случае, я никогда не пел ни одной песни из "Мейстерзингеров", но когда я пришел в себя, то сидел в кресле у кухонного камина, а Элс срезал пропитанную кровью одежду с раны на моем плече. Когда она увидела, что мои глаза открылись, ее рука потянулась вверх, и она запустила пальцы в мои волосы. ‘Ты всегда на войне, Нейл’. Она мягко улыбнулась. "Я думаю, тебе нужен кто-то, кто присматривал бы за тобой’.

‘ Где Клефманн? - спросил я. Я спросил ее.

‘Hier.’Его большая фигура склонилась надо мной. ‘Что это?’

Я дал ему револьвер и сказал ему спуститься по дорожке и взять Сэйтона. ‘Если он все еще там, я не думаю, что он доставит вам много хлопот", - сказал я.

‘Что случилось?’ Еще спрашивали.

Как я ей и сказал, фрау Клеффманн вошла с миской горячей воды. Элс начал промывать рану, и теплая вода немного сняла онемение. ‘Я думаю, пуля все еще там", - сказал Элс, осмотрев разорванную плоть с помощью фонарика.

‘Что ж, залатай меня как можно лучше’, - сказал я. ‘Я должен лететь’.

‘Чтобы летать?’

‘Да. Грузовик исчез. Курт убрался, как только услышал наши выстрелы. Наш единственный выход сейчас - самолет Сэйтона.’

‘Но аэродром находится более чем в миле отсюда", - указал Элс. ‘Я не думаю, что вы сможете дойти так далеко’.

‘Возможно, нет. Мы позаимствуем лошадь и повозку у Клеффманов. Я не сомневаюсь, что они будут только рады ускорить прощание гостей.’ Я попытался улыбнуться своей маленькой шутке, но, похоже, не смог приложить к этому усилий. Я чувствовал себя больным и уставшим. Как только Эльза закончила перевязывать мою рану, я попросил ее и фрау Клефманн запрячь одну из лошадей на ферме. Они погрузили тело Табби на тележку, и я сидел в ней к тому времени, когда Клефманн вернулся с Сэтоном. Повезло, что фермер был крупным мужчиной, потому что Сэйтон все еще был без сознания. Он взвалил его на плечи в пожарном лифте, а когда добрался до тележки, сбросил тело в навоз во дворе фермы, как мешок с картошкой.

‘Готов?" - спросил он меня.

‘Да, я готов", - сказал я. Мне не терпелось поскорее улететь. Самолет был моей единственной надеждой вернуться в Берлин. Я знал, что Клеффманны не приютят нас после того, что случилось, и каждую минуту, пока самолет стоял на аэродроме, он рисковал быть замеченным патрулем Красной Армии.

Элс помог Клефманну погрузить тело Сэйтона на тележку. Затем он взобрался наверх и щелкнул языком, обращаясь к лошади. Фрау Клеффманн открыла нам ворота. Она быстро и настойчиво заговорила со своим мужем. Он кивнул, и повозка, подпрыгивая на замерзших колеях, выехала на полосу движения. Я позвонил ей на прощание, но она не ответила. Она просто стояла там с застывшим выражением на лице, радуясь, что мы уходим.

Клефманн вернул мне револьвер, и я держал левую руку на рукоятке, когда он лежал в кармане моего пальто. Мои глаза были прикованы к бессознательному телу Сэйтона, когда мы неслись к лесу. По ночному небу расползались дождевые тучи, и когда мы въехали в лес, было темно, как в кромешной тьме. Никто не произносил ни слова, и единственным звуком был скрип повозки и случайное фырканье лошади. Я прижимал ногу к телу Сэйтона. Тележку трясло на ухабах, и каждый толчок был подобен ножу, вонзающемуся в мое плечо. Эльза села так, чтобы я мог прислониться к ней, и она, казалось, чувствовала мою боль, потому что, когда было очень плохо, она скользила рукой по моей левой руке.

Мы, должно быть, были примерно на полпути через лес, когда Сэйтон зашевелился. Он некоторое время лежал, постанывая, а затем сел. Я мог видеть его лицо, бледный овал в темноте. Моя рука автоматически сжала пистолет в кармане. ‘Не двигайся", - сказал я ему. ‘У меня есть пистолет. Если ты пошевелишься, я буду стрелять.’

Наступило долгое молчание. Затем он сказал: ‘Это ты, не так ли, Нил?’

‘Да", - сказал я ему.

Теперь он сидел и негромко вскрикнул от боли, когда сменил позу. ‘Что случилось?’

Я ничего не сказал. Он мог бы додумать это сам. Тишина стала тяжелой, когда память о смерти Табби дошла до всех нас. ‘Где Табби?’ - спросил он наконец. ‘Ты— похоронил его?’

‘Нет. Его тело рядом с вами в тележке.’

Он сказал: ‘Боже мой! Почему ты не мог оставить его там?’ И затем на нас снова опустилась тишина. Я старался не думать о том, как выглядел Табби там, под одеялом. Боль помогла. Это терзало мой разум и мешало думать. Я вцепился в пистолет. Если бы он сделал какой-нибудь ход, я бы им воспользовался. Возможно, он почувствовал это, потому что оставался совершенно неподвижным всю дорогу через лес.

Наконец мы выбрались из-за деревьев и медленно тащились по ровному пространству аэродрома. Было очень темно. Начали падать отдельные капли дождя. ‘Где вы покинули самолет?’ Я спросил Сэйтона.

Он не ответил. Может быть, он думал, что если он ничего не скажет, мы можем не найти это. Я с тревогой вглядывался в темноту впереди. Тележку бесконечно трясло в черной пустоте. Может быть, лошадь могла видеть, когда мы не могли. В любом случае, самолет внезапно оказался прямо перед нами, призрачная, невещественная форма. Клефманн придержал лошадь и повернулся ко мне. ‘Я думаю, будет лучше, если один из нас поедет и осмотрится там’.

‘Я пойду", - сказал Эльзе. Она мягко отстранилась от меня и опустилась на землю. Через мгновение темнота поглотила ее. Я ждал, мои нервы были напряжены в ожидании вызова русского часового. Но ни один звук не нарушал тишины, только тихий шепот падающего дождя. Затем Элс вернулся. ‘Все в порядке", - прошептала она, и мы снова двинулись вперед. Эльза была у головы лошади и прижала тележку к двери фюзеляжа.

Было странно думать, что этот самолет был мостом между нами и Берлином. Стоя там, это был просто инертный кусок металла. И все же, следуя указаниям пилота, мы бы приземлились в Гатоу. Мне показалось символичным весь этот воздушный подъем, символизирующий изобретательность человека, способного совершить невозможное, перепрыгнуть за несколько минут с чужой земли на дружественную. Но для этого требовалось руководство пилота, и мое тело съежилось при мысли, что именно мне пришлось преодолевать этот разрыв — в кромешной тьме, без штурмана и с пулевым ранением в плече. По крайней мере, это была Дакота. Я не думаю, что смог бы справиться с четырехмоторной работой.

Элс помог Клеффманну затащить тело Табби в фюзеляж. Сэйтон и я были одни в повозке. Я видел, как он сменил позу. ‘Не шевелись!’ Я приказал ему.

‘Что ты собираешься делать?’ - спросил он.

‘Лети своим самолетом обратно в Гатоу’.

‘А как насчет меня?’

‘Ты тоже идешь’.

Последовала пауза, а затем он сказал: ‘Вы ранены, не так ли?’

‘Да", - сказал я. ‘Но не волнуйся. Я сделаю это.’

‘А если ты этого не сделаешь?’

‘Если я этого не сделаю, ты сможешь взять управление на себя и летать, куда захочешь’. Это не было тонкостью с моей стороны, которая заставила меня сказать это. Но, оглядываясь назад, я думаю, что именно поэтому он не сделал перерыв там, на аэродроме Холлминд. Может быть, он был слишком слаб. Он был без сознания чертовски долгое время. Но если бы он спрыгнул с тележки прямо тогда, у него был бы шанс.

Элс и Клеффманн снова появились у двери фюзеляжа. ‘Садитесь!’ Я сказал Сэтону. Теперь у меня в руке был пистолет. ‘И ничего не предпринимай", - сказал я. ‘Я вполне готов выстрелить’.

Он встал, не говоря ни слова. Его движения были медленными, но это был единственный признак того, что он был ранен. Я последовал за ним, чувствуя тошноту и легкое головокружение, когда двигал затекшими конечностями. Клеффманн запрыгнул в повозку и подобрал поводья, прищелкнув языком к лошади. Я поблагодарил его от двери фюзеляжа, но он не ответил. Там, где были лошадь и повозка, не было ничего, кроме черноты летного поля, и только слабый скрип тележки подсказал мне, что мгновение назад она стояла там рядом с самолетом.

‘Я думаю, герр Клеффманн рад уйти", - сказал Эльзе напряженным голосом.

Я не мог винить его, но мне хотелось бы сделать что-нибудь, чтобы компенсировать ему случившееся. Он и его жена были очень добры к Табби. ‘Хорошо, закройте дверь", - сказал я. Я включил свет и впервые увидел лицо Сэйтона. На нем были полосы грязи и крови, а кожа была совершенно белой. Его левая рука безвольно свисала вдоль тела, а из простреленной ладони сочилась кровь. "Садись", - сказал я.

Он начал двигаться к длинному ряду кресел, расположенных по бокам фюзеляжа. Затем он остановился и снова посмотрел на меня. ‘Нил. Разве мы не можем прийти к соглашению?’

‘Нет", - сказал я. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, что мы не можем’.

‘Из-за Табби?’

‘Да’.

Он хрюкнул и провел рукой по лицу, размазывая кровь. ‘Это было необходимо", - тяжело сказал он. ‘Ты сделал это необходимым’.

‘Это было хладнокровное убийство", - сказал я.

Он пожал плечами. ‘Ты не оставил мне выбора. Жаль, что вы не можете видеть более широкие проблемы. Что значит жизнь одного человека по сравнению с тем, что мы запланировали?’

‘Этот человек был твоим другом", - сказал я.

‘Ты думаешь, мне нравилось делать то, что я должен был?’ - сказал он с оттенком гнева. И затем, почти про себя: "Он обрек себя на смерть, и он знал, что я собираюсь сделать, когда вытаскивал подушку у него из-под головы. Я ненавидел это делать. И я ненавидела тебя за то, что ты заставил меня это сделать.’ Моя рука сжалась на рукоятке револьвера от его внезапной жестокости. ‘Теперь, когда дело сделано, - добавил он, - почему бы не оставить все как есть? Зачем делать его смерть бессмысленной?’

Это был тот же аргумент, который он использовал раньше, когда пытался помешать мне сделать тот отчет. Этот человек мог смотреть на вещи только с точки зрения своих собственных амбиций. ‘Сядь!’ Повторил я и повернулся к Элсе. ‘Тебе придется понаблюдать за ним. Ты знаешь, как пользоваться одним из них?’

Она взяла у меня пистолет и осмотрела его. ‘Предохранитель сейчас включен или снят?’

‘Это отменяется", - сказал я ей.

Она кивнула. ‘Это все, что мне нужно знать. Я понимаю, как им пользоваться.’

Сэйтон уже сел. ‘Сядь вон там", - сказал я ей. ‘И держись от него подальше. Если он сдвинется с места, ты должен стрелять. Ты понимаешь? Вы способны выстрелить только потому, что человек пошевелился?’

Она взглянула на Сэйтона. ‘Вам не нужно беспокоиться. Я умею стрелять.’ Ее рука сомкнулась на пистолете, и дуло было направлено на Сэйтона. Ее взгляд был тверд, а рука не дрожала. Я знал, что она выстрелит, если Сэйтон пошевелится, и я двинулся вперед, к кабине пилотов. Но она протянула руку. ‘С тобой все в порядке, Нил? Тебе нужна помощь?’

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я.

Она улыбнулась и пожала мою здоровую руку. ‘ Удачи! ’ прошептала она.

Но я не был так уверен, что со мной все будет в порядке. Когда я с трудом забрался в кресло пилота, на меня накатила волна головокружения, и мне пришлось с ней бороться. Двигатели запустились без затруднений, и я оставил их включенными для прогрева, пока возвращался к штурманскому столу и рассчитывал свой курс. Было бы достаточно легко вернуться в Берлин, как только я поднял самолет в воздух. Что меня беспокоило, так это воздушный транспорт. Я мог бы зайти выше подъемного потока, но когда я был над Берлином, мне пришлось бы спуститься на линию полета других самолетов. Каким-то образом мне пришлось бы вписаться в шаблон, и с приближением погоды мне, возможно, придется делать это в облаках. Тогда был бы большой риск столкновения.

Мгновение я сидел там, борясь с растущей слабостью и пугающей пустотой в животе. Мне не нужно ехать в Берлин. Я мог бы направиться на один из базовых аэродромов — Вунсторф или Целле, что было ближе, — или я мог бы полететь на север, в Любек, который был еще ближе. Но у меня не было штурмана, и я прекрасно осознавал тот факт, что был не в том состоянии, чтобы пилотировать самолет. До Любека было около 150 миль, почти час полета, в то время как я мог быть в Гатове за двадцать минут.

Я дотянулся до рычагов газа и запустил двигатели. Это должен быть Гатоу. Я включил двойные прожекторы, отпустил тормоза и вырулил к концу взлетно-посадочной полосы. Когда я вывел самолет в положение для взлета, я крикнул Элсу: ‘Все готово? Ты закрепил свой ремень безопасности?’

‘Да", - крикнула она в ответ. ‘Я в порядке’.

‘Отлично", - крикнул я и потянулся к рычагам газа. Потянувшись к управлению двигателями, я растянул мышцы спины, и я прикусил губу от боли в плече. Моя правая рука была бесполезна. Чтобы отрегулировать двигатели, мне пришлось отпустить колонку управления. Я снова ощутил это чувство пустоты в моем желудке. Я был дураком, пытаясь летать в том состоянии, в котором я был. Но альтернативы не было. Нам нужно было убираться из российской зоны.

Самолет качало и трясло, когда двигатели набирали обороты. Мои глаза пробежались по циферблатам панели управления. Все было хорошо. Я всмотрелся через лобовое стекло. Теперь накрапывал дождь. Прожекторы высветили несколько ярдов заросшего сорняками бетона, по которому струилась вода, а затем они исчезли за стальной завесой дождя.

На мгновение я заколебался, не желая посвящать себя взлету. Затем, быстро, прежде чем разум смог поддержать мой инстинктивный страх, я отпустил тормоза, и самолет начал двигаться вперед, навстречу стальным прутьям дождя. Бетон надвигался на меня из мрака и струился подо мной, все быстрее и быстрее. Я уперся коленями в колонку управления, стабилизируя ее, пока регулировал двигатели. Затем хвост поднялся, и мгновение спустя моя рука была на колонке управления, оттягивая ее назад, отрывая самолет от земли. Что—то скользнуло под нами - возможно, это было дерево или верхушка одного из разрушенных зданий аэродрома. После этого я остался один в освещенной кабине, плавно летя сквозь чернильную тьму ночи, не видя в лобовом стекле ничего, кроме воды, омывающей его, и изображения моего собственного лица, белого в стекле.

Я заглушил двигатели и медленно лег на свой курс, все время набирая высоту. На высоте 7000 футов я выровнялся над дождевыми облаками при ярком свете звезд и расслабился в своем кресле. Я проверил давление масла и обороты двигателя. Все было хорошо. Я чувствовал себя опустошенным от всей энергии. Мои веки на секунду закрылись, а затем я заставил их открыться. Было бы так легко соскользнуть в бессознательное состояние. Я боролся с дурнотой, удерживая себя от нее, как это бывает, когда тебе тесно и ты отказываешься погружаться. Я взглянул на свои часы. Было без четверти пять. К пяти часам я должен быть на подлете к Гатоу. Я дрожал от холода.

Еще один человек зашел в кабину пилотов, чтобы посмотреть, все ли со мной в порядке. Она выглядела усталой, и ее глаза казались очень большими на фоне бледности ее лица. Она крепко держала пистолет в руке, и ее взгляд был сосредоточен на двери в фюзеляже, когда она говорила со мной. ‘С Сэтоном все в порядке?’ Я спросил ее.

‘Да’.

‘Он пытался двигаться?’

‘Нет. Он ничего не предпринимает. Я думаю, он ошеломлен тем, что произошло. Кроме того, он потерял много крови. Я думаю, он очень слаб.’ Она положила руку мне на плечо. ‘Как ты думаешь, ты сможешь нормально приземлиться?’

‘Да", - сказал я. ‘Лучше возвращайся на свое место. И пристегнись потуже. Я спущусь через несколько минут.’

Она кивнула. ‘Удачи, Нил!’

Я ничего не сказал, и она вернулась в фюзеляж. Подо мной я мог видеть только серое пушистое море, которое обозначало верхнюю часть дождевых облаков. Одно дело пилотировать самолет здесь, в ясной,звездной ночи. Но мне пришлось пройти через все это. Где-то, всего в нескольких минутах от меня, я должен был снизиться и коснуться одной квадратной мили земли сквозь непроницаемую пелену дождя. От мысли об этом мне стало дурно, и я пожалел, что не поехал на север, в Любек. Возможно, в Любеке погода была бы лучше. Но теперь я был предан. Было не хорошо поворачивать назад.

Пока я сидел в кабине пилота, я ощущал растущее чувство паники. Продолжать и продолжать — это было все, чего я хотел — продолжать в бесконечность, в бессознательность. Я машинально то и дело поглядывал на часы. Так же автоматически я нажал вперед на колонку управления, когда мои часы показали пять, опуская нос самолета вниз. Только годы оперативной подготовки позволили мне сделать это, ибо это было вопреки всем доводам разума, вопреки всем инстинктивным желаниям разума и тела. Это означало действие.

Облака поднялись мне навстречу. Из плоского серого моря они превратились в тонкое, невещественное облако тумана. Затем звезды скрылись, и ничего не было видно за пульсирующим интерьером кабины. Я смотрел на циферблат высотомера — 6,000 — 5,500 — 5,000 . Через наушники я получал инструкции от авиакомпании Gatow Airways самолетам, совершающим посадку над Фронау: Okay York 315. Поддерживает канал A и вызывает контроллер.И затем в моих наушниках прозвучал другой Йорк, сообщающий номер и груз на расстоянии двадцати миль. Йорк 270. Ясно для маяка.Я нажал кнопку "А" для автоматической настройки радио на башню Гатоу. Йорк 315. Понятно для QSY. Канал D-дог и звонок директору Гатоу.Канал D-собака. Это был заход наземного контроля! Там, внизу, дела были плохи. Это означало нулевой потолок и проливной дождь. Это означало, что я должен был совершить контролируемую посадку. Я никогда не делал ничего подобного раньше. Меня никогда в жизни не уговаривали свысока. У нас не было такого рода вспомогательных средств, когда я летал на операции. Я прочистил горло и нажал кнопку "Б".

‘Привет, Gatow Airways!’ Я звонил. ‘Привет, Gatow Airways!’

В наушниках слабо донесся ответный голос из Гатоу. ‘ Отвечает авиакомпания Gatow Airways. Пожалуйста, сообщите свой номер и местоположение. Пожалуйста, сообщите свой номер и местоположение. Окончен.’Привет, Гатоу. У меня нет номера. Это Дакота Сэйтона, возвращающаяся из Холлминда. Фрейзер пилотирует. Сейчас я выравниваюсь на пятой отметке Ангелов и сообщу вам свое местоположение с маяка Фронау. Не могли бы вы направить меня, пожалуйста? Окончен.’

"Отвечает авиакомпания Gatow Airways. Вы не можете приземлиться в Гатоу. Я повторяю, вы не можете приземлиться в Гатоу. Сбросьте скорость и следуйте к Вунсторфу. Отправляемся в Вунсторф. Подтвердите, пожалуйста. Окончен.’Меня накрыла волна головокружения, и на мгновение мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Затем это прошло. Фрейзер отвечает. Я должен приземлиться в Гатоу. Я ранен. Я должен приземлиться в Гатоу.’ Я начал рассказывать им, что случилось с Табби и как был ранен Сэйтон, но они прервали меня. Сбросьте скорость и следуйте к Вунсторфу. Я повторяю: Сбросьте скорость и следуйте к Вунсторфу.’‘Я не могу лететь дальше", - отчаянно закричал я. Я спускаюсь. Повторяю, я спускаюсь.’

Наступила пауза. Затем: ‘Хорошо, Фрейзер. Назовите ваше местоположение, пожалуйста. Я быстро взглянул на приборную панель. Самолет был оснащен автопилотом Sperry. ‘Сейчас я возвращаюсь, чтобы уточнить координаты Фронау и Гатоу. Выключен.’

Я переключился на автопилот и вернулся к столу штурмана. Я получил координаты M / F и обнаружил, что мое местоположение было почти прямо над Шпандау. Я вернулся в кабину и, скользнув в кресло пилота, вывернул руку так, что мне пришлось подавить крик боли, подступивший к моему горлу. Наполовину рухнув на контрольную колонну, я снова позвонил Гатоу: "Привет, Гатоу. Фрейзер вызывает. Я лечу над Пятью Ангелами прямо над Шпандау. Пожалуйста, направь меня. Пожалуйста, направь меня. Курс сейчас 085 градусов. Пожалуйста, направь меня. Окончен.’

Привет, Фрейзер. Продолжайте полет на вашей нынешней высоте и курсом. Я направлю вас через несколько минут. Прибавьте скорость и подтвердите. Окончен.’"Скорость 135", - ответил я. ‘Я жду ваших указаний. Окончен.’

Я вытер пот со лба и отключил автопилот. Волны тошноты захлестнули меня. Мой разум казался пустым, неспособным сосредоточиться. В наушниках раздался звук Гатоу, вызывающего другие самолеты. Из фюзеляжа позади меня я услышал голос Сэйтона: ‘Фрейзер! У тебя неприятности?’

‘Нет", - сказал я. ‘Нет, со мной все в порядке’.

‘Если вам нужна какая-либо помощь...’

Но я не доверял ему. ‘Со мной все в порядке", - крикнул я в ответ. ‘Не маши крыльями’. У меня пересохло в горле. Мой язык был как кусок грубой фланели. Меня тошнило.

Привет, Фрейзер. Авиакомпания "Гатоу Эйруэйз" вызывает Фрейзера. Ты меня слышишь? Окончен.’‘ Отвечает Фрейзер. Я слышу тебя. ’ Мой голос звучал слабо и хрипло. О Боже!Я вдохнул. Давайте покончим с этим. ‘GCA думает, что они обнаружили вас. Канал D-собака и директор по вызову.’‘Вас понял, Гатоу’. Я нажал кнопку D, моя рука дрожала и была влажной от пота. ‘Привет, директор Гатоу. Фрейзер вызывает директора Гатоу.’

Новый голос, гораздо более четкий, зазвучал в моих наушниках. Повернись на 180 градусов, Фрейзер. Повернись на 180 градусов.’Вас понял, режиссер.’ Я приготовился к такому усилию и переложил рулевую колонку, одновременно поворачивая правый руль. От движения у меня на лбу снова выступил холодный пот. Я никогда не должен был этого делать. Я чувствовал, что просто не смогу этого сделать. Контрольная колонка была тяжелой, как свинец. Чтобы управлять рулем, мое плечо соприкоснулось со спинкой сиденья. Боль пронзила мою шею и поднялась в голову, когда я завершил поворот и выпрямился. Боже! Это должно было стать адом.

- Спасибо, Фрейзер, - раздался голос директора по контролируемому заходу на посадку. ‘7 теперь идентифицировали вас. Новый курс. Поверните на 245 градусов и уменьшите высоту до 3000. Подтверждаю.’Васпонял.’Я повернул самолет на новый курс, мои чувства напряглись, чтобы уловить голос режиссера. Мне стало плохо от напряжения. Если бы я только совершил одну из этих посадок раньше! Струя воды ударила в лобовое стекло. Самолет сильно накренился, выворачивая мне плечо, когда я двигался, чтобы сохранить курс, колонка управления выдвинулась вперед, мои глаза были прикованы к циферблату высотомера и светящемуся кругу компаса, где стрелка зависла на отметке 245.

Эльза коснулась моей руки. ‘С тобой все в порядке, Нил? Могу ли я что-нибудь сделать?’

‘Нет", - сказал я. ‘Со мной все в порядке. Просто наблюдай за Сэйтоном, вот и все.’

Она вытерла пот с моего лба своим носовым платком. ‘Если ты хочешь меня...’

‘Я в порядке", - я почти кричал на нее. Пристегнись. Продолжай. Закрепите свой ремень безопасности. Мы будем снижаться через минуту.’

Она колебалась. Ее рука коснулась моей — ласка, желание, чтобы она могла помочь, — а затем она ушла, и я остался наедине с голосом GCA, говорящим: ‘Теперь до 250 градусов, Фрейзер. Прямо на 250. Сейчас скорость должна быть 120. У тебя все хорошо. Скоро вы попадете на глиссаду. Как ты себя чувствуешь?’‘Я чувствую себя хорошо", - ответил я. Я не был, но не было смысла говорить ему, что моим глазам было трудно сосредоточиться на приборах. Концентрация вызывала головокружение. Hallo, York 270. Наберите высоту 3000 и возвращайтесь на базу. Наберите высоту 3000 и возвращайтесь на базу. Перед вами аварийная посадка. Подтверждаю. Окончен.Это был голос директора Gatow, расчищающий мне путь, и почти сразу 270 подтвердил. Затем GCA снова позвонил мне: ‘Теперь прямо на 252 градуса, Фрейзер’.Я слегка переложил руль и лег на новый курс. ‘Это прекрасно, Фрейзер. Теперь ты на глиссаде. Снизьте скорость до 100. Опустите закрылки и ходовую часть. Две мили до посадки. У тебя все хорошо. Ты меня слышишь? Окончен.’‘Да, я тебя слышу", - ответил я.

В трубке раздался новый голос: ‘Это "говори потише". С этого момента не подтверждайте. Проверьте закрылки и ходовую часть. Снижайте высоту на 500 футов в минуту. Прекрасно. Два градуса вправо. Вы сейчас в полутора милях от приземления. Вы находитесь в пятидесяти футах над глиссадой. У тебя все хорошо. Прямо сейчас на глиссаде. Осталась одна миля... .’

Я ничего не мог видеть через лобовое стекло — только свое отражение, вот и все. Я уставился на приборную панель. Циферблаты были размытыми. Казалось, я не ощущал ничего, кроме голоса в наушниках. Все мое тело было напряжено, реагируя на инструкции директора GCA. Боль была ослепляющей. Мое тело казалось одним адским воплем боли. Это пронзило мои нервы и зазвенело в голове, как сигнализация при взломе. Я чувствовал, как нервы моего мозга туго натянуты. И я молился — Боже, не дай мне сейчас отключиться.‘.. Теперь осталось пройти полмили. Ты заходишь на посадку слишком круто..Вы находитесь ниже глиссады. Не отставай, Фрейзер! Не отставайте!’Я дернул за контрольную колонку, слепо проклиная себя, чтобы не закричать. ‘Это прекрасно. Теперь ты в ударе. Осталось один градус. Вы заходите на посадку прямо сейчас. Начинайте выравниваться. Теперь вы должны быть в состоянии видеть огни взлетно-посадочной полосы. Выровняйтесь! Выровняйтесь! Смотрите вперед и смотрите на посадку визуально.’ Я дернул за контрольную колонку, вглядываясь сквозь струящееся ветровое стекло. Показался свет — ряд огней. Они были размытыми и нереальными. Я почувствовал, как самолет просел. Я слишком сильно потянул его вверх. Он провис прямо на огни, падая на брюхо, тяжело, бесконтрольно. Колеса ударились, и я закричала, когда сиденье врезалось мне в плечо. На секунду мы были в воздухе, и инстинктивно я включил левый руль и изменил положение колонки управления. Мы снова приземляемся. Но на этот раз мы остались там. Я перегнулся через стойку управления в ослепляющей пелене боли, а затем дотянулся до тормозов и нажал на них. Самолет качнулся — правый руль, — но крыло опустилось, и внезапно мы остановились, и я потерял сознание.

Я не мог быть в отключке долго, потому что, когда я пришел в себя, Элс как раз проходил в кабину пилотов. "С тобой все в порядке, Нил?’

Я медленно сел, ощущая неподвижность самолета, отсутствие движения. Слава Богу! Мы были на земле. Я вытер холодный пот с глаз тыльной стороной ладони. Я был на полу и снаружи самолета, я услышал голоса и шум машин, а затем рев приземляющегося неподалеку самолета. ‘Да", - слабо сказал я. ‘Со мной все в порядке. А как насчет тебя?’

‘Я починил свой ремень безопасности’. Она опустилась на колени рядом со мной и расстегивала мой воротник. ‘Ты был великолепен, Нил. Сэйтон сказал, что ты был сумасшедшим, раз попробовал это. Он не думает, что ты это сделаешь. Я не думаю, что он хочет, чтобы ты это делал. И когда вы это сделаете, он спросит меня...’ Она повернула голову на звук из открытой двери фюзеляжа. ‘Они уже приближаются. Вы скоро будете в больнице, и тогда сможете отдохнуть.’

В дверях кабины пилотов появились фигуры. Лица были размыты, и я прижал руку к глазам. ‘Что все это значит, Фрейзер?’ Это была компания Wing Co. Полет. ‘Из-за вас двум самолетам пришлось совершить перестрелку и вернуться на базу. Вам сказали обращаться к Вунсторфу: "Пожалуйста’, - перебил его Эльс. ‘Он ранен’.

‘Это его собственная вина", - отрезал командир крыла. ‘Если бы он сделал, как ему сказали ...’

‘Он ранен пулей", - вмешался Элс. ‘Как он может отправиться в Вунсторф? Теперь, пожалуйста, позвольте доктору осмотреть его. Я думаю, он очень плох.’

Я схватил Элса за руку своей левой рукой. ‘ Помоги мне подняться на ноги, ’ сказал я. Она просунула руки мне под мышки и приподняла меня. Я прислонился к штурманскому столу, мои глаза были закрыты, я боролся, чтобы сохранить сознание. В дверях появился командир станции. Мне показалось, что я услышал, как он издалека зовет санитара. Затем он повернулся ко мне. ‘Прежде чем ты уедешь в машине скорой помощи, Ластик, возможно, ты объяснишь то необычное сообщение, которое ты передал Airways’.

- Что это было? - спросил я. Неуверенно спросил я.

‘Что-то о том, что Картер был убит’.

Я снова смахнул пот с глаз. Боже! Я почувствовал слабость. "Он был убит", - сказал я. ‘Сэйтон убил его, потому что знал, что я попытаюсь вернуть его из Русской зоны. Если бы я вернул Картера, тогда вам пришлось бы поверить тому, что я написал в своем отчете. ’Мое зрение немного прояснилось, и за командиром станции я увидел фигуру командира эскадрильи Пирса. ‘Теперь ты мне веришь?’ Я спросил Пирса.

"Где Сэйтон?" - спросил я. он спросил. ‘Я думал, ты сказал, что вернул его?’

‘Почему ты пилотируешь самолет, который я одолжил Сэйтону?" - спросил командир крыла.

И затем Пирс снова: ‘Что ты сделал с Сэйтоном?’

Вопросы, вопросы, вопросы — какого дьявола они не могли оставить меня в покое? ‘Ты не веришь тому, что я сказал. тебе.’ Мой голос был пронзительным. ‘Ты мне не веришь, не так ли? Тогда ладно.’ Я оттолкнул их с дороги, шатаясь вслепую, когда наткнулся на корпус самолета. Терс, - позвал я, стоя над закутанной в одеяло фигурой Толстяка, все еще пристегнутого ремнями вдоль сидений. ‘Взгляните на это’.

Пирс откинул одеяло. Раздался вздох и короткое тяжелое молчание. ‘Итак, Картер был на вашей ферме в Холлминде’. Он медленно откинул одеяло. Затем он повернулся ко мне и схватил мою левую руку. ‘Мне жаль, Фрейзер. Я был довольно тупым. Сейчас. Где Сэйтон?’

Я огляделся. Я не мог его видеть и посмотрел на Элса. ‘Ты был ответственным за него. Где он?’ Я спросил.

Она пожала плечами. ‘Я не знаю. После приземления я подхожу прямо к кабине пилотов. Я больше не беспокоюсь о нем.’

Пирс шагнул к двери. ‘Сержант! Ты был здесь первым. Кто-нибудь покидал самолет?’

‘Да, сэр", - последовал ответ. ‘Большой, выглядящий властно мужчина’. Последовал торопливый обмен репликами, а затем сержант добавил: ‘Он реквизировал один из джипов. Сказал, что должен сообщить что-то срочное. Я думаю, он был ранен, сэр. По крайней мере, на нем было много крови.’

Пирс взглянул на меня. ‘Это сделал Сэйтон?’ Он кивнул фигуре, съежившейся под одеялом.

‘Да", - сказал я.

‘Верно. Сержант! Возьми мой джип — найди этого человека и арестуй его. Его зовут Сэйтон.’ Пирс повернулся и оттолкнулся от фюзеляжа. Мгновение спустя я услышал, как он по радио связался с экстренными службами, приказывая им дать сигнал полиции R.A.F. закрыть все выходы и патрулировать площадку, где были припаркованы самолеты.

Другой самолет прогрохотал по взлетно-посадочной полосе. Начальник станции взял меня за руку. ‘Мне жаль, Фрейзер. Кажется, мы все совершили ошибку. Теперь мы доставим тебя к М.О.’ Он довел меня до двери. Машина скорой помощи уже ждала. ‘А, вот и ты, Джентри. Фрейзер ранен. Лучше доставьте его в лазарет прямо сейчас.’

Элс и командир станции помогли мне выбраться из фюзеляжа. Дождь сплошным потоком хлестал по огням взлетно-посадочной полосы. Мы как раз перебирались в заднюю часть машины скорой помощи, когда Пирс выскочил из самолета, крича, чтобы подали машину. ‘ В чем дело, Пирс? ’ позвал командир станции.

"Сэйтон", - крикнул он. ‘Контроль только что прошел по R / T. Самолет 481 — это "Тюдор— Сэйтона - только что миновал башню, выруливая на взлетно-посадочную полосу. Они приказали ему остановиться, но он не отвечает. Они сейчас вызывают патрульную машину полка королевских ВВС.’

Мы остановились, и наши глаза были обращены на восток, к фиолетовым огням трассы по периметру. Сквозь проливной дождь слабо виднелись огни самолета, который поворачивал на последнем развороте, двигаясь вперед, чтобы выстроиться в линию в конце взлетно-посадочной полосы. Проносящиеся шквалы дождя периодически размывали его, но мгновение спустя мы уловили рев его двигателей, и два прожектора пронеслись сквозь мрак к нам, с ревом пронеслись мимо нас и унеслись вверх, в ночь, единственным белым светом, который уменьшился и почти мгновенно пропал. В момент его шипящего, грохочущего пролета мимо нас я узнал Тюдора Сэйтона — моего Тюдора - причину смерти Табби.

У меня внезапно защемило сердце при мысли о том, что Сэйтону это сойдет с рук. Там тоже были двигатели. Они были работой Табби в такой же степени, как и его. ‘Вы должны остановить его", - сказал я командиру станции. ‘Остановите его!’

‘Не волнуйся", - был ответ. ‘Мы достанем его. Мы пошлем истребители наверх и заставим его сесть.’

Тогда я почувствовал сожаление. Я попросил устроить охоту на человека, и, казалось, я собирался это получить. Я сильно дрожал, и врач затолкал меня в машину скорой помощи. Всю дорогу до лазарета я думал о Сэйтоне, одиноком там, в кабине его самолета. Он был ранен, как и я когда-то. Но для него не было утешительной цели, ему не к чему было стремиться. В конце концов он терял сознание, и тогда ....

‘Будет лучше, если он уйдет вот так", - тихо сказал Элс.

Я кивнул. Возможно, это было к лучшему. Но я не мог не думать об этом. Куда бы он попытался направиться — в Россию? Одна из стран-сателлитов? Он мог бы продать эти двигатели русским. Он был бы в безопасности за железным занавесом.

Снова, как будто прочитав мои мысли, Эльза сказала: ‘Тебе не нужно беспокоиться о Сэйтоне. Он ушел за железный занавес. Теперь я должен работать над воспроизведением двигателей, которые мы, на Западе, потеряли. И ты должен помочь, Нил. Вы сейчас единственный человек, который знает, на что похожи эти двигатели.’

Я ничего не сказал. Я только вспомнил, что Сэйтон сражался в двух войнах за свою страну. Он убил человека, чтобы эти двигатели производились на британских заводах. Конечно, он не обменял бы их с русскими на свою жизнь?

Дежурный хотел сразу уложить меня в постель. Но как только он перевязал мне плечо, я настоял на том, чтобы меня отвели в операционную. Он пытался заставить меня остаться в лазарете, но почему-то я не мог смириться с мыслью о том, чтобы лежать там, ожидая новостей. В конце концов он согласился отпустить меня, но перед тем, как я ушел, он дал мне сухое пальто и одеяло, чтобы я завернулся в него.

Операционный зал казался переполненным. Там были командир станции и Пирс, командир крыла. Полет и И.О. Кто-то пытался помешать Элсу лететь со мной. Я сказал ему, чтобы он шел к черту, а затем Гарри Кульер направился ко мне. ‘Я только что был в морге с Ди", - сказал он. ‘Она просила меня передать вам, как высоко она ценит...’ Его голос затих. ‘Она была изрядно потрепана, бедняжка’.

‘Какие новости о Сэйтоне?’ Я спросил.

‘Они отправили эскадрильи истребителей на его поиски’.

Командир станции обернулся на звук моего голоса. ‘Мы достанем его", - сказал он. Погода проясняется на западе.’

На запад?’

Он кивнул.

‘Он летит на запад?’ Я спросил.

‘Да. Один из наших мобильных радаров обнаружил его несколько минут назад к югу от Ганновера.’

‘Значит, он не поехал в Россию?’ - Воскликнул Элс.

‘Конечно, нет", - сказал я.

‘Но почему он не отправляется в Советскую зону? Неужели он настолько глуп, что не знает, что там он будет в безопасности? Я не понимаю.’

Для меня было невозможно объяснить к удовлетворению ее логичного немецкого ума, почему Сэйтон повернулся спиной к Востоку, поэтому я оставил это в покое. Я нашел стул и плюхнулся в него. Репортажи все время поступали по радио- и радиотелефону, но я не слушал. Это была связь эскадрильи с базой — истребители докладывали о возвращении. Я не хотел слушать. Было ужасно думать о том, что Сэйтона там, наверху, преследовала стая истребителей. И он мог бы так легко повернуть на восток.

Медленно тянулись минуты. Пять тридцать... шесть... шесть тридцать. Над аэродромом занималась заря. И затем внезапно раздался возглас, и чей-то голос потрескивал по радио: ‘Теперь он у меня. Летим на высоте 10 000 футов, курс немного северо-западный. Сейчас он над устьем Шельды. Готовлюсь к Англии, дому и красоте, я бы сказал. Что мне теперь делать? Окончен.’‘Скажи этому парню, чтобы начинал уводить его обратно в Германию’, - приказал командир станции. ‘И поднимите с ним остальную эскадрилью’.

Мы следили за всем этим в сообщениях RTF. Через мгновение вся их стая кружила вокруг Сэйтона, избивая его, пикируя мимо его носа, пролетая прямо над ним, пытаясь заставить его опуститься и увести от берега. И я сидел там и думал о Сэйтоне, одиноком в кабине "Тюдора", его рука была раздета и кровоточила, а истребители проносились по плексигласу так близко, что он мог почти дотронуться до них. Я почти чувствовал, как он вздрагивает при каждом реве машины, царапающей краску самолета. Я вспомнил боль, которую испытывал при каждом движении контрольной колонки. Боже! Это было ужасно.

Периодически голос радиста продолжал вызывать Сэйтона, приказывая ему возвращаться на базу, возвращаться в Вунсторф. Я напряженно сидел на своем месте, все время ожидая услышать голос Сэйтона. Но он не ответил. И по мере того, как тянулись минуты, Оперативный центр с его постоянным потоком инструкций для прибывающих самолетов и группой ожидающих офицеров становился нереальным. Мысленно я был там, в кабине "Тюдора" с Сэйтоном. Сейчас он повернул на север. Он повернул на север. Мы пикируем прямо у него перед носом, но не производим никакого впечатления. Он не повернет назад. Этот ублюдок не изменит курс. Какие будут ваши инструкции, пожалуйста? Мы не можем подлететь ближе. Окончен.Голос командира истребительной эскадрильи, взволнованный, напряженный из-за опасности того, что он делал.

Я не слышал ответа. Я был с Сэйтоном, видел, как он склонился над панелью управления, его лицо посерело, кровь сочилась между пальцами и липла к рулю. Я мог так ясно видеть его в своем воображении — твердого и квадратного, столь же непоколебимого в своей цели, как бык, увидевший красный плащ матадора. Какова была его цель? Что он планировал делать?

И, словно в ответ на мой вопрос, командир эскадрильи вернулся в эфир. Сейчас он опускает нос. Мы над Северным морем.А затем еще более взволнованный. Он собирается совершить мощное погружение. Он пытается избавиться от нас. Сейчас он летит прямо вниз. Боже мой! Нет, все в порядке. Буква "Ф" для Фредди пронеслась прямо у него перед носом, но теперь он чист. Думал, что на этот раз они сцепятся. Я сейчас прямо у него на хвосте. Он погружается на полной мощности. Скорость полета 320. Я держусь прямо у него на хвосте. Он летит прямо вниз. Сейчас у нас 5000. Четыре — три — два. Боже мой! Он что, никогда не собирается уходить? Я не думаю, что он может выйти. Он, возможно, не сможет выйти. Затем наступила пауза. Истребитель выходил из пике. Я знал остальное до того, как командир эскадрильи вернулся в эфир. Я только что вышел из игры и делаю банковский перевод. "Тюдор" въехал прямо в море. Там огромный столб воды. Сейчас все утрясается. Ничего не видно из самолета. На поверхности моря просто какое-то пятно. Вот и все. Он пошел прямо внутрь. Так и не выбрался из того пике. Пошел коту под хвост. Сейчас возвращаюсь на базу. Возвращаю эскадрилью на базу. В оперативном центре воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только голосом командира эскадрильи, приказывающего своим самолетам построиться. В этой тишине у меня возникло странное чувство потери. Не стоит испытывать никакой симпатии к такому человеку, как Сэйтон — его амбиции вышли за рамки нашего социального кодекса, он убил человека. И все же… В нем было что-то, приближающееся к величию. Он был человеком, которому было видение.

Я неловко поерзал на своем стуле и обнаружил, что Чужая рука сжимает мою. Кульер был первым, кто заговорил. ‘Бедняга! Должно быть, он потерял сознание.’

Но я знал, что он не отключился. Элса тоже это знала, потому что она сказала: ‘Он выбрал лучший путь’. В ее голосе была нотка восхищения.

‘Мне жаль, что все так закончилось", - пробормотал командир станции. Я думаю, он сожалел о своем приказе послать истребители наверх.

Я закрыл глаза. Я чувствовал себя очень уставшим.

‘Фрейзер’.

Я посмотрел вверх. Кульер стоял надо мной.

‘Вы работали над этими двигателями с Сэйтоном, не так ли?’

Я кивнул. Я слишком устал, чтобы говорить.

‘Вы знаете, что мы договаривались о том, чтобы мисс Мейер приехала сюда работать к нам и в "Раух Моторен"? Что ж, на это потребуется время. Предположим, мы заключим сделку с британцами? Предположим, вы двое работаете над проектом вместе?’

Все еще двигатели! Я хотел сказать: ‘Черт бы побрал эти чертовы двигатели’. Я хотел сказать ему, что они уже стоили жизни двум мужчинам. А потом я поднял глаза и увидел, что Элс наблюдает за мной. В ее глазах было волнение — что—то вроде тоски. И тогда я понял, каким было будущее.

‘Хорошо", - сказал я. ‘Мы будем работать над этим вместе’.

Каким-то образом это казалось логичным — если бы мы воспроизвели эти двигатели для Запада, то, возможно, Сэйтон и Табби погибли бы не напрасно. Как только я принял решение, напряжение внутри меня, казалось, ослабло, и я расслабился впервые за несколько дней. Элс улыбался. Она была счастлива. И, несмотря на боль в плече, я думаю, я тоже был счастлив.

Хэммонд Иннес

Одинокий лыжник

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПУТЕШЕСТВИЕ В ДОЛОМИТОВЫЕ АЛЬПЫ

Я видел все сцены фильма, но это был первый раз, когда я просмотрел полностью сокращенную версию. Пробежки были чистой рутиной, короткими отрезками пленки, которые нужно было критически просмотреть на предмет изменений и сокращений. Они значили для меня не больше, чем страницы, вырванные наугад из рукописи. Это были полоски целлулоида, которым хладнокровно придавали форму.

Но это было совсем другое — сидеть там, в темноте кинотеатра-студии, и слушать, как вся мрачная история пересказывается на экране. Конечно, все было не совсем так, как произошло. Этого не могло быть. Ни одна аудитория не выдержала бы, если бы это было рассказано таким образом. Мы сильно исказили это, чтобы сделать из этого прямую историю. Но все это было там, так что с пакетом липких конфет и горячими руками, сцепленными в темноте, любой, у кого была пара шиллингов в запасе, мог забыться на час и двадцать три минуты и жить в атмосфере напряжения и страха, в которой мы жили в том шале в сердце Доломитовых Альп.

Фильм начался с приближающегося снимка шале из слиттовии, точно такого, каким я увидел его в тот первый раз. И когда канатные сани приблизились к шале, я потерял всякий критический смысл, поглощенный рассказом. Потому что я знал, как будет выглядеть хижина внутри, еще до того, как камера спланировала в окно. Я знал, кто там будет и что они будут говорить. Я сидел и переживал эту историю заново.

Вы можете сказать — как я мог не знать, кто там будет и что они будут говорить, поскольку я написал сценарий? Это правда. Но одно дело - сочинить историю; совсем другое - написать о том, что произошло на самом деле, — написанное, так сказать, с учетом того, что мертвые смотрели мне через плечо. Это была идея Энглза — снять триллер, который произошел на самом деле. Именно он познакомил меня с персонажами, помог подготовить сцену и сыграл большую роль в режиссуре событий истории. Он даже дал мне название — напечатал его черным по белому пальцами, уже окоченевшими и озябшими. Тот факт, что я написал сценарий, а другой человек снял фильм, не помешал ему каким-то образом казаться полностью его работой.

Таким образом, для меня финальная версия имела что-то кошмарное качество. И по мере того, как разворачивалась история, которую я так хорошо знал, каждый персонаж на экране трансформировался в уголках моего мозга и приобрел новые черты — черты, которые я знал. Я видел не актеров, играющих свои роли, а реальных людей, какими они когда-то были. Это было похоже на парад призраков. Так много из них были мертвы. И я сам был так близок к смерти там, на холодных снежных склонах под Монте-Кристалло.

Эта история была такой яркой в моем сознании. Мне не нужны были тысячи футов пленки, снятой стоимостью более & # 163; 100 000, чтобы вспомнить это. Пусть мертвые лежат похороненными, а не маршируют, как бледные призраки из целлулоида, произнося слова, которые они когда-то произносили, когда были из плоти и крови. Было неестественно и почему-то довольно жутко сидеть там на удобном сиденье и видеть, как все это аккуратно перевязано ленточками от кассовых билетов, готовых к продаже широкой публике.

Должно быть, это звучит довольно странно в начале истории, в которой нет ничего о призраках, но которая рассказывает о разношерстной группе людей, о жадности и насилии в странной обстановке. Если я начал не с того конца, то это потому, что после просмотра аккуратной маленькой упаковки, которую мы сделали из фильма, у меня возникло желание рассказать историю в точности так, как это случилось со мной. Я не хочу смотреть этот фильм снова — никогда. Каким бы большим успехом это ни было — а в нем есть все составляющие успеха, — я увидел в нем все, что хотел увидеть. Теперь я расскажу историю раз и навсегда так, как это произошло. Тогда возможно, мой разум устанет от рассказа об этом, и я смогу забыть обо всем этом.

Как и большинство поразительных событий в жизни, я наткнулся на это совершенно случайно. Было первое декабря — серый, дождливый день, который соответствовал моему настроению, — и это было в аптеке из всех возможных мест. Дерек Энглз стоял у раздаточной стойки, потягивая из мензурки темный шипучий напиток "Пик-ме-ап". Он поймал мой взгляд поверх бортика и нахмурился. Ему всегда нравилось, когда люди верили, что выпивка никак не влияет на его телосложение. Он пил спиртное, как большинство людей пьет еду. Так его мозг работал лучше всего. Все, что он делал и говорил, нужно было взбивать, а выпивка была стимулятором. Он никогда не завтракал и лечил свое похмелье, тайно принимая аспирин, который всегда носил с собой.

Я не знаю, почему он был на Шафтсбери-авеню тем утром. Это была просто одна из тех вещей, которые случаются. Иногда Судьба надевает добрую маску и перемешивает осколки, чтобы нужные встретились в нужный момент. Это был один из таких случаев.

Говорят, что все всегда складывается к лучшему. Но люди, которые делают это заявление, в то время всегда окружены самодовольной уверенностью. Я согласен, что жизнь накапливается и что нити каждого определенного периода жизни человека вплетены в узор. Но не всегда возможно подобрать правильную нить именно в тот момент, когда она вам больше всего нужна. И я был в отчаянии, когда встретил Энглса.

До войны у меня был небольшой семейный бизнес - местная газета в Уилтшире. Но все пошло прахом, и когда я пробыл за границей три года и должен был выйти на свободу, я обнаружил, что у меня нет работы, к которой я мог бы вернуться. Мне не терпелось вернуться к Пегги и малышу, но мы согласились, что ничего не остается, как подписать контракт еще на один год. Затем мой друг предложил открыть издательский бизнес в Эксетере. Он попросил меня присоединиться к нему в этом предприятии. Когда я вышел, мы вложили в это все, что у нас было. Это продолжалось шесть месяцев — нехватка бумаги и капитала были слишком велики для нас.

Я написал всем, кого знал — людям, которых я знал до войны, и контактам, которые я установил в армии. Я просмотрел колонки "Свободные ситуации" в газетах. Но нас было слишком много в одной лодке. Я отправил Пегги и Майкла обратно в наш коттедж в Уилтшире, а сам приехал в Лондон в поисках работы.

Прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз видел Лондон, и за это время я объехал полмира. Я управлял крупными городами в Италии и Австрии. Я жил в лучших отелях Европы. У меня были слуги и транспорт. И в то утро я стоял под дождем на площади Пикадилли, ничтожной молекуле в огромном потоке Лондона, чувствуя себя одиноким и немного потерянным. Я был взволнован и в то же время подавлен. Взволнован, потому что Лондон - захватывающее место. От Вестминстера до Сити вы можете подняться по грязным лестницам в офисы, разветвления которых охватывают весь земной шар. В Лондоне возможно все. Кажется, что весь мир у тебя под рукой. Если у вас есть нужные контакты и вы подходящий человек для работы, Лондон является ключом к любой стране мира. Но я также был подавлен, потому что нет города, в котором ты мог бы чувствовать себя таким маленьким, одиноким и потерянным, как Лондон, особенно если у тебя нет работы.

Но поскольку мне нужна была зубная паста, а также работа, я прогулялся по Шафтсбери-авеню и зашел в первую попавшуюся аптеку. И там был Энглз.

Я был командиром его батареи в 1942 году. Мы вместе отправились за границу. Но после Аламейна он перевелся в разведку, а я взял батарею в Италию и закончил ее майором города. Он был требовательным командиром батареи. Он разбил двух моих предшественников, и все говорили, что я не протяну и шести недель. Но у меня был. Мне даже понравилось работать с ним. Он был блестящим, капризным и непредсказуемым. Но у него была захватывающая индивидуальность, потрясающий драйв и энергия, когда было трудно. Теперь он вернулся в кино и, согласно газетам, его режиссура К. Последняя постановка M. Studios "Три надгробия" поставила его прямо на вершину.

Он небрежно кивнул на мое приветствие, поставил пустой стакан на прилавок и некоторое время пристально смотрел на меня, пока я совершал покупку.

"Чем ты сейчас занимаешься, Нил?" - спросил он наконец. У него была быстрая, отрывистая манера говорить, как будто его язык работал слишком медленно для его ума.

"Я не так давно вернулся", - сказал я ему. Я слишком часто слышал, как он насмехался над неудачами, чтобы сказать ему правду.

- Демобилизовался?'

"Да".

"Ты был там долгое время, не так ли?"

"Да. Я подписал контракт еще на один год.'

"Веселый Чарли, а?" - издевался он.

"Я тебя не понимаю", - сказал я. Но я знал, что он имел в виду. Условия жизни в конце были довольно хорошими — намного лучше, чем дома.

Он издал резкий смешок. "Ты очень хорошо знаешь, что я имею в виду. Все смышленые парни заканчивали школу, когда я ушел почти восемнадцать месяцев назад. Единственными, кто остался, не считая постоянных посетителей, были the duds и искатели приключений — и хорошо проводящие время Чарли. Вот что не так с нашей европейской администрацией. У этой работы нет реального будущего, поэтому она не привлекает тех мужчин, которых мы должны иметь там. Ну, к какой категории вы относите себя?'

"Из трех категорий, которые вы упомянули, - ответил я, - я думаю, что предпочел бы, чтобы меня причислили к искателям приключений". Мой голос звучал угрюмо. Я ничего не мог с этим поделать. Я был зол. Я не собирался рассказывать ему, как я ненавидел подписываться на тот дополнительный год, когда я так мало видел Пегги с тех пор, как мы поженились, и я едва видел ребенка с тех пор, как он родился. И мне тоже стало не по себе. В былые времена мне удавалось противостоять Энглзу; не потому, что я был таким же сильным, как он, а потому, что я знал свою работу. Но столкнуться лицом к лицу с его изменчивой и властной личностью сейчас, когда дела шли плохо, было слишком. Я хотел выбежать из этого магазина, прежде чем он слишком глубоко вникнет в мои обстоятельства.

"И теперь ты вернулся", - сказал он. "Все еще выпускаешь эту маленькую газетенку за два с половиной пенса в Уилтшире?"

"Нет, это пошло прахом", - сказал я ему.

Его темные глаза пристально наблюдали за мной. "Тогда чем ты сейчас занимаешься?"

"Мы с другом основали небольшое издательство", - ответил я. "А как насчет тебя — ты сейчас работаешь над другим фильмом?"

Но от него было не так-то легко отделаться. "В наши дни нужно много денег, чтобы начать издательскую деятельность", - сказал он, все еще наблюдая за мной. "Вскоре после войны целый урожай таких вырос как грибы. Сейчас у них в основном трудности. - Он поколебался. Затем внезапно он одарил меня странной озорной улыбкой. Он мог быть очаровательным. Он мог включить это, как кран. Он также мог быть жестоким, насмешливым дьяволом. Но внезапно на его лице появилась хорошо запомнившаяся улыбка, и я почувствовал огромное облегчение, осознав, что, несмотря на его похмелье, это утро обещало быть очаровательным . "Я думаю, тебе нужно выпить", - сказал он. "Я знаю, что люблю после этой мерзости". И он взял меня за руку и вывел из магазина. Когда мы переходили дорогу, он сказал: "Что-нибудь еще написал, Нил? Те две твои одноактные пьесы, которые я поставил на отплывающем корабле, — знаешь, они были неплохими.'

"Я написал пьесу, пока был в Австрии", - сказал я ему. "Но вы же знаете, каким был театр — ничего, кроме мюзиклов и пробуждений. Даже признанные драматурги не могут найти театр. И в любом случае, я сомневаюсь, что это было достаточно хорошо.'

"У тебя чертовски несчастный голос", - сказал он. "Жизнь - это весело. Не воспринимай это так серьезно. Что-то всегда подвертывается в последний момент. Тебе нужна работа?'

Тогда я остановился. Я мог бы ударить его. Его безошибочный инстинкт мужской слабости подсказал ему, что у меня нет работы, и он собирался насладиться моим дискомфортом. Он был безжалостным, беспринципным. Как он ненавидел неудачи! Как он наслаждался нападением на любого человека в его самом слабом месте! Было невероятно, как его валлийская интуиция учуяла мужскую слабость. "Жизнь может быть веселой", - сердито сказал я. "Но это не так смешно, как все это".

"Выходи на тротуар", - сказал он. "Так намного безопаснее. Так ты думаешь, я несерьезно?'

"Я думаю, ты ведешь себя глупо", - огрызнулся я на него в ответ. Меня подстегивала мысль, что я работал с этим человеком на равных, и теперь он был в состоянии подбрасывать мне крошки ради развлечения, наблюдая за моей реакцией.

Он крепко взял меня за руку и провел через стеклянную дверь длинного джинового зала салун-бара. Он заказал виски. "Вот это весело!" - сказал он и насмешливо поднял свой бокал в мою сторону. Он смеялся. Это читалось в его глазах. "Ты думаешь, я несерьезен, да?" - сказал он. "Я, знаете ли, вполне серьезен. Тебе нужна работа или нет?'

Я залпом осушил свой виски и заказал еще по одной. "Мне не нужна твоя благотворительность или твои насмешки", - сказал я. Мне было очень горько.

"Боже мой! Ты колючий, - сказал он. "Но тогда ты всегда был таким. Ты когда-нибудь знал меня милосердным? Кажется, я помню, как ты говорил мне — и не раз, — что я был самым безжалостным человеком, которого ты когда-либо встречал. Просто потому, что я не потерпел бы некомпетентности. Это странно, но в данный момент я не могу вспомнить ни одного, с кем бы я предпочел столкнуться. Но такова жизнь. Если вы хотите, чтобы работа была выполнена, нужный человек всегда появляется в последнюю минуту. Всего около полудюжины мужчин, которых я встретил в армии, подошли бы для работы, которую я имею в виду. И если бы они подали заявку на это все скопом, я бы выбрал тебя без малейших колебаний.' Наращивание было очевидным. Но я начал интересоваться. Энглз никогда не утруждал себя созданием каких-либо из них, если только он действительно не хотел ими воспользоваться. Он неожиданно тепло улыбнулся мне. "Знаешь, я совершенно серьезен, Нил. Если тебе нужна работа, я был бы рад, если бы ты снова работал со мной.'

"Что это за работа такая?" Я спросил.

"Три месяца в Кортине, в Доломитовых Альпах, в качестве сценариста для K.M. Studios", - быстро ответил он. "Сто фунтов в месяц и все расходы".

Я ахнула. Это был шанс, который выпадает раз в жизни, и я наткнулся на него в аптеке. Но почему я? "Что заставляет вас думать, что я могу написать сценарий такого рода, какой вы хотите?" Я спросил его.

"Я не хочу, чтобы ты готовил сценарий, у меня уже есть один".

"Тогда что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сделал?"

Он немедленно отреагировал на мое разочарование. Он похлопал меня по плечу. "Три месяца в лучшей горнолыжной стране Европы - неплохое предложение", - сказал он.

"Я знаю", - поспешно сказал я. "Но я не мог не быть разочарован. Ты предлагаешь мне работу сценариста, а потом говоришь, что сценарий тебе не нужен. Ты знаешь, я всегда хотел быть писателем.'

"Я не хотел тебя разочаровывать", - сказал он. "Смотри, Нил. Лучше быть с тобой откровенным. Я не думаю, что вы могли бы написать сценарий такого рода, какой я хочу. Но если ты все-таки напишешь что-нибудь, я обещаю тебе вот что — я прочитаю это, и если я смогу предпочесть это тому, что у меня есть, я это сделаю. Это справедливо, а?'

"Очень справедливо", - согласился я. "Итак, чего ты на самом деле хочешь от меня?"

"Вы говорите по-итальянски, не так ли?" - спросил он.

"Достаточно, чтобы передвигаться", - ответил я.

"Хорошо!" - Он улыбнулся. "Поскольку ты причисляешь себя к искателям приключений, тебе это может показаться довольно забавным. С другой стороны, это может быть полное вымывание. В таком случае вам придется довольствоваться трехмесячным отпуском в Доломитовых Альпах. У меня просто есть кое-какое предчувствие. Я не могу разобраться в этом сам. Я заканчиваю свой следующий фильм. Что мне нужно, так это кто—то, кому я могу доверять, кто проведет для меня инструктаж по наблюдению и будет держать меня в курсе - кто-то с чувством ответственности и большой инициативой. Ты просто мужчина.'

"Спасибо за подготовку", - сказал я. Я был взволнован, несмотря на мое предыдущее разочарование. Волнение Энглса всегда было заразительным.

Он рассмеялся. "Это не наращивание. Ты просто случайно обладаешь этими качествами. Ты также можешь писать, и это дает мне повод отправить тебя куда-нибудь. Итак — ты хочешь эту работу?'

"Ну, и в чем заключается работа?" - спросил я его.

"Ради бога, Нил!" - воскликнул он. "Ты хочешь этого или нет?"

"Конечно, хочу", - ответил я. "Мне позарез нужна работа. Но, естественно, я хочу знать, в чем заключается работа. Как еще я могу определить, смогу ли я это сделать?'

"Тебе следовало бы знать меня лучше", - сказал он более спокойным тоном. "Я бы не предлагал тебе работу, если бы не думал, что ты сможешь это сделать. Итак, ты собираешься принять это или нет?'

"Я бы хотел", - сказал я.

"Отлично!" И он заказал еще по одной, прежде чем я допил половину своего напитка. "Только напоследок, - сказал он, - пока я скажу тебе, чего я хочу, чтобы ты сделал. Тогда я должен бежать, или я опоздаю на свой поезд. Ты знаешь Кортину?'

Я покачал головой. Я знал об этом, конечно. Мы использовали его в качестве центра отдыха для наших войск в конце войны.

"Не имеет значения", - продолжил он. "Я планирую снять там фильм. В современных фильмах не хватает движения. Слишком много пьесы о них. Вот почему вестерны так популярны. Студии, похоже, думают, что люди ходят в кино, чтобы послушать. Они этого не делают. Они идут смотреть. Огромный рынок ждет быстро движущуюся лыжную картинку. Много брызг и острых ощущений. Мир сошел с ума по спорту — искусственному возбуждению, заменяющему возбуждение войны. Но сначала я должен убедить свои студии. Я посылаю толстую, неповоротливую обезьяну по имени Джо Вессон, который просто оказался первоклассным оператором, сделать несколько снимков, которые убедят K.M. Studios в моей правоте. Ты поедешь с ним писать сценарий. Это просто предлог, чтобы получить тебе разрешение. Мне наплевать, напишешь ты сценарий или нет, но тебе лучше попробовать. Джо Вессон будет ожидать этого. Для всех остальных, кроме меня, вы здесь, чтобы написать сценарий. Ты будешь на зарплате студии как сценарист. Я это исправлю.'

Он закурил сигарету. "Ты остановишься в местечке под названием Коль да Варда", - продолжал он. "Это примерно в пяти милях к северу от Кортины. Это немного больше, чем rifugio, но в нем есть спальни: я уже забронировал жилье для двоих. Вы поднимаетесь на Passo Tre Croci и садитесь на канатные сани - slittovia, как их называют в Ityes, — до хижины. Притворись, что пишешь, и наблюдай за каждым, кто там появляется. Особенно понаблюдай за этой девушкой. - Он достал из бумажника фотографию и протянул ее тому.

Это была очень выцветшая и сильно потрепанная фотография головы и обнаженных плеч девушки. Снимок был сделан в Берлине, и внизу было нацарапано: "Fur Heinrich, mein liebling — Карла".

"Она итальянка", - сказал он. Я мог это видеть. У нее были темные волосы и глаза и большой пухлый рот. В этом лице было что-то очень животное, а в глазах была сверкающая твердость. Это напомнило мне о некоторых фотографиях девушек, которые я видел в списке проституток Отдела нравов вскоре после падения Рима.

"Пойми, я не хочу, чтобы ты что-либо делал", - продолжил Энглз. "Я просто хочу, чтобы ты держал глаза открытыми. Меня интересуют слиттовия и хижина, люди, которые там останавливаются, постоянные посетители, все необычное, что происходит. Я не собираюсь вам ничего рассказывать об этом. Если вы будете держать глаза и уши открытыми, вы, вероятно, узнаете об этом бизнесе столько же, сколько знаю я. Но я не хочу, чтобы ты что-нибудь делал. Присылайте мне ежедневный отчет. Если будет что-то поразительное, свяжись со мной в студии. Отправляйте свои отчеты авиапочтой. Все это понятно?'

"Как грязь", - сказал я.

Он ухмыльнулся. "Это примерно настолько ясно, насколько я хотел, чтобы это было. Увидимся с моей секретаршей завтра. Она все для тебя приготовит. - Он взглянул на часы и допил свой напиток. "Я просто сделаю это", - сказал он. "Это будет ангажемент на три месяца, и, если моя догадка окажется верной, ты можешь оказаться в отличной форме. В худшем случае вы могли бы создать сценарий, который я мог бы использовать. Ты уезжаешь в Кортину послезавтра.'

С этими словами он хлопнул меня по спине и поспешил к выходу, оставив меня в легком замешательстве, но внезапно почувствовав, что мир - это захватывающее место и жизнь, которую стоит прожить заново. Мне на блюдечке преподнесли шанс написать сценарий к фильму. Я выпил еще несколько рюмок в том баре, наслаждаясь волнующим моментом и теплом виски. Если бы я написал сценарий — а он был бы достаточно хорош, — Энглз, я знал, сдержал бы свое слово. Я не придал особого значения частному заданию, которое он мне дал. Тогда я не знал, что это было сделано для того, чтобы вытеснить из моей головы любую мысль о написании сценария, пока я не написал о реальных событиях, которые произошли на Коль да Варда.

Когда я вернулся в коттедж той ночью, Пегги встретила меня у двери и сразу увидела, что удача к нам повернулась. Ее лицо озарилось. Мы вместе посмеялись над странностью всего этого и пошли праздновать, впервые за несколько месяцев бездумно тратя деньги, планируя сценарий, который я должен написать. Тот факт, что нам предстояло снова расстаться, казалось, не имел значения. Это было на короткое время, и мы были людьми с будущим, если бы смогли ухватиться за него.

Итак, два дня спустя я обнаружил, что делю вагон с Джо Вессоном. Описание Энглза о нем как о "толстой, вялой обезьяне" было жестоким, но не неуместным. У него были тяжелые черты лица. Кожа под глазницами его глаз была перетянута огромными мешками. Его щеки широкими складками спускались к великолепному подбородку и трепетали, как складки, когда он говорил. Он весил, я полагаю, больше пятнадцати стоунов. На самом деле, он был одной из самых впечатляющих фигур, которые я когда-либо видел, и наблюдать, как он устраивается на своей койке, было так же приятно, как побывать в клетке с пандой в Лондонском зоопарке.

Он был в ярости, когда присоединился ко мне на платформе в Виктории. У него было похмелье, и он явно ненавидел путешествия. "Вы Нил Блэр, не так ли?" - сказал он. Он тяжело дышал, но, несмотря на все это, был достаточно быстр на ногах. "Я Джо Вессон. С нас хватит пары кружек, черт бы побрал проклятую душу Энглза! Почему он сам не смог убедить студии, не отправляя нас дрожать в Доломитовые Альпы, фотографировать и писать сценарии?' Он повесил свое снаряжение на стойку. 'Студии в любом случае будут делать то, что он скажет. С тем же успехом он мог бы уговорить их на это. У него есть язык, и не то чтобы он заржавел. Но у него, должно быть, весь цирк крутится вокруг одной и той же идеи." Он устроился на угловом сиденье лицом к двигателю и, как бы подтверждая теории Энглза, достал стопку вестернов, взял верхний и уселся читать.

Он неуклонно прокладывал себе путь сквозь эту груду вестернов, пока мы пересекали Ла-Манш, а поезд грохотал по Франции и Швейцарии — то есть, когда он не принимал пищу или питье, и то и другое он делал шумно и в больших количествах, или когда он не спал, что он делал еще более шумно, храпя со странной серией хрюканья, которое заканчивалось легким протяжным свистом.

Он мало говорил. Но однажды он по-дружески наклонился ко мне и сказал: "Новичок в системе K.M., не так ли, старина?" У него была странная манера выговаривать предложения отрывисто, как будто ему постоянно не хватало дыхания. Когда я сказал ему, что да, он покачал головой так, что его щеки задрожали. "Хорошая фирма, когда ты на вершине, но да поможет тебе Бог, когда это не так. С ними нелегко. Не могу позволить себе ошибиться с ними. Если ты это сделаешь, - он выразительно щелкнул пальцами, — тебе конец. Энглз - их большой человек на данный момент. Он может продержаться один год. Он может продержаться пять. Работал с ним раньше?'

Я рассказал ему, каково было мое предыдущее знакомство с Энглзом. "Ах!" - сказал он. "Тогда вы, вероятно, знаете его лучше, чем я. Узнай мужчин лучше, когда живешь с ними вот так. Он может быть очаровательным. И опять же, он может быть дьяволом. Самый безжалостный режиссер, с которым я когда-либо работал. Если звезда не соответствует требованиям, они выбывают — он получит новую звезду или заработает ее. Так Лин Барин пришла к славе в "Трех надгробиях". Первоначально звездой была Бетти Кэрью. Она устроила взрыв темперамента — хотела, чтобы сцены разыгрывались по-своему. Энглз выгнал ее со съемочной площадки. Его языком было стихотворение в технике Technicolor. На следующий день у него была там девушка-барин. Никто никогда о ней не слышал. И он сделал ее звездой прямо там, на съемочной площадке. Он получил ту игру, которую хотел, и фильм от этого стал только лучше. Бетти Кэрью проделала хорошую работу для К.М., но теперь ее выбросило на берег. - Он тяжело вздохнул. "Почему вы, парни, вообще уходите из армии, одному Богу известно! Там ты в безопасности. Никто не может вышвырнуть тебя, если ты не совершишь какую-нибудь глупость. Затем он внезапно улыбнулся. Его улыбка была довольно очаровательной. Его лицо, при всей его рыхлой плоти, было странно выразительным. "И все же, я признаю, что не поменялся бы с ними местами. В любом случае, жизнь - это борьба. Нет ничего забавного в том, чтобы знать, что ты в безопасности, хороша твоя работа или плоха ". И он с глубоким вздохом удовлетворения вернулся к своим вестернам.

Было темно, и шел снег, когда мы прибыли в Кортину. Как только огни станции скрылись из виду, наше чувство радости от завершения путешествия было омрачено слоем непрерывно падающего снега. Тихий звук был слышен в тихой ночи. Он скрыл огни маленького городка и приглушил скрежет колес гостиничного автобуса.

Кортина похожа на все курорты зимних видов спорта. Это видимость цивилизованной роскоши, насаждаемой владельцами отелей в самом сердце дикой страны лесов, снега и зубчатых вершин. Из-за позднего прибытия мы договорились провести первую ночь в отеле Splendido, а на следующий день отправиться в Коль-да-Варда.

Как только мы прошли через распашные двери отеля Splendido, сверкающий дворец окутал нас своей роскошью, как горячая ванна. Центральное отопление в каждой комнате прогоняет холод внешнего мира. Там были мягкие огни, танцевальные группы и блеск серебра. Итальянские официанты с сотней различных напитков прокладывали себе путь сквозь пеструю толпу мужчин и женщин из дюжины разных стран. Было предусмотрено все — инструкторы по лыжам, инструкторы по катанию на коньках, транспорт до основных трасс, хоккейные матчи, прыжки с трамплина. Это было похоже на универмаг, в котором все прелести снежной страны можно купить по такой-то цене за ярд. А снаружи тяжело падал снег.

В ожидании ужина я подобрал стопку брошюр о Кортине. Один из них назвал это место "солнечным снежным раем в Доломитовых Альпах". Другой проникся лиризмом к скалистым вершинам, описав их как "вершины, поднимающиеся из снега и похожие на языки пламени, поднимающиеся в голубое небо". Они с трепетом отзывались о пятидесяти восьми различных лыжных трассах и, говоря о летних видах спорта в Кортине, заявили: "В Кортине практически невозможно устать: верховая езда перед завтраком, гольф перед обедом, теннис после обеда и быстрая ванна перед переодеванием к ужину - и все равно человек готов танцевать до рассвета". Я чувствовал, что здесь не может произойти ничего необычного. Они превратили холодный снег в игровую площадку, а мрачные бастионы Доломитовых альп были прекрасными вершинами, которыми можно любоваться на закате с бокалом сухого мартини.

У Джо Вессона была примерно такая же реакция. Он внезапно материализовался у моего локтя. Он носил ботинки на резиновой подошве и двигался тихо для такого крупного мужчины. "Ни одна прическа не выбилась из колеи, а?" - сказал он, заглядывая в брошюру через мое плечо. "Это похоже на итальянцев - пытаться приручить природу с помощью горшка бриллиантина. Но не может быть далеко отсюда, что двадцать тысяч человек погибли, пытаясь провести слонов Ганнибала через перевалы. И всего год или два назад, я полагаю, многие наши парни замерзли до смерти, пытаясь пробиться из Германии.'

Я бросил брошюры обратно в стопку. "Это может быть Палм-Бич, или Лидо, Венеция, или Мэйфейр", - согласился я. "Те же люди — та же атмосфера. Только я полагаю, что снаружи все белое.'

IB Он презрительно фыркнул и повел меня на ужин.

"Ты будешь рад вернуться к этому, - пробормотал он, - после того, как проведешь день или два в этой чертовой хижине".

Усаживаясь, я оглядел зал, посмотрел на других посетителей, задаваясь вопросом, будет ли там девушка, которая подписалась "Карла" на той фотографии. Она, конечно, такой не была, хотя большинство женщин в комнате были итальянками. Я задавался вопросом, почему Энглз должен ожидать, что она будет в Кортине.

"Не нужно пытаться поймать их взгляд", - сказал Джо Вессон с набитым равиоли ртом. "Судя по виду большинства из них, тебе достаточно оставить дверь своей спальни открытой".

"Ты ведешь себя излишне грубо", - сказал я.

Его маленькие налитые кровью глазки блеснули, глядя на меня. "Прости, старина. Забыл, что ты пробыл в Италии достаточно долго, чтобы ориентироваться. Ты ждешь графиню или маркизу?'

"Я не совсем знаю", - ответил я. "С таким же успехом это могла бы быть синьора или даже синьорина, или просто обычная или садовая потаскушка".

"Что ж, если это последнее, чего вы хотите, - сказал он, - у вас не должно возникнуть особых трудностей с этим собранием".

После ужина я отправился на поиски владельца отеля. Я хотел узнать всю возможную местную информацию о Кол-да-Варде и ее слиттовии. Наше проживание в шале было забронировано через него, и поэтому я подумал, что он сможет рассказать мне все, что нужно знать.

Эдоардо Манчини был невысоким коренастым мужчиной с очень светлой кожей для итальянца. Он был наполовину венецианцем, наполовину флорентийцем и долгое время жил в Англии. На самом деле, он когда-то был в английской команде по бобслею. Он был одним из великих в мире бобслея. Но ему пришлось собрать вещи десять лет назад после действительно серьезной аварии. Его правая рука была сломана в стольких местах, что была практически бесполезна.

Когда-то он, несомненно, был стройным атлетом, но когда я встретил его, он прибавил в весе, так что его движения были медленными. Он был заядлым алкоголиком. Я полагаю, это началось после его последней аварии. Выделить его среди гостей было нетрудно. Он выглядел почти калекой, его большое тело двигалось среди них медленно, почти скованно. В тот или иной момент он переломал практически все кости в своем теле, и я полагаю, что он носил с собой немалый вес платины вместо отсутствующей кости. Но, несмотря на это, его довольно рассеянные черты оставались добродушными под копной тициановских волос, которые поднимались почти вертикально над головой, придавая ему высокий рост и удивительно юный вид. Он был очень богатым человеком и крупнейшим отельером в Кортине.

Большую часть этого я узнал от американца, с которым познакомился в баре перед ужином. Он был полковником американской армии и имел какое-то отношение к Кортине, когда она использовалась в качестве центра отдыха союзников.

Я нашел Эдоардо Манчини в баре. Он и его жена выпивали с моим американским другом и двумя британскими офицерами из Падуи. Американец представил меня. Я упомянул, что собираюсь на Коль-да-Варда на следующий день. "Ах, да", - сказал Манчини. "Вас двое — нет? И вы планируете сниматься в фильме? Видите ли, я знаю, кто мои гости. - И он радостно засиял. Он говорил по-английски очень быстро и с легким акцентом кокни, смешанным с итальянской интонацией. Но было очень трудно следить за ним, потому что его речи мешала слюна, которая собиралась в уголках его рта, когда он говорил. Я предполагаю, что его челюсть была разбита в одном из несчастных случаев и не срослась должным образом.

"Коль да Варда принадлежит отелю, не так ли?" Я спросил.

"Нет, нет — боже правый, нет!" - Он яростно замотал своей большой головой. "У тебя не должно быть такой идеи. Я бы не хотел, чтобы вы винили меня во всех недостатках этого места. У вас сложилось бы плохое впечатление. Мой отель - это мой дом. У меня здесь никого нет, ты понимаешь. Вы мои гости. Именно так мне нравится думать обо всех этих людях. - И он махнул рукой в сторону пестрой толпы, заполонившей бар и лаундж. "Если что-то не так, мы смотрим на это так, как вы бы сказали, моя жена и я, мы плохие хозяева. Вот почему я не позволю вам обвинять меня в Кол да Варда. Там некомфортно. Этот Альдо - дурак. Он не знает, как расставлять людей. Он ленив и, что самое ужасное, он не подходит для штанги. Не так ли, Мимоза?'

Его жена кивнула и улыбнулась из-за своего мартини. Она была маленькой и привлекательной, и у нее была приятная улыбка.

"Я буду — как ты это говоришь? — уволите его. Пожалуйста, извините мой английский. Прошло много лет с тех пор, как я был в Англии. У меня были отели в Брайтоне и Лондоне. Но это было задолго до войны.'

Я заверил его, что он прекрасно говорит по-английски. Действительно, если бы я так же хорошо говорил по-итальянски в своей стране, я бы не чувствовал себя обязанным извиняться.

Он кивнул, как будто именно такого ответа он и ожидал. "Да, я дам ему отставку". Он повернулся к своей жене. "Мы отдадим ему мешок, дорогая, послезавтра и поместим туда Альфредо. У него хорошая жена, и они будут хорошо кататься.' Он положил руку мне на плечо. "В то же время, ты не будешь винить меня — да? Я всего лишь то, что ваши врачи назвали бы in loco parentis на данный момент. Я занимаюсь бронированием. Но в пятницу это станет маленьким кусочком Сплендидо. Затем, если вы останетесь надолго, вы заметите разницу. Но на это потребуется время, ты понимаешь?'

"Ты хочешь сказать, что берешь это на себя?" Я спросил.

Он кивнул. "В пятницу. Проводится аукцион. Я куплю это. Все устроено. Тогда ты увидишь.'

"Я не совсем понимаю тебя, Манчини", - сказал американец. "Разве тебе не нужно делать ставки на итальянском аукционе? Подобная вещь, выставленная на аукцион в Америке, привлекла бы всевозможных риэлторов и бизнесменов, которым понравилась бы такая игрушка, как slittovia. Я знаю, что ты самый крупный владелец отеля в этом месте. Но я думаю, что есть и другие, кому может понравиться эта маленькая собственность.'

. "Вы не понимаете", - сказал Манчини, быстро прищурив глаза. "Мы здесь не дураки. Мы деловые люди. И мы не похожи на кошек и собак. Мы организуем все в порядке. Другие этого не хотят. Это слишком далеко для них. Но у меня здесь очень большой отель, и я всегда прогрессивен. Это принесет деньги, потому что Кол-да-Варда станет собственной лыжной трассой отеля Splendido. Я буду управлять автобусным сообщением, и оно не будет переполнено, как трассы Поколь, Тофана и Фалория. Итак, никто не будет участвовать в торгах, кроме меня. Посторонний никогда бы не купил. Он знает, что будет бойкот.'

"Я бы хотел посмотреть итальянский аукцион", - сказал я. "Где это проводится?"

"В гостиной "Луны". Ты действительно хочешь приехать?'

"Да", - сказал я ему. "Это было бы очень интересно".

"Тогда ты поедешь со мной - да?" Манчини покачал головой, улыбаясь. "Но это будет очень скучно, ты знаешь. Никаких фейерверков. Будет только одна ставка — очень низкая. И тогда все закончится. Но если ты действительно хочешь поехать, встретимся здесь в пятницу без четверти одиннадцать, и мы поедем вместе. После мы немного выпьем, чтобы отпраздновать — еще и потому, что, если я не дам тебе выпить, ты почувствуешь, что время потрачено впустую. - Он издал глубокий горловой смешок. "Правительство мало что из этого извлечет. И это хорошо, потому что нам не нравится здешнее правительство. Это на юге и, знаете, мы предпочитаем Австрию. Мы итальянцы, но мы обнаружили, что австрийцы управлялись лучше. Если бы был плебисцит, я думаю, эта часть страны проголосовала бы за возвращение в Австрию.'

"Какое отношение к этому имеет правительство?" - спросил американец. "Насколько я помню, "слиттовия" была построена немцами для своих альпийских войск. Затем им завладело британское подразделение. Продались ли британские военные итальянскому правительству?'

"Нет, нет. Когда война почти закончилась, немцы дешево продали его человеку, который когда-то владел Excelsior. Именно у него англичане реквизировали "слиттовию". Его отель тоже был реквизирован. Но когда британцы ушли, ему стало трудно. Он был слишком великим сотрудником. Мы убедили его, что лучше всего будет продать, и наш небольшой синдикат выкупил его долю. Видите ли, мы совсем маленькая семья здесь, в Кортине. Если что-то не так, мы вносим коррективы. Это было год назад. Знаете, дела шли неважно. Тогда мы не хотели слиттовию. Это было продано очень дешево человеку по имени Сордини. ' Он сделал драматическую паузу. Это было странное дело — а? Мы не знали. Как мы могли? Он был незнакомцем. Для нас было большой неожиданностью, когда его арестовали. И двое рабочих, которых он держал там, наверху, — они тоже были немцами.'

"Я не понимаю", - сказал я, пытаясь скрыть свое волнение. "Этот Сордини был немцем?"

"Но да", - сказал он удивленным тоном. "Фамилия Сордини была псевдонимом. Он взял его, чтобы избежать справедливого возмездия за все свои преступления. Все это было в газетах. Это было даже по вашему собственному радио — я слышал это сам. Его арестовал капитан карабинеров. Мы с капитаном выпивали вместе здесь, в этом баре, вечером перед тем, как он отправился в хижину. Мы думаем, что Сордини, должно быть, купил это место как убежище. Они отвезли его в Рим и поместили в отель Regina Coeli. Но он не покончил с собой в той тюрьме. О нет — вероятно, у него были друзья, и он надеялся сбежать, как Роатта, командир Муссолини в Албании, который, как сообщалось, вышел из тюремной больницы в пижаме I и спустился вниз по Тибру на миниатюрной подводной лодке. Нет, он принял яд, когда его передали британцам, чтобы он присоединился к остальным военным преступникам.'

"Как его звали на самом деле?" Мой голос звучал неестественно, поскольку я пытался проявить лишь небрежный интерес.

"Почему — Генрих Штельбен", - ответил он. "Если вам интересно, вы увидите вырезки из газет. Я храню их, потому что очень многие из моих гостей интересуются нашей местной знаменитостью.' Бармен немедленно принес их.

"Могу я позаимствовать это?" Я спросил.

"Но, конечно. Только верните их, пожалуйста. Я хочу, чтобы они были вставлены в рамку.'

Я поблагодарил его, подтвердил нашу договоренность о посещении аукциона и поспешил в свою комнату. Я был очень взволнован. Heinrich Stelben! Heinrich! Я включил настольную лампу и достал фотографию, которую дал мне Энглз. "Мой Генрих, мой либлинг — Карла". Это было довольно распространенное имя. И все же это было странно. Я подобрал черенки. Их было двое, и оба они были из Corriere della Venezia. Они были довольно короткими. Вот они полностью, точно так, как я перевел их в ту первую ночь в Кортине:

Перевод из Corriere della Venezia от 20 ноября 1946 года КАПИТАН КАРАБИНЕРОВ ЗАХВАТИЛ НЕМЕЦКОГО ВОЕННОГО ПРЕСТУПНИКА, СКРЫВАЮЩЕГОСЯ НЕДАЛЕКО От КОРТИНЫ.

Генрих Штельбен, немецкий военный преступник, был схвачен вчера капитаном карабинеров Фердинандо Сальвецца в его убежище, Кол рифуджио да Варда, недалеко от Кортины. Он был известен в округе как Паоло Сордини. "Кол да Варда рифуджио" и "слиттовия" были куплены им у сотрудника Альберто Оппо, бывшего владельца отеля Albergo Excelsior в Кортине.

Генрих Штельбен разыскивался за убийство десяти британских коммандос в районе Специи в 1944 году. Он был офицером ненавистного гестапо, и его также обвиняют в содействии депортации итальянцев в Германию для принудительного труда и в убийстве ряда итальянских левых политических заключенных. Он также отвечал за транспортировку нескольких партий золота из Италии в Германию. Самая крупная партия была из Коммерческого банка Пополо в Венеции. Половина этой партии таинственным образом исчезла до того, как она достигла Германии. Стелбен заявляет, что его войска подняли мятеж и захватили часть золота.

Это второй раз, когда Генрих Штельбен был арестован карабинерами. Первый случай произошел на вилле на озере Комо вскоре после капитуляции немецких войск в Италии. Его доставили в Милан и передали британцам для допроса. Несколько дней спустя он сбежал. Он полностью исчез. Карла Рометта, красивая танцовщица кабаре, с которой он общался, также исчезла.

Понятно, что его последний арест был результатом информации, предоставленной карабинерам. С ним, в момент его ареста, были двое немцев, выдававших себя за итальянских рабочих. Пока неизвестно, являются ли они также военными преступниками.

Генрих Штельбен и его сообщники были перевезены в Рим, где их разместили в отеле Regina Coeli.

Перевод из Corriere delta Venezia от 24 ноября 1946 года НЕМЕЦКИЙ ВОЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК СОВЕРШАЕТ САМОУБИЙСТВО Вскоре после того, как Генрих Штельбен, печально известный немецкий военный преступник, был похищен из отеля Regina Coeli и передан британским военным властям, он покончил с собой, согласно сообщению британской прессы. Во время допроса он разбил зубами пузырек с синильной кислотой.

Двое немцев, которые были арестованы вместе с ним недалеко от Кортины, были замешаны в недавних беспорядках в Реджина Коэли. Понятно, что они были убиты в ходе нападения на карабинеров со стороны заключенных центрального блока. Не было известно, разыскивались ли они как военные преступники.

Я прочитал эти две вырезки до конца. И тогда я снова взглянул на фотографию. Карла! Carla Rometta! Heinrich Stelben! Это, конечно, было странное совпадение.

ГЛАВА ВТОРАЯ

"СЛИТТОВИЯ" ВЫСТАВЛЕНА На АУКЦИОН

Джо Вессон выглядел усталым и сердитым, когда я встретил его за завтраком на следующее утро. Он не спал до рассвета, играя в стад-покер с двумя американцами и чехом. "Я бы хотел, чтобы Энглз приехал сюда", - угрюмо проворчал он. "Я бы хотел посадить его на вершину этого проклятого седла, перерезать трос slittovia и оставить его там. Я бы хотел накормить его таким количеством снега, чтобы он больше никогда не видел льда в напитке.'

"Не забывай, что он первоклассный лыжник", - сказал я, смеясь. Энглс одно время был в олимпийской сборной Великобритании. "Наверное, он любит снег".

"Я знаю, я знаю. Но это было, когда ему было чуть за двадцать, до войны. С тех пор он стал мягче. Это то, что Армия делает для людей. Все, чего он хочет сейчас, — это комфорт и выпивка. Ты думаешь, ему понравилось бы здесь, в этой хижине — ни женщин, ни нормального отопления, никого рядом, кто мог бы рассказать ему, насколько замечательны его идеи — возможно, даже ванны нет?'

"В любом случае, здесь есть бар", - сказал я ему.

Я Я Он фыркнул. "Бар! Мне сказали, что человек, который держит этот бар, может проследить врожденный идиотизм в своей семье на протяжении трех поколений, что он специализируется на граппе, приготовленной из чистых метилированных спиртов, и, более того, что он самый грязный, ленивый, туповатый итальянец, которого кто-либо когда—либо встречал - и это о чем-то говорит. И здесь я должен затащить свою камеру на вершину этого проклятого седла и скакать по снегу, делая снимки, чтобы удовлетворить манию величия Энглза. И мне не хочется подниматься на слиттовию этим утром. От таких вещей у меня кружится голова. Он был построен немцами, и человек, которому он принадлежал, был арестован всего две недели назад как немецкий военный преступник. Трос, вероятно, заминирован.'

Должен признать, что когда я увидел эту штуку, мне самому она не очень понравилась. Мы стояли у его подножия и смотрели на рифуджио, более чем в тысяче футов над нами. Его остроконечные крыши и деревянный бельведер были видны только с вершины санной трассы, прорезанной через сосновый лес. Он находился высоко на склоне Монте-Кристалло, над которым возвышались огромные бастионы горы. Это было примерно так же далеко от цивилизации, как орлиное гнездо.

Наш шофер вышел из машины и крикнул: "Эмилио!" - Из бетонного здания, в котором размещался кабельный завод, вышел маленький человечек в британской военной форме и самых огромных зимних ботинках. Ботинки датировались немецкой оккупацией, когда на перевале Тре Крочи была зенитная установка.

Снег в Кортине только начался, поскольку сезон был еще в самом начале. Но здесь, наверху, уже становилось густо, и падение прошлой ночью лежало на всем, как девственное одеяло.

Мы перенесли наше снаряжение в сани, положив лыжи в стойку для лыж сзади. Черный футляр от моей пишущей машинки и фотоаппаратура Джо Вессона казались неуместными. Мы забрались внутрь. Мужчина в зимних ботинках встал за руль. Он потянул за переключатель, и трос перед нами натянулся так, что то тут, то там он отрывался от снега. Мягкий хрустящий звук, и мы заскользили вперед по снежной дорожке. Почти сразу же мы оказались на склоне, и сани угрожающим образом накренились вверх, так что я обнаружил, что лежу на спине, а не сижу на сиденье. Это было своеобразное и довольно пугающее ощущение. Мы потеряли рифуджио из виду. Мы смотрели на длинную белую аллею между темными соснами. Он поднимался прямо в голубое небо и был крутым, как стена дома.

Я оглянулся. Отель Square Tre Croci уже был не больше большого черного ящика, покоящегося на белом покрывале перевала. Дорога в Австрию змеилась через перевал, как грязная коричневая лента. Светило солнце, но не было никаких признаков того "солнечного снежного рая", о котором упоминают в туристических брошюрах. Это был затерянный и бесплодный мир снега и черного леса.

Впереди нас трос был натянут туго, как струна скрипки. Не было слышно ни звука, кроме мягкого скольжения полозьев саней по снегу. Воздух был неподвижен между темными соснами, Мы поднимались под углом около шестидесяти градусов. Джо перегнулся через меня и заговорил с водителем по-английски. "Эти тросы когда-нибудь обрывались на этих штуках?" - спросил он.

Водитель, казалось, понял. Он улыбнулся и покачал головой. "Нет, нет, синьор. Они ни разу не ломались. Но фунивия—" Это была подвесная канатная дорога в Кортине, и он на мгновение отпустил руль и развел руки в выразительном жесте. "Однажды он сломается. Pocol funivia. Мольто периколосо.' И он ухмыльнулся.

"Что случилось?" Я спросил.

"Трос, он пропал. Но трос, который тянет его, держится, поэтому они падают с двадцати метров и не касаются земли. Пассажиры, они были сильно напуганы.'

"Предположим, этот трос тянется?" Я поинтересовался.

"Так не пойдет. Это кабель тедески. ' Затем он сморщил уголки своих голубых глаз. "Но если он все—таки поедет - видите, синьоры, нет ничего, что не остановило бы вас". И он с усмешкой указал на ужасную трассу позади нас.

"Большое спасибо", - сказал я. И я был рад, как никогда, выбраться из этого опасного транспортного средства в рифуджио.

Это было великовато для рифуджио. Большинство из них рассчитаны только на дневного посетителя и не имеют спальных мест. Col da Varda, однако, был разработан для тех, кто приезжает в Доломитовые Альпы кататься на лыжах в одиночку и кто не хочет танцевать до рассвета.

Он был построен из деревянных сосен, добытых в лесу, и был построен два года назад бывшим владельцем отеля Excelsior. Он был построен над бетонным корпусом кабельного оборудования для slittovia и вокруг него. С тевтонской тщательностью немцы разместили электрически управляемую транспортную установку в верхней части трассы для катания на санях. Сама хижина представляла собой длинное здание с огромными сосновыми сваями, глубоко вбитыми в снег. Его главной особенностью был большой бельведер или платформа, защищенная стеклом, как мостик корабля. Он смотрел на юг и запад через Тре Крочи и вниз по перевалу в Кортину. Вид представлял собой великолепный черно-белый этюд в солнечном свете. И хотя было еще рано, и мы были почти на высоте 8000 футов, было уже достаточно тепло, чтобы сидеть на улице.

Позади бельведера была большая столовая. Он был выложен покрытым смолой матчевым бордюром, с большими окнами и длинными сосновыми столами с бланками по бокам. В одном углу располагался типично итальянский бар с хромированным кофейным гейзером, а за ним - сияющий ряд бутылок всевозможных форм, посреди которых качался латунный маятник часов с кукушкой. Между баром и дверью, ведущей на кухню, и остальной частью хижины находилась большая изразцовая печь австрийского образца, а в дальнем углу стояло старое пианино.

Мы прошли через дверь на кухню. Мы впервые увидели Альдо, когда его голова высунулась из сервисного люка в кухонной двери. Это была безволосая голова, скудно украшенная несколькими седыми прядями, а кожа головы и лицо блестели, как будто их только что отполировали. В глазах был тупой взгляд, а рот рассеянно улыбался, как будто извиняясь за все остальное. Человек был обезьяной. Минутный разговор с ним убедил меня в этом. Его улыбка была единственной человеческой чертой в нем. Его мозг был первозданным. Джо Вессон позже сказал о нем, что он был из тех людей, которым, если вы скажете ему убрать тарелку, а руки у него будут полны стаканов, он уронит стаканы, чтобы поднять тарелку. Я попросил его показать нам наши комнаты. Он начал смущенно набрасываться на нас, как индейка. Его лицо покраснело. Он жестикулировал. Хотя его итальянский был почти неразборчив, я понял, что он не получал бронирования. Я сказал ему позвонить в Сплендидо. Я видел телефон в конце бара. Он пожал плечами и сказал, что у него все равно нет места.

"О чем он там бормочет?" - Спросил Джо. И когда я сказал ему, его щеки начали дрожать от гнева. "Ерунда", - сказал он. "Скажи этому болвану, чтобы он высунул голову из этого нелепого люка и вышел сюда, где мой палец ноги сможет познакомиться с посадкой его штанов. Я был бы рад иметь повод вернуться в этот милый комфортабельный отель. Но будь я проклят, если снова поеду по этой слиттовии. Одного раза вполне достаточно для одного дня.'

Я открыл дверь, обрамлявшую лицо помощника, и он вышел, выглядя испуганным. Я сказал ему, что мы с моим другом начинаем злиться. Он снова начал тараторить по-итальянски. "О, к черту все это!" - воскликнул Джо. "Давайте посмотрим на комнаты. Их должно быть шесть, а мне сказали, что заняты только два.'

Я кивнул, и мы затопали вверх по не покрытой ковром лестнице, Альдо последовал за нами с потоком итальянского. Наверху был длинный коридор. Комнаты представляли собой маленькие кабинки из спичечных досок, ведущие от нее. Первая дверь, которую я открыл, показала пустую комнату. Я повернулся к Альдо. Он развел руками и опустил уголки рта. Следующая дверь, которую я открыл, показала комнату с неубранной кроватью и разбросанной одеждой. Третья комната действительно была занята. Альдо бросился помешать мне открыть его, но Джо отвел его в сторону. Невысокий, аккуратный человечек с длинными гладкими волосами, седеющими на висках, и лицом, похожим на кусок темной сморщенной резины, стоял лицом к двери, когда я открыл ее. Он был чересчур одет для человека, живущего в хижине Коль да Варда. На нем был элегантный костюм серовато-коричневого цвета, синяя шелковая рубашка и желтый галстук с красными яхтами, проплывающими по нему. В левой руке он держал расческу, и его позиция была странно оборонительной. "Вы ищете меня?" - спросил он на почти идеальном английском.

Я поспешил объяснить. Альдо поднырнул под руку Джо и стал многословным. Это был дуэт на английском и итальянском. Обитатель комнаты прервал Альдо жестом раздражения. "Меня зовут Стефан Вальдини", - сказал он. "Этот человек - дурак", - добавил он, указывая на Альдо. "Он пытается сэкономить себе на работе, отговаривая людей оставаться здесь. Он ленивый пес." У него был мягкий мурлыкающий голос, который был чуть лучше, чем учтивый. "Кретино!" - Он мягко бросил оскорбительный термин в адрес Альдо, как будто это было обычным делом. "Есть четыре свободных номера. Отдай англичанам два крайних.'

Я ожидал, что Альдо разозлится — вы можете назвать итальянца ублюдком и дать самое грубое и красочное описание всей его семьи, и он ограничится ухмылкой, но назовите его "кретино", и он обычно теряет дар речи от ярости. Но Альдо только раболепно ухмыльнулся и сказал: "Си, си, синьор Вальдини — срочно".

Итак, мы оказались в двух концевых кабинках. Окно комнаты Джо выходило прямо на трассу слиттовии. Моя, однако, выходила окнами на юг, через бельведер. Я мог видеть слиттовию, только высунувшись наружу и стряхивая капли с нависшего снега себе на шею. Это был великолепный вид. Весь сосновый склон спускался вниз, ряд за рядом с заостренными верхушками деревьев, в долину. А справа, надо мной, возвышались огромные бастионы Монте-Кристалло, холодные и неприступные даже при солнечном свете. "Странное местечко, Нил". Джо Вессон всем телом заполнил узкий дверной проем. "Кто был тот коротышка, который выглядел как сутенер в элитном борделе?") Вел себя так, как будто это место принадлежало ему.'

"Не знаю", - сказал я. Я был занят распаковкой своих вещей, и мой разум размышлял о том, какое это было подходящее место для съемок фильма о лыжах. "Возможно, старейший житель, хотя он определенно выглядел так, как будто в ночном клубе чувствовал бы себя как дома".

"Ну, теперь, когда мы в деле, мы вполне можем выпить, чтобы отпраздновать", - пробормотал Джо. "Я буду в баре. Я собираюсь попробовать немного той красной водки, которую они называют граппой.'

Первые сани с лыжниками прибыли, когда я еще распаковывал вещи. Это была пестрая толпа, загорелые и ярко одетые. Они заполонили Бельведер, нежась на теплом солнце и попивая из высоких стаканов. Они весело разговаривали на нескольких языках. Я зачарованно наблюдал за ними, как группами по двое-трое или поодиночке они надевали лыжи и скрывались из виду на слаломной трассе к Тре Крочи или исчезали в темных елях, выкрикивая "Либерально", когда возвращались по более пологой трассе обратно в Кортину. Анна, официантка наполовину итальянка, наполовину австрийка, кокетничала между столиками с подносами, уставленными салями, яйцами и равиоли. У нее были большие смеющиеся глаза, быстрая улыбка и лучшее обслуживание для мужчин, с которыми не было женщин. Какая сцена для Technicolor! Цвета так поразительно выделялись на черно-белом фоне.

Новизна обстановки подстегнула мою решимость написать что-нибудь, что понравилось бы Энглзу. Если бы я не мог написать сценарий здесь, я знал, что никогда не смог бы его написать. Я все еще обдумывал сценарий, когда спускался вниз, чтобы присоединиться к Джо в баре.

У подножия лестницы я наткнулся на высокого, довольно представительного на вид мужчину, который горячо спорил с Альдо. У него были длинные, очень густо растущие волосы, странно тронутые сединой. Его лицо было сильно загорелым, за исключением того места, где белел шрам на фоне выпуклости мышц челюсти. На нем был полностью белый лыжный костюм с желтым шарфом на шее. Я сразу понял, в чем проблема. "Вы забронировали здесь номер?" Я спросил.

"Да", - сказал он. "Этот человек либо дурак, либо он уступил место кому-то другому и не хочет в этом признаваться".

"У меня только что была такая же проблема", - сказал я. "Я не знаю, почему он не хочет посетителей. Он просто не хочет. Но на данный момент есть две свободные комнаты. В той, что наверху лестницы, никого нет, так что я должен подняться и застолбить твой участок.'

"Я буду. Большое спасибо." Он лениво улыбнулся мне и понес свои вещи вверх по лестнице. Альдо пожал плечами и опустил уголки рта. Затем он последовал дальше.

Мы с Джо провели остаток утра, сидя на солнышке, попивая коньяк и обсуждая снимки, которых ожидал бы Энглз. Разноцветное оперение лыжников и вавилон языков, которые варьировались от украшенного мишурой гортанного австрийского до жидкого потока итальянского, были фоном для нашей беседы; впитывались, но не замечались в деталях. Джо больше не был недоволен тем, что сидит здесь, на холодном склоне Альпа. Теперь он был оператором, его интересовали только ракурсы, освещение и декорации. Он был художником, которому дали хороший сюжет. И я был вдвойне озабочен — я слушал Джо и в то же время прокручивал в голове идею сценария.

Я не заметил, как она прибыла. Я не знаю, как долго она была там. Я просто внезапно поднял глаза и увидел ее. Ее голова и плечи выделялись на фоне белой ткани покрытой снегом ели. На секунду я был озадачен. Я думал, что знаю ее, и все же я не мог вспомнить ее. Затем, пока я смотрел, она сняла темные очки и посмотрела прямо на меня, томно покачивая их между длинными тонкими загорелыми пальцами. И тогда я вспомнил и нырнул за своим бумажником и фотографией, которую дал мне Энглз.

Сходство было поразительным. Но я не был уверен. Фотография была старой и выцветшей, а у девушки, которая подписалась "Карла", были более короткие, зачесанные назад волосы. Но черты лица выглядели так же. Я снова взглянул на женщину, сидящую за столиком по другую сторону бельведера. Ее иссиня-черные волосы огромной волной поднялись над высоким лбом и спадали массой на плечи. То, как она сидела, и каждое ее движение свидетельствовали о почти животном сознании своего тела. Она не была ни особенно молода, ни особенно красива. Ее рот, алый в тон лыжному костюму, был слишком широким и полным, а в уголках глаз залегли глубокие морщинки. Но она была захватывающей. Она была воплощением всех низменных мужских мыслей. Она поймала мой взгляд, когда я сравнивал ее с фотографией в моей руке. Ее взгляд был праздной лаской, задумчивой и небезразличной, как взгляд животного, которому скучно и которое ищет, с кем бы поиграть.

"Боже мой, Нил!" Джо похлопал меня по руке. "Ты пытаешься уложить эту женщину в постель?"

"Не будь отвратительным", - сказал я. Я "почувствовал себя немного неловко. Джо был таким настоящим британцем в этой иностранной обстановке. "Зачем делать подобное вульгарное предложение в такое прекрасное утро?"

"Ты смотрел на нее так, как будто хотел ее съесть", - ответил он. 'У нее есть этот маленький парень Вальдини в качестве парня. Ты хочешь идти уверенно с этими людьми. Ножи, ты знаешь. Они не цивилизованны. Он показался мне уродливым малым, с которым можно затеять спор из-за девушки. " Он был прав. Мужчина, сидящий напротив нее, был Вальдини. Он стоял к нам спиной.

"Не говори глупостей, Джо", - сказал я. Затем я показал ему фотографию, держа большой палец поперек надписи. "Это та самая девушка?" Я спросил его.

Он склонил голову набок и прищурил свои маленькие, налитые кровью глазки. 'Хм. Могло быть. Как ты раздобыл это?'

- Это фотография итальянской актрисы, - быстро соврала я. "Я знал ее в Неаполе, как раз перед Анцио. Она дала это мне тогда. Суть в том, что женщина, сидящая вон там, та девушка, которую я знал, или нет?'

"Я не знаю", - ответил он. "И, честно говоря, старина, мне наплевать. Но мне кажется, что лучший способ выяснить это - пойти и спросить ее.'

Джо, конечно, не осознавал всей сложности. Энглз сказал: "ничего не делай". Но я должен был быть уверен. Казалось таким фантастическим, что она появилась в самый первый день моего пребывания в Коль да Варда. Но сходство, безусловно, было поразительным. Я внезапно принял решение и поднялся на ноги. "Ты прав", - сказал я. "Я пойду и выясню".

"Ну, не наступай на мозоли этому разодетому маленькому сутенеру. Я неплохо оттягиваюсь в лондонском баре. Но я слишком большая мишень, чтобы играть с людьми, которых подозреваю в метании ножей.'

Она видела, как я встал, и ее глаза пристально следили за мной, когда я пересекал бельведер. Вальдини поднял глаза, когда я подошел к столу. "Извините меня, - сказал я ей, - но я уверен, что встретил вас, когда был в Италии с британской армией".

Возникла неловкая пауза. Она наблюдала за мной. Таким был Вальдини. Затем она неожиданно тепло улыбнулась мне. "Я так не думаю", - сказала она по-английски. Ее голос был глубоким и текучим. Это было похоже на мурлыканье. "Но ты хорошо выглядишь. Подойди, сядь и расскажи мне об этом.'

Вальдини, который настороженно наблюдал за мной, теперь вскочил на ноги. Лощеный и обходительный, он достал для меня стул из-за соседнего столика.

"Ну, - сказала она, когда я сел, - где это мы встретились?"

Я колебался. Ее глаза были очень темными, и они смотрели на меня с нескрываемым весельем. "Я думаю, тебя зовут Карла", - сказал я.

Глаза внезапно стали пустыми. Они были холодными и жесткими — жесткими, как глаза на фотографии.

"Я думаю, ты совершил ошибку", - холодно сказала она.

Вальдини пришел на помощь. "Возможно, мне следует вас представить. Это графиня Форелли. А это мистер Блэр. Он из английской кинокомпании." Я задавался вопросом, как он узнал об этом и почему он взял на себя труд.

"Мне жаль", - сказал я. "Я думал, твоя фамилия может быть — Рометта".

Я был уверен, что у нее перехватило дыхание. Но ее взгляд не изменился. Она владела собой. "Что ж, теперь, возможно, вы знаете, что совершили ошибку, мистер Блэр", - сказала она.

Я все еще не был уверен. Я вытащил фотографию из кармана и показал ей. "Это, конечно, ваша фотография?" - спросил я. Я закрыл нижнюю часть.

Она быстро наклонилась вперед. "Где ты это взял?" В ее голосе не было ничего мурлыкающего, когда она обратилась ко мне с вопросом. Это было тяжело, сердито и хрупко. Затем, резко сменив тон, она сказала: "Нет, вы сами можете видеть, что это не моя фотография. Но это странно. Это большое сходство. Дай мне взглянуть на это. - И она властно протянула сильную загорелую руку.

Я притворился, что не слышал ее просьбы. Я кладу фотографию обратно в карман. "Невероятно!" - пробормотал я. "Сходство весьма примечательное. Я был уверен— - Я поднялся на ноги. "Ты должна извинить меня, КОНТЕССА", - сказал я, кланяясь. "Сходство совершенно необычайное".

"Не уходите, мистер Блэр." Она одарила меня жесткой, ослепительной улыбкой, и мурлыканье вернулось в ее голос. "Останься и выпей - и расскажи мне больше об этой фотографии. Это настолько похоже на меня, что я хотел бы узнать об этом больше. Я заинтригован. Стефан, закажи напиток для мистера Блэра.'

"Нет, пожалуйста, графиня", - сказал я. "Я был достаточно виновен в плохих манерах для одного дня. Пожалуйста, примите мои извинения. Это было сходство — я должен был быть уверен.'

Я вернулся к Джо. "Ну, - сказал он, когда я вернулся на свое место, - она была той девушкой или нет?"

"Думаю, да", - сказал я ему.

"Не могли бы вы удостовериться?"

"Она не хотела, чтобы ее узнали", - объяснил я.

"Я не виню ее", - проворчал он. "Я бы не хотел, чтобы меня узнали в компании этого маленького типа, особенно если бы я был женщиной. Посмотри, как он сейчас встает. Он положительно подпрыгивает от собственной важности.'

Я наблюдал, как графиня встала и надела лыжи. Она ни разу не взглянула в мою сторону. Этот инцидент мог бы никогда не произойти. Она вывела щеголеватого маленького Вальдини на снег, чтобы немного поболтать. Затем, взмахнув палками, она скрылась из виду, спускаясь по слаломной трассе к Тре Крочи. Возвращаясь, Вальдини бросил на меня быстрый взгляд.

Мы пообедали в Бельведере, а после Джо вышел со своей камерой и парой позаимствованных снегоступов, а я удалился в свою комнату, чтобы начать работу над сценарием. Но я не мог успокоиться. Я не мог сосредоточиться. Мои мысли продолжали возвращаться к загадке интереса Энглса к Коль да Варда. Сначала история ареста Генриха Штельбена. Теперь графиня Форелли, которая была так похожа на Карлу. Совпадение зашло слишком далеко, чтобы поверить в отсутствие связи. И что такого было в этом месте, что привлекло их сюда? Если бы только Энглз рассказал мне больше. Но, возможно, он знал не намного больше. Слиттовия начинала доминировать в моих мыслях, как она доминировала над рифуджио. Я слышал это даже в своей спальне, низкий, скрежещущий гул всякий раз, когда сани поднимались или опускались. И в баре, который находился прямо над бетонным машинным залом, звук этого был почти оглушительным.

В конце концов я оставил все попытки писать. Я набрал репортаж для "Энглз" и спустился в бар как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джо возвращается со своей камерой. Снегоступы представляли собой круглые приспособления, прикрепленные к его ботинкам. Он был похож на огромного неуклюжего слона, когда ковылял вверх по склону трассы в Кортине. Все дневные посетители давно разошлись, и на улице становилось темно и очень холодно. Рифуджио, казалось, замыкался в себе на ночь. Альдо растопил огромную изразцовую печь, и мы естественным образом потянулись к бару и анисовому коктейлю.

Пока мы стояли у бара, произошел инцидент, который стоит записать. Это было незначительно — или казалось таковым в то время, — но это определенно было частью схемы событий. В то время нас там было четверо — Джо Вессон и я, Вальдини и новоприбывший, который представился как Гилберт Мэйн. Он был ирландцем, но, судя по его разговору, повидал немало в мире, особенно в Штатах.

Вальдини пытался выкачать из меня информацию о фотографии. Было трудно оттолкнуть его. Он был тем, кого школьники назвали бы "напыщенным". Ты ударил его, и он отскочил. У него была шкура, как у бронтозавра. Но в конце концов мне удалось убедить его, что я считаю этот вопрос не имеющим большого значения и что я действительно чувствовал, что совершил глупую ошибку. Разговор постепенно перешел на странные средства передвижения, такие как slittovia. Мэйн, я помню, рассказывал о катании по ваннам на подвесном транспортном снаряжении, когда тросовое оборудование начало гудеть у нас под ногами. Постоянный скрежещущий звук делал разговор практически невозможным. Казалось, вся комната задрожала. "Кто бы мог прийти сюда так поздно?" - спросил Мэйн.

Валдини оторвал взгляд от чистки ногтей спичкой. "Это, должно быть, другой посетитель здесь. Он грек. Его зовут Керамикос. Почему он остается здесь, я не знаю. Я думаю, ему больше нравится Кортина. ' Он ухмыльнулся и, переложив спичку в рот, начал ковырять в зубах. "Он из левых. Он знает все, что происходит политически в Греции. И ему нравятся женщины. Графиня, например, — он не может отвести от нее глаз. Он злорадствует, как вы сказали бы.' И он непристойно облизал зубы.

Звук слиттовии замедлился и прекратился. Вальдини продолжал говорить. "Он напоминает мне греческого бизнесмена, которого я когда-то знал", - продолжил он. "Я управлял лодкой на Ниле. Это было красиво и очень прибыльно. Для уставших деловых людей, знаете ли. Все девушки были подобраны вручную.' То, как он произнес "гайрлы", заставило это звучать как порода животных. "Это был своего рода показательный катер".

"Ты имеешь в виду плавучий бордель", - проворчал Джо. "Какого черта ты не называешь вещи своими именами! В любом случае, я не нахожу эту тему особенно приятной. Меня не интересуют ваши бордели.'

"Но, мистер Вессон, то, как вы говорите об этом, так отвратительно. Это было прекрасно, вы понимаете. Там был лунный свет. Луна прекрасна над Нилом. И тут зазвучала музыка. Это был очень хороший бизнес. И этот грек — я забыл его имя - он был богатым бизнесменом из Александрии — всегда хотел другого парня. Он был золотой жилой. Я заключил выгодную сделку— - Тут он замолчал, потому что понял, что мы его не слушаем.

Пока он говорил, на площадке бельведера послышались быстрые шаги. Затем дверь открылась, и холодная темнота внешнего мира вторглась в теплую комнату. Я полагаю, мы все с некоторым интересом наблюдали за дверью. Всегда интересно впервые увидеть человека, с которым, как ожидается, будешь жить в уединенном месте. Это было просто праздное любопытство.

Но вошедший мужчина остановился в дверях при виде нас четверых, сгрудившихся около бара. Казалось, он прирос к месту, его коренастое тело выделялось в темном промежутке, как статуя в своей нише. Он смотрел на Мэйна. И Мэйн напрягся. Его высокая фигура была напряжена. Это длилось всего секунду. И в течение этой секунды атмосфера была наэлектризованной. Затем Мэйн повернулся к бару и заказал еще по порции напитков. Грек закрыл дверь и подошел к бару. Внезапно все снова стало нормальным.

Я был убежден, что Мэйн и грек узнали друг друга. Но не было никаких признаков этого, поскольку грек подошел к нам и представился. Он был коренастого телосложения, с круглым лицом и голубыми глазами, которые близоруко смотрели сквозь толстые линзы очков без оправы. Его светло-каштановые волосы были очень жидкими на макушке, а шея короткой, так что казалось, что его голова сидит прямо на широких мощных плечах.

Он говорил на хорошем английском низким, довольно хриплым голосом. У него была манера выставлять голову вперед, когда он высказывал свою точку зрения, манерность, которая придавала ему несколько воинственный вид.

Только однажды за вечер произошло что-то, подтверждающее мою теорию о том, что он и Мэйн встречались раньше. Мы обсуждали восстание греческой бригады в Египте во время войны. Керамикос был чрезвычайно хорошо информирован о деталях этого. На самом деле, настолько хорошо информирован, что Джо внезапно нарушил затянувшееся молчание и тихо сказал: "Вы говорите так, как будто сами организовали все это чертово дело". Я мог бы поклясться, что грек обменялся быстрым взглядом с Мэйном. Это не был дружелюбный взгляд. Казалось, что в этот момент они нашли общий язык.

В ту ночь произошла еще одна вещь, которая показалась мне странной. Энглз хотел получить полную информацию о людях, остановившихся в Col da Varda, поэтому я решил отправить ему их фотографию. После ужина я убедил Джо взять свою "Лейку" и сделать несколько снимков группы в баре. Я сказал ему, что хотел, чтобы снимки доказали Энглсу, что в хижине будет больше атмосферы, чем в отеле, для сцен в закрытых помещениях. Маленький Вальдини был в восторге, когда Джо вошел со своей камерой и сразу же начал позировать. Но когда Мэйн и Керамикос увидели это, они отвернулись и начали серьезно разговаривать. Джо попросил их повернуться лицом к камере, и Мэйн сказал через плечо: "Вы знаете, мы не часть вашей кинокомпании".

Джо хмыкнул и сделал несколько снимков. Но только Вальдини и Альдо стояли лицом к камере. Я начал задавать ему вопросы о камере. Я прекрасно знал, как это работает, но я был полон решимости сфотографировать этих двоих. Он позволил мне справиться с этим, и я отнес это в бар под лампой. Внезапно из часов выскочила кукушка. "Ку-ку! Ку-ку!' Мэйн и Керамикос испуганно подняли глаза, и я щелкнул их.

При щелчке камеры Мэйн повернулся ко мне. "Ты сделал фотографию?" - спросил он, и в его голосе послышались нотки гнева.

"Я не уверен", - сказал я. "Почему?"

Он пристально посмотрел на меня. У него были холодные светлые глаза.

"Он не любит, когда его фотографируют", - сказал Вальдини, и в его тоне слышалась злоба.

Глаза Мэйна затвердели от гнева. Но он ничего не сказал Вальдини и с непринужденным видом повернулся, чтобы продолжить разговор с Керамикосом.

Это мелочи, но они выделялись, как неправильные ноты в гладко сыгранном музыкальном произведении. У меня было странное чувство, что все эти люди — Вальдини, Керамикос и Мэйн — скрывали сильную антипатию под небрежной внешностью.

На следующее утро, вскоре после завтрака, я уехал в Кортину. Мэйн пошел со мной. Прошлой ночью я упомянул ему об аукционе, и он выразил желание прийти. Когда мы уходили, мы прошли мимо Джо, проклинающего пару лыж на ногах. "Чувствую себя парой каноэ", - проворчал он. "Шесть лет с тех пор, как я сделал это. Сомневаюсь, что мое кровяное давление выдержит это. Если я сломаю шею, я подам на Энглса в суд за это. Но иначе я не смогу получить желаемые снимки". У него на шее висела маленькая кинокамера. "Если я не вернусь ко времени чаепития, Нил, тебе лучше вызвать ищеек. Куда ты направляешься?'

Когда я сказал ему, он одарил меня старомодным взглядом. "Я далек от того, чтобы становиться между тобой и тем, что ты, очевидно, считаешь развлечением, старина", - сказал он. "Но Энглз ждет от тебя сценария. И он терпеть не может медлительных работников. - Он пожал плечами. "О, ну, ты знаешь этого человека. Но, возможно, в армии он был менее требователен. Для съемочной группы он просто не человек. Как ты думаешь, зачем я надеваю эти чертовы штуки?'

Я поблагодарил его, потому что он говорил искренне. Он не должен был знать, что у Энглза уже был сценарий.

Это было великолепное утро. Небо было голубым. Светило солнце. Но мир был смертельно тих. В темном еловом лесу не пели птицы. Во всей этой сверкающей местности не было никаких признаков жизни. Спускаться по слиттовии было еще страшнее. Мы сидели лицом к рифуджио - или, скорее, мы лежали на спинах лицом к нему. И мы поехали вниз по дорожке между елями задом наперед. Как будто по взаимному согласию мы разговаривали. И разговор перерос в сравнение достоинств различных итальянских композиторов. Мэйн знал свою оперу и напевал отрывки , чтобы проиллюстрировать свои тезисы. Он предпочитал веселую стремительность "Цирюльника" и тонкую комедийность менее известных опер, таких как "I quattro рустеги", более тяжелым произведениям. В этом мы отличались, потому что "Травиата" - моя любимая. Но нас объединял энтузиазм по поводу спектакля "Аида", сыгранного при полной луне в театре под открытым небом в Риме с колоссальной, погруженной в тень громадой Терм Каракаллы в качестве декорации. Должен признаться, что в тот момент мне безмерно понравилась его компания.

Когда мы приехали в Кортину на машине, улицы были полны лыжников, выезжающих на различные трассы. Они были ярко раскрашенной толпой, их загорелые лица светились от холодного горного воздуха. Маленький городок с его фронтонами и высоким, острым, как карандаш, церковным шпилем выглядел ярким и веселым в солнечном свете. Туристы бродили по заснеженным тротуарам, глазели на витрины магазинов или сидели в кафе с запотевшими окнами, попивая кофе и коньяк. Две подвесные канатные дороги - фунивии - протянули свои кабели, как антенны, по обе стороны от города. Тот, что слева, взобрался на Мандрес за один прыжок с троса, а затем одним махом покорил высоты Фалории. Едва можно было различить линию троса, похожую на тонкую нить, и маленькую красную машину на фоне нагретых солнцем коричневых скал Фалории. На другой стороне города по более короткому тросу можно было добраться до округлого холма Поколь с его отелями и слиттовиями, ведущими к более продвинутым трассам — Col Druscie и олимпийской трассе Тофана.

Я оставил Мэйна в отеле "Луна", а затем отправился в университет почты, где получил авиапочтой свой второй отчет для Энглса и рулон пленки. Когда я приехал в Сплендидо, Манчини выпивал в баре с несколькими коллегами-отельерами. Он приветствовал меня так, как будто я был единственным человеком, которого он ждал. У него были отличные способности ведущего. "Вы должны выпить, мистер Блэр", - сказал он. "На Луне всегда так холодно". И он ухмыльнулся, как игривый лев, худенькой, аккуратной маленькой итальянке, в которой я угадал владельца Гран-Альберго Луна. "Большой бокал мартини — да? Это предотвратит скуку. Тогда мы пойдем и купим slittovia. Потом мы будем праздновать. Всякий раз, когда кто-то из нас что-то покупает, мы все празднуем. Это оправдание. Всегда должно быть оправдание.'

Когда мы приехали, в холле "Луны" было тепло и уютно. Там было от двадцати до тридцати человек — все мужчины и в основном итальянцы. У них было безразличие зрителей. Они были там не для того, чтобы покупать. Они были там, потому что это было светское мероприятие, а потом должны были быть напитки. Они столпились вокруг Манчини, смеясь и болтая, поздравляя его с последним приобретением. Мэйн утонул в мягком кресле, перед ним стоял высокий стакан. Я перешел на другую сторону и присоединился к нему. Он придвинул стул и заказал мне выпить. Но он, казалось, не был заинтересован в разговоре. Он внимательно наблюдал за происходящим. Его интерес внезапно переключился на дверь. Я проследил за направлением его взгляда и был удивлен, увидев, что вошел Вальдини. Он двигался развязно, с видом колоссальной самоуверенности. Этим утром это был более темный костюм с сиреневым отливом. Рубашка была кремового цвета, а галстук красного, расцвеченный синими вспышками раздвоенных молний. "Что Вальдини здесь делает?" Я спросил. "Не должен был думать, что его заинтересует аукцион".

"Я не знаю". Мэйн говорил тихо, как будто сам с собой, и на его смуглом красивом лице была озадаченная гримаса.

Затем вошел аукционист. Он двигался с застенчивым видом человека, собирающегося наколдовать что-то из шляпы. Вы чувствовали, что должны были прозвучать фанфары труб, чтобы возвестить об этом входе. Он двигался по комнате, как будто это была аудитория, кланяясь знакомым, останавливаясь на мгновение здесь и там, чтобы пожать руку. Вы почувствовали, что это был его момент. За его спиной маячили два официанта. Он указал на столик. Он передвинул его. Он выбрал кресло. Это было приготовлено для него. Он бросил свои бумаги на стол. Метрдотель принес свой молоток и аккуратно положил его на полированную поверхность стола. Воображаемая пылинка была поспешно удалена. Затем, наконец, аукционист устроился за столом. Он резко взобрался на вершину. Комната начала успокаиваться. Манчини пересел за свободный столик рядом со мной. Стая следовала за ним по пятам. Он придвинул свой стул поближе ко мне. "Он забавный, да?" - сказал он, кивая в сторону аукциониста.

"Вход был красиво оформлен", - сказал я.

Он улыбнулся и кивнул. "Мы - театральная гонка", - сказал он. "Вот почему, когда итальянца казнят, он умирает достойно. Ему может не понравиться результат, но он наслаждается моментом. Сейчас ты увидишь. Мы будем вести себя очень тихо, и он будет говорить еще долго. Мы знаем эту слиттовию так же хорошо, как знаем наши собственные отели. Но он опишет это нам так, как будто мы никогда этого не видели. Он станет лирикой описания. Он придет в восторг. Он будет делать жесты. Это будет грандиозное представление. А потом, когда он выдохнется, я сделаю ставку, и она будет продана за то, что уже было оговорено. Все это очень не по-английски, - добавил он с лукавым огоньком. "Но я рад, что тебя это позабавило. Если бы тебе не было весело, тебе было бы скучно, и это огорчило бы меня.'

Молоток снова обрушился на крышку стола. В комнате замолчали. Подняли занавес. Представление началось. Аукционист начал зачитывать условия продажи. Он быстро проскочил через это. Это не давало ему никакого простора. Но затем появились причины продажи. Он рассказал о его первоначальной покупке "несчастным" Сордини у сотрудника, которому когда-то принадлежал Excelsior. Он рассказал об аресте Сордини, о "потрясшей мир" новости о том, что он был Генрихом Штельбеном, немецким военным преступником, разыскиваемым за самые "ужасные и кровожадные преступления против итальянского и британского народов". Он нарисовал словесный портрет этого "безумца". Он кратко коснулся преступлений "ужасного тедески" и едва удержался от краткой истории о том, как итальянский народ был "взбудоражен ужасными и варварскими актами" и заставил "ненавистных" немцев капитулировать. Затем внезапно, пианиссимо, он начал описывать слиттовию и хижину на Коль да Варда. Постепенно он довел себя до лирического исступления — это была "потрясающая" возможность для проницательного бизнесмена с "грандиозными" идеями, невероятно красивый отель, полностью оборудованный "блестящими немецкими инженерами", "небольшой отель с более прекрасным панорамным видом, чем Орлиное гнездо в Берхтесгадене".

Затем внезапно его голос оборвался. В зале воцарилась тишина, как будто от представления у всех перехватило дыхание. В любой момент я ожидал бурных аплодисментов. Конечно, они должны потребовать выхода на бис. Но в комнате по-прежнему было тихо. Аукционист провел пальцами по своим длинным волосам, которые мокрыми прядями упали ему на лицо. На его тонких чертах было разочарованное выражение. Он сдвинул очки поглубже на свой длинный нос и холодным деловым тоном предложил недвижимость на продажу.

"Due cento cinquanta mila". Голос Манчини был тихим, и в предложении чувствовалась усталость и окончательность. Четверть миллиона лир. Аукционист притворился обиженным. Это был минимальный резерв, предоставленный на имущество правительством. Манчини, несомненно, провел тяжелую социальную работу, чтобы снизить эту цифру до такого низкого уровня. Аукционист объявил о дальнейших торгах. Но он знал, что это безнадежно. Он знал, что все было подстроено. Его краткий миг закончился. Его это больше не интересовало. Он пожал плечами и поднял свой молоток.

"Тре центо мила". Голос был тихим и ровным. Внезапный поток удивленной болтовни захлестнул комнату. Головы были повернуты, шеи вытянуты. Я узнал этот голос еще до того, как различил его аккуратную маленькую фигурку, стратегически расположенную там, где на него падал луч солнечного света из одного из высоких окон. Это был Вальдини. Его грудь, ярко раскрашенная, как оперение какой-нибудь изысканной тропической птицы, была важно выпячена. Его смуглое резиновое лицо сияло, когда он был в центре внимания.

Манчини что-то быстро говорил окружавшим его мужчинам. Он буквально дрожал от гнева. Я повернулся к Мэйну, чтобы сделать несколько замечаний. Но он, казалось, не слышал меня. Он наклонился вперед, глядя на Вальдини с пристальным интересом. Он слегка улыбался, и в его глазах был блеск — веселья или возбуждения, я не мог сказать, чего именно.

Аукционист был явно поражен. Он спросил Вальдини, правильно ли тот расслышал. Вальдини повторил свою ставку — триста тысяч лир. Все взгляды были обращены к Манчини, чтобы увидеть, что сделает великий человек. Он пришел в себя. Один из его друзей тихо выскользнул из комнаты. Манчини закурил сигарету, поудобнее устроился в кресле и поднял ставку на десять тысяч.

Вальдини не колебался. Он поднялся прямо до четырехсот тысяч. "И десять", - сказал Манчини.

S3 - Пятьдесят, - донеслось из окна. Манчини поднялся до шестидесяти. Вальдини подскочил до пятисот тысяч. Так продолжалось, Манчини поднимался в десятках, а Вальдини в пятидесятых, пока они не достигли миллиона. Слух о дуэли быстро распространился по отелю. Люди плотной толпой стояли у дверей.

При ставке в миллион лир в торгах наступила пауза. Манчини делал ставки все медленнее и медленнее по мере роста цифр. Он сидел, сгорбившись, на своем сиденье, его челюсть была сжата, а глаза угрюмы. Он заботился не столько о деньгах, сколько о намеренном пренебрежении его положением в Кортине. Его гордость была задета тем, что ему приходилось публично торговаться за то, что, как все знали, он организовал в частном порядке. Я наклонился к нему и рискнул спросить, сколько стоит эта собственность. "Для меня, возможно, миллион", - ответил он. "Для постороннего - ничего".

"Вы хотите сказать, что бойкотируете это место, и Вальдини потеряет свои деньги?" Я спросил.

- Вальдини? - спросил я. Он невесело рассмеялся. "Вальдини - маленький грязный сицилийский гангстер. Он ничего не теряет. Это не его деньги.'

"Значит, он действует от чьего-то имени?" Я спросил.

Он кивнул. "Графиня Форелли, я думаю. Я послал кое-кого попытаться выяснить.'

Аукционист устал ждать. Он занес свой молоток. Манчини снова поднял ставку на десять.

- Чинкванта, - раздался монотонный голос Вальдини.

'Sessanta.'

'Cento.'

"Я этого не понимаю", - сердито пробормотал мне Манчини. "Они заплатят бешеные деньги и сделают из этого плохой бизнес. Есть скрытые причины. Эта женщина Форелли что-то задумала. Она слишком умна с мужчинами.'

Человек, который выскользнул за Манчини, вернулся и прошептал ему на ухо. 'Ma, perche?' Я слышал, как он спросил.

Мужчина пожал плечами. Манчини повернулся и снова поднял ставку. "Это Форелли", - сказал он мне. "Но почему я не знаю. У нее должна быть причина. Если бы я знал это и это стоило денег, я бы устроил ей поражение. Но я не выбрасываю деньги на ветер, вы понимаете." Он был близок к пределу, на который мог пойти. Мне стало жаль его. Он не хотел, чтобы я считал его неспортивным или лишенным мужества. Ему не понравилось, что англичанин увидел его побежденным.

Торги медленно подползли к отметке в полтора миллиона. Затем Вальдини поразил весь зал, изменив свою тактику. Он скакнул с полутора до двух миллионов. В его голосе была нотка триумфа. Он предположил, что владелец отеля не стал бы доводить его до этой цифры.

Его психология была правильной. Манчини пожал плечами, когда аукционист вопросительно взглянул на него. Затем он поднялся на ноги. Торги были окончены. Манчини совершал грандиозный уход, как будто умывал руки в нелепом деле. Аукционист поднял свой молоток. На этот раз его движение было быстрее.

Но когда молоток поднялся, резкий твердый голос произнес: "Due e mezzo".

Зал ахнул. Два с половиной миллиона лир!

Манчини снова сел, оглядывая комнату. На мгновение не раздалось ни звука. Я посмотрел на Вальдини. Эта новая заявка стерла с его лица сияющую важность. Черты его лица имели злобный вид. Аукционист поискал и нашел нового участника торгов. Это был маленький бледный человечек в темно-сером костюме, неудобно сидевший на стуле с прямой спинкой. Он был похож на гробовщика. Его одежда не предполагала, что он стоит больших денег. Попросили повторить его предложение, он сделал это тем же твердым голосом.

Аукционист взглянул на Вальдини, который с озабоченным видом кивнул головой и поднял цену на пятьсот тысяч. "Три миллиона!.' Голос был твердым и безличным. Это заглушило внезапную вспышку возбужденного разговора.

"Это невероятно", - сказал я Мэйну.

Его глаза были пристально прикованы к новому участнику торгов. Он не слышал меня. Я повернулся к Манчини. "Кто этот маленький человечек, который делает ставку?" Я спросил его.

"Адвокат из Венеции", - сказал он. "Он партнер в фирме, которая работает на крупные промышленные предприятия. Он тоже делает ставку на клиента. - Его тон выдавал беспокойство. Я думаю, он представлял себе большой синдикат, вторгающийся в Кортину с деньгами, достаточными, чтобы вывести себя и своих друзей из бизнеса.

Вальдини внезапно прыгнул на пятьсот тысяч. Его голос был чуть повышен, когда он делал ставку. Это был жестокий жест. "Тактика удара", - прошептал я Мэйну.

Он все еще пристально наблюдал за происходящим, его глаза сузились. Я заметил, что костяшки его рук побелели там, где они сжимали стул. Он был явно очень взволнован предложением. Внезапно он расслабился. "Что? — о, ударная тактика — да. Вальдини близок к своему пределу.' И он снова отвернулся, напряженный и настороженный.

Маленький адвокат, казалось, колебался. Он внимательно наблюдал за Вальдини. Вальдини нервничал. Его глаза метались туда-сюда по комнате. Все смотрели на него. Все чувствовали, что он приближается к своему пределу. Порыв возбужденного шепота заполнил комнату. Холодный голос адвоката заставил его замолчать. Он предложил четыре миллиона сто тысяч.

Зал ахнул. Адвокат рассчитывал, что лимит Вальдини составит четыре миллиона. Один взгляд на лицо Вальдини показал, что он был прав. Торги прошли мимо него. Вальдини попросил разрешения аукциониста позвонить своему клиенту. В разрешении было отказано. Он умолял. Его клиент, объяснил он, не ожидал, что цена поднимется так высоко. Он предположил, что сам аукционист этого не ожидал. Это было фантастически. В таких исключительных обстоятельствах аукционист должен разрешить ему обратиться к своему клиенту за инструкциями. Аукционист отказался.

Он и зал ждали в напряжении, наблюдая за работой разума Вальдини. Было ясно, что он хотел идти дальше, но не решался без дальнейших инструкций. Молоток поднялся, заколебался, когда аукционист поднял брови в направлении Вальдини, и затем, наконец, опустился.

Удивительный аукцион закончился. "Слиттовия" была продана неизвестному покупателю.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

УБИЙСТВО НА ДВОИХ

После аукциона празднования не было. Зал разделился на возбужденные, жестикулирующие группы. Манчини отправился совещаться с половиной владельцев отелей в Кортине. Я не знаю, куда отправился Мэйн — казалось, он просто ушел в себя. Я обнаружил, что обедаю в одиночестве в "Луне", пытаясь понять, какое отношение все это имеет к Энглсу.

Когда я вернулся в Коль-да-Варда, там было несколько групп лыжников, так как солнце все еще грело. Я сразу поднялся к себе в комнату и написал отчет об аукционе для Энглса. К тому времени, как я снова спустился вниз, все лыжники ушли. Но Вальдини был там. Он стоял у бара и пил. У него был хитрый взгляд.

- Тебе не повезло, - сказал я ради того, чтобы что-то сказать.

Он пожал плечами. Он хотел бы казаться равнодушным. Но он был очень пьян. Он не мог контролировать свои черты. Он выглядел таким ужасно несчастным, что мне стало почти жаль маленького хвастуна. "В любом случае, ты обыграл Манчини", - подбодрил я его.

"Манчини", - прорычал он. "Он дурак. Он ничего не знает. Но тот другой... - Он внезапно разрыдался. Это было отвратительное зрелище.

"Мне жаль", - сказал я. Я думаю, мой голос, должно быть, прозвучал довольно натянуто.

"Извини!" - прорычал он, внезапно сменив настроение. "За что тебе извиняться? Это я — Стефан — прошу прощения. Теперь я должен быть здесь владельцем. Это место должно быть моим.' Он сделал величественное колебательное движение рукой, а затем добавил: "Да, моя — и все, что в ней". И он хитро посмотрел на меня.

"Вы имеете в виду, что это должно принадлежать графине Форелли, не так ли?" - спросил я.

Его глаза на секунду трезво сфокусировались на мне. "Ты слишком много знаешь, Блэр", - сказал он. "Ты знаешь чертовски много". Казалось, он что-то переворачивал в уме. Выражение его лица было не из приятных. Я вспомнил описание Манчини о нем — "маленький грязный сицилийский гангстер". В то время я думал, что Манчини просто дает выход своему гневу. Но сейчас мне пришло в голову, что, возможно, именно таким и был Вальдини. Он выглядел уродливо и опасно.

По деревянным доскам бельведера послышались шаги, и дверь распахнулась. Это была графиня, и она была в пламенном настроении — это было видно по ее лицу, по ее глазам и по тому, как она двигалась. Она была вся в белом — белом лыжном костюме, белых перчатках, белых штанах. Только ее шарф и лыжные носки были красными. Она пристально посмотрела на Вальдини. Маленький человечек, казалось, свернулся калачиком, сдулся. Затем она посмотрела мимо меня на бар. - Альдо! - позвала она.

Примчалась обезьяна. Она заказала коньяк и вышла к столику на солнце.

"Я думаю, ты нужен своему боссу", - сказал я Вальдини.

Он уставился на меня. Но он ничего не возразил и последовал за Альдо и коньяком в бельведер. Когда Альдо вернулся, он зашел за стойку и достал конверт с телеграммой. "Для вас, синьор", - сказал он, передавая его мне.

"Когда это случилось?" Я спросил его по-итальянски.

Этим утром, синьор. Как раз перед твоим отъездом. Эмилио заговорил об этом, когда пришел за тобой сегодня утром.'

"Тогда какого черта ты не отдал его мне?" - Сердито спросил я. "Разве ты не видишь, что это кабель и поэтому важно?" Он застенчиво улыбнулся и развел руками в неизбежном жесте, который он использовал, чтобы объяснить все свои недостатки.

Я разорвал конверт. Оно было из Энглса и гласило: "Предполагаю посетить аукцион". Самый полный отчет по кабелю Манчини откупается. Англ.

Я свернул кабель и положил его в карман. Он хотел телеграфный отчет, если Манчини не был покупателем. Ожидал ли он, что на аукционе будет неизвестный покупатель? Какая ему разница, кто купил Col da Varda? Тем не менее, он хотел получить информацию по кабелю, и это означало, что нужно снова ехать в Кортину. Я решил попробовать себя на лыжах. Я не катался на лыжах с тех пор, как поехал в Толмину из Рима, а это было два года назад. Я как раз собирался забрать свои лыжные принадлежности, когда вспомнил вопрос, который хотел задать Альдо. Это не выходило у меня из головы с тех пор, как Вальдини начал делать ставки на аукционе.

"Ты помнишь, что не хотел сдавать нам здесь комнаты?" Я сказал ему по-итальянски. "Это потому, что синьор Вальдини приказал вам не пускать посетителей, не так ли?"

Он беспомощно посмотрел в сторону бельведера. Он боялся ответить. Но было ясно, что я был прав. "Теперь важно", - сказал я. Все выглядело так, как будто Вальдини и графиня планировали закрыть заведение, как только покупка будет завершена. Почему?

Я поднялся в свою комнату и взял свои вещи. Я напечатал свой ответ на телеграмму Энглза. Надпись гласила: Сенсация аукциона. Продан неизвестному покупателю, работающему юристом в Венеции. Вальдини за Карлу превзошел Манчини на два миллиона. Неизвестный перебил цену Вальдини на четыре миллиона. Блэр.

Когда я снова спустился вниз, графиня была одна в баре. Когда я направился к двери, она внезапно окликнула: "Мистер Блэр!"

Я обернулся. Она стояла, прислонившись к перекладине. Ее глаза были манящими, а широкий рот казался привлекательным благодаря легкой улыбке, приподнимавшей его уголки. "Пойдем, выпьем со мной", - предложила она. "Я не люблю пить в одиночестве. Кроме того, я хочу поговорить с тобой. Я хотел бы узнать больше о моей фотографии.'

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Она была жесткой, а жесткие женщины пугают меня. Кроме того, как я мог объяснить, как эта фотография попала в мое распоряжение? "Извините, - сказал я, - но мне нужно ехать в Кортину". Мой голос звучал холодно и недружелюбно.

Уголки ее рта опустились в притворном разочаровании, а в темных глазах появился намек на смех. Она опрокинула свой бокал и подошла ко мне. Ее лыжные ботинки почти не издавали звуков на голых досках. Она могла бы танцевать в них. "Ты так легко от меня не сбежишь", - сказала она и, заливисто рассмеявшись, просунула свою тонкую загорелую руку мне под мышку. "Я тоже должен вернуться в Кортину. Вы не откажетесь сопровождать меня?' Она не стала дожидаться ответа, а воскликнула: "О— почему вы, англичане, такие чопорные? Ты не смеешься. Ты не гей. Ты боишься женщин. Ты такой сдержанный и такой чертовски достойный.' Она засмеялась. "Но ты милый. У вас есть — как бы это сказать? — воздух. И это приятно, твой воздух. Теперь ты сопроводишь меня в Кортину — да?' Она склонила голову набок, и в ее глазах появился озорной блеск, который был довольно тревожным. "Пожалуйста, не смотрите так серьезно, мистер Блэр. Я не буду соблазнять тебя по пути вниз. - Она вздохнула. "Однажды — да. Но сейчас — ты знаешь, человек стареет. - Она пожала плечами и направилась к своим лыжам.

"Боюсь, вам придется сопровождать меня, графиня", - извинился я, закрепляя лыжи. "Прошло два года с тех пор, как я катался на лыжах".

"Не волнуйся", - сказала она. "Это вернется. А трасса в Кортине не сложная. Вам нужно сделать много остановок в первой части. После этого начинается прямая трасса. Ты готов?" Она стояла, балансируя на склоне, который вел в еловый лес.

Мои ноги чувствовали себя очень неуклюжими. Я вспомнил, что Джо сказал тем утром о том, что его лыжи ощущаются как пара каноэ. Именно так чувствовал себя мой. Я пожалел, что сказал ей, что еду в Кортину. "Да, я готов", - сказал я и скользнул через бельведер к началу пробега.

Она положила тонкую руку в белой перчатке на мою руку. Ее настроение изменилось. "Я думаю, мы станем хорошими друзьями", - сказала она. "Я буду звать тебя Нил. Это такое милое название. И тебе лучше называть меня — Карла.' Она бросила на меня быстрый взгляд, чтобы убедиться, что я уловил смысл, а затем, улыбнувшись и взмахнув палками, нырнула вниз, в темные ели. Пока я все еще колебался на пороге забега, ее крик "либерал" донесся до меня из леса, сообщая мне, что она уже достигла точки, где лыжня из Монте-Кристалло соединяется с трассой Коль да Варда-Кортина.

Я рванулся вперед со своими палками, увидел, как мои лыжи наклонились над склоном, а затем я понесся сквозь холодный воздух, мои лыжи глубоко врезались в замерзшую поверхность трассы. Я ехал медленно, вспахивая снег на более крутых склонах, так что у меня болели лодыжки, и сильно тормозил на поворотах. Трасса была не очень крутой. Но для моих непривычных лыж это казалось крутым спуском между черными стволами елей. У меня не было времени подумать о причине, по которой графиня так внезапно призналась в своей личности. Мозг и мышцы были одинаково сосредоточены на спуске с трассы.

На полпути к дороге я обнаружил, что Графиня ждет меня в пятне солнечного света. Она выглядела призрачной фигурой в своем белом лыжном костюме кремового цвета на фоне более чистого снега. Я собрался с духом на пол-Кристи, и это сработало. Я остановился как вкопанный рядом с ней под шквалом хрустящего снега. Правда, немного шатко, но все же я это сделал, и требуется немало мужества, чтобы попробовать, если ты давно не был на лыжах и все равно не особенно хорош.

"Браво!" - она зааплодировала. Во рту у нее была сигарета, и она протягивала пачку мне.

Я взял один. Я был очень доволен собой. Я пытался покрасоваться, и ее тихое "браво!" доставило мне огромное удовлетворение. Моя рука дрожала от нервного возбуждения, когда я прикуривал ее сигарету.

Между нами повисло короткое молчание. Это не было смущенным молчанием. Это было скорее молчание двух людей, обдумывающих, какой линии они собираются придерживаться. В лесу было очень тихо, и солнце пригревало. Мое тело пылало и покалывало. Сигарета была турецкой, и ее аромат был экзотическим вторжением в это уединение снега и ели. Мой мозг работал быстро. Я знал, о чем она собиралась спросить. Вот почему она остановилась покурить. И мне пришлось придумать какое-нибудь естественное объяснение того, как у меня появилась эта фотография. Как Энглз раздобыл это? Я взглянул на нее. Она украдкой наблюдала за мной сквозь пелену дыма. Она ожидала, что я что-то скажу. Я собрался с духом, чтобы нарушить тишину между нами. "Так это была твоя фотография?" - спросила я, надеясь, что мой голос не прозвучал нервно.

Она глубоко затянулась сигаретой. "Да", - сказала она, и ее голос прозвучал странно низко. "Ты был совершенно прав. Когда-то меня звали Карла Рометта. ' - Она заколебалась Я тогда. Я ждал, и наконец она сказала: "Кажется, ты знаешь о моих делах больше, чем мне хотелось бы видеть в незнакомце. Потому что мы не встречались раньше, ты знаешь.'

"Нет", - сказал я. "Мы раньше не встречались".

"Ты солгал мне".

"Я должен был как-то начать разговор".

"Итак, мы не встречались. И все же у вас есть моя фотография. Эта фотография была сделана — о, очень давно, в Берлине.'

"Да", - сказал я. "Это сделал берлинский фотограф".

"Могу я взглянуть на это, пожалуйста?"

"У меня его с собой нет", - солгал я.

Она бросила на меня быстрый, испытующий взгляд. "Понятно", - сказала она. "Мне кажется странным, что ты носишь с собой мою фотографию, когда мы раньше не встречались. Ты объяснишь мне причину — да?' Она наблюдала за мной. Я сосредоточился на своей сигарете. "Я подписал это?" - спросила она. "И на нем тоже написано?"

Я кивнул.

'Что я написала — пожалуйста, скажите мне.' В ее голосе была дрожь.

"Это было посвящено Генриху", - сказал я ей.

Вздох сорвался с ее губ, и она на мгновение замолчала. Затем она сказала: "Похоже, ты многое знаешь о моих делах. Стефан сказал мне, что ты был на аукционе этим утром и что ты знаешь, что он пытался купить Кол да Варда от моего имени. Откуда ты это знаешь?'

"Эдоардо Манчини рассказал мне", - ответил я.

"Эта уродливая старая свинья!" Она издала короткий смешок. "В Кортине ничего не может случиться, но он знает об этом.

Он - тарантул. Он сказал тебе, кто его купил? Тот маленький человечек, который участвовал в торгах против Стефана, он был всего лишь адвокатом.'

"Нет", - сказал я. "Он мне не сказал. Но он сказал, что адвокат принадлежал к венецианской фирме, которая занималась финансовыми делами крупных промышленных концернов. Я думаю, он боялся, что его купил могущественный отель или туристический синдикат.'

"Возможно", - сказала она. "Но это странно. Крупные финансисты не платят баснословных цен за такие места, как Коль да Варда. Она пожала плечами. "Вы спрашиваете себя, почему я был готов заплатить так много, не так ли?"

"Это, безусловно, меня интересует", - сказал я ей.

"Но почему?" - спросила она, и в ее голосе послышались нотки раздражения. "Почему тебя так интересуют мои дела? Вы здесь, чтобы написать историю для кино — так говорят всем. Но у тебя есть моя фотография. Ты знаешь мое настоящее имя. Вы достаточно заинтересованы в Коль да Варда, чтобы посетить аукцион. Что все это значит для тебя? Я настаиваю, чтобы ты рассказал мне.'

Теперь у меня была готова моя история. Эта ссылка на то, что я пишу сценарий, дала мне ключ к разгадке. Все аккуратно встало на свои места. "Это совершенно верно насчет того, что я пишу сценарий для фильма", - сказал я. "И поскольку я писатель, для меня естественно интересоваться всем необычным, что, на мой взгляд, происходит вокруг меня. Писатель основывает все, что он пишет, на людях, которых он встречал, вещах, которые с ним происходили, местах, которые он видел, историях, которые ему рассказывали. Все, о чем пишет автор, он либо пережил, либо видел, либо читал. У меня была твоя фотография. Я не знал тебя и вообще ничего о тебе.

Ты был для меня просто подписью, связанной с именем Генрих. А потом я прочитал, что Генрих Штельбен был связан с танцовщицей по имени Карла Рометта. Я встречаюсь с вами через несколько часов после прочтения этого. И затем, на следующий день, я обнаружил, что вы готовы заплатить фантастическую сумму за Кол да Варда, недвижимость, которая когда-то принадлежала Генриху Штельбену. Вы должны признать, что я не мог не заинтересоваться такой странной последовательностью событий.'

Она на мгновение замолчала. Она стояла там, глядя на меня, забыв о сигарете и озадаченно нахмурившись. Она, казалось, приняла эту историю, потому что все, что она в конце концов спросила, было: "А фотография — как вы ее получили?"

Я сказал: "Я объяснил свой интерес. Единственное, что я не объяснил, это как у меня появилась эта фотография. Прежде чем я скажу вам это, возможно, вы были бы готовы удовлетворить мое любопытство и рассказать мне, почему вы были готовы заплатить целых четыре миллиона лир за Кол да Варда? Мне жаль, - добавил я. "У меня нет права спрашивать — просто я заинтригован. Все это кажется таким необычным.'

"Я понимаю", - сказала она. "Вы заключаете сделку — я рассказываю вам, почему мне понадобился кол да Варда, а вы рассказываете мне, как фотография попала к вам в карман. Это не галантно с твоей стороны, потому что ты просишь меня обнажить свое сердце. Ты не имеешь права просить меня об этом. В то время как, я думаю, у меня есть право спросить вас о картине — картине, которую я давным-давно подарила очень дорогому другу. - Ее голос упал почти до шепота.

Я начал чувствовать себя неуютно. В конце концов, это было не мое дело. Предположительно, она была любовницей Генриха Штельбена. И у нее было полное право ходить и скупать слиттовии по абсурдным ценам так часто, как она хотела. И я все равно намеревался солгать ей о том, как ко мне попала фотография, точно так же, как я уже солгал ей о своем интересе к этому вопросу.

Я уже собирался извиниться и предложить продолжить путь в Кортину, когда она сказала: "Но я не возражаю. До тех пор, пока ты никому не скажешь. Ты обещаешь?'

Я кивнул.

"Снимок был сделан незадолго до войны. Я была танцовщицей в Берлине. Генрих был из гестапо. Он уже был женат. Мы должны были быть осторожны. Но мы были влюблены и мы были счастливы. Потом пришла война, и я всегда оставалась с ним. Мы были во многих странах — Чехословакии, Франции, Австрии, Венгрии, а затем Италии. Это было прекрасно." Ее голос снова стал мягким, и ее большие темные глаза смотрели мимо меня в мрачную глубину елей. Затем Германия рухнула. Генрих был арестован в деревне на озере Комо. Но он сбежал, и вскоре мы снова были вместе. Он купил Коль да Варда потому что— - Ее взгляд внезапно испытующе переключился на мое лицо. "Интересно, поймешь ли ты? Вы, англичане, такие холодные. Он купил его, потому что именно там мы впервые встретились друг с другом. Это был январь 1939 года — был теплый солнечный день, и мы часами сидели на бельведере, выпивая и разговаривая. До конца нашего отпуска мы встречались там каждый день. А затем, позже в том же году, я последовала за ним в Берлин, где он организовал для меня контракт на танцы в одном из лучших ночных клубов города. Почти три месяца Кол да Варда принадлежал нам. Это был рай. Затем эти грязные карабинеры арестовали его, пока я был в Венеции. Когда его отправили в "Реджина Коэли", я поехал в Рим, чтобы организовать его побег. Но потом его передали британцам. Это был конец." Ее голос был не более чем вздохом, вздохом по чему-то безвозвратно потерянному.

Она пожала плечами, а когда заговорила снова, это был ее обычный глубокий хрипловатый тон. "Эта часть моей жизни закончена. Я не буду верен Генриху. Я не из тех, кто верит. В моей жизни было слишком много мужчин. Даже когда он был жив, я не была верна. Но я любила его. Для вас это прозвучит странно — что я могу спать с несколькими мужчинами и все же любить только одного. Но это так. И именно поэтому я хотел купить Col da Varda. Мы планировали переоборудовать рифуджио в прекрасную маленькую виллу в горах. Он начал переделывать, когда его арестовали. Теперь, когда он мертв, я хотел этого для себя. У меня много денег. Генрих преуспел в гестапо. Он оставил мне деньги почти во всех столицах Европы — настоящие деньги— дома и драгоценности, а не банковские счета и ничего не стоящую бумажную валюту.' Она посмотрела на меня. "Ну вот, теперь я рассказал тебе все".

Я не мог встретить укоризненный взгляд ее глаз. Я почувствовал себя неловко. Ей не нужно было рассказывать мне все так подробно. Я искал убежища в прямом вопросе. "Почему вы попросили Стефана Вальдини предложить цену за вас на аукционе?"

"Почему, почему, почему!" - Она рассмеялась надо мной. "Ты так полон вопросов. Почему? Потому что я не хотел огласки.'

"Конечно", - сказал я. "Но почему Вальдини? Он — я не знаю — он выглядит мошенником.'

Она засмеялась. "Ну конечно, моя дорогая. Как бы он выглядел иначе? Он мошенник. Бедный Стефан! Мне так жаль его. И он так верен мне". Теперь она смотрела на меня с плутоватой улыбкой. "Тебе не нравится Стефан, да? Он одевается слишком дешево — слишком кричаще. О, но видели бы вы его до войны. В его гардеробе было шестьдесят костюмов и у него было триста галстуков. Каждый костюм, каждый галстук более блестящий, чем следующий. Но теперь у него не так много. Это были немцы — они забрали у него много вещей. Вы услышите все об этом. Сейчас у него всего двадцать костюмов и восемьдесят галстуков. Он расскажет тебе. Он уже не тот, кем был. Знаете, одно время он был заметной фигурой в Восточном Средиземноморье.' Она быстро склонила голову набок и взглянула на меня. "Тебя бы шокировало, если бы ты что-то узнал? Когда-то я была одной из его подопечных." Ее имитация того, как Вальдини произнесла "подопечные", была идеальной. "Ну вот, теперь я тебя шокировала", - сказала она с тихим бульканьем. "Но я так много рассказал вам о себе, что нет причин, по которым вы не должны этого знать. Но он влюбился в меня. Представьте себе — он был достаточно глуп, чтобы влюбиться в одну из своих собственных девушек. Бедный Стефан! Он так и не оправился от этого. И теперь он — как бы это сказать? — на спуске. Это заставляет меня сочувствовать ему. - Она пожала плечами и довольно весело рассмеялась. Вот! Я ответил на все твои бесконечные "почему". Теперь ты должен ответить на мой. Откуда у тебя моя фотография?'

"Ты не поверишь", - сказал я. "Это слишком невероятно. Это мне подарили перед самым отъездом из Лондона, - сказал я ей. "Мы были в баре, выпивали. К нам присоединился друг одного из участников вечеринки. Он много выпил. Когда он услышал, что я возвращаюсь в Италию, он дал мне фотографию. Он сказал, что получил это от немецкого пленного. Он сказал, что теперь, когда он вернулся, это его не интересует. Я был рад этому. И если это заинтриговало меня так же сильно, как заинтриговало его, он надеялся, что я встречу девушку. У него никогда не было. И это все, что от меня требуется, - неубедительно закончила я.

Она испытующе посмотрела на меня. "Как его звали?" - спросила она.

"Я не знаю", - ответил я. "Он был просто бездомным, который присоединился к нашей компании".

На мгновение между нами повисла тишина. История казалась очень тонкой. Но, возможно, сама его худоба убедила ее. "Да, это возможно. Именно британцы допрашивали его после ареста на Комо. И почему ты сохранил фотографию с собой? Тебе так понравилось?' Она смеялась надо мной.

"Возможно, я думал, что смогу встретиться с оригиналом", - сказал я ей.

Она улыбнулась. "И что ты думаешь теперь, когда познакомился с оригиналом?" Она засмеялась. "Но это несправедливо. Вы только что расстались со своей женой, не так ли? И ты встретил Алую женщину. Ты такая англичанка, моя дорогая — такая восхитительно английская. Но мы друзья — да?' Она радостно взяла меня за руку. "И ты будешь добр к моему маленькому Стефану, а? Бедный Стефан! Он такой ужасный маленький человечек. Но он ничего не может с собой поделать. И когда ему нравятся люди, он добрый. Я надеюсь, ты найдешь его добрым, Нил?"Я не знаю, позабавило ли ее использование моего христианского имени или возможность того, что я сочла бедного Стефана недобрым. "Аванти!" - сказала она. "Мы так долго говорили, нам нужно быстро ехать в Кортину. Я пью чай с милым венгерским мужчиной." И выражение ее лица, когда она сказала это, было равносильно тому, чтобы показать язык мне и моим английским идеям.

Теперь я был больше уверен в своих лыжах, и мы добрались до Кортины в спокойном, устойчивом темпе. Это был довольно простой забег. Мы пересекли дорогу на стороне Кортины от отеля Albergo Tre Croci и спустились в лесистую долину, пока не присоединились к олимпийской трассе Фалория. Я оставил Карлу в ее отеле "Маджестик". "Мы встретимся снова", - сказала она, позволив своей руке задержаться в моей. "Но, пожалуйста, никому не рассказывай о том, что я тебе рассказал. Я не знаю, почему я рассказал тебе так много — возможно, это потому, что у тебя добрая и понимающая натура. И не забудь быть милым со Стефаном. Она рассмеялась и убрала руку. - Арриведерчи. - И она исчезла за отелем, чтобы снять лыжи.

Я отправился в уффицио дельта поста, думая о том, какой странной и тревожной женщиной она была. Должно быть, Генрих был дьявольским геем, раз сохранил власть над такой женщиной, как Карла, даже после своей смерти.

Отправив кабель в Энглз, я столкнулся с Керамикосом. Грек как раз собирался в магазин, чтобы купить резьбу по дереву. Я присоединился к нему и купил пару концовок к книгам о козьем стаде для Пегги и несколько маленьких деревянных зверюшек для Майкла. Они были красиво вырезаны местными мастерами. "Мне нравятся эти магазины", - сказал Керамикос. "Это заставляет меня вспомнить старые народные сказки. Во многих историях маленькие вырезанные фигурки оживают ночью. Я хотел бы быть в магазине, когда это произойдет.'

"Ты сразу возвращаешься?" - спросил я его, когда мы вышли из магазина.

"Думаю, да", - сказал он. "Но еще не время. У нас есть полчаса, чтобы дождаться автобуса. Я предлагаю выпить чаю.'

Я с готовностью согласился. Это дало мне возможность выяснить, что он за человек и была ли у него какая-то особая причина оставаться в Коль да Варда. Мы зашли в маленькое кафе напротив автобусной остановки. В кафе было жарко и очень много людей, расслабившихся после напряженного дня. Официантка принесла нам чай, и я начал обдумывать, как лучше перевести разговор на него самого. Но прежде чем я определился с подходом, он сказал: "Это странное шале. Задумывались ли вы о том, что привело нас туда? Твой друг, Вессон — он простой. Он здесь ради своего фильма. Но Вальдини. Почему Вальдини живет там, наверху? Он не увлекающийся лыжник. Ему нравятся женщины и яркий свет. Он - ночная птица. А вот и Мэйн. Что Мейн делает в Коль-да-Варда? Он спортсмен. Но ему также нравятся женщины. Вряд ли можно ожидать, что мужчина его типа будет хоронить себя в хижине на склоне горы, за исключением физических упражнений. Но он не уходит на лыжах на рассвете и не возвращается с наступлением темноты только для того, чтобы поспать. Нет, он идет посмотреть аукцион, как и ты. Меня так интересует, почему люди что-то делают. ' Он не мигая смотрел на меня из-за своих очков с толстыми линзами.

Я кивнул. "Да, это интересно", - согласился я. И я добавил: "А потом есть ты сам".

"Ах, да, тогда есть я". Он кивнул своей круглой головой и улыбнулся, как будто его забавляла мысль о том, что он живет в Коль-да-Варда.

"Скажите мне, мистер Керамикос, - спросил я, - почему вы там живете? Вальдини говорит, что, по его мнению, ты предпочитаешь Кортину.'

Он вздохнул. "Возможно, я знаю. Но мне также нравится одиночество. В моей жизни было слишком много волнений. В Коль-да-Варда тихо. Нет, я не собираюсь говорить о себе, мистер Блэр. Я предпочитаю посплетничать с тобой. Вальдини? Вальдини остается там с определенной целью. Он должен был купить это место для своей подруги, графини. Но я слышал, что сегодня утром его превзошли по цене. Теперь вот что меня интересует — продолжит ли он останавливаться в rifugio теперь, когда место продано?'

"Каково ваше предположение?" Я спросил.

"Мое предположение? Я не догадываюсь. Я знаю. Он останется. Так же, как я знаю, что вы не пишете истории для фильмов.'

Его глаза пристально наблюдали за мной. Я почувствовал раздражение. Разговор был вырван из моих рук. "Я еще мало что написал, - сказал я, - потому что впитываю фон".

"Ах, да - предыстория. Да, это хорошее объяснение, мистер Блэр. Писатель всегда может объяснить все, что он делает, каким бы странным оно ни было, сказав, что он ищет фон, сюжет или персонажей. Но нужен ли вам аукцион для вашего участка? Неужели в твоем воображении нет персонажа получше, чем графиня Форелли? Видишь ли, я наблюдаю. И что я наблюдаю, так это то, что вас больше интересует то, что происходит вокруг вас на Коль да Варда, чем ваша история катания. Разве это не так?'

"Мне, конечно, интересно", - сказал я, защищаясь. Затем с большей атакой: "Например, вы меня интересуете, мистер Керамикос. Он поднял брови и улыбнулся. "Ты знал Мэйна, - сказал я, - до того, как встретил его прошлой ночью". Это был случайный выпад. Я не был уверен в себе.

Он поставил свою чашку. "А, ты это заметил, да? Вы очень наблюдательны, мистер Блэр. ' Он на мгновение задумался. "Интересно, почему ты такой наблюдательный?" - задумчиво произнес он. Он пил задумчиво, как будто обдумывал этот вопрос. "Вессон не наблюдателен. Он просто оператор, и он усердно работает, снимая. Вальдини, о котором я знаю. И Мэйн тоже. Но ты — я не уверен насчет тебя. - Казалось, он колебался. "Я скажу тебе кое-что", - внезапно сказал он. "И ты хорошо сделаешь, если подумаешь об этом. Вы совершенно правы. Я узнал Мэйна. Я знал его раньше. Ты мало что о нем знаешь, да? Как он тебе импонирует?'

"Он кажется довольно приятным парнем", - ответил я. "Он начитан, дружелюбен — обладает привлекательной индивидуальностью".

Он улыбнулся. "Привлекательная личность, да? И он путешествовал. Он был в Соединенных Штатах во времена сухого закона. Позже он вернулся в Англию и в 1942 году вступил в британскую армию. ' Он на мгновение задумался. Затем он сказал: "Вам было бы интересно узнать, мистер Блэр, что он дезертировал во время службы в Италии?"

"Откуда ты знаешь?" Я спросил.

"Он был полезен мне в Греции", - ответил Керамикос. "Какое-то время он руководил бандой дезертиров в Неаполе, дурной компанией, состоящей из представителей самых разных национальностей. В конце концов, их убрала военная полиция. Это было, когда он приехал в Афины. Он действовал там самостоятельно в качестве представителя УНРРА. Он был очень успешным чиновником УНРРА. ' Он улыбнулся и достал тяжелые серебряные часы. "Мы должны идти, - сказал он, - или ты опоздаешь на свой автобус". И он поднялся на ноги и оплатил счет. Я встал. Гул голосов, звон посуды — все звуки кафе — врезались в мой разум настолько , что я задался вопросом, действительно ли я понял то, что сказал мне грек.

На улице было холодно, и заходящее солнце освещало вершины Доломитовых альп над маленьким городком так, что они пылали на фоне нежной синевы неба. "Что он делал для тебя в Греции?" Спросил я, когда мы шли к автобусной остановке.

Но он поднял руку. "Я сказал достаточно", - ответил он. "Вы наблюдательны, мистер Блэр. Но не будьте слишком наблюдательны. Это не Англия. Австрийская граница находится всего в нескольких милях отсюда. Дальше лежит Германия. Позади нас Франция. Вы были здесь, в Италии, раньше — но со своей армией. Ты был частью великой организации. Но теперь ты гражданское лицо, и это странная, больная Европа. Всякое случается. Власть - это бедный, сбитый с толку чиновник, когда ситуация выходит из-под контроля. За всей этой роскошью и всеми этими мужчинами и женщинами, которые разжирели на войне, простираются бескрайние человеческие джунгли. В этих джунглях царят страх и голод. Выживает сильнейший. Я рассказываю вам о Мэйне, потому что мне бы не хотелось, чтобы вы вышли за пределы этой милой цивилизованной Кортины и оказались в этих джунглях. ' Он улыбнулся мне, как будто пропустил мимо ушей какое-то совершенно невинное замечание. "Передайте Альдо от меня, пожалуйста, что меня не будет к ужину".

"Но я думал, ты вернешься со мной на автобусе?" Я сказал.

"Нет. Я сказал это, потому что хотел поговорить с тобой наедине. Помните вашу английскую поговорку — чтобы создать мир, нужны все мужчины. Помните также, пожалуйста, что мир сейчас не очень хорош. Спокойной ночи, мистер Блэр.'

Я наблюдал, как его коренастая, мощная фигура прокладывала себе путь через переполненный тротуар, пока она не скрылась из виду. Затем я сел в ожидающий автобус, имея за компанию только свои несколько испуганные мысли.

Джо Вессон был единственным человеком в рифуджио, когда я вернулся. Он кисло посмотрел на меня. "Хотел бы я знать, во что, черт возьми, ты играешь, Нил!" - проворчал он, протягивая мне напиток.

"Потому что я пошел на аукцион этим утром вместо того, чтобы заняться сценарием?" Я спросил.

"Потому что, насколько я могу видеть, - ответил он, - ты ни черта не сделал с тех пор, как приехал сюда. В чем дело? Неужели твой разум не успокоится на этом?'

"Я догоню тебя после ужина", - сказал я. "Я полностью проработал первую часть".

"Хорошо!" - сказал он. "Я уже начал беспокоиться. Знай, на что это похоже. Видел других парней в такой же ситуации. Это не похоже на операторскую работу. Сначала это должно быть у тебя в голове. " Для человека в таком сложном бизнесе, как кино, у него была необычайно добрая натура. "Как прошел аукцион?"

Я сказал ему.

"Так вот почему Вальдини был таким чертовски несчастным, когда я пришел", - сказал он, когда я закончил. "Сицилийский гангстер, хм? Именно так он и выглядит. Тебе лучше держаться подальше от этой его чертовой графини, Нил. Однажды я был на Сицилии. Кругом пыль и мухи — было лето. Связался с девушкой в пансионе. Ее парень-друг набросился на меня с ножом. Но тогда я был быстрее, чем сейчас.'

Мы были единственными, кто пришел на ужин. Большой зал бара казался большим и тихим — почти настороженным. Наши голоса никогда не повышались. Мы почти не разговаривали во время еды. Я чувствовал нервное напряжение. Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, что делают остальные трое — интересно, что происходит во внешнем мире, интересно, что должно произойти здесь. Казалось, что хижина, примостившаяся на огромном белом холме Монте-Кристалло, чего-то ждала.

Я ушел к себе в комнату сразу после ужина. Я должен был создать у Джо впечатление, что выполняю какую-то работу. Я хотел работать. Я сидел за пишущей машинкой, думая о том, в каком отчаянии мы с Пегги были до того, как я столкнулся с Энглсом в Лондоне тем утром. Я не хотел, чтобы это повторилось. Это был мой шанс. Все, что мне нужно было сделать, это написать сценарий, который понравился бы Энглсу.

Но это просто не приходило. Каждая идея, которая приходила мне в голову, была затенена и вытеснена мыслью о том, что происходило здесь, в этой хижине. Было невозможно сосредоточиться на художественной литературе, когда факты прямо у меня под носом были такими захватывающими. В сотый раз я пытался выяснить, почему Энглз заинтересовался этим местом. Вальдини и графиня теперь были ясны в моем сознании. Но Мэйн и Керамикос? Правда ли то, что Керамикос рассказал мне о Мэйне? И почему он рассказал мне? Почему он предупредил меня? И кто купил Кол да Варда, и почему?

Я тупо уставился на клавиши своей пишущей машинки, куря сигарету за сигаретой в безумном отчаянии. Почему я не проигнорировал все это и не продолжил сценарий? Я проклинал свою честность и проклинал Энглза за то, что он нанял меня в качестве сторожевого пса при группе весьма сомнительных персонажей, а не в качестве прямолинейного сценариста.

В комнате было холодно, даже при включенном электрообогревателе. Взошла луна, и за отраженным светом электрической лампочки без абажура я мог видеть матовую белизну мира за моим окном. Он подошел прямо к окну, этот холодный, недружелюбный мир. На подоконнике лежал толстый слой снега — толстый и блестяще-белый. А с крыши свисал огромный снежный покров, как глазурь на торте, заканчивающийся длинной заостренной сосулькой.

В конце концов я сдался. Не было смысла думать о написании сценария, когда так много запросов переполняло мой мозг. Я начал стучать на машинке еще один репортаж для "Энглз", на этот раз о "Керамикосе". Пока я вспоминал тот разговор за чаем, я услышал слиттовию. Он поднимался и опускался снова три раза в течение часа. Я услышал голоса внизу, в баре. Затем, около десяти, послышался топот тяжелых ботинок по доскам лестницы, голоса пожелали спокойной ночи, хлопнули двери. Джо просунул голову в дверь моей комнаты. "Как дела?" - поинтересовался он.

"Хорошо, спасибо", - сказал я ему.

"Хорошо. Теперь внизу все чисто. Они все легли спать. Внизу теплее, если ты работаешь допоздна.'

Я поблагодарил его. Он пошел в свою комнату. Я слышал, как он передвигался в течение нескольких минут. Затем все стихло. Хижина была готова ко сну. Звук храпа Джо начал доноситься через матчевую доску так отчетливо, как будто он спал в комнате.

Я закрыл крышку своей пишущей машинки и встал. Я окоченел от холода. Я поспешил в тепло своей постели. Но я не мог уснуть. Мысли продолжали проноситься в моей голове.

Задремал я или нет, я не знаю. Все, что я знаю, это то, что я внезапно проснулся. И это было намного позже. Луна сделала круг и освещала комнату, падая на белую эмалированную посуду умывальника. Ритмичный храп Джо был точно таким же. В хижине было тихо. И все же что-то было по-другому. Я лежал, завернувшись в теплое постельное белье, оглядываясь по сторонам, осознавая ту странную настороженность, которую испытывал в старых домах, когда ребенком лежал без сна в темноте.

Я попытался снова заснуть. Но я не мог. Я подумал о баре внизу. Я бы не отказался от стаканчика-другого коньяка. Я встал и надел два свитера и лыжный костюм поверх пижамы. Я только что закончил одеваться, когда заметил кое-что необычное в окне. Я подошел к нему и выглянул. Огромная нависающая масса снега с сосулькой на конце исчезла. Звук падения, должно быть, был причиной моего пробуждения.

Я уже отворачивался, когда увидел фигуру, движущуюся через бельведер. Луна отбрасывала на его тело длинную тень, которая лежала на досках платформы. Я посмотрела вниз, когда он бесшумно спустился по ступенькам и скрылся из виду за деревянной балюстрадой. Когда это исчезло, я моргнул и задался вопросом, было ли это когда-нибудь на самом деле. Это была высокая фигура.

Я колебался. Это не имело ко мне никакого отношения. Возможно, парень Анны. Ее яркие, смеющиеся глаза могли бы сделать больше, чем просто флиртовать с посетителями, когда она приносила им еду и напитки. Я посмотрел на свои часы. Было уже больше двух.

Полагаю, меня определил тот факт, что я был на самом деле одет и бодрствовал. Внезапно я оказался за пределами своей комнаты и тихо соскользнул вниз по лестнице в носках.

Большой зал бара казался призрачным пространством тишины в широких лучах лунного света. Я быстро пересек его и открыл дверь. Снаружи было холодно и ярко от луны. Я надел ботинки и на цыпочках пересек бельведер и спустился по ступенькам на снежную дорожку, которая вела вверх от слиттовии.

Здесь я был в тени, потому что платформа бельведера была выше моей головы, а тропинка проходила совсем рядом с ней. Я остановился, чтобы подумать. Не было никаких признаков фигуры, которую я видел из своего окна. Рифуджио, если смотреть под этим углом, имел идеально прямой фасад. Огромные сосновые сваи, на которых он был построен, были такими высокими, что человек мог пройти под ними, слегка наклонившись. На полпути сосновые опоры закончились, и основание хижины стало бетонным. Это был бетонный корпус завода в Слиттовии. Там было широкое окно, выходящее прямо на санную трассу. Я мог видеть темный квадрат этого, несмотря на то, что он был в тени. Прямо под окном была щель, и едва был виден выходящий из нее кабель. Напротив окна на фактическом склоне трассы была сооружена деревянная платформа, чтобы пассажиры могли выходить из саней.

Мне было холодно, когда я стоял там, и я начал считать себя более чем немного глупым, бродя по снегу вслед за тенями в два часа ночи. Но как раз в тот момент, когда я собирался вернуться в бар, чтобы выпить, я заметил легкое движение там, где сосновые опоры уступили место бетонному корпусу машины. Я внимательно наблюдал. Некоторое время не было никакого дальнейшего движения, но теперь я мог различить более темную тень на бетоне. Это была тень человека, неподвижно стоявшего почти под полом бара.

Я застыл в полной неподвижности. Я был в тени. Пока я не двигался, он мог меня не видеть. Должно быть, я простоял так, наверное, с минуту, размышляя, осмелюсь ли я рискнуть пройти прямо под платформой, потому что, если бы он вернулся ко мне, он обязательно увидел бы меня. Однако, прежде чем я смог принять решение, тень начала двигаться. Он вышел из-под рифуджио и двинулся вдоль бетонной поверхности машинного отделения. Теперь я отчетливо видел его силуэт на фоне белого снега среди елей за ним. Он был невысоким, коренастым мужчиной. Он ни капельки не был похож на человека, которого я видел пересекающим бельведер. Он остановился у окна машинного отделения и заглянул внутрь.

Я быстро вскарабкался по хрустящему снегу и забрался под платформу. Затем я осторожно пробрался под навесом, пока не оказался рядом с бетонной секцией. Я выглянул наружу. Мужчина все еще был там, его тело было темной тенью у окна.

Внезапно в машинном отделении вспыхнул свет. Это был движущийся свет факела, и он на мгновение остановился на лице наблюдателя. Я узнал это мгновенно. Это был Керамикос. Я отступил за одну из поддерживающих свай. Я подоспел как раз вовремя. Грек скользнул обратно в укрытие. Но он был недостаточно быстр. Звук шагов захрустел по морозному снегу, и свет факела упал прямо на него. "Я ждал тебя". Я не мог видеть говорившего. Он был просто голосом и сиянием белого круга его факела. Он говорил по-немецки, на самом легком немецком языке Австрии.

Керамикос выступил вперед. "Если вы ожидали меня, - ответил он по-немецки, - то мне нет смысла продолжать эту игру в прятки".

"Вообще никаких", - был ответ. "Заходи внутрь. Ты можешь также посмотреть на это место, пока ты здесь, и есть некоторые вещи, которые мы могли бы обсудить.'

Луч фонарика качнулся в сторону, и две фигуры исчезли из поля моего зрения. Дверь закрылась, и их голоса немедленно смолкли.

Я выскользнул из своего укрытия и тихо подошел к тому месту, где стоял Керамикос. Я опустился на колени, чтобы заглянуть в окно, чтобы моя голова не оказалась на ожидаемом уровне, если на окно снова посветят фонариком.

Это была странная сцена. Факел держали так, чтобы его свет полностью падал на Керамикоса. В ярком свете его лицо было белым, а тень гротескно растянулась на стене позади него. Они сидели друг напротив друга на большом канатном барабане. Незнакомец курил, но стоял ко мне спиной, так что слабый огонек, когда он затягивался сигаретой, не позволил мне разглядеть его лицо. За исключением одной стены, помещение было погружено в полумрак, и механизмы были видны только в виде темных громадин, съежившихся на своем бетонном ложементе.

Я продолжал наблюдать, пока у меня не заболели колени. Но они просто сидели и разговаривали. Они не двигались. Не было никаких возбужденных жестов. Они казались довольно дружелюбными. В окне были маленькие стекла, вставленные в стальные рамы. Я не мог расслышать ни слова.

Я прополз по платформе и перешагнул через трос. Снег громко хрустел под моими ногами. Я был на самом верху трассы для катания на санях. Он выпал почти из-под моих ног, снежная полоса между темными елями. Я пересек его и зашел за угол бетонного корпуса к двери, которая находилась под деревянным полом рифуджио. Он был закрыт. Очень осторожно я поднял защелку и потянул ее на себя.

Через щель в полдюйма я мог видеть, что сцена не изменилась. Они все еще сидели лицом друг к другу, и Керамикос моргал, как сова, в свете факела. "... открути этот шестеренчатый механизм", - говорил незнакомец, все еще по-австрийски. Он осветил фонариком тяжелый, покрытый смазкой шестеренчатый механизм, который приводил в зацепление главный приводной механизм на ободе тросового барабана. Тогда все, что нам нужно сделать, это выбить его, когда сани начнут спуск. Это будет на самой крутой части. Произойдет несчастный случай. Тогда я закрою рифуджио. После этого мы сможем искать, не опасаясь, что нам помешают.'

"Вы уверены, что это здесь?" - спросил Керамикос.

'Зачем еще Стелбен купил это место? Почему еще его любовница хотела это купить? Здесь все в порядке.'

Керамикос кивнул. Затем он сказал: "Ты не доверяла мне раньше. Почему ты должен доверять мне сейчас? И почему я должен тебе доверять?'

"В случае необходимости", - был ответ.

Керамикос, казалось, задумался. "Это здорово", - сказал он. "Это избавило бы нас от Вальдини и графини. А потом— - Он резко замолчал. Он смотрел прямо на меня. "Я думал, ты закрыл дверь. Здесь сквозняк. Он поднялся на ноги. Факел последовал за ним, когда он двинулся к двери.

Я быстро скользнул в тень среди куч. Дверь была распахнута, и свет от фонарика заставил снег заблестеть. Я выглянул из-за опоры, которая приютила меня. Керамикос изучал землю за дверью. Он наклонился и пощупал снег.

"Что-нибудь не так?" Голос другого звучал глухо из глубины бетонной комнаты.

"Нет", - ответил Керамикос. "Я полагаю, она была неправильно заперта". Он закрыл дверь. Снова стемнело, и тишина ночи придвинулась ближе ко мне.

Через несколько минут они вышли. В замке двери заскрежетал ключ, и две темные фигуры исчезли на тропинке, которая вела обратно к бельведеру.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

МОЙ САВАН ЗАНЕСЕН СНЕГОМ

Я ждал там, наверное, полчаса. Было очень холодно и довольно жутко в этом белом безмолвии, компанию которому составляли только звезды. Но я был полон решимости не рисковать. Керамикос не должен видеть моего возвращения. И мне было чем занять свои мысли, когда я стоял там в холодной темноте.

Но, наконец, холод загнал меня внутрь. Я двигался тихо, держась в тени. Я пересек бельведер в тени ели, которая переползла через него, потому что луна опускалась. После ночного холода зал бара казался теплым и дружелюбным. Я подошел к бару и налил себе крепкого, чистого коньяка. Это был огонь в моем замерзшем животе. Я налил себе еще.

"Я ждал вас, мистер Блэр".

Я чуть не выронил стакан. Голос раздался из тени в углу у пианино. Я резко обернулся.

Это был Керамикос. Он сидел на табурете у пианино. Его фигура была неясной в темноте угла, но в его очках отражался единственный луч света. Он был похож на огромную жабу.

"Почему?" Спросила я, и мой голос дрогнул.

"Потому что я видел отпечаток пары ботинок за той дверью. Когда я дотронулся до отпечатков, снег был мокрым. Это должен был быть либо ты, либо Вальдини. Комната Вальдини рядом с моей. Он храпит. Твоя дверь была открыта. Я думаю, это было неосторожно. - Он встал. "Не будете ли вы так любезны налить мне коньяку. Было холодно, я ждал тебя. Хотя, несомненно, не так холодно, как вам показалось, когда вы ждали снаружи.'

Я налил ему выпить.

Он подошел и взял его у меня из рук. Его рука была большой и волосатой. Это было намного устойчивее, чем у меня.

"Ваше здоровье", - сказал он с улыбкой и поднял бокал.

Я был не в настроении для такого жеста.

"Почему ты меня ждал?" Я спросил. "А где этот австрийский парень?"

Австрийский парень?' Он уставился на меня сквозь очки. "Вы его не видели, да?" Он кивнул, как будто был чем-то удовлетворен. "Он ушел", - сказал он. "Он не знает, что ты был там. Я ждал тебя, потому что есть несколько вопросов, которые я хотел бы тебе задать.'

"И я хотел бы задать вам несколько вопросов", - сказал я.

"Я не сомневаюсь", - коротко ответил он. "Но ты был бы дураком, если бы ожидал, что я отвечу на них". Он мгновение рассматривал меня, наливая себе еще выпить. "Ты говоришь по-немецки, да?" - спросил он. «Да", - сказал я.

"Ты слушал наш разговор. Нехорошо, мистер Блэр, вмешиваться в дела, которые вас не касаются. - Его голос был тихим, тон рассудительным. Было трудно осознать, что в этом была скрытая угроза.

"Убийство - это дело, которое касается всех", - резко ответил я.

Слиттовия, да? Итак, вы это слышали. Что еще ты слышал?' Теперь в его голосе безошибочно угадывалась угроза, хотя тон по-прежнему был спокойным.

"Боже!" Я плакал. "Разве этого недостаточно?"

Он уставился на напиток в своем стакане. "Вам не следует делать поспешных выводов, мистер Блэр", - сказал он. "Вы слышали только часть разговора".

"Послушай, Керамикос", - сказал я. "Вы не сможете одурачить меня, предположив, что я не слышал всего разговора. Этот маленький отрывок был законченным сам по себе. Австриец предлагал хладнокровное убийство.'

"И ты знаешь почему?"

"Потому что ты что-то ищешь", - огрызнулась я в ответ, разозленная небрежностью его манеры. "Что здесь нужно искать такого важного, что вы готовы совершить убийство, чтобы вам не помешали?"

"Это, мой друг, не твое дело", - спокойно ответил он. "Если вы считаете, что правильно истолковали подслушанный вами обрывок разговора, то я советую вам избегать поездок по слиттовии. И ограничьте свое любопытство своими собственными делами. Мой вам совет — продолжайте свой сюжет для фильма.'

"Как, черт возьми, вы ожидаете, что я напишу сценарий фильма в этих обстоятельствах?" Я плакал.

Он рассмеялся. "Это вам следует обдумать. А пока будьте немного менее любопытны. Спокойной ночи, мистер Блэр. ' Он коротко кивнул мне и вышел из комнаты. Я услышал его шаги на лестнице, а затем звук закрывающейся двери.

Я допил свой напиток и поднялся к себе в комнату. Дверь была открыта, как и сказал Керамикос. Я был уверен, что закрыл его, когда уходил. Комната выглядела точно так же. Не было никаких признаков того, что в нем кто-то был. Я сел на кровать и включил электрический обогреватель. Я был озадачен и, думаю, немного напуган. Керамикос не был зол, но в его словах была тихая угроза, которая еще больше встревожила.

О том, чтобы попытаться уснуть, не могло быть и речи. Я решил добавить к своему отчету для Engles. Я взял свою пишущую машинку и поднял крышку. Я как раз собирался вытащить лист бумаги, на котором уже напечатал дневной отчет, когда заметил, что его верхняя часть застряла между обложкой и основанием. Бумага была порвана и испачкана защелками. Теперь я всегда тщательно подбираю бумагу, чтобы этого не произошло, когда я убираю пишущую машинку с копией в ней. Это происходит совершенно автоматически. Кто-то прочитал этот отчет и не смог правильно выровнять бумагу, прежде чем закрыть крышку пишущей машинки. Я быстро осмотрел комнату. Все мои вещи были на месте, но кое-где они были слегка сдвинуты — бутылочка с чернилами на дне моего чемодана лежала на боку, несколько писем в письменном шкафу были в другом порядке и несколько других мелких вещей были не на своих местах. Я был уверен, что Керамикос обыскал мою комнату. Но почему он оставил дверь открытой? Он пытался напугать меня?

Единственное, что имело значение, - это отчет Энглсу. К счастью, на нем не было адреса. Это читалось как часть дневника. Это было довольно безобидно, просто запись моих разговоров с Карлой и Керамикосом в тот день. Но это показало мой интерес. Я вдруг вспомнил ту телеграмму из Энглса. Но все было в порядке. Это было в бумажнике у меня в кармане. Фотография Карлы тоже была там.

Затем я сел и написал отчет о ночных событиях для Энглса.

Когда я спустился к завтраку, после недолгого сна, я обнаружил Мэйна за пианино. "Знаешь это, Блэр?" - спросил он. Он был полон солнечного света, как утро. Ноты струились из-под его пальцев, как журчание горного ручья.

"Музыка воды Генделя", - сказал я.

Он кивнул. У него было прекрасное прикосновение. "Ты любишь Россини на завтрак?" - спросил он. И, не дожидаясь ответа, он перешел к увертюре из "Севильского цирюльника". Веселый, тонкий юмор, полный издевки и смеха, наполнил солнечную комнату. "В этой музыке, я думаю, больше от Италии, чем в произведениях всех остальных ее композиторов, вместе взятых", - сказал он. "Здесь весело, как здесь Анна". Девушка только что вошла, чтобы приготовить завтрак, и одарила его улыбкой при звуке своего имени. "Ты знаешь эту пьесу, Анна?" - спросил он по итальянски, переходя к первому акту. Она прислушалась на секунду, ее голова была мило склонена набок. Затем она кивнула. "Тогда спой это", - сказал он.

Она улыбнулась и смущенно покачала головой.

"Продолжай. Я начну сначала. Готов?" - И она начала петь нежным сопрано. Это было весело.

"Это ее итальянская сторона", - сказал он мне сквозь музыку. Он внезапно оставил ее лежать и ворвался в сцену со священником. "Но она этого не понимает", - крикнул он мне. "Теперь она австрийка - и добрая католичка. Это издевательство над церковью. Только итальянцы стали бы насмехаться над их церковью. Вот он — входит глупый, плутоватый священник.' Ноты издевательски оборвались.

Он взял заключительный аккорд и развернулся на табурете. "Что ты делаешь сегодня, Блэр?" - спросил он. "Вчера ты познакомил меня с очень хорошим развлечением на том аукционе. Сегодня я хотел бы вернуть вашу доброту. Я хотел бы взять тебя покататься на лыжах. Сейчас начало сезона, и еще предстоит выпасть много снега. Мы не должны терять такой прекрасный день, как этот. Кроме того, прогнозируется, что снег выпадет позже. Как насчет того, чтобы подняться со мной на Монте-Кристалл?'

"Я бы хотел", - сказал я. "Но я чувствую, что должен немного поработать".

"Ерунда", - сказал он. "Ты можешь работать весь этот вечер. Кроме того, вам следует взглянуть на одну из настоящих гор здесь, наверху. Я могу показать вам ледник и несколько очень красивых лавиноопасных склонов. Твой толстый друг всего лишь фотографирует обычные лыжные трассы. Вы должны взглянуть на настоящие горы. Там, наверху, есть хороший материал для фильма.'

"На самом деле, - сказал я, - я должен работать".

Он пожал плечами. "Боже мой, ты серьезно относишься к жизни. Что значит день больше или меньше? Тебе следовало родиться в Ирландии. Жизнь была бы для тебя веселее." Он повернулся обратно к пианино и начал наигрывать одну из самых солидных пьес Элгара, глядя на меня через плечо с огоньком в глазах. Он быстро переоделся в веселого ирландца. "Если ты передумаешь, - сказал он, - я уйду около десяти".

Остальные уже подходили, привлеченные музыкой и запахом жарящегося бекона и яиц. Чувствуя, что аудитория растет, Мэйн переключился на Верди и снова начал играть серьезно. Только Джо это не интересовало. Он выглядел усталым и изможденным. "Ему обязательно устраивать чертов скандал в такую рань?" - проворчал он мне на ухо. "Люблю болтать за завтраком — терпеть этого не могу". В ярком солнечном свете его лицо казалось серым, а мешки под глазами были очень заметны.

Почта прибыла после завтрака на первых санях. С ним была телеграмма от Энглса. В нем говорилось: Почему Мэйн Керамикос не упоминался ранее. Полная информация срочно. Англ.

Несколько минут спустя Мэйн подошел ко мне. Он был в лыжных ботинках и нес небольшой рюкзак. "Как насчет того, чтобы передумать, Блэр?" - сказал он. "Нам не нужно делать этот день длинным. Предположим, мы вернемся к трем, тебя это устроит? Не так уж весело кататься на лыжах в одиночку.'

Я колебался. Я действительно хотел кое-что написать. С другой стороны, мне была невыносима мысль о том, чтобы провести весь день взаперти в хижине. И Энглз хотел получить информацию о Мэйне. Это была бы хорошая возможность узнать больше об этом человеке. "Хорошо, - сказал я, - я буду готов примерно через десять минут".

"Хорошо!" - сказал он. 'Я попрошу Альдо приготовить твои лыжи. Не нужно беспокоиться о еде. Мы купим его в отеле в Карбонине". Его рвение было заразительным. Я не мог представить себе человека, менее похожего на человека, который когда-то возглавлял банду дезертиров. И внезапно я не поверил ни единому слову, сказанному Керамикосом. Это было слишком фантастично. Грек просто пытался отвлечь мое внимание от себя.

Когда я спустился в лыжном костюме и ботинках, Джо поднял брови. Он ничего не сказал, но склонился над камерой, которую заряжал. "Не одолжишь мне свой маленький фотоаппарат, Джо?" Я спросил.

Он посмотрел вверх. "Нет", - сказал он. "Я бы никому не доверил эту камеру. Почему? Думаешь, ты сможешь сделать несколько снимков, которых не могу я? Куда ты направляешься?'

"Монте-Кристалл", - сказал я ему. "Мэйн говорит, что может показать мне ледник и несколько прекрасных лавиноопасных склонов. Я подумал, что они могли бы сделать несколько хороших снимков. Это было бы грандиознее, чем вы можете получить здесь, внизу.'

Джо рассмеялся. "Показывает, как мало ты знаешь о операторской работе", - сказал он. "Все дело в ракурсах и освещении. Я не был дальше чем в тысяче ярдов от этой хижины, но у меня есть все. Мне не нужно таскаться по всем Доломитовым Альпам, чтобы узнать свое прошлое.'

"Хотел бы я обладать твоей возвышенной уверенностью в себе", - сказал я.

Полагаю, я говорил с оттенком горечи, потому что он поднял глаза и похлопал меня по руке. "Это придет", - сказал он. "Это придет. Пара успехов, и вы больше никогда не будете прислушиваться к советам — пока не станет слишком поздно. Сейчас я на вершине. Никто не может научить меня ничему о камерах. Но это ненадолго. Через несколько. через годы придут молодые люди с новыми идеями, которые я не смогу увидеть, и на этом все закончится. Так уж заведено в этом бизнесе. Энглз скажет вам то же самое.'

Тогда я оставил его и вышел на бельведер. Мэйн ждал меня там. Всего пара успехов! Было так легко говорить об этом. И я даже не начал писать сценарий. Дерево моих лыж было действительно теплым на ощупь, когда они стояли, прислонившись к балюстраде, на солнце. Но, хотя солнце было теплым, оно почти не производило впечатления на снег, который оставался твердым и замерзшим.

Мы начали подниматься по нетронутому снегу, пока не вышли на трассу, ведущую к Пассо-дель-Кристалло. На самом деле это была не трасса — просто несколько лыжных следов, слегка припорошенных снежной пудрой, которую занесло на них ночью. Трасса выглядела так, как будто ею мало пользовались. "Я полагаю, вы знаете дорогу?" Я спросил Мэйна.

Он остановился и повернул голову. "Да. Я не делал этого в этом году. Но я часто делал это раньше. Вам не нужно беспокоиться о том, что у вас нет гида. Это довольно просто, пока мы не доберемся до вершины перевала. Чтобы добраться до вершины, нужно немного полазить. Мы будем всего на высоте десяти тысяч футов. Возможно, последний отрезок пути нам придется проделать без лыж. Затем есть ледник. Это около километра. На нем должно быть много снега. После этого довольно простой спуск до Карбонина." Он повернулся и снова побрел впереди меня, уверенно отталкиваясь палками.

Я думаю, если бы у меня хватило ума взглянуть на карту до того, как мы отправились в путь, я бы никогда не отправился на ту конкретную трассу. Это трасса не для начинающих. И это выглядит немного пугающе даже на карте. На пути к леднику есть по крайней мере километр, отмеченный прерывистыми линиями, обозначающими "сложный маршрут". Затем есть сам ледник. И как на пути вверх от Коль-да-Варда, так и на пути вниз к Карбонину показаны красные очертания лавиноопасных склонов, падающих к трассе со всех сторон.

Пока мы неуклонно взбирались вверх, местами делая зигзаги из-за крутизны входа на перевал, у меня появилось представление о том, что должно было произойти. Внешние бастионы Монте-Кристалло возвышались над нами слева, сплошной стеной с зазубренными краями. Справа от нас огромное снежное поле круто спускалось к нам, словно колоссальный покров, прикрепленный к голубому небу единственной зубчатой вершиной. Именно по нижним склонам этого мы неуклонно поднимались. Теперь там вообще не было трассы. Ветер, свистевший на перевале, полностью стер следы лыжников предыдущего дня. Мы были одни в белом мире, и перед нами снежными холмами поднимался перевал к острым скальным зубьям, отмечавшим вершину перевала. Солнечный свет был хрупким, а обнаженные скалы над нами не имели теплого оттенка. Они выглядели холодными и черными.

Я мог бы, полагаю, тогда повернуть назад. Но у Мэйна был уверенный вид. Он никогда не терялся в выборе направления. И теперь я чувствовал себя вполне непринужденно на своих лыжах. Скованность прошла, и, хотя идти было тяжело, а я не тренировался, я чувствовал, что вполне способен это сделать. Меня беспокоило только одиночество и затаенная уверенность в том, что на такой трассе нам следовало бы иметь гида, который помог бы нам.

Однажды я сказал: "Как ты думаешь, нам следует подняться на вершину ледника без проводника?"

Мэйн в это время выполнял поворот стоя. Он посмотрел на меня сверху вниз, явно забавляясь. "Это и вполовину не так плохо, как приземляться на изрытый снарядами пляж", - ухмыльнулся он. Затем более серьезно: "Мы повернем назад, если хочешь. Но мы почти подошли к самому худшему. Посмотрим, как у тебя это получится. Я бы хотел в любом случае добраться до вершины и посмотреть вниз на ледник. Но я не хочу делать это в одиночку.'

"Конечно, нет", - сказал я. "Со мной все в порядке. Но я просто чувствую, что у нас должен был быть гид.'

"Не волнуйся", - сказал он довольно весело. 'На этой трассе почти невозможно сбиться с пути. За исключением нескольких моментов на вершине, ты все время находишься на перевале.'

Вскоре после этого подъем стал очень крутым. Перевал возвышался перед нами, сам по себе похожий на поверхность лавиноопасного склона. И с каждой стороны от нас мы были окружены настоящими лавинными склонами, которые проносились высоко над перевалом к темным гребням. Подниматься зигзагами вверх по склону было больше невозможно. Это было слишком круто. Мы начали отступать в сторону. Снег был твердым, как лед, и при каждом шаге приходилось вдавливать край лыжи в замерзший снег, чтобы получить сцепление. Несмотря на это, в снег врезался только внутренний край лыжи. Это была тяжелая, утомительная работа.

Но в этом не было ничего опасного, пока лыжи оставались прочными и точно параллельными контуру склона.

Казалось, целую вечность я ничего не видел вокруг. Действительно, я даже не поднял глаз, чтобы посмотреть, куда мы направляемся. Я просто слепо следовал за отметками лыжных краев Мэйна. Мои глаза были полностью прикованы к моим ритмично притопывающим ногам, мой разум был сосредоточен на том, чтобы держать лыжи под правильным углом. Чем выше мы забирались, тем опаснее становилось, если лыжи немного наклонялись вниз по склону и начинали скользить. Итак, мы продвигались в полной тишине, если не считать стука наших лыж и хруста, когда они врезались в ледяной снег.

"Здесь занесло снегом", - донесся сверху голос Мэйна. "Скоро придется снимать лыжи".

Несколькими футами выше я увидел первый признак скалы. Это был небольшой выступ, гладкий и закругленный льдом. Тогда я был наверху с Мэйном. Теперь склон был меньше. Я встал и огляделся, щуря глаза от солнечного света. Мы стояли на краю большого белого бассейна. Снег просто уходил у нас из-под ног. Склон, по которому мы взбирались, расходился веером и смешивался с лавинными склонами, которые обрушивались с обеих сторон. Я едва мог поверить, что это были наши лыжные следы, поднимающиеся из котловины — следы были видны четко, как маленькая железнодорожная ветка, нанесенная на белую бумагу.

Я посмотрел перед нами. Там не было ничего, кроме сглаженных скал и зазубренных, похожих на зубы вершин. "Это Попена", - сказал Мэйн, указывая на одинокую вершину, резко поднимающуюся почти прямо перед нами. "Трасса проходит как раз под той, что слева". Солнце было холодным — воздух странно прозрачным, похожим на белый пар. Это был холодный, разреженный воздух, и я чувствовал, как мое сердце бьется о ребра.

Пройдя немного дальше, мы сняли лыжи. Здесь был просто снежный занос, и с лыжами на плечах мы уверенно продвигались вперед, выбирая скальные выступы и избегая заносов.

Наконец-то мы стояли на вершине перевала.

Главные вершины все еще были над нами. Но они всего лишь на несколько сотен футов выше нашего нынешнего положения. Мы смотрели на мир нагроможденных скал — черные зубы в белых снежных деснах. Было холодно и тихо. Здесь никто не жил. Здесь никогда никто не жил. Мы могли бы быть на одном из полюсов или в какой-нибудь забытой стране ледникового периода. Это была территория олимпийских богов. Темные вершины теснили друг друга, сражаясь за то, чтобы первыми пронзить небеса, и повсюду вокруг них их снежные юбки опускались к миру внизу, тому хорошему удобному миру, где жили человеческие существа. "Вессону следовало бы принести сюда свою камеру", - сказал я, наполовину самому себе.

Мэйн рассмеялся. "Это убило бы его. У него случился бы сердечный приступ еще до того, как он приблизился бы к вершине.'

Как только мы остановились, стало холодно. Ветер был довольно сильным и пронизывал наши ветровки. Снег разметало по камням, на которых мы стояли, как пыль. Это был замерзший, порошкообразный снег. Я мог бы просеять это через свои руки в перчатках, как муку. То тут, то там вдоль хребтов ветер поднимал огромную завесу снега и она дрейфовала по поверхности скалы, как гонимая пена. Не было никаких признаков голубого неба, которое выглядело таким ярким и веселым с Коль да Варда. Воздух был белым от света.

Мэйн указал на огромную громаду Монте-Кристалло. Небо там потемнело, и вершина горы постепенно скрывалась, как будто под вуалью. Солнце было видно только как радужный свет. "Скоро пойдет снег", - сказал он. "Лучше двигаться. Я бы хотел перебраться через ледник до того, как он станет плотным. Позже это не имеет значения. Мы будем на перевале. Если после обеда будет плохо, нам лучше вернуться к озеру Мизурина.'

Он был так уверен в себе, а мне так не хотелось сталкиваться с крутым спуском в эту впадину, что я не возражал против продвижения вперед. Вскоре мы добрались до ледника и надели лыжи. Это место мало чем отличалось от окружающих его скалистых склонов, поскольку было покрыто снежным покровом. Только здесь и там были какие-либо признаки льда, который служил основой для снега. Теперь идти было намного легче. Склон был довольно пологим, и наши лыжи легко скользили по снегу, лишь изредка мы отталкивались палками. Яркость медленно тускнела, и небо стало тяжелым и свинцовым. Мне не понравилось, как это выглядело. Ты чувствуешь себя таким маленьким и неважным там, в горах. И это не из приятных ощущений. Вы чувствуете, что один раскат грома и стихия может смести вас с лица земли. Один за другим вершины, окружавшие ледник зубчатым краем, исчезали.

Мы едва преодолели половину ледника, когда пошел снег. Сначала это было всего лишь несколько снежинок, занесенных ветром поперек нашего пути. Но он быстро становился гуще. Он налетал порывами, так что в один момент едва можно было разглядеть края ледника, а в следующий он был почти прозрачным, так что можно было разглядеть окружающие его гребни, которые устремлялись ввысь, чтобы похоронить свои вершины в сером небе.

Мэйн увеличил темп, я отчетливо почувствовал, как колотится мое сердце. Было ли это из-за продолжающихся упражнений на такой высоте или из-за нервозности, я не знаю. Возможно, и то, и другое. Во всем этом мире серого и белого единственным дружелюбным существом была спина Мэйна и тонкий след от его лыж, который, казалось, связывал нас, как веревка на снегу.

Наконец-то мы пересекли ледник. Снег теперь падал ровно, косой, стремительный, который обжигал лицо и залеплял глаза. Склон стал круче. Мы начали быстро двигаться, зигзагами спускаясь по неровным склонам, покрытым мягким, свежим снегом. Подъем стал еще круче, а темп еще быстрее.

Я придерживался фактического следа лыж Мэйна. Иногда я терял его из виду в снегу. Но всегда были лыжные трассы, по которым нужно было идти. Единственными звуками были равномерное шипение пригнанного снега и дружелюбный чавкающий звук моих лыж. Я слепо последовал за ним. Я понятия не имел, куда мы направляемся. Но мы катились под гору, и это было все, что меня волновало. Как Мэйну удавалось сохранять чувство направления в такой темноте, я не знаю.

Я внезапно обнаружил, что он стоит неподвижно, ожидая меня. Его лицо было едва узнаваемо, настолько оно было покрыто снегом. Он был похож на снеговика. "Становится жарко", - сказал он, когда я подошел к нему. "Нужно увеличить темп. Тебя это устраивает?'

"Все в порядке", - сказал я. Что угодно, лишь бы мы спустились как можно быстрее. Дым от нашего дыхания уносило ветром.

"Держись моих следов", - сказал он. "Не расходитесь, иначе мы потеряем связь друг с другом".

"Я не буду", - заверил я его.

"Сейчас хорошо, быстро едем", - добавил он. "Самое худшее скоро будет позади". Он вернулся на свои трассы, где они резко обрывались, и снова оттолкнулся от меня.

Я немного волновался, когда мы стартовали, потому что я не знал, насколько Мейн был лучшим лыжником, чем я. Катание по свежевыпавшему снегу - это не то же самое, что спуск по одной из обычных трасс. Лыжные трассы выровнены, так что вы можете снизить скорость с помощью снегоочистителя — вдавливая лыжи пятками так, чтобы они выступали вбок остриями друг к другу, как снегоочиститель. Ты тоже можешь остановиться. Но по свежему снегу вы не сможете этого сделать. Вы регулируете свою скорость, изменяя крутизну трассы. Если склон слишком крут для вас, вы идете по нему серией диагоналей. Вы можете ехать быстро и прямо по чистому снегу, только если умеете делать настоящий Christi - а поворот Christiana - самый сложный из всех, прыжок, чтобы убрать лыжи с их следов, и поворот под прямым углом в воздухе.

Я упоминаю об этом, потому что это беспокоило меня в то время. Я никогда не забирался на лыжах так далеко, как поворот Кристиана, и, если бы Мэйн мог Кристи, я бы побродил, если бы он понял, что я не могу. Я пожалел, что не упомянул об этом факте при нем, когда он предложил увеличить темп.

Но вскоре моей единственной заботой стало следить за тем, чтобы мои лыжи не попадали по его следам. Мы ехали по наклонному спуску с плеча длинного холма. Мэйн шел по крутой диагонали, и мы мчались со скоростью более тридцати миль в час по густому, стремительному снегу. Это не тот опыт, который я хотел бы повторить. Я мог бы следовать линии его лыж на более пологом спуске и зигзагообразно спускаться, чтобы встретить его, когда я слишком сильно превысил его линию. Но это замедлило бы мой темп, а я не смел слишком сильно отставать. Как бы то ни было, к тому времени, когда я последовал за ним, снег был довольно толстым слоем на его следах. Местами они были наполовину стерты с лица земли за считанные секунды.

Снег хлестал меня по лицу и слепил глаза. Я продрогла насквозь от холода и скорости. Местами снег был очень мягким, и лыжи Мэйна глубоко вгрызлись в него. Временами мне было трудно сохранять равновесие из-за этого.

В конце этого длинного пробега по диагонали я обнаружил, что он ждет меня, одинокая фигура в этом размытом бело-сером пятне, след от его лыж бежит прямо к нему, как маленькая железная дорога. Я сошел с его трассы как раз перед тем, как добежать до него, и остановился, побежав вверх по склону. Я посмотрел на него и увидел, что он привел себя в порядок, стоя у Кристи. Широкая дуга вспаханного снега показала, где он сделал поворот.

"Просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке с Кристи", - обратился он ко мне.

Я покачал головой. - Извините! - крикнул я в ответ.

"Хорошо. Просто хотел узнать. Мы скоро будем на перевале. Это даст нам хоть какое-то укрытие. Я буду действовать полегче и придерживаться диагоналей.'

Он повернулся и снова тронулся в путь. Я присоединился к его лыжным трассам и пошел дальше. Мы достигли более крутой части, сделали две диагонали вниз по ней, со стоячими поворотами в конце каждого. Затем последовал длинный четкий пробег по наклонному снежному полю.

Это было похоже на плато — на белую наклонную столешницу. Когда я подошел к ее краю, я внезапно понял, что она собирается резко обрываться. Я помню, как заметил, как края лыжных трасс Мэйна выделялись на фоне серой пустоты падающего снега за кромкой. Затем я перешел грань, нырнув головой далеко вниз, по дорожкам, которые тянулись прямо, как кубик, вниз по длинному, очень крутому снежному склону.

Я должен был упасть до того, как моя скорость стала слишком большой. Но я был уверен в суждениях Мэйна. Я был уверен, что крутой спуск должен закончиться подъемом. Иначе Мэйн никогда бы не стал действовать прямо. Ветер ледяным одеялом прижался к моему лицу. Я уже мчался с огромной скоростью. Снег был густым, и я не мог видеть дальше, чем на сорок или пятьдесят ярдов впереди. Я держал ноги напряженными и гибкими в коленях и позволил себе двигаться. Это было волнующе, как спускаться с горы на Giant Racer.

Затем внезапно снег немного приподнялся. Следы Мэйна вели вниз, на дно маленькой снежной долины с крутыми склонами. Противоположный склон этой долины, казалось, поднимался почти отвесно. Это было похоже на стену снега, и я мчался к ней. А внизу я мог видеть взбитое снежное месиво там, где Мэйн был вынужден сделать Кристи. Его следы убегали вправо по дну долины.

Мое сердце подпрыгнуло к горлу. Я ничего не мог с этим поделать, кроме как надеяться, что мои лыжи коснутся противоположной стороны и не зацепятся остриями. Я не смел упасть сейчас. Я ехал слишком быстро.

Снежный склон на противоположной стороне долины поднимался мне навстречу с невероятной скоростью. Казалось, оно набросилось на меня. Я уперся ногами в подъем моих лыж. Мои лыжные очки приподнялись, когда я коснулся дна долины. Затем снежный склон за ним бросился на меня. Холодный, мокрый мир сомкнулся вокруг меня ледяной пеленой.

Я внезапно замер. Весь дух вышибло из моего тела. Я не мог дышать. Мой рот и ноздри были забиты холодным снегом. Мои ноги казались вывернутыми и сломанными. Я не мог ими пошевелить. Я рыдала, чтобы глотнуть воздуха, в котором нуждалась.

Я боролся, чтобы очистить свое лицо. Я поднес руку ко рту и соскреб снег. Я все еще не мог дышать. Я запаниковал и замахал руками. Повсюду я чувствовал мягкий снег, который поддавался, а затем уплотнялся, пока я боролся с ним.

Тогда я понял, что меня похоронили. Я был напуган. Я боролся руками вверх, охваченный безумным ужасом. Затем серый свет неба показался сквозь дыру в снегу, и я вдохнул воздух большими судорожными глотками.

Как только ко мне вернулось дыхание, я попытался высвободить ноги из снега, в котором они были погребены. Но лыжные очки прочно вонзились, и я не мог их сдвинуть. Я попытался нагнуться, чтобы отстегнуть лыжи от ботинок. Но я не мог дотянуться так далеко, потому что каждый раз, когда я пытался приподняться, чтобы наклониться, моя рука погружалась в снег по плечо. Это было очень мягко.

Я пытался найти свои палки. Мне нужен был их переплетенный круг, чтобы поддержать меня. Но я не смог их найти. Я убрал руки с ремней, когда боролся за воздух, и они оказались глубоко подо мной. Я расчистил участок в снегу вокруг себя и развернул свое тело, наклоняясь, все еще лежа в снегу. Это отняло у меня всю энергию и причиняло сильную боль моим искривленным ногам. Но, наконец, я смог дотянуться до пружинного зажима моей левой лыжи. Я нажал на нее вперед и почувствовал немедленное облегчение от боли в ноге, когда мой ботинок сам собой освободился от лыжи. Я пошевелил ногой в снегу. Казалось, все в порядке. Затем я проделал то же самое с другой ногой. Это тоже казалось разумным.

После этого я откинулся назад, измученный. Снег непрерывно падал на меня сверху. Ветер относил его в яму, в которой я лежал, так что мне приходилось постоянно прижимать свежий снег обратно, чтобы не задохнуться.

Когда я пришел в себя после попытки освободить ноги, я начал предпринимать попытки встать на ноги. Но это было совершенно невозможно. В тот момент, когда я надавливал на снег руками или ногами, я просто погружался в него. Это было похоже на болото. Я был в безопасности только до тех пор, пока продолжал лежать во всю длину. Однажды я с трудом принял сидячее положение и сумел ухватиться за конец одной из своих лыж. С этими словами я встал на обе ноги одновременно.

Я сразу же погрузился в снег по бедра. К тому времени, как я выбрался, я был совершенно измотан. В мире нет ничего более утомительного, чем пытаться подняться по мягкому снегу, и я устал от долгого бега в первую очередь.

Я лежал на спине, тяжело дыша. Мои мышцы были как мягкая проволока. В них не было стойкости. Я решил дождаться Мэйна. Он возвращался по своим лыжным следам обратно. Или они были бы уничтожены! В любом случае, он бы запомнил путь, которым пришел. Возможно, пройдет еще немного времени. Но он скоро понял бы, что я не был позади него. Возможно, ему придется немного подняться. Как долго я был там? Казалось, прошли часы.

Я лег на спину, закрыл глаза и попытался представить, что это не мокрый снег, а удобная кровать. Пот на мне высох, отчего моя кожа стала холодной. Снег таял подо мной от тепла моего тела, и влага проникала сквозь мой лыжный костюм. Свежий снег падал мне на лицо.

Я подумал о том длинном крутом спуске, который так бесславно закончился здесь, в снегу. И тогда я с ужасным чувством паники вспомнил, как лыжные трассы Мэйна резко поворачивали вдоль дна долины. Этот шквал вспаханного снега! Мэйн совершил там Крестный ход. И все же всего несколькими минутами ранее он специально остановился, чтобы узнать, могу я сделать Кристи или нет.

Истина медленно доходила до меня, пока я лежал там на снегу. Мэйн хотел, чтобы это произошло.

И тогда я понял, что он не вернется.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НАЗАД ПО ЛЕДНИКУ

Когда я понял, что Мэйн не вернется, у меня был момент полной паники. Полдюжины раз я пытался встать на ноги. Но руки и ноги были просто поглощены мягким снегом. Во время последней попытки я внезапно почувствовал, как меня охватывает крайняя усталость. Я вытягиваю руку, чтобы удержаться в сидячем положении, чтобы моя голова оставалась над краем ямы, в которой я лежал. Я боялся этой ямы. Это было похоже на могилу. Свежий снег так настойчиво покрывал его хрустящие края. Я чувствовал, что задыхаюсь там. Но моя рука погрузилась в снежную перину, и я медленно перевернулся на бок.

После этого я некоторое время лежал неподвижно. Мои мышцы расслабились. Меня охватило сильное чувство летаргии. Почему меня это должно волновать? Почему я должен бороться? Я мог бы просто лечь там и уснуть. Мне больше не было холодно — по крайней мере, в тот момент. Снег проник под мою одежду и растаял, но моя кровь согрела мокрое нижнее белье. Только моя рука была холодной там, где она была погребена подо мной.

Я начал передвигать его, чтобы вытащить. И тут мои пальцы коснулись чего—то твердого - твердого и округлого. С внезапно возродившейся энергией я пошарил вокруг своими замерзшими пальцами. Это была верхушка одной из моих палок. Надежда и то внезапное облегчение, которое приносит надежда, затопили меня. Я лежал, уткнувшись головой в облепленный снегом рукав левой руки, и рыдал от облегчения. Одна из моих палок! Все казалось возможным, если бы только я мог снова взять свои палки.

И с надеждой пришел разум. Я некоторое время лежал, тщательно планируя свои движения. Я должен беречь свои силы. Чтобы вытащить эту палку. Это было первым делом. Тогда поищи другого с моими лыжами.

Я перевернулся на живот и начал копать руками. Я изрыл всю палку. И, наконец, я освободил его. Я вытащил его и стер с него снег. Это было как вид корабля для тонущего человека. Я ничего не чувствовал в своей правой руке. Я снял мокрую перчатку, подышал на руку и потер ее. Кровообращение начало покалывать и жечь в кончиках пальцев.

Я вдавил конец палки в снег. Было чудесно чувствовать, как его перепончатое кольцо уплотняет снег и выдерживает мой вес. Я подтянулся в сидячее положение и опустился на лыжи. Они вмерзли в снег. Но я освободил один из них и, когда я стер с него снег и лед, я начал протыкать снег вокруг того места, где я лежал, его прямой пяткой.

Я думал, что никогда не найду ту вторую палку. В полном отчаянии я попытался спуститься ниже. И, наконец, я обнаружил это, довольно близко к поверхности и недалеко от места, где моя вторая лыжа все еще стояла, воткнутая в снег. Должно быть, его вырвали у меня из рук, когда я падал в снег.

Тогда я лег. У меня больше не было сил. Мое тело промерзло насквозь. И все же кровь бурлила в моих венах от лихорадки истощения. Но я больше не был беспомощен. У меня были обе мои палки. Скоро я должен снова встать на лыжи. Скоро — когда у меня будет достаточно сил. Все тепло ушло из меня, пока я лежал там. Мне стало холодно и очень хотелось спать. Я подумал о своих лыжах. Я должен был их надеть. Это была бы такая борьба. Теперь мои мысли были ограничены этим единственным действием. Мир был сжат в пару лыж.

Я думаю, мне следовало бы лежать там, расслабившись, пока снег не занесет прямо на меня, если бы я не лежал для опоры поперек той единственной лыжи. Я лежал, перенеся весь вес своего тела на носочные упоры, и острая сталь больно давила на мои ребра.

Наконец я сделал невероятное усилие воли и оторвался от лыж. Когда я сел, куча снега осыпалась с моего тела. Свежий ветер ударил мне в лицо, когда очистил края ямы. Теперь казалось светлее. Снега стало меньше. Я посмотрел на загнутую вверх рукоятку моей другой лыжи. Он стоял прямо, как гладкая деревянная доска, установленная, чтобы отметить могилу человека, который умер здесь.

Нажимая одной рукой на свободную лыжу, а другой на одну из своих палок, я пополз к ней. Было очень холодно. Мне пришлось потрудиться, чтобы ослабить его. Но наконец он/я не вышел. Затем я сел на снег, очистил обе лыжи от льда и натер их воском.

Я не остановился сейчас. Я чувствовал, что, если остановлюсь передохнуть, у меня никогда не хватит силы воли снова подняться. Я развернулся так, что оказался немного выше своих лыж. Я плотно уложил их в снег, а затем очистил ботинки от снега. Но прикрепить лыжи к ботинкам было непросто. Мои пальцы одеревенели, и, казалось, в них не осталось силы. И когда, наконец, у меня были зажимы на каблуках ботинок, тяжелый пружинный зажим перед носком, казалось, потерял свою пружину. Мне потребовалась вся моя энергия до последней капли, чтобы натянуть эти мощные зажимы.

Но, наконец, это было сделано, и, пока я лежал, тяжело дыша, я чувствовал комфорт тяжелых лыж на своих ногах. Странно — когда после долгого перерыва встаешь на лыжи заново, они кажутся такими неуклюжими на ногах. Но, поверьте мне, если вы попытаетесь постоять на мягком снегу без них, вам покажется, что вы пытаетесь грести без лодки. И это замечательное чувство - снова чувствовать под ногами твердые лыжи.

Через некоторое время я взялся за палки и заставил себя выпрямиться, пока не оказался на цыпочках с лыжами под собой.

Затем, наконец, я поднялся на ноги и стоял там, в снегу, глядя вниз на утоптанную ямку, которую я проделал своим телом в мягкой белизне долины.

Я едва мог стоять из-за усталости и судорожной боли в замерзших конечностях. Но это было замечательное ощущение - просто снова стоять прямо, больше не в тисках снега, а твердо ступая по нему ногами, способный передвигаться по нему. Я чувствовал себя человеком, который поднялся на великую вершину и чувствует, что весь мир и стихии покорены.

Я медленно притопнул ногами, чтобы восстановить кровообращение. И пока я делал это, я начал обдумывать, что мне следует делать. Где был Мэйн? Спуститься в Карбонин было проще всего. Если бы я продолжал ехать под гору, я бы преодолел перевал. Но должен ли я? Все вокруг меня было беспорядочной кучей снежных холмов. Следы Мэйна были полностью стерты. Снег шел, как белая песчаная буря, движущийся прибой пыли, плотно прилегающий к лежащему снегу. Мэйн, вероятно, увел меня с проторенной дорожки. Если бы я пошел по долине вниз, это могло бы привести меня только дальше в горы. А предположим, я прошел пас? Мэйн сказал, что она узкая — настолько узкая, что невозможно сбиться с пути. Предположим, он ждал меня на том перевале? Он бы долго ждал. Он хотел бы быть уверенным. Я быстро огляделся по сторонам. В этот самый момент он мог бы стоять на границе видимости, наблюдая и выжидая, чтобы наброситься на меня, если я захочу выбраться из этих белых джунглей живым. Я вспомнил, что Керамикос сказал о нем.

Когда я огляделся, ветер внезапно переменился. С ледника начал дуть ветер. Снег и свинцовое небо медленно уносились прочь, как будто отодвигали газовую занавеску. Черные вершины начали выделяться надо мной. Снежные холмы вокруг меня больше не были размытыми формами, они стали четкими. Впереди меня, примерно в тысяче ярдов вниз по долине, был ледник. Это был не ледник Кристалло, который мы пересекли намного выше, а другой ледник, поменьше. Его черные морены отчетливо выделялись на фоне снега. Его окружали неровные гребни. Не было никаких признаков прохода. Также не было никаких признаков Мэйна.

Тогда я был убежден, что он сбил меня с правильного пути. Это подтвердилось позже, когда у меня появилась возможность взглянуть на карту. Небольшой ледник, на который я смотрел сверху, находился под Монте-Кристаллино. После пересечения главного ледника Кристалло Мэйн резко свернул вправо, в сторону от перевала к Карбонину.

Именно это странное изменение погоды определило мой курс действий и, кстати, спасло мне жизнь. Если бы снег оставался густым, я бы продолжил спускаться по долине к леднику Кристаллино. И там я должен был растрачивать свою энергию до наступления темноты. И это был бы конец.

Но этот внезапный подъем снега показал мне, что оставалось только одно: вернуться по своим следам к главному леднику Кристалло, пересечь вершину перевала под Попеной и спуститься к Коль-да-Варда тем же путем, которым мы поднялись.

Это было важное решение, потому что оно означало подъем более чем на тысячу футов. И если снова выпадет снег и я заблужусь, я знал, что у меня не должно быть надежды. Но, по крайней мере, я знал, что есть выход, и, даже если снова пойдет снег, я смогу запомнить контуры местности в достаточной степени, чтобы найти дорогу обратно. Идти вперед означало столкнуться с неизвестностью и, возможно, Майном. И хотя я был бы рад спуститься, а не подняться, я не осмеливался рисковать встречей с Мэйном. Он был слишком хорошим лыжником. У меня не должно было быть шанса.

Итак, я повернулся и посмотрел на длинный белый склон, по которому я спускался так легко и так быстро. По моим часам мне потребовалось два часа, чтобы подняться по этому склону. Я должен был ехать медленно, со множеством остановок, зигзагообразно поднимаясь по серии пологих диагоналей. Было уже больше двух, когда я добрался до вершины и посмотрел вниз на серое море облаков, из которого, как острова, поднимались далекие вершины. Снег очистился от горных вершин и лежал, как грязное одеяло, на их склонах, заполняя огромные расщелины долины.

Я не буду записывать подробности этого путешествия. Были времена, когда я стоял, склонив голову на палки, уверенный, что не смогу пройти и ярда. В таких случаях только величайшим усилием воли я не давал коленям подогнуться под тяжестью моего тела. Все, чего я хотел, это расслабиться и поспать. Однажды я был неосторожен и упал. Мышцам моих рук и ног едва хватило сил, чтобы снова поставить меня на лыжи. И, конечно, чем выше я забирался, тем слабее становился из-за высоты.

Ледник казался бесконечным. Дважды, пока я с трудом преодолевал его, снег падал серой завесой из Монте-Кристалло. Но каждый раз его относило дальше, вниз, в долины. Уклон здесь был достаточно пологим. Но, хотя мои лыжи легко скользили по рыхлому снегу, тащить каждую лыжу вперед было настоящим усилием. Я использовал свои палки. Но, казалось, в толчке моих рук не было силы. Ветер проникал под мою мокрую одежду и замораживал ее, так что, несмотря на мои усилия, она стала жесткой, неподатливой и холодной, как сам снег.

Наконец я добрался до места, где выступала гладкая скала, и снял лыжи. На моих плечах они были мертвым грузом. Они врезались мне в плечи и придавили меня так, что я скорее пошатывался, чем шел.

Но, наконец, я стоял на самой вершине перевала. Воздух был белым — полупрозрачным от света, каким он был, когда мы проезжали эту точку почти пять часов назад. Вершина Попены возвышалась, холодная и черная, и повсюду вокруг меня был этот мир сердито выглядящих гребней. Со стороны Коль-да-Варда налетел ветер с такой силой, что выбил снег у меня из-под ног. Все было так же, как и раньше, за исключением того, что Мэйна больше не было со мной.

Я перебирался с выступа на выступ, пока не оказался на краю того белого бассейна, из которого мы выбрались. Я поднял лыжи - они оказались в сугробе - и с несчастным видом уставился на этот пугающий склон. Следы, которые мы проложили, все еще были там, линия хачуре, которая поднималась мне навстречу из серой пелены снега, заполнявшего нижние части перевала. Следы от лыж были слабыми и припорошенными снегом. Но они все еще были видны, как дружелюбный указатель, отмечающий обратный путь к теплу и безопасному сну.

Я снова надел лыжи, а затем, очень медленно, начал спуск, шагая боком в серые, как вата, облака снега. Я смотрел себе под ноги. Один-единственный раз у меня хватило глупости взглянуть на линию едва заметных лыжных следов, по которым я шел. Казалось, что они уходят из-под моих лыж, и мои колени ослабли и задрожали, так что я не осмеливался сделать следующий шаг вниз, опасаясь, что верхняя лыжа соскользнет. Мне потребовалось минут десять, или около того, чтобы собраться с духом и продолжить. После этого я не отрывал глаз от своих лыж. Моя усталость была настолько велика, что мне было трудно правильно ставить лыжи, и несколько раз то одна, то другая из моих лыж начинала выскальзывать из-под меня.

Но в конце концов я сделал это. И было большим облегчением видеть, как лыжные очки сами собой прорезаются сквозь снег, словно носы двух кораблей, отбрасывая снежную пудру с обеих сторон. Тогда я почувствовал себя в безопасности, даже несмотря на то, что свинцово-серые облака тумана сомкнулись вокруг меня и снег начал лететь мне в лицо.

Я, должно быть, был примерно на полпути вниз по перевалу, когда из-за несущегося снега показались фигуры. Их было несколько. Я забыл, сколько. Но я увидел среди них тяжелую фигуру Джо. Я крикнул им и помахал одной из своих палок. Они остановились. Я направился прямо к ним, снег практически таял под моими лыжами. Они, казалось, очень быстро приближались ко мне из снежного пятна. Я помню, как Джо присел на корточки, наводя на меня свою детскую камеру. Затем пятно превратилось в пустоту. По-видимому, я просто потерял сознание на своих дорожках.

Когда я пришел в себя, грубые руки натирали мои ноги и руки. Я лежал на снегу, и Джо склонился надо мной. Холодный край фляжки коснулся моих губ, и я чуть не поперхнулся от обжигающего коньяка в горле. Кто-то снял с меня лыжи и накрыл меня одеялом.

"Что случилось?" - Спросил Джо.

- Мэйн, - выдохнул я. "Пытался — убить меня". Я закрыл глаза. Я чувствовал себя таким уставшим.

Словно с большого расстояния, я услышал голос Джо, сказавший: "Должно быть, бредит".

Заговорил итальянец. Я не мог расслышать, что он говорил. Я был только в полубессознательном состоянии. Я хотел, чтобы они ушли и дали мне поспать. Потом меня посадили на чью-то спину, и ветер снова обдал мое лицо холодом. Это и напряжение на моих руках привели меня в полное сознание. Моя щека коснулась темных, густо растущих волос под остроконечной шапочкой. Краем глаза я мог видеть темные пучки, растущие в ухе мужчины. Мой прямой обзор был направлен на кончики его лыж, быстро пробивающихся по сухому снегу. Он катался на лыжах без палок, его руки были у меня под коленями, а ладони сцеплены в моих. Позже я узнал, что он был одним из гидов из Тре Крочи и часто таким образом переносил раненых с гор.

"Думаю, теперь со мной все будет в порядке", - сказал я ему по-итальянски.

"Ты упадешь в обморок", - сказал он. "Ты слишком слаб".

Но я настаивала, и в конце концов он остановился и опустил меня. Они починили мои лыжи для меня, а затем, с гидом, который ехал рядом со мной, я продолжил свой путь своим ходом. Он был совершенно прав. Я действительно чувствовал слабость и ужас. Но, сказав, что я могу это сделать, я был полон решимости сделать это.

Но я был очень рад увидеть заснеженные фронтоны Коль-да-Варда. Это было похоже на возвращение домой после долгого путешествия. Гид и Джо помогли мне подняться в мою комнату. Вдвоем они сняли с меня одежду, а затем начали массировать мое тело, чтобы восстановить кровообращение. Боль в моих руках и ногах была неописуемой, когда кровь вернулась в наполовину замерзшие вены. Затем меня уложили в постель с грелками, которые принесла Анна, и я сразу же погрузился в глубокий сон.

Я проснулся и обнаружил, что Джо стоит рядом со мной с подносом с едой. "Уже больше десяти", - сказал он. "Ты проспал почти четыре часа. Сейчас лучше перекусить". Тогда я сел. Я чувствовал себя намного лучше; очень напряженный, но вполне подтянутый.

Джо направился к двери. "Заходи", - сказал он. "Он проснулся".

Вошел Мэйн. "Боже мой, Блэр!" - сказал он. - Я рад тебя видеть. - Он без приглашения сел в ногах кровати. "Я только что вернулся из Карбонина. Я был в отчаянии, когда мы поднимались на перевал в поисках. Мы не смогли найти твоих следов. Затем, когда мы вернулись с наступлением темноты, пришло сообщение от Вессона, в котором говорилось, что они подобрали тебя на этой стороне. Я никогда не был так рад получить телефонное сообщение. Я почти потерял надежду. Как ты себя чувствуешь? Что случилось?'

Это было невероятно. Эта очаровательная мальчишеская улыбка. Это было так естественно. Но это не распространялось на глаза. Его серые глаза были невыразительными. Они мне ничего не сказали. Или это было мое воображение? Казалось, он был так рад меня видеть. В его устах прозвучало, что для него важно, чтобы я был жив. Но все, о чем я мог думать, была та снежная стена, несущаяся мне навстречу, и огромный снежный вихрь там, где он врезался в дно долины. "Ты должен знать, что произошло", - холодно сказал я. "Ты хотел, чтобы это случилось".

Он продолжал, как будто не понял моего замечания. "Когда я добрался до конца этой долины, я обнаружил, что нахожусь на краю ледника. Это был ледник Кристаллино. Тогда я, конечно, понял, что мы отклонились слишком далеко вправо. Я ждал там несколько минут. Когда ты не появился, я начал беспокоиться. Я начал возвращаться по своим лыжным трассам. Но я не осознавал, как быстро снег заметает мои следы. К тому времени, как я вернулся на пятьсот ярдов назад, от них не осталось и следа. Долина не была четко очерчена. Без каких-либо следов, которые вели бы меня, было бесчисленное множество способов, которыми я мог бы спуститься. Снег так густо падал мне в лицо, что я не мог вспомнить очертания земли. Это был лабиринт маленьких долин. Я растоптал всех, кого смог найти. Я взбирался с одного на другой, взывая к тебе. И, в конце концов, я подумал, что ты, должно быть, пролился, обнаружил, что мои следы заметены, и пошел своим путем. Затем я отправился в Карбонин, и когда обнаружил, что ты не приехал, я позвонил сюда, чтобы они выслали поисковую группу с этого конца, а затем начал подниматься обратно по перевалу со всеми приличными лыжниками, которых я смог собрать в отеле "Карбонин". Боже мой! - сказал он с извиняющейся улыбкой. - Не думаю, что мне когда-либо было так страшно. Видите ли, я чувствовал, что это моя вина. Я должен был понять, что мои следы вот так заметают, и поддерживать с тобой более тесную связь. Что все-таки произошло? - спросил он.

Я был поражен его выдержкой. "Ты хочешь сказать, что действительно понятия не имеешь, что произошло?" - Сердито потребовал я. "Господи! У тебя крепкие нервы, Мэйн. " Я дрожал. "Почему вы выбрали этот крутой склон в качестве прямой трассы? Вы должны были кристи внизу, чтобы избежать мягкого снега на другой стороне долины. И ты знал, что я не мог Кристи.'

"Но я не Кристи", - сказал он и посмотрел мне прямо в глаза, совершенно спокойно. "Внизу был довольно хороший вираж. Я воспринял это как прямой поворот. Я знаю, что это было немного быстро, но в этом не было ничего сложного. Мне, конечно, не нужно было Кристи.'

Это ложь, - сказал я.

Он уставился на меня в изумлении. "Я повторяю: мне не нужно было Кристи. Ты так хорошо целовалась, я думал, ты отнесешься к этому спокойно.'

"Ты прекрасно знал, что я не мог спокойно к этому относиться". Теперь я чувствовал себя спокойнее. "Ты должен был Кристи, и ты знал, что я обязательно врежусь в этот мягкий снег".

"О, ради бога!" - сказал он. "Что ты пытаешься доказать?"

Я посмотрел на него на мгновение. Мог ли я ошибиться? Но этот вихрь растерзанного снега на дне той долины — картина этого была так ясна в моем сознании. Я сказал: "Не возражаете, если я задам вам вопрос?"

"Конечно, нет".

"Ты вступил в армию в 1942 году. Что случилось с вами после того, как вы приземлились в Италии?'

Он выглядел озадаченным. "Я не понимаю, к чему ты клонишь, Блэр", - сказал он. "Я вступил в армию в 1940, а не в 1942 году. В 43—м уехал за границу - в Северную Африку. Я был командиром отряда в пехотном полку. Мы приземлились в Салерно. Я был взят в плен, сбежал, а затем присоединился к УНРРА и отправился в Грецию. Но какое это имеет отношение к—?'

"Забудь об этом", - сказал я. "Я немного взвинчен, вот и все". И я откинулся на подушку.

"Ну, в любом случае, - сказал он, - я рад, что с тобой все в порядке. Я сделал все, что мог. Я ужасно сожалею об этом. Это была моя вина. Я понимаю это. Но я, честно говоря, думал, что у тебя не возникнет трудностей в конце этой трассы. Я виню себя за то, что не понял, что следы были заметены так быстро."Затем он встал.

Я сказал: "Не беспокойся об этом".

Когда он вышел из комнаты, Джо снял крышку с тарелки с яичницей-болтуньей и поставил ее рядом со мной. "К чему, черт возьми, ты клонил, Нил?" - спросил он, когда я принялся за еду. "Зачем расспрашивать его о его армейской карьере?"

"Потому что кто-то сказал мне, что он дезертир", - сказал я с набитым ртом. Было приятно снова попробовать еду. "Один из них - лжец. Я выясню, кто именно, прежде чем закончу.'

"Не понимаю твоего отношения", - проворчал он. "Мэйн достаточно приличный парень. Он не мог бы сделать большего. Позвонил нам, как только приехал в Карбонин. Я снял трубку. Он был ужасно обеспокоен. Должно быть, он устал как собака после такой неудачной пробежки. Но он снова отправился в путь с поисковой группой, которую собрал в Карбонине. Не добрался до темноты. Он не виноват, что не смог тебя найти.'

Я пожал плечами и продолжил есть. Казалось, его раздражало мое молчание. "Я думаю, что вы чертовски немилосердны в этом вопросе", - продолжил он. "Знаешь, что ты сказал, когда пришел в себя, и я угощал тебя бренди?" Я спросил, что случилось. И ты сказал мне, что Мэйн пытался тебя убить.'

Я посмотрела на его грубые, дружелюбные черты. Он был так уверен в мире вокруг себя. Это было просто то, что можно было сфотографировать. "Ты думал, я просто растерялся из-за того, что произошло?"

"Конечно, ты была," сказал он успокаивающе. "Поверьте мне, этот парень сделал все, что мог. Это не его вина, что вы попали в мягкий снег и что его лыжные следы замело. В горах может случиться все, что угодно, когда наступает такая жара. Гид, который нес тебя часть пути вниз, рассказал мне несколько историй о людях, оказавшихся на этом пути. Проблема была в том, что ты пытался делать слишком много, когда у тебя не было практики.'

Я ничего не сказал об этом. Что было хорошего? Но Мэйн солгал, когда сказал, что сделал прямой поворот в нижней части трассы.

После этого Джо ушел от меня, и я лежал в постели, уютно расслабленный. Я пытался читать. Но я не мог сосредоточиться. В конце концов, я отложил книгу и просто лежал, пытаясь все прояснить в своей голове.

Джо пришел, должно быть, примерно через час. "Энглз просит тебя к телефону", - сказал он. "Он внизу, в Сплендидо. Говорит, что пытался связаться с вами ранее, но не смог добиться от Альдо ничего вразумительного. Я сказал ему, что вас не следует беспокоить, но он был настойчив. Ты знаешь, какой он, - добавил он извиняющимся тоном. "Если бы ты умирал, он все равно хотел бы, чтобы я тебя вытащил. Я пытался рассказать ему, что произошло. Но он не слушал. Никогда не будет слушать ничего, в чем он не разбирается. Тебе хочется спуститься, или мне послать его к черту?'

"Нет, я приду", - сказал я. Я встал с кровати и накинул на плечи одеяло поверх халата.

"Интересно, зачем он пришел", - сказал Джо, выходя вслед за мной за дверь. Мои колени чувствовали себя немного слабыми и негнущимися. В остальном я казался нормальным. "Какого дьявола он не оставит нас разбираться с этим самостоятельно?" - проворчал он у меня за спиной. "Всегда одно и то же. Чувствует, что не выполняет свою работу, пока не подначивает всех. У тебя есть краткое описание для него?'

"Я не так уж плохо справился", - сказал я. Но я думал о частной миссии Энглза, а не о сценарии.

Телефон стоял на стойке бара, рядом с кофейным гейзером. Мэйн и Вальдини подняли глаза, когда я вошел. Они сидели у печки. Вальдини сказал: "Вы чувствуете себя лучше, мистер Блэр? Я рад. Я испугался за тебя, когда услышал, что ты сбился с пути.'

"Теперь я чувствую себя прекрасно, спасибо", - ответил я.

Я поднял трубку. - Это ты, Нил? - голос Энглза звучал тонко на проводе. 'Что там Вессон говорил насчет несчастного случая?'

Я сознавал, что и Мэйн, и Вальдини наблюдают за мной и прислушиваются к разговору. "Я не думаю, что это было совсем так", - ответил я. "Расскажу тебе об этом завтра. Ты поднимаешься?'

"Здесь, внизу, довольно толстый слой снега", - последовал ответ. "Но я встану, если мне придется пройти на лыжах. Я забронировал номер. Вы могли бы увидеть, что это заложено. Что ты узнал о Мэйне — хоть что-нибудь?'

"Смотри", - сказал я. "Я не могу сейчас рассказать вам сюжет. Этот телефон в баре. Дам тебе полный обзор, когда увидимся.'

"Я понимаю тебя. Но я думаю, что узнал его по тем фотографиям, которые вы прислали. Развернул крен в тот момент, когда он появился. Именно этот шрам дал мне ключ к разгадке. Вот почему я прилетел. Следи за ним, Нил. Если он тот парень, за которого я его принимаю, то он опасный клиент. Кстати, со мной эта маленькая сучка, Карла. Она выпила десять мартини и теперь говорит мне, что я милый и ни капли не англичанин. Посмотрим, совпадут ли наши впечатления от ее столь прекрасной натуры — да? - Он коротко рассмеялся. "Тогда до завтра". И он повесил трубку.

Джо протянул мне бокал, когда я положил трубку. "Все в порядке?" - спросил он.

"Похоже на то", - сказал я.

"Зачем он пришел? Он тебе сказал?'

"О, я думаю, он просто хочет сам осмотреть местность", - ответил я.

"Он бы. Тем не менее, он чертовски хороший режиссер. Странный парень. Мать была валлийкой, ты знаешь. Вот откуда у него эта любовь к музыке и этот ослепительный блеск речи и интеллекта. Они все одинаковые, валлийцы — кричащие, поверхностные, в них нет глубины.'

"В нем есть нечто большее, чем это", - сказал я.

"Ну, он не совсем валлиец, вот почему. Не знаю, кем был его отец — чем-то суровым, вероятно, шотландцем. Это то, что делает его таким капризным и придает ему упорство в стремлении к совершенству. Две стороны его натуры всегда воюют друг с другом. С ним трудно работать. Тем не менее, в этом его сила как режиссера.'

Я допил свой напиток и вернулся в постель. Джо хлопотал за мной, как мать% - наполнил мои грелки, поставил бутылку коньяка рядом с моей кроватью и позаботился о том, чтобы у меня было несколько сигарет. "Хочешь, я поцелую тебя на ночь?" - спросил он с усмешкой.

"Думаю, я смогу обойтись без этого", - засмеялся я.

"Хорошо", - сказал он и выключил свет. "Завтра ты будешь чувствовать себя прекрасно".

Как только его шаги затихли вдали, я встал и запер дверь. Я не хотел рисковать.

Я пробыл в тепле своей постели не более нескольких минут, как лыжные ботинки застучали по голым доскам коридора и раздался стук в дверь. "Кто там?" Я спросил.

"Керамикос", - был ответ.

"Минутку", - сказал я. Я выскользнула из кровати и открыла дверь. Затем я включил свет и прыгнул обратно в кровать. "Войдите", - позвал я.

Он вошел и закрыл дверь. Он на мгновение остановился в ногах моей кровати, глядя на меня. Было трудно разглядеть выражение его глаз за этими толстыми линзами. Они отражали свет и выглядели как два круглых белых диска. "Значит, - сказал он, - это была не слиттовия, а?"

"Что ты имеешь в виду?" Я спросил. Но я понял.

Он проигнорировал мой вопрос. "Ты сейчас запираешь свою дверь, а? Ты учишься.'

"Тебя не удивляет, что я попал в аварию, когда гулял с Мэйном, не так ли?" - спросил я.

"Я никогда ничему не удивляюсь, мой друг", - уклончиво ответил он.

Я попробовал другую линию. "Вы сказали мне, что Мэйн был дезертиром и что он вступил в армию в 1942 году. Он говорит, что присоединился в 1940 году.'

"Тогда, возможно, он прав. Я не знаю историю Гилберта Мэйна. Я знаю только историю этого человека.'

"Вы хотите сказать, что это не настоящий Гилберт Мэйн?" - Спросил я, потому что не знал, какое другое толкование дать его словам.

Он пожал плечами. "Возможно", - сказал он. "Но я пришел не для того, чтобы обсуждать с вами Мейна. Я почувствовал, что было бы вежливо, как гость, мистер Блэр, прийти и поздравить вас с тем, что вы чудом спаслись. Вессон сказал мне, что приехал директор вашей кинокомпании. Он останется здесь?'

"На несколько дней", - сказал я ему. "Он должен тебя заинтересовать. Какое-то время он был в Греции.'

"Греция?" Он казался заинтересованным. "В армии?"

"Да", - сказал я. "Интеллект".

Он бросил на меня быстрый взгляд. "Тогда, возможно, нам с ним будет о чем поговорить?"

Тогда он пожелал мне спокойной ночи. Но когда он подошел к двери, я сказал: "Кстати, когда вы изучаете, что написано на листе бумаги в машинке, вы всегда должны видеть, что он откатан в исходное положение".

"Я не понимаю", - сказал он.

- Прошлой ночью ты обыскивал мою комнату, - напомнила я ему.

Он пристально посмотрел на меня. Затем он сказал: "Кто бы ни обыскивал вашу комнату, мистер Блэр, это был не я — в этом я вас уверяю". И он закрыл дверь. Я сразу же встал и запер ее.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БЕЗОБРАЗНАЯ СЦЕНА

Когда я выглянул из окна на следующее утро, это был другой мир. Не было солнечного света, не было резкого контраста между черным и белым. Небо было серым от падающего снега — крупных хлопьев, которые миллионами медленно опускались вниз. Земля была унылым белым покрывалом. Деревья были так покрыты снегом, что едва ли казались деревьями вообще. Бельведер больше не был площадкой из голых досок. Это был квадрат девственно-белого цвета, круглые столешницы были покрыты снегом, как гигантские грибы.

Я чувствовал себя вполне нормально — просто устал и очень одеревенел. Я спустился вниз и позвонил Эмилио у подножия слиттовии. Он сказал мне, что в данный момент сани могут долететь, но если поднимется ветер и начнет заносить снег, это будет невозможно. Затем я позвонил в "Сплендидо" и оставил сообщение для Энглса, что, если он сможет дозвониться до Тре Крочи, "слиттовия" сможет доставить его на Кол да Варда. Затем я сказал Альдо подготовить оставшуюся комнату.

Полагаю, теперь мне следует сразу переключиться на прибытие Энглза в Коль-да-Варда, поскольку до его прибытия ничего не происходило. Но, поскольку все зависело от этого события, я должен дать некоторый отчет о странной атмосфере ожидания, которая витала в зале бара тем утром.

В случае со мной и Джо это было понятно. Джо мысленно готовился к словесному столкновению со своим режиссером. "Энглз будет полон идей, будь прокляты его глаза", - проворчал он мне. "Но у фильма должна быть фокусная точка, и фокусной точкой, как я это вижу, является эта хижина и слиттовия. Это потрясающая обстановка. Посмотри на это сегодня утром! Еще несколько часов, и нас занесет снегом здесь, наверху. Что за ситуация, скажем, для группы людей, которые ненавидят друг друга или чьи интересы сталкиваются!" Это было сказано мне за завтраком, и остальные слушали его слова с особым вниманием. "И слиттовия", - добавил он. "У меня есть несколько отличных снимков этого. Соорудите фиктивные сани и заставьте их катиться вниз с оборванным тросом. И лыжная гонка — у меня есть замечательный снимок тебя, Нил, когда ты спускался с перевала и рухнул к нашим ногам. Если Энглз не согласится со мной — черт возьми, я уйду в отставку.'

Джо был взвинчен и распределял свои очки. Что касается меня, я должен признаться в чувстве волнения. После всего, что случилось, я чувствовал, что Энглз должен сказать мне, почему он послал меня сюда.

Но остальные — почему они были такими молчаливыми? Мэйн достаточно весело приветствовал меня, когда пришел завтракать. Он спросил меня, как я себя чувствую, со спокойной заботой друга, который был рад видеть меня невредимым из-за несчастного случая. Он был очаровательным и естественным, но более тихим, чем обычно. Большие глаза Анны безответно улыбались ему, пока она накрывала на стол. И когда Джо спустился и начал рассказывать о прибытии Энглса, он странно замолчал.

А Вальдини, который мог бы обсудить любой законопроект, будь он американским сенатором, не сказал почти ни слова. Джо заметил это и сказал: "Что у тебя на уме, Вальдини? У тебя неприятности с этой твоей графиней?'

"Ты всегда надо мной подшучиваешь, Вессон, а?" - прорычал маленький сицилиец.

"Ну, ты выглядел чертовски обеспокоенным, когда она позвонила тебе прошлой ночью", - ответил Джо.

"Когда это было?" Я спросил.

"О, после того, как ты, наконец, лег спать", - ответил Джо.

Итак, она позвонила ему после того, как Энглз поговорил со мной. Я бы многое отдал, чтобы узнать, что она сказала. В том, что это касалось англичан, я не сомневался.

И Керамикос. Он всегда был тихим и сдержанным. Но этим утром он казался не столько сдержанным, сколько настороженным. Он рассматривал стол для завтрака с веселой отстраненностью. И все же в его манерах чувствовалась нервозность. Теперь, когда я знаю всю историю, кажется вполне естественным, что он нервничал. Но в то время это было странно, потому что у него всегда был такой уверенный вид.

После завтрака все столпились у плиты. И это тоже было странно, потому что обычно они все расходились по своим комнатам.

Джо некоторое время говорил со мной о фильме. Он хотел моей поддержки. Он пытался заставить меня дать ему краткое изложение сценария, который я должен был спланировать. Пользовался ли я хижиной и слиттовией? Какие сцены на снегу я запланировал? И когда он нашел меня необщительным, он тоже замолчал. Наконец, он подтвердил мое ощущение, что атмосфера была напряженной. "Кажется, этот снег оказывает на людей такое же воздействие, как мистраль или сирокко. Как долго это, вероятно, продлится, Мэйн?'

"Возможно, день или два", - ответил Мэйн.

"Боже мой!" - сказал Джо. "Мы что, так и будем сидеть, угрюмые, как совы, у этой печки несколько дней? Ради всего Святого, Мэйн, садись за пианино и выбей что-нибудь веселенькое. Не могу сказать, что мне обычно нравится шум, который ты поднимаешь по утрам. Но все лучше, чем впятером размышлять над этим чудовищем -плитой.'

Но Мэйн сказал, что у него не было настроения. И никто не поддержал Джо в его требовании музыки. В конце концов, он пошел и взял книгу. Но даже с одним из его неизбежных вестернов его разум, казалось, не мог успокоиться. Вальдини сидел, ковыряя в зубах спичкой. Мэйн и Керамикос казались погруженными в свои мысли.

Итак, мы ждали. И, наконец, около половины одиннадцатого гудение троса сообщило нам, что сани подъезжают. Никто не двигался. Но атмосфера оживила интерес. Я встал и подошел к окну, которое выходило на санную трассу. "Кто поднимается — ваш режиссер?" - спросил Мэйн.

"Пока не видно", - сказал я ему. Видимость была очень плохой.

След от саней терялся в серой пелене падающего снега.

Мэйн подошел и встал рядом со мной. Трос вырвался из снега. И затем, как корабль-призрак, сани появились из снега. "Похоже, на нем два пассажира", - сказал он. "Кто еще захотел бы подняться в горы в такой день, как этот?" Он резко обернулся. "Вы знаете, кто другой пассажир, Вальдини?"

Маленький человечек оторвался от созерцания своих ногтей. Он был одет в костюм небесно-голубого цвета с темно-синей рубашкой и малиновым галстуком. Он выглядел как лидер группы hot rhythm. Его резиновое лицо ухмыльнулось. Но усмешка не распространялась на глаза, которые были настороженными и прищуренными. Он прикусил язык за зубами. "Это возможно", - сказал он.

Сани приближались к вершине. Было густо покрыто снегом. Я узнал двух пассажиров, сидевших позади Эмилио — это были Энглз и Графиня.

Сани остановились у маленькой деревянной платформы, которая была почти под окном. Энглз поднял глаза, увидел меня и коротко кивнул в знак приветствия. Мэйн быстро вздохнул, а затем небрежно вернулся к плите. Карла весело разговаривала с Энглсом, когда они снимали лыжи с подставки на санях. Анна вышла и взяла два чемодана Энглса.

Я повернулся обратно в комнату. Остальные сидели точно так же, как и раньше. Никто не произнес ни слова. Тиканье часов с кукушкой было довольно громким. Я подошел к бару и достал бутылку коньяка и несколько бокалов. Послышался стук лыж о деревянные стены хижины. Затем дверь открылась, и вошла графиня, а за ней Энглз. Джо встал и сказал: "Привет, Энглз. Рад тебя видеть. Удачно съездил?' Это было единственное движение группы у плиты. Мэйн и Керамикос наблюдали за Энглсом, а Вальдини наблюдал за графиней.

Джо почувствовал тишину и попытался заговорить потише. "Вот, я положу твое пальто на стол. Старина, я полагаю, тебе нужно выпить. А, я вижу, Нилу уже пришла в голову та же идея. Что ж, лучше познакомлю вас, раз уж вы здесь остановились. Мы все присутствуем. Не могу выбраться в этот проклятый снег.'

Энглз коротко кивнул группе у плиты, когда Джо представил его. Затем он сказал: "Пойдем, выпьем, Джо. Я хочу услышать, какие снимки у тебя есть для меня. Тебе тоже нужно выпить, Карла. Что у тебя на ужин?'

Она сняла свою тяжелую куртку с меховой подкладкой. Она была одета в свой алый лыжный костюм. Это был приятный всплеск красок в этой унылой комнате. "Я" хотела бы "Стрегу", пожалуйста, Дерек." И она взяла его за руку, как будто он был единственным мужчиной в мире.

Энглс одарил меня быстрой, загадочной улыбкой. Я разлил напитки. Джо начал рассказывать о своем фокусе. Энглз слушал вполуха. Его внимание продолжало блуждать по видавшему виды зеркалу, которое висело на стене в конце бара. Сначала я подумал, что он проверяет свою внешность. Он всегда был щепетилен в своем туалете, когда рядом были женщины. Но потом я понял, что он никак не мог увидеть себя в этом. Что он мог видеть, так это маленькую группу у костра.

Я переключил свое внимание и увидел, что Мэйн тоже смотрит в это маленькое зеркальце. Джо разглагольствовал о важности слиттовии с точки зрения камеры. Энглз даже не притворился, что ему интересно. Он наблюдал за Мэйном, и в его темных глазах было что-то среднее между весельем и возбуждением.

Наконец Мэйн встал и подошел к бару. Его движения были достаточно небрежными, но это была преднамеренная небрежность. Они с Энглзом были одного роста, когда стояли вместе, хотя Энглз казался ниже из-за легкой сутулости в плечах. Джо сделал паузу, чтобы перевести дух, и Мэйн сказал: "Поскольку вы присоединяетесь к нам в этом отшельническом существовании здесь, наверху, мистер Энглз, может быть, вы выпьете со мной?"

"Я бы хотел", - ответил Энглз.

Мэйн разлил напитки, записал себя на раунд, пригласил Керамикоса и Вальдини и, короче говоря, стал самым очаровательным и естественным хозяином, приятно и непринужденно рассказывая о преимуществах авиаперелетов в мирное время по сравнению с условиями военного времени. "Но, мир или война, - сказал он, - я никогда не смогу смириться со взлетом - этими ненадежными полуминутами, когда твои глаза не могут сосредоточиться на книге, тебе жарко, слышен оглушительный рев двигателей, когда земля проносится за окном все быстрее и быстрее, а затем внезапно исчезает".

Джо, который был доволен паузой, чтобы выпить еще, теперь вернулся к первоначальному разговору. "Во всяком случае, есть один момент, Энглз, - сказал он, - с которым я хотел бы разобраться, прежде чем делать еще какие-нибудь снимки. Мы или не мы —?'

"Я не думаю, что вы будете много работать с камерой в течение некоторого времени", - прервал его Мэйн. "Посмотри на ноу!"

Он показывал на окно, и мы все обернулись. Снаружи внезапно стало еще темнее. Снег поднимался вверх еще до того, как достигал земли, и закручивался в вихри. Затем, внезапно, все эти миллионы маленьких толкающихся снежинок, казалось, выстроились в боевой порядок и устремились к деревьям на дальней стороне слиттовии. Вся хижина затряслась от первого порыва ветра. Он скулил и петлял по фронтонам, как будто намеревался сорвать хижину с Кол да Варда и унести ее в космос. Оно ухватилось за деревья и трясло их, как терьер трясет крысу. Снег падал огромными глыбами с их хлещущих ветвей. Волна снега поднялась с земли и накрыла санный путь. Затем ветер стих до сильного удара, пригнав снежинки почти горизонтально к земле.

"Похоже, тебе придется провести ночь здесь, Карла", - сказал Энглз.

Она улыбнулась. "Тогда, может быть, ты будешь хорошим человеком и уступишь мне свою комнату?"

"Не бойтесь, мистер Энглз", - сказал Вальдини с ужасной ухмылкой. "У нее такая добрая натура — она не будет настаивать, чтобы ты спал здесь, внизу".

Повисло неловкое молчание, которое Карла нарушила смехом. "Не обращай внимания на Стефана", - сказала она Энглсу. "Он ревнует, вот и все".

"Ревнуешь!" Взгляд Вальдини посуровел, и он посмотрел на Мэйна. "Да, я ревную. Вы знаете, каково это - ревновать, мистер Мэйн?' Его голос был опасно вкрадчивым, и у меня снова возникло ощущение, что неприятные эмоции скрываются под поверхностью.

Хижина затряслась от нового натиска ветра. Он пронесся сквозь верхушки елей, срывая с них последние остатки снега, так что они стояли, черные и голые, в этом сером, в белую крапинку мире.

"Повезло, что мы сейчас не на том леднике, а, Блэр?" - сказал мне Мэйн. Затем, обращаясь к Энглзу: "Ты знаешь, что вчера чуть не потерял своего сценариста?"

"Я слышал, что он попал в аварию, катаясь на лыжах", - ответил Энглз. "Что случилось?"

Мэйн изложил свою версию. Он хорошо рассказал, и я слушал с некоторым восхищением. Позже Энглз смог услышать, что произошло на самом деле. "Это была просто одна из таких вещей", - заключил Мэйн. "На самом деле, это моя вина. Я должен был поддерживать более тесный контакт.'

"Что с тобой случилось?" - спросил Энглз, поворачиваясь ко мне. "Я полагаю, ты провалился в мягкий снег. Ты вернулся самостоятельно?'

Я рассказал ему, как неожиданная перемена погоды позволила мне перебраться обратно через ледник и как поисковая группа подобрала меня на полпути к перевалу.

"У меня есть снимок, на котором он падает в обморок, когда добегает до нас", - сказал Джо. "Это настоящая красота. Вы хотите, чтобы в сценарии была подобная сцена. Это захватит любую аудиторию. Его спутник звонит из отеля, поисковые группы отправляются в путь, сам мужчина с трудом выбирается из мягкого снега, возвращается через перевал и, наконец, падает в обморок. Возьми его девушку со спасательной группой.'

Казалось, Энглз на мгновение задумался. Затем его глаза загорелись этим заразительным энтузиазмом. "Это пустая трата времени, Джо. Вы можете придать этому больше драматизма, чем это. И к черту девчонку. Послушайте, предположим, Мэйн хотел убить Блэр. Он хороший лыжник. Блэр не такая. Надвигается снежная буря. Мэйн лидирует. Он медведит сразу после пересечения ледника — не по ошибке, а намеренно.' Я едва расслышал, что он сказал после этого. Я наблюдал за Мэйном. При упоминании "убийства" он напрягся. Он быстро взглянул на Керамикоса. Его глаза были пустыми, и он провел языком раз или два по губам.

"Ночь там, в шторм, и он наверняка замерзнет насмерть", - услышал я слова Энглза. "Идеальное убийство. Не может быть доказано. Но, по невероятной случайности, Блэр возвращается. Это прекрасная ситуация. Мы впишем это в сценарий, Нил, - добавил он, поворачиваясь ко мне.

Керамикос наклонил голову вперед. "Этот гипотетический случай", - сказал он. "Это очень интересно. Но почему Мэйн должен желать убить Блэр?'

"Ах! Это то, над чем мы должны работать", - сказал Энглз. Затем он повернулся ко мне. "Давай, Нил", - сказал он. "Мы запишем это, пока идея ясна в наших умах. Куда мы можем пойти? А как насчет твоей комнаты? Отопление есть?'

"Там есть электрическая плита", - сказал я.

"Хорошо!"

Как только мы оказались за дверью, я спросил: "Что побудило тебя выдвинуть эту идею об убийстве?"

"Что ж, это была неплохая идея", - сказал он, улыбаясь мне, когда мы поднимались по лестнице.

"Нет", - сказал я. "Это была совсем не плохая идея. На самом деле, это именно то, что произошло. Мэйн пытался убить меня.'

"Да, я так и предполагал".

"Как ты мог?" - сказал я. Теперь мы были в моей комнате.

"Твое нежелание говорить по телефону. И что я знаю о Мэйне.'

Я закрыл дверь и включил электрический обогреватель. Было очень холодно, и снег залеплял окно, так что было почти невозможно что-либо разглядеть.

- Что ты знаешь о Мэйне? - спросил я. Я спросил.

Он бросил на меня быстрый взгляд, усаживаясь на кровать и доставая пачку сигарет. "Это может подождать до определенного момента, Нил. Давайте послушаем, что здесь происходит. Последнее сообщение, которое я получил от тебя, была телеграмма с подробностями аукциона. Это и фотография группы внизу привели меня сюда. Давайте начнем с аукциона.'

Когда я дал ему полное описание продажи, он попросил меня предоставить ему всю информацию о Мэйне, Керамикосе, Вальдини и Карле. Я начал с Карлы. Я рассказал ему все, что она рассказала мне о себе. - И ты ей поверил? - перебил он.

"Я не видел причин не делать этого", - ответил я. "Она довольно чувственная, но это не причина, по которой она не должна была по-настоящему быть влюблена в Стелбена".

Он цинично рассмеялся. "Эта влюбленная женщина! Она никогда никого не любила, кроме себя. Она умна и умеет обращаться с мужчинами. Она обвела тебя вокруг своего мизинца, Нил.'

"Не будь смешным", - сердито сказал я. "Это совершенно разумная история".

"Разумно!" - Он откровенно рассмеялся. "Это примерно так же разумно, как тигр, мигрирующий в Антарктиду. Зачем этой женщине уединенная вилла на вершине Коль да Варда? У нее есть только два интереса в жизни — и деньги - главный. Твоя беда, Нил, в том, что ты ничего не знаешь о женщинах и так же легковерен, как любой мужчина, которого я когда-либо встречал.'

Я пожал плечами. "Пусть будет по-твоему", - сказал я. "Но ты ожидаешь, что у меня будет второе зрение? Откуда мне знать, говорит она правду или нет? Предположим, вы дадите мне всю имеющуюся у вас информацию об этих людях. Тогда мне было бы на что опереться.'

Он улыбнулся. "Ладно, Нил, справедливое замечание. Это Карла и Вальдини. А как насчет Керамикоса?'

Я рассказал ему, что Керамикос сказал о Мэйне, о встрече в машинном зале slittovia и о том, как грек отрицал, что он обыскивал мою комнату.

- Есть что-нибудь о Мэйне? - спросил он после этого.

"Только то, что мне сказал Керамикос, а затем вчерашняя лыжная прогулка".

Он на мгновение задумался. "Ты совсем неплохо справился, Нил", - сказал он с неожиданной дружелюбной улыбкой. Он снова сделал паузу. Затем он сказал: "Предположим, это Мэйн обыскивал вашу комнату той ночью? Дало бы это ему основания для желания избавиться от тебя?'

"Вряд ли", - сказал я. И тут я вспомнил о листе машинописного текста в моей пишущей машинке. "Да, возможно", - добавил я. "Я написал для тебя отчет. Это был отчет о том, что рассказал мне Керамикос. Кто бы это ни был, кто обыскивал мои комнаты, он взглянул на это.'

Он кивнул. "А предположим, что человеком, с которым Керамикос разговаривал той ночью, был Мэйн? Мог ли это быть Мэйн?'

"Я не знаю", - ответил я. "На самом деле я его не видел. Но он был достаточно высок. Это могло бы быть.'

"И если бы это было так, то Мэйн сделал бы определенные выводы из того факта, что тебя не было в твоей комнате. ДА. Я думаю, это, должно быть, был наш друг Мэйн.'

Затем наступила пауза. Казалось, он подошел к концу своих вопросов. "Смотри", - сказал я. "Самое время тебе дать мне некоторое представление о том, что здесь происходит".

Он обдумал суть. Затем он сказал: "Ты будешь удивлен этим, Нил. Я знаю меньше, чем ты на самом деле. Я знаю прошлое Мэйна и грека. Но я не знаю, как они вписываются в схему Карла-Вальдини. Там есть напряжение, я это вижу. Но почему? Нет, единственное, что я знаю, чего не знаешь ты, это причина, по которой они все здесь. И чем меньше вы знаете об этом, тем в большей безопасности вы будете. Я не думаю, что тебе угрожает какая-то реальная опасность теперь, когда я приехал. Что касается остального, я думаю, все разрешится само собой — с небольшой помощью. Это место просто завалено снегом. Все, кого интересует Кол да Варда, заперты в этой хижине." Он засмеялся, и в его темных глазах таился дьявольский азарт. "Мы спустимся и начнем разжигать костры. Что бы я ни говорил, или что бы я ни делал, Нил — не вмешивайся. Просто оставайся на заднем плане и смотри на фейерверк." Затем он резко встал и открыл дверь. "И ничего не говори об этом старине Вессону. Все его острые ощущения на целлулоиде. Если бы он встретил такую в реальной жизни, у него был бы припадок.'

Когда мы вернулись в бар, там были только Карла и Мэйн. Карла все еще пила "Стрегу" и, судя по румянцу на ее щеках, она выпила немало, пока нас не было в комнате. К Мейну вернулась его непринужденность после коньяка. Альдо стоял за стойкой бара. - Должный коньяк, - заказал Энглз.

'Si, si — subito, signore.'

"Где Вессон?" - спросил Энглз Мейна.

"Ушел, чтобы проявить для тебя несколько негативов".

- А Вальдини и грек? - спросил я.

"Они пошли посмотреть, как он развивается", - ответила Карла. "Но почему Стефан интересуется, когда он знает, что фотографии не порнографические, я не знаю", - добавила она со смехом.

Мэйн наблюдал за Энглзом — наблюдал и ждал его. Напряжение между ними было неприятным. Энглс некоторое время пил в тишине. Карла ничего не сказала. Она наблюдала за ними обоими, и в ее глазах был блеск, которого я не понял.

Это был Мэйн, который сделал первый шаг. Я не думаю, что он смог бы выдержать это молчание. "Ты продумал, почему я должен хотеть убить Блэр?" - спросил он. Он старался, чтобы его голос звучал небрежно, но дрожь в нем выдавала напряженные нервы.

Энглз посмотрел на него. Затем он повернулся к Карле. "Ты помнишь прошлую ночь, когда ты рассказал мне, кем на самом деле был Мэйн — ты сказал, что он обманул тебя?"

Карла кивнула, и ее глаза заблестели, как у кошки в темноте. Мэйн поставил свой бокал. Его рука сжалась, как будто он собирался ударить.

- Было бы вам интересно узнать, - спокойно продолжил Энглз, - что он не довольствуется тем, что обманывает вас — он планирует вас убить?

"Это ложь!" - воскликнул Мэйн. Затем с усмешкой, чтобы скрыть это слишком решительное отрицание: "И как я должен был планировать убийство Карлы?"

Энглз улыбнулся. Но он по-прежнему обращался к Карле, а не к Мэйн. "Слиттовия. Расшатавшийся шестеренчатый механизм и несчастный случай — и это должно было стать концом для тебя, Карлы и Вальдини.'

"Вы, должно быть, сумасшедший", - сказал Мэйн побелевшими губами. "Сначала это Блэр. А теперь Карла - и Вальдини. Затем, более спокойным тоном: "Я не могу поверить, что ты серьезно".

"Но я серьезно", - медленно ответил Энглз. Затем он внезапно наклонился вперед. Это было так, как если бы он набросился на мужчину. "То вчерашнее дело было в такой же степени попыткой убийства, Мэйн, как если бы ты вытащил нож и попытался перерезать Блэр горло".

Мэйн рассмеялся. Смех прозвучал слишком громко. "Попробуй и докажи это. Боже мой, Энглз, если бы это была Англия, я бы подал на тебя в суд за клевету.'

"Если бы это была Англия, мой мальчик, - ответил Энглз, - ты был бы в камере смертников в ожидании казни".

Мэйн внезапно пожал плечами. "Я думаю, ты, должно быть, сумасшедший", - сказал он и налил себе еще выпить. На этом сцена могла бы закончиться, поскольку, я думаю, Энглз счел бы это достаточным разжиганием костров на данный момент. Но тут неожиданно вмешалась Карла. "Гилберт", - сказала она, и ее голос был шелковисто-мягким, как у пантеры, готовящейся к убийству, - "почему ты хотел убить меня?"

Мэйн одним глотком выпил свой напиток и сказал: "Откуда мне знать? Спросите Энглса. Это его сказка. Может быть, он сможет тебе рассказать.'

'Возможно, мне не нужно спрашивать его.' Голос был мурлыкающим, но я чувствовал, что он мурлычет с ненавистью. "Возможно, я знаю". Слова прозвучали как финальный треск аккорда.

Теперь Мэйн был настороже, его светлые глаза были холодными и слегка прищуренными. "И почему я должен хотеть убить тебя?" - спокойно спросил он.

- Потому что я тебе больше не нужна и я слишком много знаю. - Теперь ее голос звучал громче. Это было сердито и горько. "Сначала ты пытался шантажировать Генриха. И когда он не сказал вам, где это спрятано, вы приказали его арестовать. Ты грязный маленький информатор! Ты убил моего бедного Генриха.'

"Твой бедный Генрих! Ты ненавидел его. И он презирал тебя.'

"Это неправда", - вспыхнула она. "Он любил меня — всегда".

Мэйн рассмеялся. "Любил тебя! Он презирал тебя. Он оставил тебя, потому что ты был ему полезен. Он был беглецом в чужой стране, и вы знали, как его спрятать. И ты осталась с ним, потому что твоя маленькая жадная душа была влюблена в четыре миллиона золотом.'

"Жадность! Ты говоришь о жадности! Ты...'

Мэйн продолжал пить и позволил потоку итальянских оскорблений пройти мимо его головы. В его манерах была нарочитая наглость. Карла внезапно остановилась. В ее глазах был дикий взгляд. "Я ненавижу тебя", - бушевала она. "Ты слышишь? Я ненавижу тебя.'

"А ты, Карла?" Он рассмеялся. "И это было так 14,1 года назад, когда ты говорил мне, что любишь меня. Ты все еще не любишь меня?'

Его высокомерный, насмешливый голос, казалось, причинил ей боль. "Почему ты оставил меня, Гилберт?" Ее голос внезапно стал отчаянно тихим. "Мы могли бы быть очень счастливы. Почему ты бросил меня?'

"Потому что, как ты совершенно верно догадалась, ты больше не была мне полезна", - холодно ответил он. "Ты даже не знаешь, где золото, не так ли, Карла? Твой бедный Генрих, который так сильно любил тебя, никогда не говорил тебе. Он убил много людей, чтобы заполучить это золото. Он застрелил их и закопал здесь. После всех этих хлопот он не собирался раскрывать свой секрет маленькой проститутке, которую подцепил в миланском танцевальном зале.'

- Ты— - Быстрым движением запястья Карла разбила свой стакан о латунный край стойки и полоснула его отломанным краем.

Все произошло в мгновение ока. Но даже в этом случае Мэйн был быстрее. Он поймал ее запястье, когда она ткнула его в лицо, и вывернул его так, что она развернулась на каблуках. Он держал ее там, ее тело выгибалось в агонии, а ее левая рука царапала его лицо своими кроваво-красными ногтями.

Именно в этот момент Вальдини и Керамикос вернулись в бар. Я не помню, чтобы видел, как Вальдини доставал пистолет. Это было отработанное движение и очень быстрое. Краем глаза я увидел, как он приближается. Он зашел за Керамикосом. И, как и грек, он остановился как вкопанный при виде странной сцены у бара. Карла крикнула ему что-то по-итальянски — или, возможно, это был сицилийский, потому что я его не понял. И в тот же миг у Вальдини в руке оказался маленький черный автоматический пистолет.

"Пожалуйста, джентльмены, не шевелитесь", - сказал он, и в его вкрадчивом голосе прозвучала властная нотка, которая подходила к пистолету. "Я очень хороший стрелок. Никому не двигаться, пожалуйста. Отпустите графиню, мистер Мэйн!'

Мэйн отпустил запястье Карлы, и она упала на пол. Она вскочила на ноги одним быстрым движением и подобрала разбитый стакан. Когда ее руки сомкнулись на зазубренном остатке, она посмотрела на Мэйна. Ее лицо было обезображено яростью. Ее зубы были буквально оскалены, а глаза горели. У нас не было сомнений в том, что она намеревалась сделать с этим разбитым стаканом. Она медленно направилась к Мэйну, ее движения были обдуманными и извилистыми. Челюсть Мэйна, там, где виднелся шрам, нервно дернулась, и он дважды сглотнул. Никто из нас ничего не мог сделать. В манере Вальдини было что-то такое, что убедило нас, что он без колебаний выстрелит.

И именно в этот момент тихо вошел Джо. Он смотрел на какие-то негативы, которые держал в руке. Первое, что он увидел на месте преступления, был пистолет в руке Вальдини. "Боже милостивый!" - сказал он. "Ты не должен направлять пистолет на таких людей. Может сорваться. Давай посмотрим, заряжен ли он. ' И он протянул свою большую руку и забрал пистолет у Вальдини.

Мы не двигались. Мы были так удивлены. И самым удивленным из всех был Вальдини. Я знаю, это звучит невероятно. Но это, уверяю вас, именно то, что произошло. Джо Вессон вошел и забрал пистолет из руки Вальдини. И Вальдини позволил ему. Единственное объяснение в том, что Джо не испытывал страха. Ему никогда не приходило в голову, что Вальдини был готов стрелять. И поскольку у Вальдини не было страха, он потерял уверенность.

Джо вытащил журнал, а затем довольно сердито посмотрел на Вальдини. "Ты понимаешь, что эта штука заряжена?" Он покачал головой, пробормотал что-то насчет "Чертовски глупого поступка" и отдал пистолет и магазин по отдельности обратно Вальдини.

Его полная неосведомленность о чем-либо серьезном, стоящем за пистолетом в руке Вальдини, подействовала как окатывание холодной водой. Напряжение спало. Мэйн снова взял свой бокал. Карла расслабилась. Мы все снова начали двигаться и говорить естественно. Это было так, как если бы группа марионеток внезапно ожила. Казалось, сама комната вздохнула с облегчением. "Как раз вовремя, Джо", - сказал Энглз. "Вальдини показывал нам, как сицилийский гангстер достает пистолет. Что у вас на ужин? - добавил он, игнорируя мрачный взгляд, которым наградил его Вальдини.

- Я бы выпил коньяку, - проворчал Джо. На его лице было озадаченное выражение. "Почему ты вообще позволил этому маленькому ублюдку играть с пистолетом?" - прошептал он, протискиваясь между мной и Энглзом. "Я полагаю, в этой проклятой стране все носят оружие. Но им следовало бы знать лучше, чем дурачиться с ними.'

Он протянул Энглзу два рулона пленки. "Я сделал несколько снимков слиттовии, а также несколько снимков интерьера этой комнаты. Взгляните на них". Они неплохие". Третий ролик он передал мне. "Хочешь увидеть себя в состоянии коллапса? Ему нужно больше света. Но это хороший боевик. Это захватывает, даже если ты немного преуменьшаешь. - Он допил свой коньяк. Поставив свой стакан, он сказал: "Что ж, с таким же успехом можно пойти и проявить несколько других роликов. Больше ничего не могу делать в такую погоду. Жаль, что у меня не было с собой фотоаппарата, когда я только что пришел. Я бы хотел выстрелить в маленького Вальдини из этого пистолета. Почему-то все это выглядело таким реальным. Старина, дай мне знать, что ты думаешь об этих снимках.'

"Я так и сделаю", - сказал Энглз. И Джо, тяжело дыша, вышел из комнаты.

Я оглядел комнату. Теперь все выглядело довольно мирно. Мэйн подошел к пианино и тихо проигрывал пьесу, которую я не узнал. Карла взволнованно разговаривала с Вальдини. Керамикос потягивал анисовый коктейль на другом конце бара. Из пианино вырвался аккорд, и Мэйн со злобным чувством юмора переключился на "La donna e mobile". "Котелок действительно кипит", - тихо сказал Энглз. "Еще одна подобная сцена, и действительно будут съемки. Валдини не единственный, у кого есть пистолет, я почти уверен в этом.'

"Что все это значит насчет четырех миллионов золотом?" Я спросил. Наш разговор был заглушен звуками пианино.

"Помнишь те вырезки из Corriere delta Venezia, которые ты мне прислал? В одном из них есть ссылка на это. Это была посылка из банка в Венеции. Часть этого исчезла по пути. На самом деле местом, где он исчез, был перевал Тре Крочи. Эта кучка падали здесь из-за этого. Мэйн, Керамикос, графиня и Вальдини — все они знают об этом. Они все думают, что это где-то здесь. Интересный момент — кто на самом деле знает, где это находится?'

"Ты знаешь?" Я спросил.

Он покачал головой. "Нет. Что касается меня, то это было просто предположение, основанное на новостях о том, что Стелбен владел Col da Varda. Видите ли, когда Стелбена впервые арестовали, я допрашивал его в Милане. Именно эта история о пропавшем золоте заинтересовала нас. Я потратил много времени на это дело. Я даже ездил в Берлин и видел—" В этот момент Мэйн прекратил играть. Внезапно наступила тишина. Вой ветра снаружи ворвался в комнату. Это был мрачный, действовавший на нервы звук. За окнами нескончаемым потоком проносились снежинки. "Лучше продолжайте играть, - сказал Энглз Мейну, - или все снова начнут кричать друг на друга".

Мэйн довольно бодро кивнул. Он снова казался совершенно непринужденным. Он уселся на табурет и погрузился в симфоническую фантастику. Керамикос бочком прошел вдоль перекладины. "Не могли бы вы сказать мне, пожалуйста, мистер Энглз, что стало причиной ссоры между графиней Форелли и Мэйном?" - спросил он.

Энглз вкратце рассказал ему о том, что произошло. Когда он закончил, Керамикос кивнул. "Ах! Мысль обо всем этом золоте сводила ее с ума. В ее жизни ее будут называть вещами похуже, чем проституткой. Значит, она не знает, где это, да? - Он внезапно наклонил голову вперед. "Вы знаете, где это, мистер Энглз?"

"Если бы я знал, вы вряд ли ожидали бы, что я скажу вам", - ответил Энглз.

Керамикос издал короткий смешок, который больше походил на хрюканье. "Конечно, нет, мой друг. Но мы должны немного помогать друг другу, ты и я. Эти люди здесь, — и он кивнул в сторону графини и Мэйна, — они заинтересованы только сами по себе. Для них это личный интерес. В то время как у тебя и меня, у нас есть миссия. Мы работаем не на себя.'

"А на кого ты сейчас работаешь, Керамикос?" Спросил Энглз.

"За мою страну", - ответил он. "Всегда за свою страну". Он внимательнее вгляделся в Энглса. "Ты помнишь, что мы встречались раньше, а?"

"Конечно, хочу", - ответил Энглз. "Это было в Пирее. С вами было несколько боевиков ЭЛАС, и вы пытались заминировать гавань ночью.'

"Ах— я думал, ты не забыл. Той ночью было холодно. Вода в гавани была черной и полной масла и грязи. Это было очень неприятно на вкус. Мне не понравился тот заплыв". Он улыбнулся. "А теперь мы пьем вместе. Вы не находите это странным?'

"Не всегда возможно выбрать компанию для выпивки", - вежливо ответил Энглз.

Керамикос издал жирный смешок, и его маленькие глазки блеснули за толстыми линзами. "Такова жизнь", - сказал он. "Вы служите своему правительству. Я служу своему. Наши встречи должны быть драматичными моментами — с пистолетами, как у Вальдини. Вместо этого мы пьем.'

"Не говори глупостей, Керамикос", - сказал Энглз. "У вас не осталось правительства, которому вы могли бы служить".

Керамикос вздохнул. "Это правда. Это очень верно. На данный момент ничего не осталось — просто свободная организация под землей. Но есть много немцев, работающих, как и я, по всему миру. Мы работаем без руководства и без средств. Со временем это изменится. В данный момент наша энергия тратится впустую на поиски денег. Вот почему я здесь. У меня есть организация в Греции. Это должно быть оплачено, если это должно продолжаться. Четыре миллиона долларов золотом помогли бы. Но так будет не всегда. Когда-нибудь Германия снова начнет организовываться. И в следующий раз — в третий раз — возможно , мы не потерпим неудачу. Вы уже говорите, что Германия должна быть процветающей, чтобы она могла занять свое место в экономическом плане Европы. У нас нет национального долга, как у вас. За каждую войну было заплачено руинами поражения. Сейчас мы голодаем, и это означает, что умирают старики. И это опять-таки хорошо для нации. Наша индустрия разрушена. Это тоже хорошо. Наша индустрия, когда мы ее перестроим, будет новой и современной, а не старыми разработками, приспособленными к меняющимся потребностям, как у вас. То же самое будет и с нашими вооруженными силами. Ты увидишь. Последний раз это было двадцать лет назад. Двадцать лет - долгий срок. Тогда будет новое поколение, которое не будет помнить, что война ужасна.'

"Вы очень откровенны в этом", - сказал Энглз.

"А почему бы и нет? Вы полковник британской разведки.'

"Был", - поправил его Энглз. "Теперь я гражданский".

Керамикос пожал плечами. "Какая разница, как ты себя называешь? Я называю себя экспедитором. Но вы остаетесь в Разведке, и вы должны знать, что ваш народ осведомлен о нашем существовании. Но что они могут сделать? Например, что они могут сделать со мной? Я гражданин Греции. Греция - свободная страна. Они не могут арестовать меня. И я не сделаю ничего глупого здесь, в Италии. Я получу золото. Но я буду осторожен. Я никого не убью — если этого можно избежать. Мэйн и Вальдини разные. Они оба гангстеры, и опасные. Мэйн - дезертир, как я и сказал Блейру.'

"Да, я все знаю о Мэйне", - сказал Энглз. "Что меня интересует, так это то, как вы узнали об этом золоте. Вы не могли узнать об этом в Греции.'

"Я не мог, да?" - Казалось, его это позабавило. "И все же это первый раз, когда я выезжаю за пределы Греции с тех пор, как поехал в Александрию. И это было очень давно — как раз перед греческим мятежом. Нет, я слышал об этом в Греции. Это была удача. Единственный человек, который сбежал от жалкого охранника, который привез золото из Венеции, обратился за помощью к моим людям в Салониках. Они попросили его отчитаться за себя. И он не выдержал допроса. Но ты знаешь историю о том, как Стелбен получил это золото, а?'

"Только путем дедукции", - ответил Энглз. "Не из улик. Стелбен держал рот на замке. И я, конечно, не знал, что кто-то из охраны сбежал. Он даже убил своего личного слугу, который был с ним почти шесть лет. Я хотел бы знать, что рассказал ваш мужчина. И Блэр здесь пока ничего не знает об этой истории.'

"Ах! Тогда вы должны прочитать заявление сбежавшего сотрудника Корпорации. И мы выпьем, чтобы подкрепиться, а? ' Он заказал напитки, и я наклонился ближе, потому что Мэйн начал что-то громкое и звучное, что из-за шума ветра снаружи было трудно расслышать.

Когда Альдо поставил перед нами напитки, Керамикос сказал: "Это плохо отражается на гестапо. Но у всех организаций, как вы понимаете, есть плохие слуги. Вы должны помнить, что это было ближе к концу. И Стелбен убил много людей, прежде чем застрелил тех девятерых солдат. Золото было в банке в Венеции. Это была собственность одного из римских банковских домов и была перевезена в Венецию для большей сохранности после того, как ваши войска высадились в Анцио. Когда мы отступили к реке По, Генриху Штельбену было поручено перевезти золото в Рейхсбанк в Мюнхене. Он должен был добраться туда по дороге, потому что вы обстреливали железные дороги с воздуха, и выбранный маршрут пролегал через Кортину и Больцано в Инсбрук. Вы должны представить себе этот маленький конвой. Там был грузовик с золотом. Он был закрыт и запечатан. И два фольксвагена. И там было семь честных немецких солдат и Штельбен — и золото на сумму более восьми миллионов долларов.'

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИСТОРИЯ О ЗОЛОТЕ

Керамикес остановился и быстро огляделся. Мэйн теперь играл в Danse Macabre. Графиня и Вальдини все еще разговаривали друг с другом. А снег струился мимо окон и огромными сугробами скапливался на бельведере. Затем он достал из кармана старый кожаный бумажник и достал сложенный лист бумаги. Он разгладил его на перекладине и передал Энглсу. Это заявление, сделанное корпора-лом Хольцем из танковых гренадер", - сказал он. "Вы можете прочитать это".

Энглз положил его на стойку, чтобы я мог прочитать его через его плечо. Это было напечатано на машинке и на немецком языке. Оно было датировано 9 октября 1945 года. Я привожу это здесь, потому что мне посчастливилось иметь это при себе, когда я пишу, и потому что это хорошее заявление. Хольц рассказывает историю с прямотой и простотой формулировок, которые часто встречаются в заявлениях солдат. И это, в сочетании с шумом ветра и игрой Мэйна, сделало сцену, которую он описал, очень яркой для меня, когда я читал ее, там, в том баре, прямо над местом, где это произошло. Это была, как сказал Керамикос, не очень приятная история, и она придала золоту особое живое качество, которым, я думаю, должны обладать все вещи, породившие жадность и ставшие причиной смерти многих людей.

Заявление о событиях, произошедших в ночь с 15 на 6 марта 1945 года на Пассо Тре Крочи, сделанное корпора-лом Хольцем, командиром 9-й танково-гренадерской дивизии.

(Перевод немецкого оригинала, взятого с тела Керамикоса, грека.) 15 марта 1945 года мне было приказано с охраной из трех человек явиться к капитану Генриху Штельбену в отель Albergo Daniele в Венеции. Капитан Штельбен приказал мне отправиться в Коммерческий банк дель Пополо и взять на себя ответственность за сорок деревянных ящиков с золотом. Как только стемнело, мы погрузили чемоданы на катер и отправились на Римскую площадь. Здесь мы перенесли коробки в закрытый грузовик, который затем был опечатан капитаном Стелбеном и сотрудником банка в моем присутствии. Затем капитан дал мне маршрут, который пролегал через Местре-Конельяно-Кортина-Больцано-Инсбрук до Мюнхена. Кроме опломбированного грузовика, там было два фольксвагена. Один из них, с водителем, был закреплен за мной, и мне было поручено вести. Следующим прибыл грузовик с золотом с водителем и одним из моих людей в качестве охраны. Сзади был капитан Стелбен в другом Фольксвагене с водителем и двумя другими моими людьми. Все водители были немцами. Я не знаю их имен. Имена моих людей были Солдатен Флик, Реннер и Рейнбаум.

На Понте нелле Альпи мы остановились, чтобы надеть цепи. На дорогах был толстый слой снега, когда мы поднимались в горы. Было холодно, и поверхность была скользкой. Вскоре после Кортины капитан Стелбен приказал нам остановиться, подув в свой клаксон. Было сразу после двух часов ночи. Мы были на вершине перевала. Я изучил свою карту и определил это как перевал Тре Крочи, а большой квадратный квартал зданий, который мы только что миновали, как отель "Тре Крочи".

Капитан подъехал к моей машине и сообщил мне, что ему были даны запечатанные инструкции вскрыть в этом месте. Он достал конверт и открыл его. Затем он сообщил мне, что ему было приказано поместить золото под охраной в бетонное здание на вершине канатной дороги неподалеку. Затем он взял инициативу на себя, и мы свернули с главной дороги на трассу. Через несколько сотен метров мы достигли бетонного здания, и нас окликнул часовой.

Капитан объяснил свои инструкции, и часовой позвонил в Корпус охраны. Когда вышел Корпоратив, капитан Стелбен передал ему инструкции. Представитель Корпорации выглядел озадаченным и заявил, что он должен поговорить со своим офицером, который был расквартирован в отеле. Капитан сообщил ему, что такая задержка невозможна, и направил его к инструкциям, в которых, по-видимому, говорилось, что золото должно быть передано с наименьшей возможной задержкой и его хранение завершено до рассвета. Он сказал, что, как только золото будет спрятано, он сам отправится с корпоралом охраны на собеседование с его офицером.

На это Корпорация согласилась. Затем мы взломали пломбы грузовика и приступили к разгрузке ящиков с золотом и погрузке их на сани, в чем нам помогала вся охрана, состоявшая всего из двух человек и Корпорации. Пока это продолжалось, ко мне подошел представитель Корпорации и выразил обеспокоенность тем, что ему не разрешили доложить своему офицеру. Он был баварцем и принадлежал к зенитному подразделению, которое сменило лыжные войска, проходившие там подготовку. Они строили мощные зенитные позиции на вершине слиттовии. Он указал мне на странность того, что его не предупредили о прибытии такого важного конвоя, и после некоторого обсуждения мне стало не по себе, особенно потому, что мои люди открыто ворчали, потому что их заставили поверить, что они направляются в Германию.

Сани взяли бы только половину золота. И когда это было загружено, я отправился с корпоралом охраны к капитану. Корпорация настояла на том, чтобы ему разрешили доложить своему офицеру. Капитан Стелбен сначала отказал в разрешении. Он очень разозлился и пригрозил Корпорации наказанием за препятствование работе гестапо. Я указал капитану, что отсутствие Корпорации не помешает передаче золота, тем более что один из охранников способен управлять санями.

В конце концов капитан Стелбен согласился немедленно сопровождать Корпорал, чтобы встретиться со своим офицером. Он поручил мне подняться на вершину с первым грузом. Я должен был оставить одного из своих людей с оставшейся охраной за грузовиками. Затем он уехал с Корпоралом.

Я отправил своего человека в грузовик с золотом и вместе с остальными сел в сани. На вершине слиттовии было здание, похожее на бетонную площадку, в котором размещалась транспортная техника. Рядом с ним была небольшая хижина-убежище, а прямо над ней были земляные выработки, где устанавливались зенитные орудия. Едва мы закончили разгрузку, как в машинном отделении зазвонил телефон. Я вошел и ответил на звонок. Это был капитан. Он приказал мне перенести ящики к краю самой глубокой из ям, вырытых для бетонных орудийных платформ. Пока мои люди занимались этим, я должен был отправить сани обратно за ним. Я так и сделал и приказал людям перенести ящики на позиции для орудий. От вершины слиттовии к этим выработкам была протоптана тропинка. Но было очень скользко. Склон был крутым, и боксами было трудно управлять. Мои люди много ворчали.

Мы еще не закончили эту работу, когда прибыл капитан. Он жаловался, что мы были медленными. И он продолжал поглядывать на свои часы. Он казался взволнованным. Мужчины ворчали даже перед ним, и он обвинил меня в том, что я не контролирую себя.

Когда работа была закончена и ящики сложены вокруг ямы, он сказал: "Собери своих людей в машинном отделении, Корпорация. Я хочу перекинуться с ними парой слов". Я сделал это, выстроив их в одну шеренгу в дальнем конце комнаты, где было немного места. Я нервничал, и мужчины тоже. Дисциплина на этом этапе войны была не очень хорошей, но мы все еще боялись гестапо. Капитан отдал распоряжение водителю саней, и тот вошел с застенчивым видом.

Затем капитан вошел и закрыл дверь. Его лицо дернулось, и я заметил, что на его тунике и на левой руке была кровь. Я подумал, что он упал и порезался. Он казался раздраженным и нервно теребил ремень автоматического ружья на плече. "Один из ящиков в грузовике был открыт, и в нем пропало немного золота", - сказал он. "Я собираюсь обыскать каждого из вас по очереди. О повороте!" Мы автоматически повернулись так, что оказались лицом к пустой бетонной стене.

По какой-то причине я повернул голову. Тогда я увидел, что у него в руках пистолет. В тот самый момент, когда я повернулся, он начал стрелять. Я бросился к голой электрической лампочке, которая была прикреплена к розетке прямо над моей головой. Я бью по нему кулаком. Делая это, я споткнулся о какой-то механизм и упал на кабельный барабан. В комнате было совершенно темно. Там было полно дыма, и звук выстрела был очень громким в этом замкнутом пространстве. Я чувствовал себя наполовину оглушенным, потому что ударился головой.

Был включен фонарик. Я лежал неподвижно. Я мог видеть Капитана через щель в большом колесе, у которого я лежал. Он перелез через стену и начал осматривать тела, одно за другим. В одной руке у него был факел, а в другой - револьвер. Дверь была совсем рядом со мной. Я тихо скользнул по полу позади кабельного барабана и добрался до него. Он повернулся и выстрелил, когда я открыл его. Пуля попала мне в руку. Я вышел, пошатываясь, а затем почувствовал, что падаю. Я катался снова и снова по крутому склону и добрался до мягкого снега. Я упал с санной дорожки.

Я забрался под прикрытие леса. Вскоре после этого сани опустились. За рулем был капитан Стелбен, и поперек одного из сидений лежали два тела. Несколько минут спустя на дне слиттовии вспыхнула стрельба. Когда все стихло, я вышел на санную трассу. Но кто-то поднимался, подтягиваясь за трос. Он прошел довольно близко от меня, и я увидел, что это снова был Капитан.

Затем я направился вниз через лес. Внизу я нашел корпора-ла, который пошел с капитаном навестить своего офицера, лежащего ничком. Снег под его головой был красным. У него была штыковая рана в горле. Чуть дальше было больше тел. Один был задушен. Двое других были убиты пулями. Один был личным слугой капитана, а другой - человеком, который управлял санями.

Я был очень напуган при виде этих мертвых тел и при воспоминании о том, что произошло на вершине слиттовии. Я боялся, что моей истории не поверят. Я перевязал свою рану, которая, как я обнаружил, была лишь незначительной, и мне посчастливилось сесть в грузовик, направлявшийся в Италию. Это привело меня в Триест, и оттуда мне удалось получить билет на каик, направляющийся на Корфу. Позже, в гражданской одежде, я взял билет на шхуне до Салоник, где я служил в 1941 году и знал людей, которые могли бы мне помочь.

Настоящим я клянусь, что вышеизложенное является правдивой записью того, что произошло. Это первое заявление, которое я когда-либо делал относительно описанных событий, и я никогда никому не упоминал об этом полностью или частично.

Подпись: Ханс Хольц. В Салониках, 9- I0-45.

Когда мы закончили читать заявление, Энглз аккуратно сложил лист бумаги и вернул его Керамикосу. "Странно видеть все это записанным", - сказал он. "Я был убежден, что примерно так и произошло. Но я не смог этого доказать. Заявление Стелбена заключалось в том, что вскоре после того, как они проехали отель "Тре Крочи", они были вынуждены остановиться, потому что поперек дороги остановился грузовик. Его люди взбунтовались и присоединились к людям из грузовика. Он и его слуга, к которым присоединился охранник из слиттовии, попытались помешать им добраться до золота. Там была драка. Охранник из Слиттовии и его слуга были убиты. Его связали и отвезли на вершину слиттовии. В конце концов ему удалось освободиться, и в половине восьмого утра он, пошатываясь, вошел в отель "Тре Крочи". Это было заявление, которое он сделал командиру зенитного подразделения в Тре Крочи. Позже он отправился с оставшимися девятнадцатью ящиками золота в Инсбрук, где сделал аналогичное заявление в гестапо.'

"Да, я слышал об этом заявлении", - сказал Керамикос. "Один из моих людей видел это. Его арестовало гестапо?'

"Нет. В то время все было немного хаотично, и он срочно понадобился в Италии, чтобы справиться с угрозой коммунистических восстаний в крупных городах. Я допрашивал его, вы знаете, когда его впервые арестовали. Я никогда не мог поколебать его это утверждение. Его слабостью было, конечно, то, что они никогда бы не потрудились поднять его на вершину слиттовии.' Энглз посмотрел на Керамикоса, озадаченно нахмурившись. "Только зачем вы показали мне заявление Хольца?" - спросил он.

"Ах— ты думаешь, что это говорит тебе, где спрятано золото, да?"

"К тому времени, когда он убил тех людей здесь, наверху, и отнес тела вниз, а затем проделал весь обратный путь, это не могло быть раньше, скажем, четырех часов. Он явился к коменданту отеля "Тре Крочи" в половине восьмого. Это дает ему едва ли три часа, чтобы похоронить пять оставшихся тел и двадцать один ящик с золотом. У него не было бы времени перенести эти коробки в другое тайное место.'

Керамикос пожал плечами. "Возможно, вы правы", - сказал он.

"Тогда зачем вы показали мне заявление?"

"Потому что, мой друг, это только говорит тебе, где было золото. Это не говорит вам, где это сейчас. Не забывайте, что Стелбен владел этим местом короткое время. И на него здесь работали двое немцев. Они были здесь более двух недель, прежде чем их арестовали.'

"Они были здесь одни?"

"Да. Альдо, его жена и Анна получили месячный отпуск.'

"Странно, что двух немцев убили во время беспорядков в отеле "Реджина Коэли". "

Керамикос улыбнулся. "Да", - сказал он. "Очень удобно, да — для кого-то. Но кто?'

В этот момент Карла прервала нас. "У вас есть секреты, о которых вы так тихо рассказываете друг другу — да?"

"От тебя нет секретов, Карла", - ответил Энглз. "Нам просто интересно, что ваш маленький Генрих сделал с телами пяти немецких солдат, которых он похоронил здесь".

"Что ты имеешь в виду?"

"Не притворяйся, что ты ничего об этом не знаешь. Куда он их положил — и золото?'

"Откуда мне знать?" Она была напряжена, и ее пальцы теребили пуговицу на ее алом костюме.

"Разве вас не было здесь, когда на него работали те двое немцев?" - спросил Энглз.

"Нет. Я был в Венеции.'

"Он тебе не доверял, да?" - сказал Керамикос с хитрой улыбкой.

Она ничего не ответила.

Энглз повернулся к Вальдини, который тихо подошел, чтобы присоединиться к нам. "И где ты был?" - спросил он.

"Я тоже был в Венеции", - ответил Вальдини. Он наблюдал за Карлой, и на его лице была мерзкая ухмылка.

- Ты был в Кортине. - Голос Карлы звучал испуганно.

"Нет", - сказал он, все с той же злобной ухмылкой. "Я был в Венеции".

"Но я же сказал тебе ехать в Кортину. Ты сказал, что был в Кортине." Она была очень взволнована.

"Я был в Венеции", - повторил он, и его глаза смотрели на нее холодно, как у змеи.

"А", - сказал Керамикос. "Тебе было сказано присматривать за Стелбеном и двумя его друзьями. И все же ты остался в Венеции. Интересно, почему.'

"Не было необходимости ехать в Кортину. Двое немцев были друзьями Мэйна. Они заботились о ее интересах — и Мэйна.'

Я услышала, как Мэйн пропустил ноту, и посмотрела в сторону пианино. Он наблюдал за нами, и, когда я посмотрела на него, он прекратил играть и встал. Остальные этого не заметили. Они смотрели на Вальдини. И маленький сицилиец наблюдал за Карлой.

"Так ты остался в Венеции?" Керамикос сказал. "Почему в Венеции?"

"Я хотел присмотреть за Мэйном", - медленно ответил Вальдини.

"Ты шпионил за мной", - прорычала Карла по-итальянски. "Почему ты шпионил за мной?"

В уголках его глаз появились морщинки, а его аккуратная маленькая фигурка распухла. Он наслаждался собой. "Ты думаешь, что можешь сделать из меня дурака", - сказал он ей по-английски. Его тон был жестоким. "Ты думаешь, у меня нет гордости. Однажды ты был рад сказать: "Си, си, синьор Вальдини". Это было, когда ты принадлежала мне и пятидесяти таким девушкам, как ты. И когда я разрешил тебе называть меня Стефаном — каким ты был переполнен восторгом! Я не возражал против Стелбена и всех остальных. Это был бизнес. Но это другое. Теперь я тебе не доверяю.'

"Вы говорите, Мэйн был в Венеции", - сказал Энглз. "Что он там делал?"

"Занимался любовью с Карлой", - ответил Вальдини, и его губы растянулись, обнажив бесцветные зубы, в выражении отвращения.

Тогда Карла ударила его. Она ударила его тыльной стороной ладони, и кольцо с большим бриллиантом оставило кровавый след на его щеке.

Но он поймал ее за запястье и, быстрым наклоном тела, перекинул ее через плечо. Ее голова ударилась о перекладину с тошнотворным стуком. Он бросился туда, где она лежала и стонала, и начал колотить ее по ребрам острым носком ботинка. "Ты бросаешь меня ради маленького грязного английского дезертира, которого не интересует ничего, кроме золота", - кричал он ей по-итальянски. Он был вне себя от ярости, буквально плакал от гнева. "Почему ты мне не доверял? Я бы нашел это для тебя. Но теперь—'

Прежде чем кто-либо из нас начал двигаться, Мэйн пересек комнату. Он схватил Вальдини за воротник куртки, развернул его и ударил кулаком между глаз. Сицилийца отбросило спиной к стене, где он медленно осел, как мешок. Мэйн повернулся и посмотрел на нас. Его глаза были настороженными, а правую руку он держал в кармане куртки.

"Теперь будь осторожен", - прошептал Энглз мне на ухо. "Котелок выкипел, и у него есть пистолет". Его голос был взволнованным. Он повернулся к Мэйну. "Те два немца", - сказал он. - Их будут звать Вильгельм Мюллер и Фридрих Манн? - Он выпалил имена, как обвинитель, ставящий последнюю точку в процессе об убийстве.

И эффект на Мэйна был заметен. В этом холодном свете его лицо выглядело осунувшимся и серым, и он нервно оглядывал всю комнату.

"Ты свел Карлу с этими двумя", - продолжил Энглз. Его голос был холодным и будничным. "Она представила их Стелбену. И Стелбен был рад использовать их, потому что они были гангстерами и не возникло бы никаких вопросов, когда они исчезли. Он не знал, что это были ваши люди. Когда они узнали то, что вы хотели знать, вы арестовали их вместе со Стелбеном.'

"И я полагаю, что я организовал их расстрел во время того тюремного бунта?" - усмехнулся он.

"В то время ты был в Риме", - внезапно сказала Карла. Она приподнялась на локте и злобно наблюдала за ним.

"Это можно было бы устроить, - сказал Энглз, - если бы вы знали нужных людей. И я думаю, ты действительно знал нужных людей.'

"И почему ты так думаешь?" Мэйн теперь смотрел только "Инглз". Он не был уверен в себе. Я хотел бы, чтобы Энглз оставил все как есть. Ситуация становилась ужасной.

"Потому что, - медленно произнес Энглз, - вы не Гилберт Мэйн".

"И кто же я тогда?" Левая рука Мэйна была сжата в кулак.

"Ты убийца и гангстер", - огрызнулся Энглз в ответ. "Мы почти поймали тебя в Неаполе в 1944 году. Вы дезертировали во время высадки в Салерно и руководили бандой в районе доков Неаполя. Тебя разыскивали за убийство и ограбление. Вас также разыскивали за контрабанду немецких военнопленных через линию фронта. Вот почему я заинтересовался вашей деятельностью. Мы привезли тебя в Рим через три месяца после падения города. Тебя и твою девушку подобрали в траттории. Вот где у тебя шрам от пули. Я допрашивал тебя. Ты узнал меня, когда я приехал сюда, но ты подумал, что я могу не узнать тебя, потому что твоя голова была забинтована, когда я видел тебя в последний раз.'

"Это смешно", - сказал Мэйн. Он изо всех сил пытался вернуть себе привычную непринужденность. "Ты принимаешь меня за кого-то другого. Моя военная карьера была довольно простой. Я был капитаном артиллерии. Меня взяли в плен, и после моего побега я присоединился к УНРРА. Вы можете проверить записи военного министерства.'

"Я сделал это перед отъездом из Англии", - тихо сказал Энглз. Капитан Гилберт Мэйн был объявлен пропавшим без вести в январе 1944 года. Считалось, что он погиб в бою близ Кассино. Два месяца спустя он записан как сбежавший из немецкого лагеря для военнопленных. Вы притворились, что страдаете от шока, когда явились на службу в качестве капитана Мэйна, и вам разрешили присоединиться к УНРРА. Вы подали заявление на отправку в Грецию, где было мало вероятности вашей встречи с кем-либо из офицеров полка Гилберта Мэйна "акк-акк". Я предполагаю, что Гилберт Мэйн на самом деле был убит в бою. Вас зовут Стюарт Росс — а Мюллер и Манн были членами вашей неаполитанской банды.'

Мэйн рассмеялся. Это был дикий смех. Он был белым и очень напряженным. "Сначала ты обвиняешь меня в попытке 164.

убийство Блэр и планирование убийства Карлы. Теперь ты—'

- Это правда, - хрипло перебила его Карла. "Все, что он сказал, правда. Я знаю, что это правда. ' Она с трудом поднялась на ноги. Ее лицо было серым под макияжем, и она была очень близка к слезам. "Ты хотел сбить меня с ног. Ты сказал, что выяснишь, где золото. Ты сказал, что любишь меня. Ты сказал, что мы найдем золото, а затем поженимся и поделим его. Но ты солгал. - Ее голос дрожал на грани истерики. "Все время ты лжешь мне. Это ты купил Кол да Варда на аукционе. Я обнаружил это вчера. И — это ты знаешь, где золото. Ты — ты, - закричала она. "Пусть это пойдет тебе на пользу, как пошло другим".

Мэйн подошел к ней. В его намерениях не было сомнений. Он был вне себя от гнева. Он собирался ударить ее, но когда он вынул руку из кармана, Вальдини, который пришел в сознание, потянулся за своим пистолетом. Он был в кобуре подмышкой, и поскольку он все еще был ошеломлен, он нащупал рычаг. Мэйн был быстрее. Он застрелил его еще до того, как тот успел вытащить пистолет из кобуры. Он выстрелил ему в грудь. На ярко-синей куртке Вальдини внезапно появилось маленькое черное пятно, он крякнул и перевернулся.

Мгновение никто не двигался. Из пистолета Мэйна вился голубой дымок. Сокрушительный звук выстрела, казалось, обездвижил нас всех. Вальдини начал хныкать и кашлять кровью.

Карла была первой, кто сдвинулся с места. Она негромко вскрикнула и опустилась на колени рядом с Вальдини. Мы смотрели, как она приподняла его голову и вытерла кровь с его рта желтым шелковым носовым платком из его нагрудного кармана. Он открыл глаза и посмотрел на нее. "Карла — кар а миа". Он попытался улыбнуться ей, а затем его голова откинулась назад, свободно и расслабленно.

"Стефан!" - закричала она. "Стефан! Не оставляй меня.'

Но он был мертв.

Затем она подняла глаза, все еще держа его тело в своих объятиях. И она плакала. Я думаю, это была самая шокирующая часть всего дела — что она должна была плакать, потому что Стефан Вальдини был мертв.

- Зачем тебе понадобилось убивать его? - Ее голос звучал устало. "Он любил меня. Мой бедный Стефан! Он был всем, что у меня было на самом деле. Все, что у меня когда-либо было. Он был моим. Он был единственным, кто действительно любил меня. Он был как щенок. Зачем тебе понадобилось его убивать?'

Тогда она, казалось, взяла себя в руки. Она положила тело Вальдини обратно на пол и поднялась на ноги. Затем она медленно направилась к Мэйну. Он наблюдал за ней и в то же время пытался наблюдать за нами, пистолет все еще был у него в руке. Когда она была рядом с ним, она остановилась. Ее глаза были большими и смотрели дико. "Ты дурак!" - сказала она. "Мы могли бы тихо убить Генриха и поделить все это золото между нами двумя. Мы могли бы быть очень счастливы всю нашу жизнь. Почему вам нужно было арестовывать Генриха? А те двое твоих друзей? Все это было так публично.'

"Вид этого золота был невыносим для двух моих друзей", - резко ответил Мэйн.

Карла вздохнула. "Всю свою жизнь я прожил с мужчинами, которые обманывали и убивали. Но я думал, ты честен. Я думал, ты действительно любишь меня. В Венеции — я был так счастлив при мысли, что мы должны быть богаты и иметь возможность жить хорошо и без опасности. Потом ты ушел, а Генриха и двух твоих друзей арестовали. Тогда у меня возникли подозрения. Я попросил Стефана следовать за тобой. Тогда я понял, что все кончено, что ты любил не меня — только золото. Ты предлагаешь мне цену за это место. Ты планировал убить Стефана и меня. Ты грязный лживый обманщик". Она произнесла эти слова без эмоций. Но ее голос повысился, когда она продолжила: "Теперь ты убил Стефана. Почему бы тебе не убить и меня тоже? У тебя есть пистолет. Вы не должны бояться с пистолетом в руке. Давай, убей меня, почему бы тебе этого не сделать? - Она засмеялась. "Ты дурак, Гилберт! Ты должен убить меня сейчас — и всех этих других. Подумай обо всем этом золоте — и затем вспомни, что ты единственный оставшийся человек, который знает, где оно." Она горько улыбнулась. "Это не принесет тебе ничего хорошего. Arrivederci, Gilbert.'

Она повернулась и медленно вышла из комнаты.

Мы смотрели, как она уходит. Не знаю, как другие, но мои ногти глубоко впились в ладони, пока я напряженно ждал, когда Мэйн выстрелит. Его лицо было белым и угрюмым, и я мог чувствовать давление его пальца на спусковой крючок пистолета, когда он медленно поднимал его. Затем внезапно он расслабился и позволил пистолету упасть на бок. Лыжные ботинки Карлы застучали по голым доскам коридора снаружи, а затем она медленно поднялась по лестнице.

Он повернулся к нам с улыбкой. Это должна была быть легкая, уверенная улыбка. Но все, чего он добился, это смертельной ухмылки. Его лицо выглядело осунувшимся. Его кожа имела серовато-бледный оттенок, который был вызван не только тусклым, выбеленным снегом светом, проникавшим через окна из унылого мира снаружи. И я внезапно понял, что он боялся.

Казалось, он на мгновение заколебался. Я думаю, он раздумывал, не сбить ли нас там и тогда. У меня возникло неприятное ощущение внизу живота. "Если он поднимет пистолет, ныряй за стол", - прошептал мне Энглз. Его голос был напряженным. Я взглянул на большой сосновый стол. Это было очень слабое укрытие. Я чувствовал себя беспомощным и "Думаю, я был напуган. У меня пересохло во рту, и каждое движение, каждый звук в той комнате были увеличены так, что сцена все еще достаточно жива в моем сознании.

Я помню, что сквозь шум ветра я слышал тиканье часов с кукушкой. Я верю, что звук падающего снега был действительно слышен, глухой, приглушенный рокот, похожий на вздох. И раздался странный стучащий звук, который я отнес к зубам Альдо. Кровь текла темной струйкой из-под рта Вальдини, который был открыт и плотно прилегал к выскобленным сосновым доскам пола. Один из нас пролил бокал коньяка на стойку бара. Маленькая лужица ликера неуклонно стекала на пол.

Казалось, прошла целая вечность, пока мы стояли вот так - совершенно неподвижно — втроем, прислонившись к барной стойке, Альдо с салфеткой в одной руке и стаканом в другой, и его зубы стучали на лысой блестящей голове, а Мэйн стоял посреди комнаты с пистолетом, безвольно повисшим в его руке. Но я полагаю, что на самом деле это длилось всего несколько секунд. Хлопнула дверь, и над головой раздался топот ботинок Карлы. Она была в комнате Вальдини.

Мэйн взглянул вверх. Он тоже прислушивался к звуку тех шагов, и я думаю, он, должно быть, жалел, что не убил ее, пока у него был шанс. Затем он взял себя в руки. И было что-то от его прежней манеры, когда он повернулся к нам и сказал: "Боюсь, джентльмены, я вынужден попросить вас сдать свое оружие, если таковое имеется. Ты первый, Керамикос! Подойди к столу, чтобы я мог тебя хорошо видеть. ' И он указал ему на движение дулом пистолета. "Тебе не нужно бояться", - добавил он, когда грек заколебался. "Я не буду в тебя стрелять. Мне понадобится ваша помощь в раскопках золота.'

Я думаю, Керамикос был в раздумьях. Быстрым движением он смог оказаться позади Энглса. Но Энглз повернулся и наблюдал за ним.

"Тебе лучше сделать это, пока он снова не испугался", - сказал Энглз.

Керамикос внезапно улыбнулся. "Да, возможно, так лучше", - сказал он и подошел к столу. Он вопросительно взглянул на Мэйна.

"Достань свой пистолет за дуло и положи его на стол", - сказал ему Мэйн.

Керамикос сделал это.

"Теперь повернись!"

Я наполовину приготовился к выстрелу. Но Мэйн подошел к нему и быстро обыскал его опытными руками.

Следующей была очередь Энглса. У него тоже был пистолет.

"Теперь ты, Блэр".

"У меня нет оружия", - сказал я, подходя к столу.

Он рассмеялся над этим. "Ты немного овца среди волков, не так ли?" - сказал он. Но он все равно обыскал меня. Он даже приказал Альдо выйти из-за стойки и обыскал его. Итальянец был практически вне себя от страха, и, когда он вышел из-за стойки, его глаза вылезли на лоб, так что он был похож на какую-то гротескную куклу из русского балета. "Теперь уберите это тело отсюда", - сказал Мейн Альдо по-итальянски. "Закопайте это в снег и вымойте эти доски".

"Нет, нет, синьор. Mamma mia! Это невозможно. "Я не знаю, чего он боялся больше — пистолета Мэйна или тела, прижатого к стене в луже крови. Он что-то невнятно бормотал, и это было за гранью разумного.

Мэйн повернулся к нам. "В этом животном нет никакого смысла", - сказал он. "Возможно, вы были бы настолько добры, чтобы выбросить это где-нибудь на улице в снег, чтобы этого не было видно, и попросить этого кретина протереть пол". Он снова был вполне уверен в себе. Он отнесся к избавлению от тела Вальдини так, словно это был разбитый стакан. "Пока не пытайтесь идти в свои комнаты", - добавил он. "Сначала я хочу их обыскать". Он поднял глаза. Ботинки Карлы двигались почти прямо над его головой. "Теперь я должен подняться и позаботиться о Карле", - сказал он. Но сначала он подошел к телефону и выдернул его из стены.

- Что ты собираешься с ней сделать? - спросил Энглз, направляясь к двери.

Он обернулся в дверях и улыбнулся. "Займись с ней любовью", - сказал он. И мы услышали стук его ботинок по доскам снаружи, а затем по лестнице. Раздался грохот открываемой пинком двери, а затем крик, который был мгновенно подавлен. Это превратилось в стонущий звук, который постепенно затерялся в шуме ветра.

'Mein Gott! Он убил ее", - сказал Керамикос.

Мы стояли и слушали. Кем бы ни была женщина, неприятно слышать, как она кричит от боли, и думать, что ее убили, не предприняв никаких попыток предотвратить это. Мне вдруг стало очень плохо. Этот крик и тело Вальдини, лежащее там, как заколотая свинья в собственной крови — это было слишком. На лестнице снова послышались шаги. Мэйн возвращался. Он вошел в комнату и остановился, увидев, что никто из нас не двинулся с места. "Что с вами, ребята?" - спросил он. Он убрал пистолет и казался почти веселым.

"Ты убил ее?" - спросил Энглз.

"Боже милостивый, нет! Просто связал ее, вот и все. Она не смогла найти другого пистолета в комнате Вальдини. ' Он кивнул на тело. "Англичане! Не могли бы вы с Блэр убрать это. Керамикос — ты идешь со мной.'

Тело Вальдини не было тяжелым. Мы открыли окно у бара и выставили его наружу. Там был глубокий сугроб, и Вальдини погрузился в него, как в пуховую перину. Я высунулся из окна и посмотрел на него сверху вниз. Он лежал на спине, его одежда была очень яркой на белом фоне снега, а кровь изо рта образовывала красное пятно вокруг головы. Он был похож на тряпичную куклу в нелепой алой шляпе, лихо сдвинутой набок на голове. Затем его начало заносить снегом, и его тело стало расплывчатым. Ветер был очень холодным для моего лица и быстро покрывал мою голову снежной коркой. Я отступил назад и закрыл окно. Энглз стоял над Альдо. Итальянец стоял на коленях, вытирая кровь полосатой тряпкой. "Думаю, мне нужно выпить", - сказал я.

"Налей мне, пожалуйста". Он подошел к бару. "Должно быть, скоро время обеда".

Я взглянул на часы с кукушкой, которые все еще весело тикали, как будто ничего не произошло. Было двенадцать тридцать. "Никогда еще мне так не хотелось есть", - сказал я.

"Боже милостивый! Ты видел кое-что похуже этого, - сказал он, принимая напиток, который я ему протянула.

"Я знаю", - сказал я. "Но это была война. Я полагаю, что человек привыкает к мысли о смерти во время боевой подготовки. Но хладнокровное убийство с отрывом - это другое. Я думал, он собирался застрелить ее.'

"Не волнуйся — он справится. И он пристрелит нас тоже, если мы ничего с этим не предпримем. - Он поднял свой бокал. "Ваше здоровье!" - сказал он. Он был довольно крут. "Забавная вещь, - сказал он, - эффект, который золото, драгоценности или любая форма концентрированного богатства оказывают на мужчин. Возьмите нашего друга Стелбена; он убил девять человек так же небрежно, как вы или я вырезали бы сценарий фильма. То же самое и с Мэйном. Он уже убил троих мужчин и довел еще одного до самоубийства. Вот вам прямой убийца — гангстер, человек, который убивает без мысли или чувства. Он, на самом деле, довольно скучный парень, никаких эмоций. Волнует только то, что он делает.'

"Какого дьявола ты хотел ввязаться в это дело?" Я сказал.

Он бросил на меня быстрый взгляд. "Да, я боялся, что рано или поздно ты спросишь об этом". Он колебался. "Знаешь, я сам задавался этим вопросом в течение последних нескольких минут. Гордость, я полагаю, и мое ненасытное желание острых ощущений. Знаете, у меня был хороший послужной список как офицера разведки. Я не на многие вещи падал. Но я действительно потерпел неудачу в вопросе о Стелбене и его золоте. И когда я прочитал о его аресте и о том, как он стал владельцем Col da Varda, что-то подсказало мне, что аромат снова стал горячим. Я просто должен был что-то с этим сделать. А потом, когда ты прислал мне ту фотографию, я понял, что был прав. Я узнал Мэйна, и мне показалось, что я узнал Керамикоса. Я просто должен был подойти и посмотреть, что происходит. Но когда я говорил этим утром о разжигании костров, мне никогда не приходило в голову, что события будут развиваться так быстро." Он похлопал меня по плечу. "Извините!" - добавил он. "Я не хотел, чтобы ты попал в такую переделку. Не заблуждайся на этот счет, Нил — мы в довольно затруднительном положении.'

"Что ж, давай покончим с этим", - сказал я.

"Как?"

"Конечно, мы могли бы сделать "Тре Крочи" на лыжах?"

"Да, на лыжах. Но Мэйн не дурак. Он, должно быть, подумал об этом и о снегоступах. Однако, давайте разберемся.'

Он был совершенно прав. Мэйн стоял у открытой двери лыжной комнаты, и стук лыж подсказал нам, что он поручил Керамикосу связать их. - Избавился от тела? - спросил он. "Тогда подойди и помоги с этим". Он держался подальше от нас, когда мы вошли в маленькую комнату, и его глаза были настороженными. Там было несколько пар лыж, кроме наших собственных. Мы связали их в связки по три штуки, а затем он попросил нас отнести их в бельведер.

Мэйн направил нас в бетонное машинное отделение на вершине слиттовии. Снег был очень глубоким, местами выше колен. Он открыл для нас дверь, и мы вошли, радуясь, что выбрались из этого пронизывающего ветра со снегом. Здесь было прохладно и сыро, и стоял тот затхлый запах, который бывает у всех неиспользуемых бетонных зданий. Оборудование было покрыто серой пленкой бетонной пыли, так что выглядело старым и вышедшим из употребления. Но это было хорошо смазано. Снег белой пеленой облепил окна, которые были плотно забраны решетками. Ветер свистел в щели, через которую входил трос. Я взглянул на противоположную стену. Согласно заявлению корпорации Хольц, именно там Штельбен сбил тех немецких солдат. Но там не было следов от пуль. Бетон представлял собой гладкий, серый, неинтересный фасад. Энглз, должно быть, заметил мой интерес, потому что прошептал: "Похоже, Стелбен это восстановил".

Мы сложили лыжи и две пары снегоступов в углу у коммутатора. Затем мы снова вышли в снег, и Мэйн запер дверь. Мы пробивались обратно сквозь зубы ветра к бельведеру. Мэйн остановился у входа в хижину. "Мы начнем работать сегодня днем", - сказал он. "А пока я был бы рад, если бы ты как можно дальше держался возле бара, чтобы я мог за тобой присматривать".

Тогда мы вошли. Большая комната казалась теплой. Мы стряхнули снег с нашей одежды, и он растаял лужицами на полу. Джо был в баре. "Где, черт возьми, вы все были?" - спросил он нас. "А что случилось с Альдо? Он еще глупее, чем обычно. Он разбил два стакана и нащупал бутылку коньяка." Анна накрывала на стол. Она бросила на нас испуганный взгляд. Краска отхлынула от ее лица, и оно больше не выглядело ярким и жизнерадостным. Джо заказал напитки и достал несколько рулонов пленки. "Несколько снимков на лыжах", - проворчал он, когда мы двинулись к бару. "Дает вам некоторое представление о возможностях этого места". Он протянул их Энглсу.

"Где ты занимался своей разработкой?" Спросил Энглз.

"На заднем дворе, в судомойне", - сказал он. "Холодный, как милосердие. Но там есть проточная вода.'

Очевидно, он ничего не слышал. Энглз начал просматривать негативы. Мэйн стоял в стороне от нас. Это было странно, стоять там и пить с кем-то, кто ничего не слышал и совершенно не подозревал, что произошло что-то необычное.

Энглз внезапно остановился на середине второго рулона пленки. "Что это за снимок, Джо?" - спросил он.

Джо наклонился и взглянул на целлулоид. "О, это фотография, которую я сделал в ночь нашего приезда. Хороший снимок при лунном свете. Вышел и снял его с деревьев на краю слиттовии. Хорошая жутковатая штука, не так ли?'

"Да-да, это так". Энглз внимательно вглядывался в него. "Что он делает?" Он указал пальцем на один из негативов.

Джо посмотрел на это через плечо. "Не знаю", - сказал он. "Казалось, что-то измерял. Придает этому немного экшена. На самом деле, именно поэтому я вышел.

Я хотел, чтобы кто-нибудь передвигался по этому месту, чтобы вдохнуть в него немного жизни.'

"Он знал, что ты фотографируешь?"

"Боже милостивый, нет! Это все испортило бы. Он не двигался бы естественно.'

"Хорошая мысль". Энглз передал пленку мне. "Отличный снимок, Нил. Может натолкнуть вас на пару идей. В сценарии должен быть эпизод с лунным светом. Фильм очень эффектный.'

Я взял отрезок пленки из его рук. Его большой палец был приложен к одному из снимков, чтобы указать на наклоняющуюся фигуру. Я поднесла целлулоид к свету. На снимке был виден весь фасад рифуджио с его высокими, покрытыми снежной коркой фронтонами, массивными сосновыми опорами и, в центре, бетонным корпусом машины slittovia, над которым была построена хижина. Лунный свет отражался белым в окнах машинного отделения и на их фоне вырисовывалась фигура мужчины. Было нетрудно узнать эту маленькую, аккуратную фигурку. Это был Вальдини.

Я быстро побежал по полосе целлулоида. Он вытянул руки и делал движения человека, измеряющего внешнюю сторону бетонного корпуса. Я даже мог видеть то, что казалось измерительной лентой в его руках. Затем он поднялся на ноги и обошел здание сбоку. В фильме внезапно появился внешний край двери, и Вальдини исчез.

"Неплохо, а?" - сказал Энглз. "Может пройти через все остальное. На этом снимке есть один или два хороших лыжных снимка." Он просматривал третий ролик. Я понял намек и просмотрел оставшуюся часть фильма. Затем я вернул его Джо. "У тебя там несколько хороших снимков", - сказал я. "Ты закончил с другим?" Я спросил Энглса.

Он передал его мне. При этом он поймал мой взгляд. Он был явно взволнован. Но он замаскировал это, повернувшись к Джо и начав длинную техническую дискуссию о достоинствах определенного освещения и ракурсов. И я остался в недоумении, почему кадр из фильма, где Вальдини измеряет бетонную стену, должен был вызвать его интерес.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

МЫ САМИ РОЕМ СЕБЕ МОГИЛУ

Это был странный, напряженный обед. Мэйн сидел отдельно от нас на противоположном конце стола. Он обыскал наши комнаты, включая комнату Джо. Он знал, что ни у кого из нас не было оружия. Но он не стал рисковать. За ужином не было произнесено ни слова. Мэйн был взволнован, хотя и старался не показывать этого. Остальные из нас были заняты своими мыслями; все, кроме Джо. Он начал вспоминать несколько сделанных лыжных снимков. Но он отказался, когда обнаружил, что Энглз не заинтересован. "Что, черт возьми, со всеми вами происходит?" - требовательно спросил он. "И почему Мэйн сидит там, наверху, как будто он страдает от заразной болезни?"

"Оставь это в покое, Джо", - сказал Энглз. "Мы поссорились, вот и все".

"Ох. Вальдини и графиня тоже замешаны?'

"Да. Они кормятся наверху.'

Он, казалось, был доволен этим и принялся за еду в тишине. Трудно было поверить, что он даже не подозревал, что произошло что-то ужасное.

Мэйн становился все более беспокойным. Он наблюдал за нами все время, пока ел. Я думаю, он боялся нас, хотя мы были безоружны. Он наблюдал за нами холодными, бесстрастными глазами. Я вспомнил, как Стелбен сбил тех людей. Здесь был еще один убийца. Как только он получит золото, он без колебаний убьет нас. Джо мог быть в безопасности, пока мы могли держать его в неведении о ситуации. Но Энглз и я — он наверняка уничтожил бы нас. И какой шанс у нас был? Это было похоже на обед с палачом в день своей казни. Меня начало подташнивать. Холодный пот выступил у меня на голове, как будто я пытался съесть карри. Я отодвинул свою тарелку.

"Не чувствуешь голода, Блэр?" - спросил Мэйн.

"А ты бы на моем месте сделал это?" Я ответил угрюмо.

"Возможно, нет", - сказал он.

Джо посмотрел на меня через стол. "В чем дело? Тебе плохо, Нил?'

"Нет, со мной все в порядке", - сказал я. Но его это не убедило, и он подошел к бару и принес мне выпить. "Нам всем лучше выпить", - сказал он. "Может немного прояснить ситуацию".

Но этого не произошло. Ликер показался мне холодным и неинтересным, а во рту оставалась неприятная сухость.

Как только обед закончился, Джо встал и сказал: "Боюсь, мне придется оторваться от этого веселого сборища". И когда никто не выразил желания, чтобы он остался, он вернулся к своей разработке.

Затем Мэйн встал и пошел наверх. Мы услышали, как повернулся ключ в замке комнаты Вальдини и звук его ботинок, подошедших к окну. Затем я закрыл дверь, и ключ снова повернулся в замке. Когда он вернулся в комнату, он сказал: "Теперь мы можем начать. Пойдем со мной, хорошо, Энглз?'

Керамикос и я остались одни. Мы посмотрели друг на друга. "Неужели мы не можем что-нибудь сделать?" Я сказал.

Керамикос пожал плечами. "Трудно, когда имеешь дело с человеком, который вооружен и который, не колеблясь, выстрелит. Вы могли бы взять стул и попытаться размозжить ему голову, когда он снова войдет в дверь. Или вы могли бы бросить в него бутылку в надежде оглушить его. Или, опять же, вы могли бы выйти через эту дверь в снег и попытаться спуститься к подножию слиттовии. Что касается меня, я предпочитаю ждать. Мэйн не единственный, у кого есть пистолет. Некоторое время назад я принял меры предосторожности, готовясь именно к такому повороту событий. Я был во многих сложных ситуациях в своей жизни. И я обнаружил, что всегда есть момент. Посмотрим." Он был очень бледен, и губы его маленького рта были плотно сжаты так, что они были того же цвета, что и его кожа.

"Я бы предпочел рискнуть, чем быть застреленным, как Стелбен застрелил тех людей", - сказал я.

Он снова пожал плечами. Ему было неинтересно. Я посмотрел по коридору на кухню. Не было никаких признаков Мэйна. Я взглянул на окно, выходящее на слиттовию. У Керамикоса был его пистолет — но использовал бы он его, чтобы помочь нам? Я не доверял ему. Я внезапно принял решение. Я подошел к окну и открыл его. На деревянной платформе внизу был глубокий слой снега. А за платформой санный путь, занесенный сугробом, терялся во мраке падающего снега. "Закрой за мной окно, ладно?" - сказал я Керамикосу.

"Не будь дурой, Блэр", - сказал он, когда я взобралась на подоконник. "Он увидит твои следы. Это ни к чему хорошему не приведет.'

Но я проигнорировал его совет. Все было лучше, чем просто ждать конца. Я встал у открытого окна и прыгнул. Я приземлился довольно мягко. Меня бросило вперед, на колени, так что мое лицо уткнулось в снег. Я поднял голову и вытер снег с глаз. Было ледяным холодно. Я смотрел прямо на санную дорожку. Я вскочил на ноги и бросился вперед, к трассе. Снег был плотным некоторое время и двигался вместе со мной небольшой лавиной, так что это мало чем отличалось от ходьбы по осыпи, которую я часто совершал в Озерном округе у себя дома. Но затем я добрался до участка, где снег был сдут с трассы. Мои ноги выскользнули из-под меня, и я обнаружил, что скольжу на спине. Я, должно быть, упал футов на тридцать или больше, прежде чем очутился в сугробе. Я с трудом выбрался из этого состояния и снова выпрямился.

Позади меня раздался крик. Я оглянулся и был удивлен, увидев, как близко я все еще был к хижине. Пропаханная дорожка на девственном снегу указывала путь, которым я пришел. Раздался пистолетный выстрел, и пуля вонзилась в снег прямо рядом со мной. Голос снова позвал меня. Слова потонули в реве ветра в кронах деревьев. Я развернулся и понесся дальше по трассе.

Больше пули не преследовали меня. И, когда я в следующий раз оглянулся, хижина была не более чем расплывчатым очертанием. Я начал чувствовать возбуждение. Я был защищен от ветра, и, хотя я уже промок насквозь, мои усилия согревали меня.

Теперь я неуклонно продвигался вперед, иногда пробираясь через гряды глубокого снега, иногда катаясь по его движущемуся морю, стоя прямо, а иногда, в местах, где трасса была чистой, соскальзывая вниз на спине.

Я только что съехал с одного из этих чистых участков и чуть не задохнулся в глубоком сугробе, когда оглянулся. Хижина теперь полностью исчезла из виду, но из снега выступила фигура лыжника. Он поднимался по склону быстрыми зигзагами. На мягком снегу он сделал поворот в прыжке и, поставив лыжи параллельно склону, поехал по снегу, когда он осыпался вниз, как будто он катался на серфе.

Я нырнул под прикрытие деревьев. Здесь сильно занесло снегом. Но, пробираясь вброд и перекатываясь, я добрался до края трассы, ухватился за ветку и подтянулся к деревьям.

Я быстро оглянулся и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мэйн изобразил идеальное Кристи на фоне глубокого снега, через который я пробирался. Он подошел, встал лицом ко мне. Нас разделяло всего полдюжины ярдов. Я почувствовал, как слезы гнева выступили у меня на глазах. Мои ноги утопали глубоко в снегу, а ветви деревьев были толстыми. Мэйн сунул руку под ветровку и вытащил пистолет. "Мне пристрелить тебя сейчас?" - спросил он. "Или ты хочешь вернуться и присоединиться к своим друзьям?"

Его голос был довольно бессердечным. Было ясно, что ему было все равно, застрелит он меня сейчас или позже. "Хорошо", - сказал я. "Я вернусь". У меня не было выбора. Но это было с горьким чувством неудачи, когда я начал тащиться обратно по дорожке, которую я проложил, спускаясь. Однажды сугроб подо мной подломился, и я упал. Я не хотел вставать. У меня было чувство полного разочарования. Но он начал колоть меня по ребрам остриями своих лыж. После этого он отдал мне свои палки. Он следовал немного позади, делая шаг в сторону, держа пистолет наготове в руке.

К тому времени, как я добрался до вершины, я был совершенно измотан. Он направил меня в сторону бетонного корпуса. Я предположил, что Энглес и Керамикос были заперты внутри, потому что в дверь били изнутри. Снаружи лежала груда инструментов: кирки, лопаты и тяжелый молоток с длинной ручкой, который карьеристы называют биддлом. Он отпер дверь и, схватив меня сзади за шею, втолкнул внутрь. Я споткнулся о снег в дверях и упал. Что-то ударило меня по голове, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, я обнаружил, что нахожусь в сидячем положении, прислонившись к стене. Мне было очень холодно, и мои глаза не могли сфокусироваться. В тот момент я не мог сообразить, где нахожусь. Было много шума, и в комнате было полно пыли. Кровь стучала в моей голове, которая казалась тяжелой и болезненной. Я подношу руку ко лбу. Было мокро и липко. Мои пальцы были покрыты грязью, кровью и ледяной водой от растаявшего снега.

Затем я вспомнил, что произошло. Я сосредоточил свой взгляд на комнате. Моя спина опиралась на угол двух стен. На противоположной стороне комнаты, за кабелем, спиной к закрытой двери стоял Мэйн. Под коммутатором, напротив окна, Энглз и Керамикос долбили бетонный пол киркой и молотком. Комната снова поплыла. Я закрыл глаза.

Когда я открыл их снова, в комнате было спокойно. Энглз перестал колотить молотком по бетону. Он опирался на рукоять и вытирал пот со лба. Он привлек мой взгляд. - Чувствуешь себя лучше? - спросил он.

"Да", - сказал я. "Через минуту со мной все будет в порядке".

Но он увидел, что я дрожу от холода, и сказал Мэйну: "Почему бы тебе не запереть его в его комнате?" Он промок насквозь. Он заболеет пневмонией.'

Это его наблюдательный пункт", - был ответ Мэйна. Он не потрудился скрыть тот факт, что для меня не имело бы значения, подхватил я пневмонию или нет. Но как раз в тот момент я думаю, что меня перестала волновать смерть.

Энглз посмотрел на меня, а затем на Мэйна. "Мне не часто хочется убивать людей", - сказал он. "Но, клянусь Богом, в данный момент я верю".

"Лучше не пытаться", - вот и все, что сказал Мэйн.

Энглз повернулся и яростно ударил молотком по бетонному полу. Глухой звук сотряс всю комнату. Они перенесли большую чугунную печь, и там, где она стояла, разбивали бетон, готовясь к рытью. Я оглядел комнату. Было серо и грязно. Пыль облаком поднялась вокруг Энглса и Керамикоса — мелкая, удушающая пыль. Надо мной была стена, у которой были сбиты немецкие солдаты. Внимательно осмотрев его, я заметил, что бетон здесь был новее, чем бетон пола.

Я начал чувствовать себя лучше. Но моя мокрая одежда холодила меня, и я неудержимо дрожал. Я поднялся на ноги. У меня немного закружилась голова, но в остальном все не так уж плохо. Я сказал: "Не возражаете, если я вам двоим помогу?" Энглз повернулся. "Мне было бы теплее, если бы я немного поработал", - объяснил я.

"Нет, пойдем", - сказал он.

Мэйн не возражал, и я перелез через нагромождение механизмов. Они уже проделали большую брешь в бетонном покрытии. Керамикос начал ковырять землю под собой. Наверху была твердая замерзшая корка, несмотря на бетонное покрытие. Но на шесть дюймов ниже было мягко. Энглз отложил молоток, а я взялся за кирку. "Успокойся", - прошептал мне Энглз. "Спешить некуда. Жаль, что у тебя не получилось. Хорошая попытка, но совершенно безнадежная.'

Я кивнул. "С моей стороны было глупо пытаться", - сказал я.

Мы работали в тишине. Керамикос и Энглз взяли лопаты и оставили меня разгребать землю для них. Мэйн не давал нам покоя. Мы работали стабильно и методично, и слишком быстро яма углубилась. "Мы скоро доберемся до золота, если оно здесь", - прошептал я Энглсу, когда наши головы были близко склонились друг к другу. Глубина ямы уже превысила два фута. "Он начнет стрелять, как только мы приступим к делу, не так ли?" Я спросил.

"Да", - сказал он. "Но сначала он заставит нас все это поднять. Это, как ты говоришь, если это здесь. Как ты себя сейчас чувствуешь?'

- Холодно, - прошептала я в ответ. "Но все в порядке, пока я продолжаю двигаться".

'Хорошо, не начинай ничего, пока я тебе не скажу. ' Он наклонился поближе к Керамикосу и начал что-то шептать ему. Грек кивнул, и его толстые волосатые руки, казалось, крепче обхватили черенок лопаты.

"Прекрати болтать и займись этим", - приказал Мэйн. Его голос был холоден, но он не смог скрыть дрожь возбуждения.

"Теперь он начинает волноваться", - сказал Керамикос, его маленькие глазки за стеклами блестели. "Скоро он потеряет контроль. Он станет одержим золотом. Тогда он может стать неосторожным. Это будет наш шанс. Не работай слишком быстро". Я подумал, был ли у него при себе пистолет.

- Хватит болтать! - голос Мэйна дрожал. "Работайте молча, или я застрелю одного из вас".

После этого мы работали в тишине. Но, хотя мы работали медленно, яма неуклонно углублялась. Около четырех начало темнеть, и Мэйн включил свет. Это была единственная голая лампочка, вмонтированная в настенную розетку за распределительным щитом. Это был тот самый фонарь, который Хольц разбил кулаком. Энглс взглянул на меня. Я думаю, что та же мысль была и у него в голове. Если бы я притворился, что чувствую слабость, смог бы я подойти достаточно близко, чтобы поразить его киркой, подумал я. "Не делай глупостей, Нил", - предостерегающе прошептал он.

Я посмотрел на Мэйна. Его глаза были яркими. Он думал о золоте. Но они тоже были настороже. Маленькое черное дуло пистолета было направлено прямо мне в живот, когда наши глаза встретились. "Если ты сделаешь хоть шаг к этому свету, Блэр, я выпущу тебе кишки за тебя", - сказал он.

Мы продолжали неуклонно копать. Теперь мы втроем по очереди работали на самом деле в лунке.

Когда глубина была около четырех футов, лопата Энглза вытащила заплесневелый кусок ткани. Керамикос подобрал его с кучи земли, которую мы забросали. "Это может вас заинтересовать", - сказал он Мейну. "Это часть немецкой полевой формы".

"Продолжайте копать", - вот и все, что сказал Мэйн, но его глаза заблестели.

После этого была довольно неприятная работа. Тела были наполовину разложившимися. Только кости были существенными. Мы вытащили их своими руками. Мне было противно видеть останки тех людей. Скоро нам будет не лучше, чем им. Мы копали себе могилу.

Там были ржавые штыки, ружья с прогнившими прикладами и проеденными металлическими деталями, ремни, которые распались на куски, когда мы их вытаскивали, и тела. У некоторых из них осталось так мало плоти, что они были едва ли больше скелетов, завернутых в заплесневелый покров, который был частично плотью, частично одеждой и частично землей. Всего мы насчитали пять, подтверждая заявление корпорации Хольц. Затем наши лопаты наткнулись на угол деревянного ящика.

Керамикос, который в это время был в яме, посмотрел на нас. "Передай это", - сказал Энглз. Керамикос наклонился и соскреб землю руками. Я взглянул на Мэйна. Сейчас он был очень взволнован. Это читалось в его глазах и в напряжении его тела. Но он не двигался.

Наконец коробка была полностью открыта. Это было около двух футов в длину, фута в ширину и шести дюймов в глубину. Лес был темным, прогнившим и покрытым слежавшейся землей. Керамикос просунул руки под нее и передал Энглсу. Это было тяжело. Он положил его рядом с телами и посмотрел на Мэйна.

- Поднимайте остальных, - приказал Мэйн.

"Не лучше ли было бы открыть его?" - предложил Энглз.

Мэйн колебался. В его глазах светилось желание действительно увидеть золото. "Хорошо", - сказал он. "Разрежьте его этой киркой и давайте посмотрим на это".

Энглз толкнул коробку по бетонному полу к себе. "Тебе лучше это сделать", - сказал он. "Это твое золото".

Мэйн рассмеялся. "Я не дурак, Энглз", - сказал он. "Разорвите его!"

Энглз пожал плечами. Он взял одну из кирки и, поставив ногу на ящик, чтобы зафиксировать ее, вогнал в нее острие кирки. Она вошла довольно легко, и когда он надавил на нее, прогнившая коробка развалилась.

Там было полно земли.

Мэйн вскрикнул и посмотрел вперед. Затем он отпрыгнул назад, пистолет дрожал в его руке. "Что это за трюк?" - закричал он. "Что ты сделал с золотом, Энглз? Это не золото. Это земля. Что ты с ним сделал?' Он полностью потерял контроль над собой. Его лицо было искажено яростью. - Что ты с ним сделал? - повторил он. - Скажи мне, что ты с этим сделал, или — или— - Он стал почти бессвязным. На мгновение я подумал, что он собирается сбить Энглза.

"Не будь дураком", - сказал Энглз. Его голос был резким и в нем звучали властные нотки. "Эти коробки лежат в земле с тех пор, как их туда положили. Ваши друзья Мюллер и Манн, вероятно, знают, где золото. Но ты убил их.'

"Почему вы предложили открыть коробку?" - требовательно спросил Мэйн. Теперь он взял себя в руки. "Почему ты хотел, чтобы я увидел, что было внутри? Ты знал, что золота там не было.'

"Я только подозревал, что твои друзья обманули тебя", - ответил Энглз.

"Они бы так не поступили. Они рассказали мне все в качестве цены за свое освобождение от Regina Coeli. Они вырыли яму для Стелбена и сложили вокруг нее коробки и тела. После этого он заперся здесь и занавесил окно, чтобы они не могли заглянуть внутрь. Позже, когда они смогли заглянуть внутрь, яма была засыпана, пол зацементирован, а плита установлена на свое место. Они не смогли попасть внутрь, потому что дверь была заперта.'

"Это их история", - сказал Энглз.

Мэйн дико оглядел комнату. "Это где-то здесь", - сказал он. "Должно быть".

"Вы уверены, что Мюллер и Манн действительно принесли это сюда?" - тихо спросил Энглз.

"Да, конечно, они это сделали. И он не мог перенести это из этой комнаты без их ведома.'

я нет, "Ты поверил им только на слово", - напомнил ему Энглз. "В конце концов, ты их обманул. Нет причин, по которым они не должны были тебя обмануть.'

"Поднимите остальные ящики", - приказал Мэйн.

"Если один ящик полон земли, то и остальные будут полны", - сказал Керамикос.

"Поднимите их", - прорычал Мэйн.

Теперь мы работали намного быстрее. Мы подняли двадцать одну коробку. Каждый из них, когда мы его поднимали, был расколот. И каждый из них был полон земли.

"Что ты хочешь, чтобы мы теперь сделали?" - спросил Керамикос, когда последний ящик был вскрыт, чтобы показать его непригодное содержимое.

Но Мэйн не слушал. Его глаза блуждали по оборудованию, распределительному щиту и стенам. "Это где-то здесь", - сказал он. "Я уверен в этом. И я найду это, даже если мне придется разнести это место на куски.'

- Может, выпьем и обсудим этот вопрос? - предложил Энглз.

Мэйн посмотрел на него. Он колебался. Он потерял свою уверенность в себе. "Хорошо", - сказал он. Его голос был бесцветным. "Положите эти вещи обратно в яму и засыпьте ее". Он указал на тела, сваленные поверх земли гротескной кучей.

Когда мы грубо засыпали яму, мы отнесли инструменты обратно в хижину. Снег, казалось, ослабевал, но было ужасно холодно, и ветер пронизывал мою мокрую одежду насквозь. Джо уютно устроился у плиты и читал. "Чем, во имя всего святого, вы занимались на данный момент?" - спросил он. "Я начал волноваться. Что ты делал с этими вещами — в саду?' Он указал на инструменты, которые мы несли.

"Нет. В поисках золота, - ответил Энглз.

Джо хмыкнул. "У тебя такой вид, как будто ты исследовал канализационную систему".

Мэйн поднялся наверх. Джо поднялся со своего стула. "Это чертовски сумасшедшее место", - сказал он. Его слова были адресованы Энглсу. "Сначала ты говоришь, что между тобой и Мэйном была ссора. Затем ты исчезаешь вместе с ним, вся ваша банда. Вальдини и графиня заперлись в своей комнате. Предположим, вы просто расскажете мне, что происходит.'

Энглз сказал: "Сядь и расслабься, Джо. Тебе платят как оператору, а не как няньке.'

"Да, но это смешно, старина", - настаивал он. - Здесь что—то происходит...

- Вы оператор или нет? - голос Энглза внезапно стал резким.

"Конечно, я оператор", - тон Джо был обиженным.

"Ну, тогда продолжай свою работу. Я здесь не для того, чтобы бегать с тобой. Вы пропустили несколько хороших снимков сегодня днем, потому что были ленивы и не вышли.'

- Да, но...

"Боже милостивый, чувак, ты хочешь, чтобы я кормил тебя грудью на твоей работе?"

Джо угрюмо уткнулся обратно в свою книгу. Это было жестоко и несправедливо. Но это заставило его замолчать от вопросов. Мы втроем прошли в заднюю часть хижины и положили инструменты в помещение для хранения лыж. Когда мы складывали их в углу, Керамикос сказал: "Я думаю, Мэйн теперь захочет условий. Ему не нравится быть одному. И теперь, когда он не знает, где золото, он будет несчастлив. Он не осмеливается стрелять в нас, потому что мы можем знать, где это. Но также он не посмеет оставить нас в живых, если мы не будем его партнерами. Я думаю, он хотел бы, чтобы мы все сейчас были партнерами.'

"Но должны ли мы согласиться?" Я спросил его. "С вашей помощью мы сможем избавиться от него". Я думал о пистолете, который у него был.

Керамикос покачал головой. "Нет, нет. Он может быть полезен. Мы не знаем, как много он знает. Сначала мы должны прийти к соглашению.'

"Но знает ли он, где золото, больше, чем мы?" - спросил Энглз.

Керамикос пожал плечами. "Четыре головы всегда лучше, чем одна, мой друг", - уклончиво ответил он.

Мы, мужчины, поднялись наверх. Я был рад снять свою холодную одежду и переодеться во что-нибудь теплое. Энглз зашел в мою комнату, как только привел себя в порядок. "Как ты себя чувствуешь, Нил?"

"Не так уж плохо", - сказал я ему.

"Лучше бы у тебя на порезе было немного эластопласта", - сказал он. "У меня есть немного в рюкзаке".

Он вернулся мгновение спустя и наложил на нее полоску пластыря. "Вот так", - сказал он, похлопав меня по плечу. "Это всего лишь поверхностный порез и небольшой синяк. Прости, что ничего не получилось, этот твой прорыв к свободе. Это была хорошая попытка.'

"Это была довольно тщетная попытка", - извинился я.

"Ненужный, скажем так." Он весело ухмыльнулся. "И все же, тебе не следовало этого знать".

"Вы хотите сказать, вы знали, что золота не будет в этих ящиках?" Я спросил.

"Скажем так, у меня было острое подозрение". Он закурил сигарету и, наблюдая, как гаснет пламя спички, сказал: "Человек, за которым нам сейчас нужно следить, - это наш друг Керамикос. Он гораздо более утонченный персонаж, чем Мэйн. И он думает, что мы знаем, где золото.'

"И — должны ли мы?" Я спросил.

Тогда он улыбнулся. "Чем меньше ты знаешь об этом, тем лучше", - добродушно ответил он. "Спускайся и выпей. Мы собираемся напиться сегодня вечером. И смотри, чтобы ты напился так же, как я.'

Это был жуткий вечер. Энглз был на пределе своих возможностей, рассказывая анекдот за анекдотом о кинозвездах, которых он знал, режиссерах, над которыми он одерживал верх, о коктейльных вечеринках, которые заканчивались ссорами. Он работал как уличный торговец, чтобы создать видимость жизнерадостности среди своей аудитории. Сначала зрителями был только я сам. Но потом он вытащил Джо из своего Вестерна и пригладил его взъерошенные перья. И когда Керамикос присоединился к нам, кроме маленькой группы у бара, остался только Мэйн.

Это было то, ради чего играл Энглз. Мэйн подошел к пианино и пробормотал звучную пьесу Баха. Это была порочная игра. Старое пианино громко выражало его настроение разочарования и бессильного гнева.

И Энглз рассказывал об этом до тех пор, пока мы все не покатились со смеху. Это было наигранное веселье, намеренно вызванное остроумием и коньяком. Но смех был настоящим. И это было то, что в конечном итоге привело Мэйна. Это лишило его авторитета. Это подорвало его уверенность. Он не был уверен в себе теперь, когда ему не удалось найти золото. С пистолетом в руке, когда все делали то, что им было сказано, он все еще мог бы повысить свою самооценку. Но быть проигнорированным! Видеть остальных в таком явно веселом настроении. Это было слишком для него. Он внезапно хлопнул ладонями по клавишам и встал. "Прекрати смеяться!" - крикнул он.

- Не обращай на него внимания, - прошептал Энглз. И он продолжал говорить. Мы снова начали смеяться.

"Прекрати это, ты слышишь?"

Энглз обернулся. Он слегка покачивался. - Что-штоп, сэр? - вежливо спросил он.

"Иди, сядь у огня и прекрати этот шум", - приказал Мэйн.

"Что за шум? Ты слышишь шум, Нил?' Он с достоинством повернулся к Мэйну. "Не шуми здесь, старина. Должно быть, пианино.'

На этот раз я взглянул на Мэйна. Он был белым от гнева. Но он колебался. Он не знал, какой линии придерживаться. "Инглз!" - сказал он. "Иди и сядь".

"О, иди к черту!" - вот и все, что он получил в ответ.

Его рука потянулась к карману, где лежал пистолет. Но он остановился. Он постоял там мгновение, глядя на нас и кусая губу. Затем он снова сел за пианино.

Вскоре после этого вошла Анна с продуктами для ужина. Энглз посмотрел на нас троих. "Мы не хотим никакой еды, не так ли? Я не возражаю, ешь, если хочешь. Но я полностью за то, чтобы продолжать пить. Или предположим, что у нас это на турнике? Тогда те, кто хочет, могут попробовать ". И он дал указания Анне выложить еду на стойку.

Это было последней каплей. Мэйну приходилось либо просить Анну принести ему еду отдельно, либо подойти и присоединиться к нам в баре. Он выбрал последний курс. И вскоре после этого он нарисовал Энглса на одной стороне. Затем Керамикоса позвали присоединиться к ним. Консультация длилась всего несколько минут. Затем они втроем пожали друг другу руки. Я слышал, как Энглз сказал: "Я думаю, ты ведешь себя очень разумно, Мэйн".

Затем Мэйн зашел за стойку бара и начал готовить собственную специальную смесь, чтобы мы попробовали. Когда он наклонился за бутылкой, Энглз наклонился ко мне. "Никакой стрельбы. Сплит на троих". И его веко весело дрогнуло.

- А как насчет Карлы? - спросил я. Прошептала я.

"Никаких условий не предусмотрено", - ответил он.

Мэйн выпрямился и начал смешивать напитки, используя пустую бутылку в качестве шейкера. К нему частично вернулась непринужденность манер. Если бы вы увидели, как он стоит там, улыбается, разговаривает и занимается приготовлением наших напитков, вы бы сочли его очаровательным хозяином — возможно, богатым плейбоем, возможно, актером, может быть, даже художником, но никогда безжалостным, хладнокровным убийцей.

И почему мы все так много выпили в баре той ночью? У каждого из нас была своя причина. Энглз задавал темп — ненавязчиво, конечно, но тем не менее он задавал темп. И он сделал это быстро, потому что хотел казаться пьяным, и он хотел, чтобы другие были пьяны. Я пил, потому что ликер согревал меня, и я составлял компанию Энглсу. Джо пил, потому что все снова были друзьями, и это радовало его. Он ненавидел эмоциональные конфликты. Без сомнения, именно поэтому он был холостяком. Мэйн выпил, потому что хотел проникнуться духом вечеринки и забыть тот момент за пианино. А Керамикос? В то время я не был уверен, почему Керамикос пил.

Казалось, Энглз напился быстрее остальных. К одиннадцати часам он поругался с Джо и, пошатываясь, вышел из бара в ярости. Керамикос сделал неуклюжее движение, чтобы поднять свой стакан, и опрокинул его на пол. Он секунду смотрел на это затуманенным взглядом, снял очки и вытер глаза, а затем чопорно направился к двери и поднялся в постель. Вечеринка начала распадаться. Вскоре я последовал за ним, оставив Мэйна и Джо, оба очень напряженные. Когда я поднялся наверх, я обнаружил Энглза, сидящего на моей кровати. "Я так понимаю, ты не так пьян, как кажешься?" - сказал он.

"Я приятно счастлив", - сказал я. "Но я, несомненно, мог бы протрезветь, если бы вы могли указать мне любую вескую причину, почему я должен".

"Мы выбираемся отсюда", - сказал он.

"Когда?" Я спросил.

"Сегодня вечером", - ответил он. "Как только все успокоятся". Тогда я заметила, что он надел лыжные ботинки, а его ветровка и перчатки лежали на стуле рядом с кроватью. "Запри дверь, - сказал он, - и подойди и сядь".

Когда я сделал это, он начал давать мне инструкции. Он был краток и ясен, как и всегда, когда инструктировал нас перед началом мероприятия. Его манеры были спокойными, и он тщательно подбирал слова, хотя говорил быстро. Как ему удавалось так ясно мыслить после всего выпитого, я не знаю. Но потом, как я уже сказал, он выпил, как большинство людей принимает пищу. Казалось, это питало его мозг и стимулировало его разум. Что касается меня, то я чувствовал явное головокружение, и мне пришлось сильно сосредоточиться, чтобы следить и запоминать, что он говорил.

"Ты смотрел наружу?" - спросил он меня.

Я сказал ему: "Нет".

"Тогда отодвиньте эту занавеску и взгляните".

Я сделал это и был удивлен, увидев, что снег прекратился и небо прояснилось. Огромные сугробы свежего снега, которые были навалены вокруг хижины, сияли белизной в ярком лунном свете. Но ветер все еще уныло завывал, и, куда бы я ни посмотрел, верхний слой снега, покрытый порошкообразной массой, перемещался так, как мелкий песок перемещается по пустыне перед песчаной бурей.

Прямо под окном хороший, глубокий снежный сугроб, - продолжал он. "Как только все устроятся на ночь, я собираюсь выпрыгнуть из твоего окна на бельведер. Вы, наверное, не заметили, но когда мы сегодня вечером подошли к хижине с этими инструментами, я уронил одну из отмычек в сугроб. Мэйн тоже не заметил. Я собираюсь взять эту кирку, пройти под опорами хижины и разбить дверь в помещение кабельной машины. К сожалению, комната Керамикоса находится прямо над ней. Он услышит, как я ломаю дверь, и тогда придет за мной. Я не думаю, что у меня будет время разбить другие лыжи. У Керамикоса есть пистолет. Он сказал мне это сегодня днем в машинном отделении, и я не хочу, чтобы меня подстрелили, прежде чем я уберусь отсюда.'

"Я знаю, что у него есть пистолет", - сказал я. "Но он слишком пьян, чтобы им воспользоваться".

Энглз коротко рассмеялся. "Ерунда", - сказал он. "Керамикос такой же трезвый, как и я. И он знает, что в данный момент я не могу причинить ему никакого вреда, если не доберусь до этих лыж.'

"Ты хочешь сказать, что он притворялся пьяным?" Я спросил. Мой мозг работал очень медленно.

Энглз кивнул. "Тот последний напиток, который я смешала — он к нему не притронулся. И я не давал его тебе или Джо. В нем был Микки. Он понял это, как только попробовал. Мэйн был единственным, кто его выпил. Сегодня ночью он будет хорошо спать.'

"Но я не совсем понимаю, почему Керамикос должен хотеть следовать за тобой", - сказал я.

"Боже мой! Ты сегодня какой-то скучный, Нил, - резко сказал Энглз. Керамикос - гражданин Греции. В Греции мы не могли его тронуть. Но здесь, в Италии, все по-другому. Италия по-прежнему остается завоеванной территорией. Наши войска все еще находятся в Венеции-Джулии. Если бы я смог дозвониться до местной полиции безопасности, ему пришлось бы довольно скверно выбираться из страны. И он знает, что я больше заинтересован в нем, чем в золоте.'

Он закурил сигарету. "Итак, вот что я хочу, чтобы ты сделал, Нил", - продолжил он. "Как только я спрыгну через это окно, я хочу, чтобы вы слегка приоткрыли свою дверь и посмотрели в коридор. Когда Керамикос выйдет из своей комнаты, проскользни в комнату Джо. Но не показывайся Керамикосу на глаза. Окно комнаты Джо выходит на слиттовию. Высунься и брось что-нибудь тяжелое, вроде кувшина с водой, у двери машинного отделения. Тогда я буду знать, какой запас времени у меня есть. Мои следы будут для него совершенно ясны. Я воспользуюсь слаломной трассой до Тре Крочи. Я поеду прямо через перевал по старому маршруту военного патрулирования до Тонди-ди-Фалория. Я проведу его через то, что наши парни называли "Стволом пистолета", и так до поста карабинеров в Кортине. Как только "Керамикос" отправится по моему следу, я хочу, чтобы вы заехали в "Бельведер", достали лыжи и поехали в отель "Тре Крочи". Тогда позвони в Триест майору Масгрейву из полевой полиции безопасности. Скажи ему, что ты говоришь от моего имени. Он знает, кто я. Скажи ему, чтобы он прислал мне столько людей, сколько сможет, с ближайшего участка на джипах. Они должны встретить меня на посту карабинеров в Кортине. Расскажите ему столько, сколько необходимо, чтобы убедить его в срочности дела. Объясните ему, что здесь находится нацистский агент, которого нужно поймать. И они должны подъехать на джипе. Скажи ему, что снег густой, и они, возможно, не смогут проехать на более крупном транспортном средстве. ' Тут он остановился и пристально посмотрел на меня. "Итак, эти инструкции достаточно ясны, Нил?"

Я кивнул. "Совершенно ясно", - заверил я его. Мысль о действии отрезвила меня.

Но он не был удовлетворен. Он попросил меня повторить их ему. Когда я закончил, он откинулся на кровать и натянул на себя одеяло. "Теперь сиди здесь и слушай, когда остальные придут в себя", - сказал он. "Кто еще там внизу — Джо и Мэйн?" Верно. Разбуди меня через полчаса после того, как последний из них ляжет спать. И не засыпай.'

"Я не буду", - сказал я.

- И еще кое-что, - добавил он, устраиваясь поудобнее. "Если вы не можете дозвониться до Триеста, попробуйте Удине или любой другой город, где у нас есть войска, и убедите командира гарнизона принять меры. Я не хочу, чтобы Керамикос проскользнул сквозь наши пальцы. Он нанес нам большой ущерб в Греции и, вероятно, заодно с ЭЛАС.'

"Не волнуйся", - сказал я. "Я достучусь до кого-нибудь".

"Хорошо!" - сказал он. И через несколько минут он уже спал. Он был таким — всегда мог уснуть, когда хотел.

Должно быть, прошло около получаса, когда Джо и Мэйн поднялись вместе. Они казались разговорчивыми и пьяными. Их шаги остановились на верхней площадке лестницы у двери Мэйна. Говорил Мэйн, и ирландский акцент в его речи был более заметен, чем обычно. Наконец они пожелали друг другу спокойной ночи. Дверь Мэйна закрылась. В коридоре послышались неуверенные шаги Джо. Он зашел в свою комнату, и я услышал, как он с ворчанием сел на кровать. Он оставался там некоторое время. Наконец он снова начал передвигаться . Затем пружины кровати заскрипели. Он что-то проворчал, устраиваясь поудобнее, а затем захрапел. Я взглянул на свои часы. Было сразу после полуночи.

Тогда я встал и, отперев дверь, чуть приоткрыл ее. В коридоре горела голая электрическая лампочка. Лестница была темной ямой. Все было очень тихо.

Я закрыл дверь и снова сел в свое кресло. Меня начало клонить в сон. Я продолжал поглядывать на свои часы. Минуты тянулись невероятно медленно.

Но, наконец, полчаса истекли, и я разбудил Энглса. Он посмотрел на часы и мгновенно проснулся. "Спасибо", - сказал он и надел ветровку и перчатки. Затем он открыл маленькое створчатое окно и, опираясь на стул, начал пролезать ногами вперед. Когда все, кроме его головы и плеч, было закончено, и он оперся на локти, он сказал: "Будь добр, Нил, оставайся у телефона в Тре Крочи. Я позвоню тебе туда, как только доберусь до Кортины.'

"Обязательно", - сказал я. "Удачи!"

Он кивнул и скрылся из виду.

Тогда я выглянул из окна и увидел его, распростертого в снежном сугробе. Он поднялся на ноги и пробрался по снегу к одному из столов. Он пошарил в снегу и вытащил кирку, которую уронил. Затем он поднял глаза и поднял руку. Его лицо казалось белым и застывшим в лунном свете. Он пересек бельведер и скрылся из виду за задней стеной хижины.

Я приоткрыл свою дверь и посмотрел вдоль коридора. И в этот момент Альдо высунул голову из бывшей комнаты Вальдини. Он прямо сиял в ярком свете. Он был похож на клоуна, когда быстро оглядывался влево и вправо по коридору. Затем он выскользнул и исчез в черной пустоте лестницы на ногах в носках.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

КОЛЬ ДА ВАРДА В ОГНЕ

Увидев, как Альдо выходит из комнаты, в которой была заключена Карла, я почти ожидал, что она появится в любой момент, но коридор оставался пустым. Казалось, я долго стоял там, не сводя глаз с щели, через которую тянуло холодным сквозняком. Но по моим часам прошло всего три минуты, прежде чем вторая дверь с конца внезапно распахнулась и выбежал Керамикос. Он был полностью одет, вплоть до лыжных ботинок, которые громко стучали по доскам, когда он спускался по лестнице.

Как только он скрылся из виду, я зашел в комнату Джо. Шум не разбудил его. Он мирно похрапывал, повернувшись лицом к стене и открыв рот. Я распахнул окно и высунулся с кувшином воды в руке. Фасад хижины был ярко освещен лунным светом. Я размахнулся кувшином с выпрямленной рукой и бросил его сразу за машинным отделением, чтобы Энглз не мог не заметить его с порога.

Он появился сразу. На нем были лыжи, но он ушел не сразу. Он подошел к фасаду бетонного корпуса и скользнул правой лыжей вдоль стены, ни с того ни с сего, как будто измерял фасад, как это делал Вальдини. Затем он быстро повернулся и, взмахнув палками, помчался вниз по слаломной трассе. Из-под хижины раздался выстрел. Я остался у окна, поглядывая на свои часы, секундная стрелка которых была хорошо видна в лунном свете. Всего через восемьдесят пять секунд после того, как Энглз исчез в темной полосе деревьев, Керамикос начал спускаться по слаломной трассе вслед за ним. И по скорости, с которой он преодолел первый склон, и по тому, как он управлялся со своими палками, я предположил, что он довольно хороший лыжник.

Тогда я закрыл окно. Джо не пошевелился. Я открыл его дверь и быстро выглянул, чтобы проверить, свободен ли коридор. И в этот момент показалась голова Карлы — не из-за двери комнаты Вальдини, а вверх по лестнице. Она несла тяжелую канистру. Я откинул голову назад и прислушался, ожидая, что она вернется в комнату Вальдини.

Скрипнула доска. На мгновение воцарилась тишина.

Затем я услышал бульканье жидкости, выливаемой из банки. Это был звук, который издает канистра с бензином, когда ее опорожняют. Я воспользовался шансом, что она заметит меня, и выглянул наружу. Она низко наклонилась, выливая жидкость из банки на пол перед дверью Мэйна. Это был бензин. Я чувствовал этот запах, хотя находился в противоположном конце коридора. И когда я осознал это, я понял, что она собиралась сделать.

Тогда я вышел в коридор. Она подняла глаза на звук моих тапочек по доскам, но лить не перестала. Жидкость текла под дверью комнаты Мэйна. "Не будь дураком!" - сказал я. "Ты не можешь этого сделать".

Она положила банку на бок и выпрямилась. В руке у нее был коробок спичек. Ее лицо выглядело белым и напряженным, а по обе стороны рта, там, где был кляп, виднелись темные синяки. Она казалась не очень устойчивой, потому что прислонилась к стене для поддержки. Ее глаза дико смотрели на меня через весь коридор: "Я не могу ... нет?" Она нашарила спички и попятилась к лестнице. Затем она злобно ударила его и подняла. "Тогда смотри ты", - сказала она. И она легонько бросила горящую спичку в лужу бензина. Он с ревом взлетел. В одно мгновение весь дальний конец коридора превратился в полосу пламени.

Карла исчезла, спускаясь по лестнице. Я нырнул обратно в комнату Джо и стащил его с кровати. "Уходи", - проворчал он, падая на пол. "Не время для дурацких трюков. О, моя голова!'

Я ударила его по лицу. "Проснись!" - крикнул я ему. "Место в огне".

- Э-э? - Он открыл глаза и покачал головой так, что его щеки задрожали. "Вадиди, говоришь?"

"Огонь!" Я накричал на него.

"А? Что? - Он сел и посмотрел на меня затуманенными глазами. "Ты случайно не пытаешься пошутить, старина?"

"Ради бога!" - сказал я. "Разве ты этого не слышишь?"

"У меня в ушах что-то вроде рева. Кровяное давление. Это всегда случается после того, как выпьешь слишком много". Затем он начал принюхиваться. "Клянусь Богом! Ты прав. Там пожар".

Он неуклюже поднялся на ноги, отряхиваясь, как медведь, выходящий из спячки. "Пить - плохая штука", - пробормотал он. "Может быть, это все сон?"

"Это не сон", - сказал я. "Иди и посмотри сам". Я начал собирать его одежду.

Как только он открыл дверь, поток горячего воздуха ударил нам в лицо. Дыма было немного. Теперь дрова загорелись, и пламя ревело и потрескивало вдоль спичечной доски. "Боже милостивый!" - сказал Джо. "Место сгорит, как трут".

"Проходите в мою комнату", - сказал я. "Спуск на Бельведер там не такой уж и крутой".

Он последовал за мной, волоча в руках узел с наспех собранной одеждой. Он повесил свой маленький фотоаппарат на шею. Мы выбросили все из окна. Я выбросил свою пишущую машинку и увидел, что она благополучно приземлилась в мягкий снег. Затем я помог Джо вылезти через окно. Это было так близко. Его тяжелое тело могло только протиснуться. Когда он был на полпути, он внезапно посмотрел на меня. "Где Энглз?" - спросил он. Он сильно протрезвел.

"С ним все в порядке", - сказал я. "Он ушел с Керамикосом".

- А остальные? - спросил я.

"Я думаю, Мэйн в ловушке", - сказал я. "Но он должен быть в состоянии выбраться через окно".

'Эм. Напоминает мне о вещах, которые они заставляли нас делать в День спорта — знаете, под брезентом, через проволоку и вдоль канализационного трубопровода. Слава Богу, мне не придется есть яблоко на конце веревки на финише.'

"Нет, но тебе придется надеть свою одежду там, на снегу", - сказал я. "Для тебя это должно быть достаточно забавно".

"Боже мой!" - сказал он. "Мои камеры!"

"Где они?"

"За домом. Я должен быть в состоянии добраться до них нормально.' Но эта мысль, казалось, подстегнула его, и мгновение спустя, пыхтя и отдуваясь, он исчез из виду. Я высунулся из окна и увидел, как огромная синяя масса его пижамы шаркает по снегу в поисках своей одежды. Потом я тоже просунул ноги в это окно. Хотя дверь была закрыта, в комнате становилось очень жарко, и дым серыми клочьями вился по краям двери.

Я приземлился довольно мягко, и, когда я поднялся на ноги, выстрел из пистолета почти оглушил меня. Я резко обернулся. Карла стояла на бельведере, перегнувшись через деревянные перила, чтобы видеть переднюю часть хижины. В руках у нее было спортивное ружье — примерно двенадцатого калибра, — и из одного из сдвоенных стволов вился дымок. Ее алый лыжный костюм выделялся, как пятно крови на белом фоне. Она сломала винтовку и перезарядила патроном, который достала из кармана. Когда она оттягивала затвор, она заметила меня. "Держись подальше", - сказала она. "Это не твое дело.Пистолет на мгновение был направлен на меня. Она была похожа на кошку из джунглей, защищающую своих детенышей. В ее глазах все еще был тот дикий взгляд. Она была за гранью разумного — во власти своего рода безумия.

Ее взгляд быстро переместился с меня обратно на фасад здания. Она внезапно повернулась и побрела по снегу к ступенькам. Затем она исчезла из поля зрения.

Я подошел к перилам и перегнулся через них. Она медленно пробиралась вдоль фасада здания к вершине слиттовии, запрокинув голову так, чтобы смотреть туда, где в окне самой дальней спальни краснели отблески пламени.

В окне появилась голова Мэйна. Когда он выстрелил, вспыхнуло пламя. Алый лыжный костюм внезапно дернулся назад, как марионетка на веревочке. Он слегка повернулся и прогнулся. Но оно приняло сидячее положение на снегу и подняло пистолет. Раздался взрыв красно-желтого огня, грохот выстрела, и голова Мэйна была удалена. После этого он дважды выстрелил в нее, когда она сидела, съежившись, на снегу. Во второй раз Карла не ответила.

Мгновение спустя в окне показались ноги Мэйна. Они были совершенно отчетливо видны в отблесках пламени. Карла медленно подняла пистолет и выстрелила из обоих стволов. Расстояние составляло всего каких-то сорок футов. Раздался ужасный крик агонии. Ноги конвульсивно дернулись и были отведены. Карла медленно разломала шашку и перезарядила. Пламя внезапно вспыхнуло в спальне, а затем загорелось красным. Свечение, казалось, добралось прямо до оконного стекла, а затем огромный язык пламени вырвался из створки, с шипением превращая снег, свисавший с крыши, в пар. Белая снежная глазурь, покрывавшая крышу, казалось, отступила от пламени. Он заметно поник. Обвалился кусок крыши. Огромный столб пара с шипением поднялся к холодной завесе звезд. За ним через зияющую дыру в крыше последовал сноп пламени. Деревья тепло светились, а снег вокруг хижины был окрашен в розовый цвет.

Голова Мэйна внезапно снова появилась среди пламени в окне. Он трижды выстрелил в машину Лос-Анджелеса. Маленькие язычки пламени его пистолета были едва различимы в ярком свете. Карла выстрелила из одного ствола. Это было все. Затем она перевернулась и зарылась лицом в снег.

Мэйн выронил пистолет. Он дергал за оконную раму, пытаясь выбраться. Похоже, он был ранен. Когда он был наполовину в отключке, прижавшись животом к подоконнику, он начал кричать. Это был ужасный звук — очень животный и очень пронзительный. Из дыры в двускатной крыше образовался сквозняк, и огромная волна пламени окатила его и с ревом вырвалась из окна. Я видел, как загорелись его волосы. Это горело, как кусок меха. Кожа на его лице почернела.

Он конвульсивно, в агонии взмахнул руками и выпал головой вперед из окна, живой факел, все его тело яростно пылало. Он врезался в снежный занос за платформой слиттовия. Над пятном поднялось облако пара. Пламя было мгновенно потушено. В снегу была выжжена огромная черная дыра.

"Бедняга!" - сказал Джо. Он стоял рядом со мной, полуодетый. "Эта твоя проклятая графиня сумасшедшая?"

"Я думаю, она мертва", - сказал я. Заканчивай одеваться. Я пойду и посмотрю, можем ли мы что-нибудь сделать.'

Еще один кусок крыши обрушился, когда я пробирался к началу слиттовии. Искры и пар поднимались высоко в ночь и уносились ветром. Тело Карлы было скрючено в снегу недалеко от платформы в верхней части трассы для катания на санях. Было довольно тихо. Алый цвет ее лыжного костюма ярко сверкал в зловещем свете. Я перевернул ее. Ее глаза широко смотрели с лица, покрытого мокрым снегом. В углублении, которое ее тело проделало в снегу, было пятно крови. Пуля раздробила ей плечо. Еще двое попали ей в грудь. Пятна были темно-красного цвета, чем ее лыжный костюм. Она была мертва.

Затем я пересек платформу и направился к темной дыре, куда упал Мэйн. Его тело лежало прямо под местом, где огонь был самым яростным. Огромные языки пламени лизали сломанную обшивку. Ветер гнал огонь по деревянному зданию, раздувая языки пламени так, что они были похожи на экзотические лепестки какого-то страшного цветка джунглей, извивающиеся в ужасном плотоядном экстазе. Один взгляд на Мэйна сказал мне, что для него ничего нельзя было сделать. Его тело было обугленной и почерневшей массой, лежащей в луже растаявшего снега. Это было извращенно и неестественно. И там, где с одной руки свалилась одежда, на незагоревшей плоти виднелись оспины от выстрелов. Его смерть была неприятной.

Тогда Джо присоединился ко мне. "Мертв?" - спросил он.

Я кивнул. "Мы ничего не можем сделать. Лучше идите и возьмите свои камеры. Я помогу тебе.'

Джо не двигался. Он смотрел на пылающее здание. Произошла авария. Казалось, что весь фронтон, которым была покрыта комната Мэйна, смялся. Мы выбрались обратно через снег как раз вовремя. Он с грохотом рухнул. Пламя облизывало эту свежую рану с возрастающей яростью. Полетели искры и унеслись в ночь. Набор балок, обугленных и съеденных огнем и все еще пылающих, упал на тело Мэйна. Секунду они стояли, уткнувшись носом в снег. Затем они опрокинулись на стену здания, их основания зашипели и почернели, верхние концы все еще пылали. Деревянный настил хижины загорелся и начал гореть. "Лучше поторопись, Джо", - сказал я.

Но все, что он сказал, было: "Господи! Какой фильм снят!'

- А как насчет Альдо, его жены и Анны? - спросил я. Сказал я, пожимая его руку.

"А? О, они живут внизу. С ними все будет в порядке.'

нашел их за домом, они вытаскивали свои пожитки на снег. По крайней мере, две женщины были. Альдо беспомощно бродил вокруг, заламывая руки и бормоча: "Мамма миа! Мамма миа!" Я представляю, как ему было плохо из-за того, что он помог Карле сбежать.

Мы достали снаряжение Джо и бросили его в снег. Делая это, я внезапно вспомнил о лыжах. Без них мне потребовались бы часы, чтобы добраться до Тре Крочи. Я, спотыкаясь, подошел к фасаду здания. Мое сердце упало при виде этого. Теперь весь фасад был в огне. Половина крыши исчезла, и там, где раньше была лестница на верхний этаж, остались лишь изможденные, почерневшие балки, указывающие пылающими пальцами на луну. Дверь машинного отделения была открыта в том виде, в каком ее оставили Энглз и Керамикос. Он уже почернел от жары и начал тлеть. Настил над бетонной комнатой был охвачен пламенем, и опоры вокруг него пылали. В любой момент на него может рухнуть вся конструкция.

Я быстро катался по подтаявшему от жары снегу, пока моя одежда не промокла. Затем, с мокрым носовым платком, повязанным вокруг моего лица, я зашлепал по тающему снегу в черный, зияющий дверной проем. Внутри этой бетонной комнаты было как в духовке. Там было полно дыма. Я ничего не мог разглядеть. Я споткнулся о кирку, которой Энглз колотил в дверь, и ощупью добрался до угла, куда мы поставили лыжи. Несколько упали, когда я дотронулся до них. Но грохот, который они издавали, был едва слышен за ревом пламени над головой. Я ощупал руками теплую бетонную стену и обнаружил все еще связанный сверток. Перекинув это через плечо, я, спотыкаясь, прошел через красную щель дверного проема, через пылающие сосновые опоры в холодный, размокший снег.

Я опустил лыжи остриями вверх в сугроб и оглянулся на пламя. Когда я это делал, одна из сосновых опор у входа в машинное отделение раскололась и вспыхнула. Пылающий пол над ним опасно просел. Мгновение спустя несколько опор поддались с громким треском и вспышкой пламени. Настил, который они поддерживали, медленно прогнулся, а затем весь пылающий фасад наверху прогнулся внутрь и затонул с ревом пламени и ломающегося дерева. Мириады искр устремились в ночь, и пламя с ревом вырвалось через прореху в сплошном полотнище.

Тогда Джо вышел из-за угла здания. Я поманил его к себе и начал отстегивать лыжи. Когда он подошел, он спросил: "Как начался этот пожар, Нил?"

- Бензин, - сказал я, надевая пару лыж. "Карла положила этому конец".

"Боже милостивый! Для чего?'

"Месть", - сказал я ему. Мэйн обманул ее и бросил. Он также планировал убить ее.'

Он уставился на меня. "Ты все это выдумываешь?" - спросил он. - Где Вальдини? - спросил я.

"Мэйн застрелил его". Я закончил надевать лыжи. Я выпрямился и увидел, что в красноватом свете на лице Джо отразилось недоверие. "Мне нужно спуститься к Тре Крочи", - сказал я ему. "Я должен добраться до телефона. Я возьмусь за слалом. Ты последуешь за мной? Я расскажу тебе все об этом в отеле.' Я не стал дожидаться его ответа. Я просунул руки сквозь кожаные ремешки палок и зашагал по снегу.

Слалом был нелегким забегом. Подъем был очень крутым, почти повторяя линию слиттовии, спускаясь почти параллельно ей. Я ехал так медленно, как только мог, но свежий снег был глубоким, и я смог снизить скорость, только местами разбирая снег. Повороты на руле были сложными, и мне часто приходилось тормозить, врезаясь в мягкий снег сбоку от трассы или падая.

После зловещего света и рева пламени в хижине, спускаясь по лесу, было странно темно и тихо. Лунный свет просачивался сквозь перистую паутину сосновых ветвей, и единственными звуками были ветер, хлещущий верхние ветви, и шорох моих лыж по снегу.

Полагаю, мне потребовалось около получаса, чтобы спуститься по этой трассе. Это казалось намного дольше, потому что мой лыжный костюм промок насквозь, и было очень холодно. Но мои часы показывали только час сорок пять, когда я проходил мимо хижины, где жил Эмилио, у подножия слиттовии. Я посмотрел на длинную белую аллею канатной дороги, ярко поблескивающей в лунном свете. На вершине белизна снега, казалось, расцвела в огромный, неистовый огненный гриб. Разглядеть очертания хижины было уже невозможно. Это была просто пылающая масса, белая в центре, выцветающая до тускло-оранжевого цвета по краям и выбрасывающая огромный сноп искр и дыма, так что это было похоже на метеор, проносящийся сквозь ночь.

Когда я добрался до отеля, я обнаружил, что все встали и суетятся, собираясь в группу, чтобы подняться наверх и потушить пламя. Меня немедленно окружила возбужденная толпа, все были одеты в лыжную одежду. Я попросил позвать менеджера. Он прошел, суетясь, сквозь группу вокруг меня, полный, важного вида маленький мужчина с желтоватым, озабоченным лицом и жидкими, маслянистыми волосами. "С вами все в порядке, синьор? Кто-нибудь пострадал?'

Я сказал ему, что пожар никому не причинил вреда, что он совершенно не поддается контролю и скоро выгорит сам. Затем я спросил, могу ли я воспользоваться его кабинетом и телефоном. "Но, конечно, синьор. Все, что я могу сделать, тебе стоит только приказать ". Он включил для меня два электрических камина, попросил официанта принести мне напиток и смену одежды, а также приготовил для меня на кухне горячую еду, и все это в одно мгновение. Это был важный момент для него. Он показывал своим гостям, каким хорошим и щедрым хозяином он был. Он чуть не свел меня с ума своими постоянными расспросами о моем здоровье. И все это время я прижимал телефон к уху. Я говорил с Болоньей, Местре, Миланом. Однажды я пересек черту, и со мной заговорил Рим. Но Триест или Удине — нет.

Джо вошел, отдуваясь, как раз в тот момент, когда я разговаривал с Болоньей в третий раз. Он выглядел так, как будто у него было много падений. Он был мокрым от снега и устало плюхнулся в кресло. У него на шее все еще висел его детский фотоаппарат. Он дал маленькому менеджеру новые возможности. Брэнди срочно прибыла на место происшествия. С него сняли лыжный костюм и завернули в чудовищное подобие халата в пурпурно-оранжевую полоску. Принесли еще еды. И пока все это продолжалось и в перерывах между моим телефонным туром по основным биржам Италии, я попытался дать ему некоторое представление о том, что происходило на Коль да Варда. Я не упомянул о золоте, и это упущение оставило лазейки в истории, так что я не думаю, что он действительно во все это поверил.

Но в разгар своих вопросов Триест внезапно спросил меня, почему я не отвечаю. Я попросил о военном обмене и дозвонился до майора Масгрейва в его отеле. Его голос сонно рявкнул на меня по линии. Но раздражение сменилось интересом, когда я упомянул имя Энглса и сказал ему, чего я хочу. "Отлично", - последовал ответ, тонкий и едва различимый, как будто с большого расстояния. "Я позвоню в Удине и попрошу их немедленно отъехать. Вы говорите, пост карабинеров в Кортине? Хорошо. Скажи Дереку, что они должны быть там около девяти, если только дорога не перекрыта.Все было улажено в течение нескольких минут, и я положил трубку со вздохом облегчения.

К тому времени маленький менеджер выдохся. Все вернулись в постель. Я выглянул в холл. В отеле снова стало тихо. Привратник спал, свернувшись калачиком на стуле у плиты. Под лестницей торжественно тикали большие часы. Было десять минут пятого. Я вернулся в офис. Джо спал в кресле, тихонько похрапывая. Я раздвинул тяжелые шторы и выглянул наружу. Луна садилась в большой желтый шар за холмом Монте-Кристалло. Звезды были ярче, небо темнее. На вершине слиттовии виднелось лишь слабое свечение. Огонь догорал сам по себе. Я придвинул стул к одному из электрических обогревателей и уселся, ожидая телефонного звонка Энглза.

Наверное, я задремал, потому что не помню, сколько прошло времени, и, должно быть, было после шести, когда меня разбудил звук голосов в холле. Затем дверь комнаты распахнулась, и, пошатываясь, вошел Энглз.

Я помню, как вскочил на ноги. Я не ожидал его. Его лицо было белым и изможденным. Его лыжный костюм был порван. Спереди на его ветровке была кровь, и большое красное пятно чуть выше левого паха. "Дозвонились до Триеста?" - спросил он. Его голос звучал тонко и измученно.

"Да", - сказал я. Они будут на посту карабинеров около девяти.'

Энглз криво улыбнулся. - В этом нет необходимости. - Он, спотыкаясь, подошел к столу и рухнул во вращающееся кресло с кожаной обивкой. "Керамикос мертв", - добавил он.

"Что случилось?" Я спросил.

Он рассеянно уставился на пишущую машинку, стоявшую на полированном столе красного дерева. Он медленно наклонился вперед и снял чехол. Затем он придвинул к себе пишущую машинку и вставил лист бумаги. "Дай мне сигарету", - сказал он. Я положил сигарету ему в рот и прикурил для него. Он на мгновение замолчал. Он просто сидел с сигаретой, свисающей из уголка рта, и его глаза были прикованы к чистому листу бумаги в пишущей машинке. - Боже мой! - медленно произнес он. "Что за история! Это войдет в историю кино. Триллер, который действительно состоялся. Этого никогда раньше не делали — по крайней мере, так. Его глаза светились прежним энтузиазмом. Его пальцы коснулись клавиш, и он начал печатать.

Джо с ворчанием проснулся от звука пишущей машинки и уставился на Энглза с открытым ртом, как будто увидел привидение.

Я смотрел через плечо Энглса. Он написал:

СЦЕНАРИЙ ТРИЛЛЕРА, КОТОРЫЙ ПРОИЗОШЕЛ НА САМОМ ДЕЛЕ

Щелканье клавиш замедлилось и стало прерывистым.Сигарета выпала у него изо рта и лежала на коленях, оставляя коричневый след на белизне его лыжного костюма. Его зубы скрипели, а на лбу блестели капли пота. Он снова поднес пальцы к клавиатуре и добавил еще одну строку:

Нил Блэр Он остановился и уставился на это с легкой улыбкой. На его губах пузырилась кровавая пена. Его запястья ослабли так, что пальцы подняли беспорядочную кучу типовых рычагов. Затем он мягко перевернулся и соскользнул на пол, прежде чем я смог его поймать.

Когда мы подобрали его, он был мертв.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ОДИНОКИЙ ЛЫЖНИК

Меня переполняла горькая ненависть к этому золоту, когда я смотрел на тело Энглса, безвольно распростертое в мягком кресле, в которое мы его положили.

Что там было в золоте? Маленькие кирпичики из особо бесполезного металла — не более. У него не было внутренней ценности, за исключением того, что его редкость делала его пригодным для использования в качестве средства обмена. И все же, несмотря на неодушевленность, он, казалось, обладал собственной смертоносной индивидуальностью. Это могло бы привлечь людей со всех концов земли в поисках этого. Это было как магнит — и все, что это привлекало, была жадность. История Мидаса показала людям его бесполезность. Однако на протяжении всей истории, с тех пор как был впервые обнаружен желтый металл, люди убивали друг друга в борьбе за его получение. Они подвергли тысячи людей затяжной смерти от чахотки, вытаскивая ее из глубоких шахт, из таких далеких друг от друга мест, как Аляска и Клондайк. И другие посвятили свои жизни азартной игре на полезных продуктах, чтобы добыть их и хранить обратно в подземных хранилищах.

Чтобы завладеть этой конкретной кучкой золота, Стелбен убил девять человек. И после его смерти, хотя золото было зарыто в сердце Доломитовых Альп, оно привлекло группу людей из разных частей Европы, которые ссорились и убивали друг друга из-за него.

Из всех людей, которых это привело через слиттовию к Коль да Варда, я был единственным, кто остался в живых. Они не были особо привлекательной группой персонажей: Стефан Вальдини, гангстер и сводник; Карла Рометта, мошенница и немногим лучше обычной проститутки; Гилберт Мэйн, псевдоним Стюарт Росс, дезертир, гангстер и убийца; Керамикос, нацистский агент греческой национальности. Они все погибли из-за этого золота.

А теперь — Дерек Энглз.

У него были свои недостатки. Но он был блестящей и привлекательной личностью. Он, возможно, был одним из великих в мире кино. И теперь все, что от него осталось, - это безжизненное тело, распростертое в мягком кресле в горном отеле в Италии. Он никогда бы не стал режиссером другого фильма. Ему даже пришлось переложить на меня ответственность за рассказ истории полковника да Варда.

Джо склонился над телом, срывая одежду с раны в паху. "Не похоже на пулю", - сказал он, обнажая белую кожу живота.

Я заглянула через его плечо. Это был скорее синяк, чем рана. Казалось, что кожа была разорвана неправильной, неровной рванью. Плоть вокруг него была в ужасных синяках.

Джо покачал головой. "Что—то ударило его туда - и сильно". Он осмотрел остальные части тела. Не было никаких признаков какой-либо другой раны. Он с ворчанием выпрямился. "Он, должно быть, знал, что умирает, когда пришел", - сказал он. "Никто не мог получить такую травму и не знать, что с ним покончено. Интересно, как далеко отсюда это произошло. Каждый шаг после этого, должно быть, был агонией". Он подошел к окну и выглянул наружу. "Сгущаются тучи, Нил", - сказал он, позволяя занавесу снова опуститься. "Если снова пойдет снег, его следы заметет, и мы никогда не узнаем, как это произошло".

"Ты имеешь в виду, что мы должны вернуться по его лыжным следам, пока можем?" Я сказал.

Он кивнул. "Следовало бы", - сказал он. "Вот его сестра — она захочет знать. И студии будут ожидать полного отчета. Кровь укажет нам путь, даже если мы не сможем сразу распознать его лыжные следы. Он подошел к столу и посмотрел на лист бумаги, вставленный в пишущую машинку. Он медленно кивнул головой, читая это. "Возможно, это то, что вернуло его обратно".

"Что ты имеешь в виду?" Я спросил.

"Хотел убедиться, что ты напишешь полную историю для фильма", - ответил он. "У него было отличное чутье понимать, чего хочет киношная публика. Он знал, что им понравится эта история, и не хотел, чтобы она пропала даром. ' Он взял резинку и начал методично рвать ее на куски. Хотя он не был другом Энглза, я думаю, что его смерть повлияла на него больше, чем он хотел бы признать.

- Знаешь, Нил, он мне никогда не нравился, - пробормотал он, глядя на мертвое тело. "Он не был мужчиной, который мог бы тебе по-настоящему понравиться. Им можно было восхищаться. Или он может тебе не понравиться. Но его было трудно полюбить. Он был не из тех людей, которые легко заводят друзей. Он жил волнением. Все должно было быть на скорую руку — разговор, работа, действие. Вот почему он так много пил. Его нервы нуждались в ощущении возбуждения, которое мог дать ему напиток, когда возбуждения было недостаточно.'

"Что ты пытаешься сказать, Джо?" Я спросил.

Затем он посмотрел на меня и бросил сломанную резинку в корзину для мусора. "Разве ты не понимаешь — вот почему он приехал сюда. Это не было чувством ответственности, потому что он признал Керамикоса нацистским агентом. Это была его жажда острых ощущений. И потому что он верил, что в этом может быть сюжет для фильма. И вот почему, когда он пришел сюда, он сел за пишущую машинку и написал название и ваше имя внизу. Он знал, что ему конец. Но, несмотря на боль, его мозг все еще функционировал ясно, и он видел, какой фильм из этого получится. Жаль, что он пропустил сцену пожара . Ему бы это понравилось.'

Он остановился на мгновение и рассеянно уставился на электрический камин. "Знаете, для него было неестественно садиться за пишущую машинку", - продолжал он. "Обычно он бы заговорил. Словесная самоидраматизация была его хобби. Но он хотел, чтобы история рассказывалась с ним самим в качестве центральной фигуры. Он видел себя как ... Он должен был убедиться, что вы увидите это именно так. Он знал, что это конец. И он планировал свой выход, пробираясь сквозь снег. Ему нужна была аудитория. Ему всегда нужна была аудитория. И он хотел роуди, сидящего за пишущей машинкой с сигаретой, свисающей с губ, печатающего название фильма и твое имя внизу. Именно мысль об этой сцене поддерживала его. Он не мог допустить, чтобы хорошая ситуация пропала даром. Он должен был вернуться, он должен был быть уверен, что ты напишешь сценарий и что Студии продюсируют его как последнюю работу Дерека Энглза, их знаменитого режиссера. " Он ударил кулаком по ладони. "Если бы только я не спал, я мог бы снять эту сцену. Ему бы это понравилось. - Тут он замолчал, утомленный такой необычно длинной речью. Он массировал свою нижнюю губу между большим и указательным пальцами. Я думаю, он был близок к слезам. Ибо, хотя он не испытывал любви к Энглзу как к мужчине, он испытывал огромное восхищение им как режиссером.

Я подошел к окну и выглянул наружу. Луна зашла, и стало намного темнее. Облака скользили по звездам. "Лучше поторопись", - сказал я. "Похоже на снег".

"Ты сможешь это сделать?" - спросил он. "У тебя были довольно тяжелые два дня".

"Со мной все в порядке", - сказал я ему.

Затем он вышел и разбудил портье. Наши лыжные принадлежности были на кухне, сушились перед огнем. Перед тем, как мы ушли, я запер дверь офиса менеджера и отдал ключ портье с инструкциями, чтобы никого, кроме менеджера, не впускали в офис. "Человек, который только что вошел, умер", - сказал я ему по-итальянски. "Мы вернемся через час или два и поговорим с менеджером"

Его рот открылся, и он перекрестился с испуганным видом. Мы вышли на снег. После тепла этого маленького офиса снаружи казалось очень холодно и темно. Но в небе на востоке, где скоро должен был забрезжить рассвет, был слабый холодный свет. На фоне него возвышались горы, темные и мрачные. Ветер, как нож, пронизывал нашу влажную одежду, а перед ним неслись небольшие снежные хлопья.

У нас не было трудностей с тем, чтобы найти след лыж Энглса. Он спускался по старой военной патрульной трассе из Фалории. Тут и там виднелись маленькие брызги крови, похожие на малиновые монетки на снегу. Трасса неуклонно поднималась вверх по поросшему редким лесом склону. Подъем становился все круче по мере того, как он поворачивал вдоль склона долины, которая переходила в горы. Однажды мы проехали мимо большого багрового пятна на снегу. Именно там у Энглза было кровотечение, и он остановился, чтобы его вырвало кровью. После этого крови больше не было. Но когда мы выбрались из леса и шли по лыжным трассам вверх по крутому склону со свежевыпавшим снегом, мы наткнулись на место, где он остановился облегчиться, и желтое пятно было смешано с кровью. Одно это, должно быть, подсказало ему, что он серьезно ранен.

Теперь рельсы непрерывно зигзагообразно пересекали склон. Однажды мы пересекли еще одну лыжню. Они были сделаны двумя лыжниками, совершавшими восхождение. Несомненно, это были следы Энглса и Керамикоса, оставленные по пути в Фалорию.

Небо уже бледнело, и зубчатые хребты Тонди-ди-Фалория выделялись черным на фоне холодного света раннего рассвета. Для такого хорошего лыжника Энглз поднялся по склону очень мягко. Несколькими сотнями ярдов дальше мы наткнулись на причину. Снег был весь взбит вокруг его следов. Он упал, пытаясь сделать "Кристи" после того, как съехал с крутого прямого склона. Снег был весь истоптан там, где он изо всех сил пытался снова встать на лыжи, и на снегу виднелись красные пятна, как будто на нем оставалась окровавленная одежда. У Джо был с собой его детский фотоаппарат, и именно здесь он сделал свой первый снимок.

После этого маршрут, по которому спустился Энглз, стал круче и прямее. Это выглядело так, как будто он катался на лыжах нормально, не осознавая, как сильно он пострадал, пока он не сделал этот бросок. Теперь следы были четче, потому что снег был хрустящим и замерзшим, а сверху не было рыхлой поверхности.

Местами нам приходилось отступать в сторону, поскольку подъем становился все круче. Теперь мы были прямо под Тонди-ди-Фалория, и, когда мы с трудом добрались до вершины последнего снежного склона, перед нами открылась вся огромная линия зазубренных гребней — холодно поблескивающие белые лавиноопасные склоны, увенчанные зловещими зубцами черного камня.

Прямо перед нами, через белую, поднимающуюся равнину, был разрыв. Склон Фалории закончился, и мы покатились по замерзшему снежному склону к ущелью. Другая сторона пропасти была образована нижними склонами великих гор, которые поднимались к леднику Сорапис. И сквозь разрыв ряд за рядом холодных вершин сиял в водянистом отблеске восходящего солнца.

Должно быть, Энглз в сопровождении Керамикоса поднимался по тому замерзшему снежному склону справа от пропасти, потому что трасса в Фалорию проходила прямо по гребню хребта. Большая часть этой трассы проходила чуть ниже гребня, и местами вес снега, казалось, стал слишком большим для склона, и лавины беспорядочными кучами стекали по крутому склону к нам, унося снег с гребня.

Справа от нас длинная долина тянулась к самому Тонди-ди-Фалория. И тут и там в этой долине скальные обнажения казались черными на фоне снега. След от лыж Энглса тянулся прямо от одного из этих обнажений к нашим ногам.

Мы проследили линию его лыж до этого обнажения. Снег был сильно утоптан вокруг зазубренного выступа скалы, который едва виднелся над снежным покровом. "Боже мой! Посмотрите на это!" - в голосе Джо звучал благоговейный страх.

Он показывал на лыжные трассы.

Я посмотрел вверх и проследил за двумя линиями, все выше и выше по склону за ними, к беспорядочной массе нагроможденного снега.

Склон поднимался на тысячу футов или более к гребню Фалории, узкому хребту, который на картах обозначен как опасный. В конце склон казался почти отвесным. И с отвесной части склона обрушилась могучая снежная лавина. Он лежал, разлитый и беспорядочный, на половине горного склона. И от самых нижних его участков две слабые линии тянулись параллельно и близко друг к другу, как будто нарисованные линейкой на снегу, прямо к скальному выступу, у которого мы стояли.

Камера Джо снова заработала. Сделав снимок, он сказал: "Должно быть, он был замечательным лыжником, Нил. Он сделал невозможное. Он преодолел ту лавину на лыжах и выбрался из нее живым. А потом ему пришлось врезаться в эти камни. Смотрите — он упал до того, как достиг худшей части обнажения. Но он не видел того маленького парня, наполовину скрытого снегом. Вот что нанесло ущерб.'

Я кивнул. Я закончил разговор. Для него казалось такой иронией избежать схода лавины только для того, чтобы смертельно пораниться на этом выступе.

Я зачарованно смотрел на склон, когда мои собственные глаза внезапно выхватили темный предмет, лежащий на снегу чуть ниже последнего схода лавины. Это было значительно левее лыжных трасс Энглса, ближе к ущелью, и выглядело как тело мужчины.

Я указал на это Джо. "Это тело мужчины, или мне мерещится?" Я спросил его.

Он, прищурившись, посмотрел вверх по склону. "Боже мой, да", - сказал он. Затем он посмотрел на меня. - Керамикос? - спросил он.

"Должно быть", - ответил я.

Я посмотрел вдоль хребта, пытаясь восстановить картину. И тут я заметил, что вдали справа лавина стала нечеткой, как будто на нее выпал свежий снег. "Кажется, я знаю, что произошло", - сказал я.

Он вопросительно посмотрел на меня.

- У Энглза было всего восемьдесят пять секунд на старте на Керамикосе в Коль-да-Варда, - сказал я. "Я засек время по своим часам. Тот факт, что он был блестящим лыжником, только помог бы ему на спусках. Подъем в гору был бы вопросом выносливости; и Керамикос, скорее всего, был в лучшем состоянии. Он не мог быть далеко позади Энглса, когда они начали боковым шагом подниматься по склону от того ущелья вон там. Керамикос немного выиграл бы в нижней части этого подъема. И затем, когда он!

начав движение по трассе, которая проходит там под гребнем, Энглз обнаружил, что его продвижение заблокировано лавиной. Это старая трасса в конце гребня, там справа. Он не мог вернуться. Керамикос был рядом с ним, и у него был пистолет. И он не мог идти вперед из-за лавины. Оставалось бы сделать только одно — и он это сделал. Он спустился прямо по склону, покрытому лавиной. Он был достаточно хорошим лыжником, чтобы попробовать это.'

"И при этом он вызвал лавину, которая унесла с собой и Керамикоса?" Джо закончил за меня. Он снова посмотрел на склон, пробежав глазами вдоль гребня. Затем он кивнул. Примерно в этом все дело, - сказал он. "Может быть, он все еще жив?" Он кивнул в сторону тела, лежащего черной копотью на белой майке горы.

"Нам лучше пойти и посмотреть", - сказал я. "Как ты думаешь, мы сможем это сделать?"

"Мы можем попробовать", - ответил он.

Это был крутой подъем. Снег был мягким, и как только мы набирали высоту, нам приходилось на каждом шагу утрамбовывать его лыжами, чтобы закрепиться на склоне. И каждый раз, когда мы затаптывали его, я думал, что весь склон ускользнет у нас из-под ног.

Но, наконец, мы добрались до тела. Оно было свернуто в неопрятную кучу, уткнувшись лицом в снег, одна рука сломана и неестественно вывернута за спину. Мы перевернули его. Это был Керамикос, все верно. Он был окоченевшим и замерзшим. Окоченение не затронуло только его голову. У него была сломана шея. Я снял перчатки и обыскал его одежду, которая сильно замерзла. У него не было при себе оружия. Но в его нагрудном кармане я нашел его бумажник. В нем не было ничего интересного, кроме заявления корпоративного Хольца. Это я положил в свой карман.

Нам удалось перетащить тело к скальному выступу внизу. Там мы оставили это, чтобы забрать позже, и отправились обратно в Тре Крочи. К тому времени, как мы добрались до отеля, снова пошел снег.

Вот так погибли Энглз и Керамикос. Так мы закончили фильм, там, на холодных склонах Тонди-ди-Фалория.

Прежде чем я покинул Кортину, я совершил одну поездку до Коль-да-Варда. Хижина, где столько всего произошло, представляла собой изможденную груду почерневших балок, уже покрытых легкой коркой снега. Выгоревшие руины высились прямо над бетонным корпусом завода в Слиттовии. Мэйн, который купил это место, не оставил завещания, и я полагаю, что это место вернулось к итальянскому правительству.

С ночи пожара прошел почти год. Но мне сказали, что руины хижины все еще разбросаны по бетонному машинному отделению, и что slittovia больше не используется.

А золото? Полагаю, я единственный оставшийся человек, который имеет хоть какое-то представление о том, где это находится. Кажется, я знаю. Но я не уверен. И в любом случае, меня это не интересует. Это уже стало причиной слишком многих смертей. Если это там, то пусть лежит и гниет вместе с остальным Коль-да-Варда.

Конец.

Хэммонд Иннес

Черный прилив

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРЕЛЮДИЯ К ЗАГРЯЗНЕНИЮ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Это был канун Нового года. Последний прогноз погоды давал юго-западный ветер силой 5, усиливающийся до 6, с плохой видимостью в виде мокрого снега или снежных ливней. Между Лэндс-Эндом и Силлисом, уже выйдя на полосу движения в северном направлении, танкер Petros Jupiter с 57 000 тоннами сырой нефти для нефтеперерабатывающего завода Llandarcy в Южном Уэльсе совершил долгий медленный поворот на Старб'д, окончательно взяв курс 95 °.

Ее груз был перепродан поздно вечером того же дня, но задержка с получением подписи на некоторых документах привела к тому, что только в 22.54 ее капитан был проинформирован о сделке и получил указание изменить курс на Роттердам. Менее чем через час, в 23.47, на мостике прозвучал сигнал тревоги.

Как и многие из ранних VLCC, Petros Jupiter был практически изношен. Судно было построено для компании Gulf Oil Development в шестидесятых годах, в разгар японской экспансии в судостроении. Срок службы ее конструкции при максимальной эффективности составлял около восьми лет, и GODCO продала ее греческой компании в 1975 году. Шел семнадцатый год, и с тех пор, как судно обогнуло мыс, утечки пара создавали почти постоянный туман в машинном отделении, а испаритель едва мог вырабатывать достаточное количество дистиллированной воды для восполнения потерь. Журнал показал бы, что в двух предыдущих случаях потери дистиллированной воды были настолько велики, что сработал автоматический выключатель на единственном бойлере.

Для судов, следующих внутренним маршрутом между Лэндс-Эндом и островами Силли, полоса движения в северном направлении является ближайшей к материку. Но "Петрос Юпитер" находился на внешнем краю полосы, когда поворачивал на старб'д, и, находясь в рейсе на малых оборотах, двигался по воде со скоростью всего 11 узлов, так что, когда прозвучал сигнал тревоги и единственный котел высокого давления отключился, остановив обе паровые турбины, он все еще не был далеко от Лендс-Энда.

Персонал машинного отделения немедленно переключился на вспомогательное питание, чтобы поддерживать работу генераторов переменного тока и обеспечивать электроэнергией, но питание для привода судна не могло быть восстановлено до тех пор, пока не были устранены скопления утечек в паропроводах и уменьшены потери дистиллированной воды для котла. Корабль постепенно терял курс, пока, наконец, не лег бортом на волны, лениво покачиваясь.

Там она оставалась более двух часов, за это время ее отнесло примерно на три мили в общем направлении Лэндс-Энда. К тому времени аварийный ремонт был завершен, и в 02.04 судно снова было в пути. И затем, в 02.13, случилось невероятное: у вторичного редуктора, шестерни, приводившей в движение единственный карданный вал, были сорваны зубья. Позже журналист напишет, что это был очень дорогой звук, именно эту фразу использовал Аристидис Сперидион, греческий второй механик, который находился в том конце машинного отделения, когда это произошло.

Из-за бесполезности вторичного редуктора "Петрос Юпитер" не мог продолжать движение, и в 02.19 капитан связался по УКВ со станцией береговой охраны Лэндс-Энд, чтобы проинформировать вахтенного офицера о ситуации и узнать о наличии буксира.

Танкер теперь лежал беспомощный, подгоняемый ветром и тяжело раскачиваясь, его корпус был обращен бортом к морю, которое было большим и разбитым. Если бы судно было полностью загружено, оно все еще могло бы уцелеть, но половину его груза выгрузили в Ла-Корунье, и оно держалось довольно высоко над водой, а его огромный корпус из плит служил гигантским парусом.

Ее местоположение в это время находилось в 8 милях от Лэндс-Энд, световой сигнал Лонгшипа пеленговал 058 °. Ветер по-прежнему был юго-западным, все усиливаясь, а барометр падал. Последним прогнозом был юго-западный ветер 7, усиливающийся до шторма 8, который позже изменится с возможным временным усилением до сильного шторма 9.

Офицер береговой охраны, несущий вахту в Лэндс-Энде, позже сказал репортеру, что в этот момент, ранним утром, когда над ним нависла угроза еще одного каньона Торри, он очень сильно пожалел, что у него все еще нет своего радара SAR, чтобы он мог отслеживать дрейф танкера. К сожалению, радар был демонтирован, когда было завершено строительство новой станции береговой охраны юго-Запада на мысе Пенденнис, у входа в Фалмут. Несмотря на это, ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что "Петрос Юпитер" понадобится буксирный трос на борту в течение следующих четырех до пяти часов, если судно не должно было быть загнано на скалы в Конце Суши. Он соответствующим образом проинформировал капитана, предупредив его не слишком полагаться на свои якоря и использовать их только тогда, когда глубина воды достаточно мала, чтобы обеспечить хороший размах цепи. В 02.23 он предупредил офицера станции Фалмут о ситуации с танкером, запросив от имени капитана, находится ли поблизости буксир. К счастью, голландский буксир, базирующийся в Фалмуте, был в порту.

Тем не менее, прошел еще почти час, прежде чем капитан, наконец, попросил береговую охрану сообщить "Ллойду", что требуется помощь буксира. Эта задержка, возможно, произошла из-за того, что "Петрос Юпитер" связался с другими кораблями, находящимися поблизости. Это, безусловно, объяснило бы, почему она не говорила напрямую по W / T с Telecom International на радиостанции Лэндс-Энд, все их сообщения передавались через станцию береговой охраны Лэндс-Энд на УКВ.

Буксир немедленно отчалил, пройдя мимо мыса Пенденнис в 03.27 с расчетным временем прибытия в вероятном положении дрейфующего танкера около 06.30. К тому времени береговая охрана Фалмута предупредила флагманского офицера ВМС, спасательная шлюпка "Сеннен" была переведена в режим ожидания, а дежурный офицер Отдела морской пехоты Министерства торговли, Санли Хаус, Хай-Холборн, был проинформирован и немедленно позвонил адмиралу в отставке, который возглавлял Подразделение по борьбе с загрязнением морской среды.

Как и ожидалось по прогнозу, погода теперь быстро ухудшалась, так что к 04.00 ветер был силой 8, порывами 9, и буксир, выйдя из-под подветренной стороны "Лизарда" и направляясь на запад в сильно волнующееся море, был вынужден снизить скорость. Незадолго до 05.00 капитан буксира связался с "Петрос Юпитер" и сообщил его капитану, что из-за сильного волнения его расчетное время прибытия теперь будет в 07.30 или даже позже.

К тому времени начался отлив, ветер и отлив толкали корабль в северо-восточном направлении. Береговая охрана Фалмута, вычислив изменение направления приливного течения между Лендс-Эндом и Силлисом, подсчитала, что при ветре примерно в один узел судно сядет на мель в непосредственной близости от баркасов примерно за час до того, как буксир сможет добраться до него. Это предупреждение было передано капитану и повторен совет отпустить якоря, когда он окажется на глубине, которая обеспечит ему достаточный простор цепи. Под тяжестью ветра и при волнении, которое сейчас поднялось, цепь почти наверняка лопнула бы, но был лишь шанс, что якоря продержатся достаточно долго, чтобы идущий на север прилив унес танкер подальше от баркасов, и, благодаря дополнительной подаче, обеспечиваемой заливом Уайтсэнд, буксир все еще мог натянуть линь на борт до того, как его ударит.

Тем временем секретарь спасательной шлюпки Сеннена, посоветовавшись со своим рулевым, принял решение о спуске на воду. Время спуска на воду было 04.48, а спасательная шлюпка достигла пострадавшего в 06.07. К тому времени "Петрос Юпитер", снявшись с двух якорей и направив нос в общем направлении Волчьей скалы, находился едва ли в миле от Баркасов. Час спустя, когда забрезжил рассвет, сначала одна якорная цепь, затем другая разорвались, и спасательная шлюпка, которая находилась с подветренной стороны кормы танкера, сообщила о серой гранитной башне маяка, едва видимой сквозь клубы поднимаемых ветром брызг и стремительного снега. Это было очень близко, рулевой радировал.

Это был темный, холодный рассвет, полный несущихся облаков. Вертолет Sea King компании RNAS Culdrose, зависший над головой, делая фотографии и проверяя наличие загрязнений, определил расстояние между кормой танкера и маяком всего в 500 метров. Пилот также сообщил, что не видел никаких признаков буксира. Эта информация была передана в MPCU в Санли-Хаусе, который теперь был полностью укомплектован персоналом и уже действовал в предположении о крупной катастрофе, предупреждая буксиры и самолеты, оснащенные оборудованием для распыления, и организуя транспортировку складированных диспергаторов в Лэндс-Энд.

"Петрос Юпитер" нанес удар в 07.23, но не по длинным кораблям. К тому времени судно отошло подальше от маяка и затонувших уступов, на которых он был построен, и, когда ветер сменился, а направление приливного течения уже изменилось, оно направилось к мелководному рифу к юго-западу от Акульего плавника, развернулось и закончилось тем, что его корма почти коснулась плоской поверхности скалы, известной как Дно Кеттла.

Буксир добрался до места происшествия почти час спустя, и хотя к тому времени ветер ослаб, море все еще было очень неспокойным, и прошло еще полтора часа, прежде чем к носу танкера был протянут канат. Первая попытка отбуксировать ее была предпринята вскоре после 10.00.

Тем временем, на другом конце Англии, в Колчестере, где 24-часовое дежурство вела аварийная служба разведывательной службы Ллойда, офицер, сообщающий о несчастных случаях, проинформированный береговой охраной Лэндс-Энда о том, что "Петрос Юпитер" лежит на мели с двумя пробитыми цистернами, из которых разливается нефть, начал уведомлять все те организации, которые воспользовались услугой. Это включало, конечно, средства массовой информации, так что это было в 8-часовых новостях Би-би-си и во всех последующих передачах, информация о несчастном случае также была передана по телексу из комнаты связи на том же этаже непосредственно в Lloyd's of Лондонское здание в Сити для размещения на доске объявлений, чтобы страховщики, заходящие в помещение для начала бизнеса после новогодних праздников, видели это там. Главным андеррайтером обложки Petros Jupiter был Майкл Стюарт. Он возглавлял три ведущих синдиката морского страхования, должность, которую он унаследовал после смерти своего отца чуть более года назад. Он был все еще относительно молод, ему только что исполнилось пятьдесят. но у него был хороший послужной список, и в целом считалось, что он унаследовал отцовский талант андеррайтера. Он услышал новости по радио и немедленно позвонил своему менеджеру по претензиям . Праздник или не праздник, он стремился сдвинуть дело с мертвой точки — в частности, Спасательную ассоциацию. Синдикаты Майкла Стюарта не были глубоко вовлечены в Petros Jupiter, поскольку, хотя он согласился продолжить прикрытие после смены владельца в 1975 году, он увеличил объем перестрахования. Но это по-прежнему было его обязанностью как ведущего андеррайтера, и, похоже, это была вторая жертва за два месяца, с которой будет ассоциироваться его имя.

Первым был Aurora B, танкер водоизмещением 120 000 тонн, принадлежащий GODCO. Она просто исчезла где-то у берегов Цейлона. Суда компании "Галф Ойл Девелопмент Компани" всегда эксплуатировались по таким высоким стандартам и всегда имели такой выдающийся послужной список, что его отец выделил своему наиболее привилегированному синдикату большую долю общей премии и, следовательно, большую долю ответственности, чем обычно. Его сын не видел причин менять практику. Страховые полисы GODCO превышали 500 000 евро, которые должна была выплатить Компания, и, как результат, Syndicate OX71 на протяжении многих лет очень хорошо справлялся с этой линией страхования.

В случае с "Авророй Б" в этом был замешан не только один синдикат. Имея дело с перестраховкой, которая распространила ответственность OX71 по всему рынку, он выделил больший, чем обычно, процент двум своим другим синдикатам. С другой стороны, Petros Jupiter больше не был судном GODCO. Но хотя он мог утешать себя тем, что, по крайней мере, у него хватило ума уменьшить участие своих синдикатов, это все еще было в основном политикой GODCO, и он по-прежнему был ведущим андеррайтером.

Таким образом, потеря была ударом по его гордости, а также по его карману, поскольку в то праздничное утро ничто не указывало на то, что посадка на мель была чем-то иным, кроме несчастного случая. Это была просто еще одна катастрофическая авария на танкере, без которой "Ллойд" и, в частности, его собственные синдикаты, могли бы обойтись.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОСЛЕДСТВИЯ КОРАБЛЕКРУШЕНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Двенадцатая ночь, и это было после обеда, после того как рассеялся туман, когда первые пропитанные нефтью тела начали прибывать на берег. Я только что отошел от стола из грубых досок, за которым писал, и вышел с лопатой и киркой расчищать небольшой участок новой земли над коттеджем. Воздух был холодным и очень неподвижным, над нами нависла высокая точка с давлением, близким к 1040, и море, похожее на оловянную посуду на фоне белого, непрозрачного неба, без горизонта и остатков западной волны, едва покрывающей основание Бризон.

С нового участка, где я планировал выращивать щавель и салат-латук из баранины, возможно, несколько кустарниковых помидоров, прямо под камнями, которые его прикрывали, я смотрел прямо вниз на покатую крышу нашего коттеджа, а за ней, за скальным выступом, похожим на голову слона, только начинала вырисовываться серая гранитная башня маяка Лонгшипс. тусклый, размытый палец, все еще окутанный туманом.

И почти рядом с ним этот чертов танкер, похожий на корабль-призрак, вокруг него все еще клубится туман.

Я перестал копать и раскурил трубку, снова подумав о том, каково, должно быть, было на мостике танкера той ночью, почти неделю назад, когда шторм выбросил его на дно Кеттлса. Слабый ветерок развеял торфяной дым из трубы нашего коттеджа, и туман рассеялся от баркасов, так что обломки, скалы, которые удерживали его на корме, и все сопутствующие суда внезапно проявились с поразительной четкостью на фоне белых миазмов, мерцающих сейчас в бледном солнечном свете. "Петрос Юпитер" находился всего в трех милях от нас, но в этом странном водянистом сиянии каждая деталь его казалась увеличенной, так что даже на таком расстоянии я мог различить разбросанное по его палубе спасательное оборудование: насосы, компрессоры, шланги, мотки веревок и проволоки.

Невероятно, но из-за не по сезону тихой погоды в течение нескольких дней после шторма судно все еще было цело и, если бы не то, что оно находилось за кормой, а кормовая палуба почти затоплена, оно могло бы стоять там на якоре. По эту сторону затонувшего судна море было ровным маслянисто-коричневым. Я оставил свою лопату и поднялся на холм над скалой голова слона. Когда я был на месте крушения в пятницу, все следы разлива были в сторону моря, и я надеялся, что это окажется какой-то игрой переливающегося света. Но это было не так. Это действительно была нефть. Два судна по борьбе с загрязнением разбрызгивали воду недалеко от берега вдоль залива Уайтсэнд, и пятно тянулось длинной грязной полосой от танкера прямо через залив, пока не исчезло из виду под утесами, на которых я стоял.

Карен, должно быть, тоже смотрела на это. От двери коттеджа была видна каменистая тропинка, ведущая прямо к небольшому участку песка, втиснутому в камни оврага, где мы держали нашу надувную лодку. Страдание ее крика разорвало тишину. Она была за дверью, отчаянно искала и звала меня: ‘Тревор! Тревор!’ Она посмотрела туда, где я стоял. ‘Ты видишь это?’

‘ Что видишь? - спросил я. Я позвал ее, хотя чертовски хорошо знал, что она видела.

Она повернулась. ‘Вот так! На песке.’ Ее голос был высоким, как крик чайки. Мы ожидали ифаи уже почти неделю. ‘У той скалы’. Она стояла в холодном, водянистом солнечном свете, ее левая рука прикрывала глаза, правая была вытянута, указывая вниз, на бухту.

С того места, где я стоял, я не мог этого видеть, маленькая бухта была закрыта от моего взгляда вершиной элефант-рок.

‘Я вижу, как он движется’. Она повернулась, снова глядя на меня, гладкая округлая красота ее лица была разрушена буйством эмоций — лицо девушки-рыбака, я описал его в журнальной статье, в рыбацкой майке с высоким воротом, которую она носила зимой, и синем шарфе, повязанном бандо вокруг головы. И затем она побежала, ее ноги летели по травянистому склону к тропинке. ‘Осторожно!’ Я закричал. Она была большой девочкой и бежала вот так, в таком сумасшедшем темпе, что я боялся, что она полетит вниз головой среди камней.

Но это было бесполезно. Она не обратила внимания. Она никогда этого не делала. Как только ее эмоции взяли верх, ничто не остановило ее. Коттедж, птицы, все - весь наш образ жизни, все это принадлежало ей. Она была такой невероятно привлекательной, такой чертовски трудной, и теперь я бежал за ней, и мне казалось, в отчаянии, что я всегда приспосабливался, извинялся, с тех пор как она посмотрела на меня, держась за руль своего велосипеда, широко раскрыв глаза и плюясь, как кошка. Это было на задворках доков Суонси, наша первая встреча и банда подростков, использующих щенка в качестве футбольного мяча. Они сломали ему хребет, и вместо того, чтобы идти за ними, я схватил дергающееся маленькое тряпичное тельце и положил конец его страданиям, ударив ладонью по задней части шеи. Подростки были арабами, и она подумала, что я один из них.

Теперь, когда я присоединился к ней на маленьком V-образном пятачке песка, она была в таком же настроении. ‘Посмотри на это!’ Она протянула мне слабо трепыхающуюся птицу. Ее руки были мокрыми и покрыты маслом, ее темно-карие глаза стали почти черными от гнева.

Птица подняла голову, извиваясь и открывая клюв. Это был остроклюв, но его можно было узнать только по странно выпуклой форме клюва. Красивое черно-белое оперение было покрыто толстым слоем тяжелого черного масла. Не раздавалось ни звука, а его движения были настолько слабыми, что он почти наверняка был на грани смерти.

- Сколько еще? - спросил я. Ее голос дрожал на грани истерики. ‘В прошлый раз — помнишь? Это было в ноябре. Той ночью, когда мы разводили костер на пляже. Маленький сын миссис Триерн нашел его, колышущимся на мелководье, и уже на следующий день они начали прибывать к берегу.’ Ее дыхание дымилось в холодном воздухе, ее глаза были широко раскрыты и очень блестели. ‘Мертвые птицы, мертвая рыба — я не могу этого вынести’. Ее губы дрожали, на глазах выступили слезы гнева и разочарования. ‘Проливая свою грязную нефть, разрушая наши жизни, все… Я не могу этого вынести. Я этого не приму. И затем, схватив меня за руку так крепко, что я мог чувствовать ее ногти сквозь толстый свитер, она сказала: ‘Мы должны что-то сделать, дать отпор...’

‘Я делаю, что могу, Карен’. Я сказал это мягко, держа себя в руках, но она подумала, что я защищаюсь.

‘Говори, говори, говори, только говори. Этот ваш дурацкий маленький комитет...

‘Сегодня вечером с нашим членом парламента приедет заместитель госсекретаря. Я говорил тебе, будь терпелив. Это важная встреча. Пресса и средства массовой информации тоже. Мы пытаемся придерживаться тех же правил и морских маршрутов, которые французы установили после "Амоко Кадис", и сегодня вечером...’

‘Сегодня вечером он скажет "да"; завтра, в Вестминстере, он обо всем забудет’. Она произнесла это язвительно, ее глаза были полны презрения. Она посмотрела вниз на бритвогривку. ‘Помнишь тот первый раз? А в марте прошлого года, скольких мы забрали на станцию очищения — двадцать семь? Все эти люди работают часами. Три часа на чистку каждой птицы. И они все умерли, каждый из них.’ Теперь птица лежала пассивно, больше не сопротивляясь. ‘Мы должны остановить их — сделать что—нибудь - заставить их осознать’.

‘Сделать что?’ Я спросил. ‘Что мы можем сделать такого, чего не делаем?’

‘Разбомбьте этот чертов корабль, подожгите нефть. Уничтожь это. Вот что. Заставьте правительство действовать. И если правительство не хочет этого делать, тогда, черт возьми, сделаем это мы сами.’

‘Но я же говорил тебе...’ Это было нелепо - спорить там, в этой крошечной бухте, когда волны плещутся у наших ног, а Карен все еще сжимает в руках этот безвольный пучок пропитанных маслом перьев. Я уже говорил ей раньше, что это не сработает. Эксперты сказали, что этого не произойдет, что в результате получится еще более ужасный мусс - густая масса из черных, долго держащихся шариков смолы, размером с коровьи лепешки. Но она не слушала.

‘Просто сделай что-нибудь’, - закричала она на меня. ‘Или ты боишься?’

- От чего? - спросил я. Мой голос повысился, мелодичность, которая всегда была в нем, усилилась — я мог слышать это. ‘Почему я должен бояться?’

Но она отступила от этого, ее глаза расширились, чувствуя жестокость моей реакции, если она выразит это словами. Только я знал, мы оба знали, что было на кончике ее языка. Как только кровь смешается, ее всегда можно бросить тебе в лицо. И чувствительность, глупая, кровавая, беспомощная чувствительность… ‘Ты хочешь, чтобы я что-то сделал...’ Я произнес это медленно, крепко держа себя в руках. ‘Но что? Я не корнуоллец, ты знаешь. Действительно, для местных жителей мы оба иностранцы. Так чего же ты хочешь? Чего ты от меня ожидаешь?’

Она быстро покачала головой. ‘Бесполезно спрашивать меня. Разберись с этим сам.’ Тогда она смотрела на меня так, как будто ненавидела меня. Я мог видеть это в ее глазах. Они сверкали, когда она сказала: ‘Это мужская работа’. И затем, стоя там, держа птицу двумя руками и выплевывая слова— ‘Но я скажу тебе вот что, Трев, если бы я была мужчиной ...’

‘Продолжай", - сказал я, потому что она внезапно остановилась. ‘Если бы ты был мужчиной, ты бы сделал что?’

‘Поджег его сам’. Ее зубы были стиснуты. ‘Я бы сделал что-нибудь...’

‘И как вы поджигаете нефтяное пятно? Используй коробок спичек, как для разжигания костра, или факел из газет? Нефть так легко не горит, не сырая, смешанная с морской водой.’

‘Конечно, это не так. Я не настолько глуп. Но есть и другие вещи, та старая керосиновая огнеметная штука, которую Джимми Керрисон использовал несколько лет назад, чтобы выжечь сорняки на своей дороге. Не говори мне, что это не подожгло бы материал. Или бомба, как у того человека Халса в Африке — это дало результаты.’

"Из-за этого его уволили’.

‘Но он заставил их действовать, не так ли? И этот американец, летающий в своем собственном ловком патруле. По всему миру есть люди, которые сопротивляются. Если ты ничего не сделаешь...’

‘О, ради бога’. Я не воспринимал ее всерьез, и внезапно она, казалось, сдалась, стоя там очень неподвижно с застывшим выражением на лице. ‘ Возможно, это моя вина, ’ выдохнула она. ‘ Мне не следовало убеждать тебя— ‘ Она смотрела в сторону моря. ‘Туристы казались единственным загрязнением, которого нам стоило опасаться. Я никогда не думал о нефти. О да, я знаю, ты предупреждал меня. Но все это было так чисто, так идеально — так очень, очень красиво. То, о чем я всегда мечтала, выросшая в Суонси, среди всего этого убожества— - Она уставилась на птицу. ‘Вот, возьми это."Она сунула его мне в руки с такой силой, что его мышцы сократились в попытке взмахнуть крыльями, и он повернул голову и вонзил свой мощный клюв в мою руку. ‘Я собираюсь подняться в коттедж. Я иду спать. И я собираюсь остаться в постели, пока это пятно не рассеется. Я не хочу этого видеть. Я не хочу знать об этом. На этот раз я собираюсь притвориться, что его там нет. И когда это пройдет, когда ты пробудишься от летаргии и что—нибудь с этим сделаешь...

‘Я уже говорил тебе, я делаю, что могу. Все мы, мы все делаем все, чтобы...‘

‘Яйца! Вы влюблены в звук ваших собственных голосов, ты, Джимми и этот парень Уилкинс. Визит младшего священника, и ты на седьмом небе от счастья, настолько преисполнен собственной значимости, что забываешь...

‘Заткнись!’

‘Я не заткнусь. На этот раз я говорю тебе правду.’

Мы кричали друг на друга, и я был так зол, что мог бы ударить ее. Птица сопротивлялась, и я схватил ее за шею и свернул ее. Что угодно, лишь бы прекратить ее вопли и избавить несчастную тварь от страданий, но мои руки соскользнули на масло, и я все испортил, так что мне пришлось прикончить ее, ударив головой о камень.

Тогда она бросилась на меня, крича, чтобы я остановился, и мне пришлось удерживать ее. Я удерживал ее, пока птица не сдохла, а затем выбросил ее искалеченный труп обратно в море. ‘Теперь иди спать", - сказал я ей. ‘Закопай голову в песок и не вылезай, пока все не закончится и пятно не исчезнет’.

Мгновение она не двигалась, стоя там и уставившись на меня, как будто видела меня впервые. “Ты ублюдок!" - тихо сказала она. ‘ Я покажу тебе. ’ И она повернулась и медленно пошла вверх по тропинке, обратно к коттеджу.

Я задержался там на мгновение, обдумывая все, что было сказано, жалея, что не мог поступить по-другому. Но он нарастал уже несколько дней, с тех пор как "Петрос Юпитер" сел на мель в пределах видимости нашего дома. Я был вне понимания, полностью измотанный ее эмоциональным поведением и ее отказом признать, что делается все, что можно сделать. Она была такой непрактичной. Она знала о кораблях. Она выросла с ними, ее отец был машинистом крана в доках, но она никогда не понимала "а", насколько это может быть жестоко — пока не переехала сюда жить.

Мой взгляд оторвался от безжизненной бритвы, плещущейся взад и вперед, как промасленная тряпка, в засасывающих и толкающих волнах, к краю пятна, проталкивающего грязно-коричневый язык вокруг камней, которые скрывали танкер из виду. Что-то шевельнулось в масляной пленке, взмах крыла. Я с отвращением отвернулась, медленно поднимаясь по тропинке, но не к коттеджу. Я рванул вправо, через холм над слоновьей скалой, яростно размахиваясь, когда достиг вершины.

Я ругался себе под нос — не на Карен, не полностью, а на все это чертово кровавое месиво, на то, как наша идиллия простой жизни рушилась под давлением внешних событий. Я так ясно помнил тот день, когда мы впервые увидели Балкера, уютно устроившегося среди травы, диких цветов и скал над бухтой, такого далекого, такого мирного в тот тихий солнечный день ранней весной два года назад. Несомненно, именно поэтому его предлагали по такой разумной цене. Они сказали, что для быстрой продажи, но на самом деле это было из-за отсутствия каких-либо удобств. Кто хочет коттедж, расположенный на открытом побережье с никаких услуг, а ближайшая трасса для транспортных средств находится на расстоянии более 500 метров? Только такие люди, как мы сами. Карен из пыли и многоязычной перенаселенности валлийского порта, и я с моими самыми ранними воспоминаниями о крошечной больнице на краю пустыни. Для нас это атлантическое побережье, его мягкий соленый воздух, уединенность коттеджа, примостившегося над бухтой, - все это было неотразимо. В тот день мы внесли наш депозит, неделю спустя переехали и почти год были безмерно счастливы. Туристы беспокоили нас не так сильно, как мы опасались, я продал несколько журнальных статей и начал книгу "Помощник балкера". А затем, в конце мартовского шторма, первая нефть попала на берег, и мы потратили несколько часов, расчищая пляж.

Именно тогда я обнаружил, какой неразумной могла быть Карен, насколько натянутыми были ее нервы под этой красивой, гладкой, мягкой от дождя кожей. Птицы, которые прилетели на берег в тот первый раз, все были мертвы, и всякий раз, когда она находила одну, она протягивала ее мне с немым обвинением. Возможно, она не это имела в виду, но мне так показалось. И хотя она сказала, что помнит мое предупреждение, я сомневаюсь, что она действительно помнила то, что я сказал ей в тот день, когда мы стояли в дверях коттеджа и решили, что Балкар - это то, что мы хотели. Три года в кругосветном плавании, затем два на рейсе Галф-Карачи-Бомбей ; Я знал людей, которые управляли маленькими, старыми судами. Я сказал ей, что найдутся инженеры, которые откачают воду из трюмов, невзирая на правила, шкиперы танкеров, которые закроют глаза на очистку резервуаров в море, даже отдадут приказ об этом, и рано или поздно в Корнуолле произойдет еще одна катастрофа, подобная разливу нефти в каньоне Торри. Но она была счастлива, ей снились сны. Она не слушала, она действительно не воспринимала это. И потом, когда это случилось…

Я замедлил шаг, глядя вперед, за белую песчаную полосу залива, за дорогу, спускающуюся к Сеннену и его группе домов, на Лэндс-Энд и скалы вдали, и этот танкер, стоящий там кормой к скалам и истекающий нефтью. Теперь пятно растянулось большим гладким, коричневым, жирным слоем прямо поперек залива, опрыскивающие суда движутся по нему с едва заметной рябью, как два водяных жука. Тогда я возвращался к другим разливам. Первый был не так уж плох, небольшое пятно, которое осталось у берега. Но второй, который произошел где-то в ранние утренние часы, был совсем другим — больше, более стойкое, густое черное клейкое масло, которое прилипало к камням, как клей, и поскольку была весна и начинался сезон размножения, в нем участвовало гораздо больше птиц. Смена ветра вынесла их на берег, некоторые из них все еще были очень живы, так что мы потратили время и деньги, доставляя их в центр очищения.

Сейчас, здесь, глядя мне в лицо, было то, чего я боялся. Я задавался вопросом, сколько из ее груза им удалось выкачать. Три небольших танкера, украшенных кранцами, работали поочередно, чтобы облегчить судно в течение всего периода спокойной погоды. Несомненно, они рассказали бы нам об этом на сегодняшнем собрании. Но стекло начало опускаться, и теперь, когда было видно небо, я мог видеть хвосты кобыл, торчащие высоко на юго-западе. Если бы он начал дуть… Я остановился и оглянулся вдоль побережья на мыс Корнуолл и дальше. В тишине и холодном косом солнечном свете все выглядело зеленым и свежим, все было чисто вымыто, как будто ожидало весны. Но для нас это была бы весна, не похожая на нашу первую весну. Если бы он взорвался и судно раскололось, если бы "Петрос Юпитер" раскололся, разлив остатки нефти, вся эта прекрасная береговая линия была бы загрязнена, морская флора и фауна уничтожены, а птицы, которые должны были гнездиться, снова вышли бы на берег в виде пропитанных нефтью свертков. Это свело бы Карен с ума.

Чертовски тупой, некомпетентный ублюдок! Я думал о мастере, рисковавшем таким кораблем так близко к Краю Суши только ради нескольких миль и крошечной экономии бункерного топлива. Или это было преднамеренно? Сначала котел вышел из строя, затем отключился вторичный редуктор. Если бы это не был несчастный случай, тогда главный инженер должен был бы быть замешан в этом — по крайней мере, один из инженеров. Стал бы любой человек в здравом уме намеренно устраивать аварию танкера вблизи такого печально известного мыса? Но тогда, если деньги были правильными…

Я пожал плечами. Без сомнения, Расследование дало бы ответ, и нам, вероятно, сообщили бы сегодня вечером, когда оно состоится.

Я дошел пешком до Сеннена, где перекинулся парой слов с Энди Тревозом, сменным рулевым спасательной шлюпки. Один из спасателей сказал ему в пабе, что, если погода продержится, есть шанс, что они спустят "Петрос Юпитер" на воду во время прилива в понедельник. Очевидно, ей придали достаточную плавучесть, чтобы носовая часть подняла большую часть ее корпуса со скал. Только ее корма оставалась крепко прижатой к Днищу "Кеттлз". Он также сказал мне, что ходили слухи, будто второй механик спрыгнул с иностранного траулера у Порткурно и исчез.

К тому времени, как я вернулся в Балкэр, солнце село, приближалась ночь, хвосты кобыл исчезли, небо снова прояснилось и начало приобретать тот полупрозрачно-зеленый оттенок, который указывает на холод. Дверь была на защелке, но Карен там не было. Сначала я подумал, что она пошла повидаться со старой миссис Пивер. Она делала это иногда, когда была чем-то расстроена. Или, возможно, Джин Керрисон. Джин была больше ее ровесницей, и они достаточно хорошо ладили, это было бы естественно, учитывая то, что произошло, и настроение, в котором она была.

Только когда я вышел к каменной расщелине, которую соорудил над тропинкой, чтобы набрать торфа для костра, мне пришло в голову взглянуть вниз, на бухту. Я увидел ее тогда, в резиновой лодке. Она вела лодку по краю слика, не используя подвесной мотор, хотя он у нее был установлен. Я позвал ее, и она посмотрела вверх, но не помахала. Я подумал, что она вышла, чтобы подобрать всех живых птиц, попавших в пятно, и я вернулся в коттедж, развел огонь и собрал свои вещи. Встреча была в шесть в Пензансе, и Джимми сказал, что заедет за мной в конце переулка в пять пятнадцать.

Уходя, я снова позвал ее, но она не ответила. Свет угасал, когда я уходил по тропинке к переулку, но я не беспокоился о ней. Она знала, как обращаться с надувной лодкой, и, как и я, ей иногда нравилось побыть одной. Нелегко, когда люди зимой заперты в одиноком маленьком коттедже корнуоллского оловянщика. Вы склонны действовать друг другу на нервы, как бы сильно вы ни были влюблены. Даже так, если бы не этот чертов танкер… Но Карен справилась бы с этим. Они снимали танкер с якоря, а потом, когда наступала весна, весной все выглядело по-другому.

Так я утешал себя. Я был действительно довольно весел, когда приближался к переулку, мрачное настроение рассеялось после прогулки в Сеннен. Я подумал, что с Карен было бы то же самое. Я не понимал, как ее эмоции воздействовали на ее воображение на прошлой неделе, какие глубины страсти и отчаяния накапливались внутри нее.

Джимми уже ждал меня в своем потрепанном синем фургоне, и я больше не думал о ней, пока мы ехали через пустоши в Пензанс. Он выращивал несколько акров земли, в основном свиней и кур, но в основном он зарабатывал на жизнь за счет туристов, арендуя два принадлежащих ему коттеджа в Сеннене, так что у него был личный интерес к прибрежной среде.

Встреча, которая состоялась в ратуше, оказалась гораздо более масштабным мероприятием, чем все, что Уилкинс, секретарь нашего Общества охраны природы, до сих пор был в состоянии организовать на месте. Были представлены практически все вовлеченные организации, и, поскольку мероприятие было открыто для публики, место было переполнено. Местный член парламента сидел в кресле, а главным оратором был заместитель министра морского флота Министерства торговли, тема которого, конечно же, заключалась в том, что делалось все, что только можно было сделать. Он указал, что его собственная чрезвычайная ситуация информационная комната, его оперативная комната, которая находилась на верхнем этаже штаба дивизии морской пехоты в Холборне, была активирована и постоянно обслуживалась персоналом с 1 января, в тот день, когда "Петрос Юпитер" сел на мель. Местный план по борьбе с загрязнением был приведен в действие немедленно, включая создание диспетчерской по борьбе с загрязнением в Лэндс-Энде; задействованная нефтяная компания располагала танкерами и насосами для перевозки груза в течение четырнадцати часов; и владельцы и Lloyd's имели спасательные команды, суда и оборудование на месте на следующий день. Из 57 000 тонн сырой нефти, находившихся в судовых танках, 39 000 уже были откачаны. Было подсчитано, что в море просочилось не более 9000 тонн, и это количество рассеивалось путем распыления с кораблей, которые все могли видеть с Оконечности Суши. ‘Если повезет, спасатели надеются поднять "Петрос Юпитер" со скал завтра или послезавтра".

Энди Тревоз, стоявший в нескольких футах передо мной и разговаривавший с другим рыбаком из Сеннен-Коув, внезапно поднялся на ноги: ‘Может быть, вы все быстренько отделаетесь от него?’

‘ Спасатели уверяют меня...

‘Тогда они сами себя разыгрывают’, и ты будешь кричать хуже, вот увидишь’.

‘Пусть будет по-вашему", - мягко сказал заместитель министра. ‘Я не специалист по местной погоде и могу только повторить то, что мне сказали спасатели. Они настроены оптимистично — очень оптимистично — в отношении того, что корабль отчалит с завтрашним приливом.’ И на это он сел.

За его речью, которая длилась почти полчаса, последовала сессия вопросов и ответов. Здесь он был в своей лучшей форме, сочетая властность с оттенком юмора, что смягчило его слегка бесцеремонные манеры и сделало его более человечным. Да, он думал, что министр уделит пристальное внимание созданию какого-то комитета для пересмотра вопроса о маршрутах танкеров в морском районе между Силлисом и Лэндс-Эндом. Это в ответ на вопрос представителя Международной федерации владельцев танкеров по борьбе с загрязнением. И Служба охраны природы, и местные представители прибрежных рыбаков настойчиво настаивали на этом, но все, что он сказал, было: ‘Я передам ваши замечания министру’.

Казалось, никто не думал, что этого было достаточно. Требовалось ужесточение правил в водах между Лэндс-Эндом и Шиллисом и регулярное патрулирование, чтобы гарантировать, что танкеры и другие сухогрузы, перевозящие опасные грузы, должным образом регистрируются на французской стороне у Ушана. И, точно так же, они хотели, чтобы их разгромили за пределами Скиллиса. Под-

Секретарь сказал, что, конечно, на это потребуется время, что необходимо учитывать большое количество интересов, а также весь юридический вопрос о свободе морей. В этот момент его окликнули, сначала местные рыбаки и их жены, затем несколько прибрежных фермеров; наконец, к ним присоединилась группа владельцев пансионатов во главе с Джимми. Какое-то время было так много шума, что даже местный член парламента не мог ничего услышать. В конце концов заместитель секретаря отбыл, так ничего и не решив, только пообещав, что он самым убедительным образом передаст суть встречи. К тому времени было почти половина девятого. Мы с Джимми и несколькими другими жителями района Уайтсэнд обсудили это в баре ближайшего паба. Большинство из нас чувствовали, что ничего не было достигнуто. Энди Тревоз сказал, что, по его мнению, ничего не будет сделано, пока мы не столкнемся с катастрофой такого масштаба, как Amoco Cadiz. И нет смысла притворяться — это будет уделяться рыбалке иншау на протяжении целого поколения.’ И он пошел звонить своей жене.

Когда он вернулся, мы провели еще один раунд, а затем Джимми и я ушли. К тому времени было очень тихо, со стороны гавани поднимались клочья морского тумана. ‘Похоже, человек из Лондона может быть прав’. Джимми склонился над рулем, пытаясь разглядеть дорогу. ‘Если такая погода продержится, у них есть хороший шанс вытащить ее’. На болотах стоял густой туман, но когда мы добрались до его дома, барометр уже падал. Когда мы стояли там, уставившись на него, Джин протянула мне распечатанную карточку. "Передай это Карен, хорошо?" Я сказал, что попытаюсь найти это для нее, но мы так давно этим не пользовались...’

‘Использовал что?’ Я спросил.

‘Это огненное средство от сорняков. Но это очень просто, и я рассказал ей, как это работает.’

‘ Ты сказал ей... Я смотрел на карточку с инструкциями, мой разум внезапно насторожился, увидев Карен в бухте и вспомнив, что рядом с ней в лодке что-то было, что-то с раструбообразным концом, похожим на мушкетон, лежащий на носу. Должно быть, это был огненный страж, но к тому времени свет был таким тусклым, что я не смог разглядеть его отчетливо. ‘Когда это было? Когда она позаимствовала его у тебя?’

‘Сегодня днем. Она была здесь, наверху… О, это было около трех — в любом случае, задолго до чая.’

‘Боже всемогущий!’ Я вздохнул. ‘Ты дал ей эту штуку?’

‘Все в порядке", - тихо добавила она. ‘Я все ей объяснил, как создать давление в резервуаре и разжечь пламя. Я даже одолжил ей помпу и немного метамфетамина.’

‘Она не сказала, зачем ей это нужно?’

‘Нет’.

‘Ты не спросил ее?’

‘Почему я должен? Это для выжигания сорняков.’

Тогда я повернулся к Джимми и попросил его подвезти меня до конца дорожки, и когда мы добрались туда, он настоял на том, чтобы пройти со мной по тропинке до коттеджа. Туман сгустился, сплошная стена пара заслонила луч моего фонарика. ‘О чем ты беспокоишься?’ он спросил. ‘Она бы не стала возиться с ним в такое время ночи’.

‘Она не хотела этого из-за сорняков", - сказал я.

- Что тогда? - спросил я.

Это нефтяное пятно.’

“О, я понимаю.’ Он рассмеялся. ‘Что ж, ты можешь расслабиться. Даже если бы у нее получилось, это не принесло бы много пользы. Это довольно тяжелая штука, которая скользкая.’

В тумане вырисовывался коттедж, темно-серый. Никаких признаков света. Дверь была заперта, и я звал Карен еще до того, как успел ее открыть. Но ответа не было. Коттедж был тих и безжизнен, окутанный туманом, и только слабый отблеск от торфяного огня в большой каминной полке. ‘Карен! Карен!’ Я быстро искал. Там никого не было. Затем я бежал, спотыкаясь, сквозь туман, вниз, в бухту. Маленький каменный эллинг был пуст, дверь оставалась открытой, и нигде на песке не было видно надувной лодки. только следы там, где она стащила его в воду.

Мгновение я стоял неподвижно, мое сердце бешено колотилось, и я пытался думать, пытался доказать самому себе, что того, чего я боялся, не могло быть, что она не могла быть такой дурой. Но я знал, что она могла. Туман закружился от дуновения ветра, и я обернулся, тропинка и коттедж внезапно прояснились в длинном луче моего фонарика. Энди Тревоз! Это было бы быстрее всего - съездить в Сеннен и попросить Энди взять меня с собой в свой патруль. Я позвал Джимми, поднимаясь по тропинке широкими шагами, не потрудившись запереть коттедж, направляясь к фургону, и позади меня Джимми сказал: "Ты думаешь, она собирается использовать этот огнемет на слике?’ “Да", - выдохнул я, тяжело дыша.

‘* Но я же говорил тебе, эта штука слишком тяжелая—‘ ‘Тогда корабль ... что—то. Она хотела сделать жест, взорвать эту штуку. Я боюсь, что она навредит себе.’

Мы добрались до фургона. ‘Sennen?’ - спросил он, заводя двигатель.

‘Да, Энди Тревоз’. Он должен был вернуться к тому времени, как мы туда доберемся.

‘Вероятно, ее выбросило где-нибудь на песок. Если подвесной мотор сломался… Должен ли я остановиться ради Джин?’

‘Нет. Поторопись.’

Но он все равно остановился, чтобы сказать ей, куда мы направляемся, а потом мы на ощупь пробирались по дороге на Сеннен, а туман сгущался и становился все гуще. Казалось, прошла целая вечность, пока мы оба вглядывались во мрак и преломленный луч фар, но, наконец, мы добрались до Харда и остановились у коттеджа Тревоз, рядом со станцией спасательных шлюпок. Энди вернулся, и на нем была непромокаемая куртка. ‘Видел свою жену?’ - спросил он. ‘ Карен дома? - спросил я.

‘Нет’.

‘Она была здесь", - сказал он. А его жена, стоявшая у него за спиной, добавила: ‘Карен пришла с причала около половины девятого, спросила меня, каким, по мнению Энди Тоута, будет результат встречи, и когда я сказал ей, что он обещал позвонить, она попросила остаться. Она была настолько настойчива, чтобы узнать, что произошло.’

‘И когда ты сказал ей, что она ответила?’

‘Ничего особенного. Она была очень замкнутой, все время, пока мы ждали. Очень нервный-лайк, понимаешь, что я имею в виду. А потом, когда я сказал ей, что ничего не решено, она рассмеялась. Я знала это, - говорит она, смех у нее немного дикий, а голос немного пронзительный, как у Лайки. Она была очень белой. Очень настроенная — лайк, она хотела закричать, но сумела сдержаться.’ Она широко, полногрудо пожала плечами. Вот и все. Затем она ушла.’ ‘Она не сказала, куда направляется?’ ‘Нет. Единственное, что она сказала, было: "Я им покажу". По крайней мере, я думаю, что это было так. Она что-то бормотала себе под нос, выбегая за дверь. Я побежал за ней, но туман сгустился, и она уже зевала.’ ‘Роуз думает, что ей пора на корабль’, - сказал Энди, и его жена кивнула. ‘Это верно. Я не знаю почему, но вот что я думаю.’

И Энди Тревоз в непромокаемой одежде и морских ботинках. ‘Ты собирался вывести свою лодку в море", - сказал я. ‘ Ты собирался ее искать? - спросил я.

‘Да, но не моя лодка. ILB, я думаю.’ Я поблагодарил его, радуясь, что мне не пришлось тратить время, пытаясь убедить его в срочности этого. ‘Вам понадобятся непромокаемые куртки", - сказал он, когда мы направились к станции для спасательных шлюпок, где тускло горел единственный уличный фонарь, а холодный ветер гнал туман над крышами коттеджей. Далеко на юго-западе дважды прозвучал взрывной сигнал противотуманных кораблей, и вдалеке я мог только слышать стоны диафона "Семи камней". Давай, мы возьмем прибрежную лодку, ’ сказал он. ‘Так будет быстрее’. У него был ключ от спасательной шлюпки, и после выдачи Джимми и я был в спасательных жилетах, промасленных куртках и морских ботинках, он жестом предложил нам взяться за корму быстроходной резиновой лодки, и мы втроем вытащили ее и спустили в воду. Видимость была практически нулевой, когда мы вышли из-под каменного волнореза по компасному азимуту, Энди скорчился на корме над большим подвесным мотором, Джимми и я на носу. У меня сохранилось лишь смутное воспоминание о выходе, мой разум сосредоточился на Карен, пытаясь представить, что она делала, где она могла бы быть к настоящему времени. Возможно, Джимми был прав. Может быть, она просто заблудилась в тумане. Но двойной взрыв от прожектора "Лонгшипа" сделал это маловероятным. Энди не думала, что она потерялась. Он надел непромокаемые штаны, как только Роза сказала ему, готовый отправиться за ней один. Я мог просто видеть его, темную тень на корме, наклонившуюся вперед, подальше от двигателя, с трубкой УКВ у уха.

Через Триббенс от Сеннена до Кеттлз-Боттом было всего около полутора миль, и не успели мы пройти и половины этого расстояния, как пятиминутный сигнал о тумане с баркасов был слышен даже сквозь рев подвесного мотора. Еще десять минут, и Энди снова сбавил скорость, слушая по своей рации. Это один из буксиров. Похоже, он видел пристанище у старна этого танкера. Фарг кричит и уходит, как он говорит. Он направил на нее прожектор и будет держать его так, пока мы не доберемся до нее’

Он снова открыл дроссельную заслонку, и мы проскочили через то, что казалось небольшим разрывом прилива. Прилив, должно быть, сейчас идет на убыль, утягивая нас вниз, к скалам. В тумане было движение, радужный отблеск света. Свет был там на мгновение, затем он исчез, туман снова сомкнулся.

‘Уже близко’, - крикнул Энди, наклоняясь вперед и передавая мне большой факел. ‘Как только вы увидите обломки—‘ Он выкрикнул предупреждение и резко развернул лодку "Любитель лодок". Череда волн, набегающих на камни, скользнула по левому борту, едва видимая в луче фонарика. На баркасах затрещал туманный сигнал, резкий и очень четкий, и в то же мгновение обращенный к берегу неподвижный красный корабль уставился на нас сквозь редеющий туман, как какой-то безумный циклоп, а справа от него неясные очертания севшего на мель танкера казались черным силуэтом на фоне яркого луча прожектора.

Я не знаю, как далеко было место крушения — четыреста-пятьсот ярдов, возможно, три кабельтовых. Но это было достаточно близко, чтобы я мог видеть, что вся огромная длина судна была свободна от воды, за исключением кормы, которая упиралась прямо в скалы и опустилась так низко, что палуба была залита водой. Мы ясно видели ее всего несколько секунд, затем туман снова сомкнулся. Но прошло еще достаточно времени, чтобы я увидел резиновую лодку, прижатую к кормовому поручню, и фигуру, движущуюся по наклонной палубе, обозначенную мерцающим светом. Я закричал. Но на таком расстоянии и с работающим двигателем… что, черт возьми, она думала, что делает? Это должна была быть она. Никто другой не отправился бы к месту крушения в такой туман, как этот. Я повернулся к Энди. ‘ Ты засек направление? - спросил я. Я кричала на него.

Он кивнул. “Бой три-один-Ноль". Мы среди скал.’ Он полностью заглушил двигатель, медленно маневрируя. Дай нам немного еды.’ Я снова включил фонарик, описав лучом широкую дугу. Повсюду рябь, белизна маленьких волн, разбивающихся, когда прилив разбивался о отмели.

- Это у нее был фонарик? - спросил я. - Спросил Джимми. Но он знал, что это не так. Не было никакого луча и такого слабого, мерцающего света, как этот, это мог быть только тот проклятый огнемет. Луч прожектора буксира увеличивался, туман, похожий на светящуюся завесу, становился все ярче. Затем внезапно его полностью смыло, и мы снова ясно увидели танкер, теперь немного ближе, его палубы были пусты, никаких признаков присутствия кого-либо. Приснилось ли мне это, та фигура с призрачным пламенем? Но потом я увидел ее, выходящую из тени надстройки, маленькую фигурку высоко на наклонной палубе и протягивающую перед собой крошечный огонек света.

Там был открытый люк, и мои глаза, смотревшие сквозь холодную влажность атмосферы, начали слезиться. Это, должно быть, был люк, входной люк в один из топливных баков, и внутри меня открылась пустота, мое дыхание затаилось, а тело задрожало. О Боже, нет! И я ничего не мог сделать, никак не мог остановить ее. Я видел, как она достигла его, и она остановилась, присев на корточки на палубе. ‘Она качает", - выдохнул Джимми. ‘Она нагнетает давление, разжигает пламя’.

Она встала, пламя стало намного ярче, когда она толкнула его вперед. Вот чего я никогда не забуду, что я мог видеть, как она подталкивала это пламя к люку, и я ничего не мог сделать, чтобы остановить ее. Возможно, я закричал. Я не знаю. Мы были слишком далеко, двигатель ревел, и я ничего не мог поделать, ничего. Я мог видеть ее, но я не мог остановить ее. Туман сомкнулся, и я сидел там с открытым ртом, немой и потрясенный, ожидая.

И затем, когда силуэт танкера превратился в тень, это произошло — мощный всплеск пламени, сжигающий туман до пылающего пламени, которое взметнулось вверх с ужасным ревущим звуком.

Двигатель снова работал на холостом ходу, и мы сидели там, ошеломленные и в состоянии шока, когда жар от него ударил в нас сквозь ослепительный туман. И шум — это был рев, как будто тысячи поездов проезжали через туннель, мощное извержение звука.

Я помню, как Джимми внезапно закричал: ‘Это ушло. Весь чертов корабль пропал, боже мой!’ И Энди, бормочущий у меня за спиной: ‘Это им покажет, черт возьми, бедняжка’. Его рука сжала мою руку, прикосновение сочувствия. ‘За это ее еще долго будут помнить’.

Я не двигался. Я ничего не сказал. Я думал о Карен, задаваясь вопросом, действительно ли она знала, что делала, каким будет результат. Но она должна была. Она должна была знать. Масло и воздух, пары - взрывоопасная смесь. Она не была дурой. Она знала. Господи! И я бы позволил ей уйти. Я увидел ее там, в бухте, в тусклом вечернем свете, огнемет там, на носу, и я помахал ей рукой и пошел вверх по тропинке на ту бесполезную встречу.

Теперь жар сжигал туман. Я мог видеть ярко-белое сердце огня и огромное вздымающееся облако дыма, поднимающееся подобно извержению вулкана. Я не мог видеть обломки, только камни на дне чайника, все красные от яркого света. Либо он был потоплен, либо его полностью поглотили дым и пламя. Эффект был ужасающим, оглушительный рев, весь этот ужасающий пожар, казалось, вырвался с поверхности моря, как будто подпитываемый каким-то подводным жерлом. Молния сверкнула в дыму, и я сидел там, думая о Карен, пытаясь представить… Думаю, я, должно быть, плакал, потому что мои глаза покрылись коркой соли, и я чувствовал, как дрожат губы. Но сила жара выжгла мои слезы, так что я смотрел сухими глазами на погребальный костер, который она устроила для себя.

Я должен был знать. Спустя три года — Боже! Я должен был знать. И мы были здесь почти два — два года, живя в ожидании, ожидая именно такой катастрофы.

Жар обжигал мое лицо, и был ветер. Рука Джимми сжала мою руку. ‘Держи это!’ - настойчиво сказал он. ‘Ты ничего не можешь сделать’. Тогда я понял, что с трудом поднимался на ноги. ‘ Совсем ничего. ’ Его лицо было близко к моему. ‘Не сейчас. Просто сиди там...’

Просто сиди, ничего не делай. Пылающий танкер и тело Карен — ее прекрасное, нежное тело сгорело дотла. Это было быстро? Такой взрыв, такая огненная катастрофа — она бы не знала? Клянусь Богом, это не причинило бы вреда? Я попытался представить себя там, рядом с ней, когда это случилось, но это было бесполезно — мой разум не мог представить, на что это было бы похоже, какое воздействие это оказало бы на плоть и кости. Нервы… должно быть, это ее нервы приняли на себя весь шок от этого, реагируя как сейсмограф, передавая информацию в мозг в ту долю секунды, когда вспыхнуло пламя.

Моя голова была повернута, все еще лицом к зловещему тепловому зареву. Но теперь он был за кормой. Энди оттолкнул надувную лодку от него. Ветер усиливался, поднимая брызги с поверхности воды, и было холодно — холодный воздух всасывался растущим жаром пламени.

Я не знаю, что произошло после этого, мой разум, казалось, затуманился, так что я ничего не осознавал, пока мы не оказались внутри Сенненского волнореза и не отнесли ILB в эллинг. Морской туман почти рассеялся, разорванный в клочья, и там, где только что был корабль, не было ничего, кроме клубящегося дыма, подсвеченного красным внутренним свечением. Противотуманный сигнал на длинных судах снова сработал, красный свет горел неподвижно, Кто-то разговаривал со мной, задавал вопросы, и я заметил, что собирается небольшая толпа. Там была полицейская машина и молодой пилот вертолета, которого я знал. "Это была ваша жена, не так ли, сэр — молодая женщина, которую они видели, отправившейся взрывать корабль?" Не могли бы вы назвать мне ее имя, пожалуйста, ее полное имя...’ И другой голос, репортера одной из телекомпаний, который ждал, чтобы заснять, как корабль стаскивают со скал, сказал: "Какого черта она это сделала, отправившись к потерпевшему крушение нефтяному танкеру с чем-то вроде миниатюрного огнемета?" Хотела ли она покончить с собой?’ Его нетерпеливые, голодные глазки уставились на меня, камера покоилась у него на руке. Я мог чувствовать его возбуждение. ‘Ты видел ее? Она действительно была там?"И затем, когда я сказал ему идти к черту, он отступил назад, поднял камеру, и его подруга включила прожектор, внезапно ослепив меня. ‘Просто расскажите нам это своими словами, мистер Родин. Почему она это сделала?’ Я направился к нему, но Энди остановил меня. Тогда я передумал об этом. По крайней мере, это был шанс рассказать людям… ‘Ты это записываешь?’ Я спросил его.

‘ Да. Ты расскажи нам. Сейчас’. И я услышал жужжание камеры. Итак, я сказал им — я сказал им, что тишина и красота Балкера значили для Карен, для нас обоих — и как дешевые суда под удобным флагом, с плохим экипажем, плохо оборудованные, разрушали береговую линию, разрушая жизни всех. ‘И этот танкер, разливающий нефть. Из сегодняшней встречи ничего не вышло, только заверение, что они освободят ее завтра. Но Карен знала… она знала, что давление падает и приближается шторм. Она знала, что они ничего не сделают, поэтому она… Я услышал неуверенность в своем голосе — ‘Значит, она, должно быть, приняла решение —‘ Я не могла продолжать, мой голос срывался на рыдания, мои слова были неразборчивы. ‘Она просто — решила — что сделает это сама. Подожги пятно. Никто не собирался ничего предпринимать, поэтому она бы... Я осознавал тишину вокруг меня, все прислушивались к моим словам, камера жужжала. ‘ Это все, ’ пробормотал я. ‘Она не понимала — она не хотела убивать себя — только для того, чтобы спасти побережье и морских птиц’. Я услышал, как он сказал ‘Снято’, и камера остановилась.

‘Спасибо", - сказал он. ‘Ты сломаешь много сердец этим материалом. Жаль, что твоей жены тоже здесь нет.’ Он быстро похлопал меня по руке. ‘Прости. Ужасный шок для тебя. Но спасибо. Большое спасибо.’

Я покачал головой, чувствуя себя ошеломленным, мир, происходящий вокруг меня, и я не часть этого. Съемочная группа собирала вещи. Полицейский снова был рядом со мной, задавал новые вопросы, записывал их.

‘Вы говорите, она не хотела взорвать корабль и себя вместе с ним?’

Я повернула голову, увидев его глаза, голубые, как драгоценные камни, в свете автомобильных фар. ‘Она была убита", - тупо сказал я. ‘Это было случайно’. Теперь это ничего не значило для меня. Это было так, как будто разговор с камерой на мгновение вывел меня из шока. ‘Она любила жизнь", - сказал я ему. ‘Почему она должна хотеть покончить с собой? Она отправилась туда только с одной мыслью - сжечь это нефтяное пятно.’ Он все записал, затем зачитал мне заявление, и я подписал его, положив бумагу на теплый капот полицейской машины. После этого я смог сбежать, вернуться в Тревоз-коттедж. Я не заходил в воду. Я просто стоял снаружи у припаркованного фургона. Я хотел уехать, быть с Карен — вернуться в коттедж, к воспоминаниям… все, что у меня осталось. Джимми говорит, что я не произнес ни слова всю обратную дорогу, за исключением того, что попросил его отвезти меня прямо к концу дорожки. Он, конечно, хотел, чтобы я осталась с ними на ночь, но я бы не стала. ‘Со мной все будет в порядке’. Я поблагодарил его и достал свой фонарик из багажника. Затем я спускался по тропинке к Балкеру, теперь один и в одиночку, впервые с тех пор, как это случилось. Куры зашевелились в своем сарае при моем приближении, и в темной расщелине бухты до меня донесся плеск волн, разбивающихся о скалы, с восходящим порывом ветра. Звезд не было, ночь была темной, а небо затянуто тучами. К утру он будет дуть с юго-запада. Дверь коттеджа была не заперта, в широкой трубе теперь пылал торфяной огонь, в доме было тепло и уютно, но ужасно пусто, как будто он знал, что она не вернется.

Я помню, как подумал — теперь здесь всегда будет пусто, как сейчас. Но на дальней стороне, под столом, было какое-то движение. Я зажгла лампу и в ее ярком пламени увидела пять картонных коробок, которые нам дали, чтобы перевозить пропитанных маслом птиц, когда мы везли их в центр очищения. Тогда меня осенило. Это ударило меня так сильно, что я просто села, какой-то сдавленный крик вырвался из меня, и потекли слезы. Я вспоминал ту сцену в бухте, когда она протягивала мне несчастную птицу. Если бы только ее язык мог снова ругать меня. Что угодно, только не эта смертельная тишина.

И той ночью, когда я лежал один в большой неубранной кровати, широко раскрыв глаза и уставившись в темноту, одиночество было невыносимым. Что было бы в жизни без Карен? Она была всем, что у меня было, всем, что у меня когда-либо было. Она была этим коттеджем, Балкером, жизнью, которую мы вели. Это была ее идея — то, как мы жили, все. Без нее это не имело смысла. Я вернулся к ничтожеству своего существования до того, как мы встретились. С тех пор, как я спрятался на том дау в Дубае, добрался до Гвадара и Пешавара через Кветту, с тех пор я бродяжничал по миру, живя на чемоданы, ничем не владея, нигде не принадлежа — никто мне не принадлежал. Только Карен когда-либо принадлежала…

Усиливался ветер. В конце концов я не выдержал, лежа там, уставившись в темноту, слушая ветер и видя ее фигуру, движущуюся по наклонной палубе танкера, мерцающее пламя, протянутое перед ней, а затем вспышку взрыва, ревущую катастрофу, которая последовала. Бедняжка! Бедный, замечательный, восхитительный, эмоциональный дорогой! Если бы только я спустился в бухту, вместо того, чтобы махать рукой и взбираться по тропинке, оставив ее там. Она, должно быть, пыталась поджечь слик из садового огнемета сразу после того, как я ушел. И когда она потерпела неудачу, она поехала на машине через залив в Сеннен, чтобы подождать с Роуз, чтобы услышать результат встречи. Я должен был знать. Если бы я не был так зол… Боже! Если— если - если… Я сбросила постельное белье и достала бутылку арманьяка, которую держала на всякий случай в глубине кухонного шкафа. Это была последняя из бутылок, которые я захватил с собой, когда, наконец, сошел на берег, чтобы стать самозанятым, а не наемным судовым офицером. Там почти ничего не осталось, но это было над остатками той бутылки, сидя в кресле-качалке с двумя промасленными бакланы и три бритвокрыла в коробках под столом рядом со мной, слушая рев ветра снаружи, грохот валов в бухте внизу, ощущая движение каменных стен вокруг меня от порывов ветра, что я начал примиряться с тем, что произошло. В такие моменты, как этот, мы были бы друг у друга — разговаривали вместе, работали вместе, ложились вместе в постель, занимались любовью; так или иначе, мы всегда сдерживали штормы, запираясь в нашем собственном маленьком мире и отгораживаясь от ветра.

Но теперь там был только я. И с уходом Карен я остро ощущал каждый порыв ветра, так что коттедж больше не казался защитой, ветер проникал в него, а волны бились о его фундамент. И моя любовь там, на дне чайника. Завтра или на следующий день, через неделю, может быть, через две недели, где-нибудь на побережье найдут ее обугленные останки, плавающие в море, или разбитые о скалы — и от меня будут ожидать, что я опознаю ее. Или эта округлая, полногрудая фигура превратилась бы в пепел? Если бы его кремировали до неузнаваемости… Я все еще мог видеть ее, сидящую в кресле с подголовником на противоположной стороне камина. Мы купили это кресло во время шторма, из хлама с соседней фермы, который ушел за бесценок, там не было торговцев, и она старательно обтянула его материалом из старого валлийского карддена, принадлежавшего ее матери.

Я мог видеть ее сейчас, сидящей там, как призрак, подперев одной рукой подбородок, в другой держа книгу, или сидящей, пристально глядя на огонь, пока я читаю ей вслух то, что написал днем. Она, конечно, печатала для меня — она была опытной машинисткой, — но я думаю, что именно то, что я читал ей, развило ее интерес к книгам. Раньше она никогда особо не увлекалась чтением, но потом начала брать в передвижной библиотеке, всегда книги о дикой природе или рассказы о животных. Иногда она брала книгу об Уэльсе, но в основном это была дикая природа, и поскольку большая часть того, что я писал, была о птицах и тюленях, посещавших наше побережье, она в некотором смысле стала моим рупором, наши отношения стали более глубокими, интимными, так что сейчас, на данный момент, я все еще мог видеть ее, сидящей там, на том пустом стуле.

Это было действительно началом всего, именно тогда я увидел схему своей жизни, как все это складывается — так, что то, что раньше было бесцельным, внезапно стало осмысленным.

Это трудно объяснить, потому что за те часы, что я просидел там без сна, когда шум фронта, надвигающегося с Атлантики, неуклонно нарастал, я прошел через несколько этапов. Я уже прошел через шок и дошел до того, что стал жалеть себя, когда спустился вниз в поисках утешения от арманьяка. Но затем, когда огонь этого события придал мне мужества встретиться лицом к лицу со своей потерей и последовавшим за ней одиночеством, я почувствовал, что Карен не умерла, что она все еще существует, не в своем теле, а в моем — что она стала частью меня.

Это было странное чувство, потому что мое мышление сразу стало другим. Это было так, как будто смерть открыла для меня дверь, чтобы жизнь обрела новый смысл, новое измерение — вся жизнь, а не только человеческая. Я начинал думать, как она. Я внезапно почувствовал себя единым целым с движением Гринпис и всеми теми людьми, которые пытались остановить убийц гренландских тюленей в Канаде или предотвратить убийство дельфинов рыбаками у Ики.

Мир, пока я пил, казалось, громко кричал о жестокости людей — не только к самим себе, но и ко всем живым существам. Жадность и гнев против природы. Карен была права. Вид изгоев. Она где-то это читала. И о корыстных интересах тоже. Всегда были бы корыстные интересы, всегда были бы причины не вмешиваться, позволить уничтожить другой вид, позволить им вырубить еще один тропический лес, загрязнить другой участок побережья, другое море, даже океан нефтью или ядерными отходами. Она видела это. Теперь я это видел. И я не обдумывал это — это просто внезапно возникло в моем сознании, как будто она сама это туда вложила.

Порыв сотряс стены, ветер рванул дверь, и столб брызг хлестнул по окнам. Торфяной костер вспыхнул, и я увидел в нем ее лицо, длинные черные волосы, распущенные и горящие, как факел. Откинувшись в старом кресле-качалке, я заново пережил тот момент, холокост, перепутав торфяное зарево и увидев, как ее тело съеживается от жара, и от этого галлюцинаторного зрелища гнев, который был там, глубоко внутри меня, вскипел, месть была тогда моей единственной мыслью. Око за око, жизнь за жизнь. Кто-то посадил этот чертов корабль на мели, кто—то был ответственен - за загрязнение, за смерть Карен.

Сперидион? Еще один порыв, коттедж задрожал, и я произнес имя вслух. Аристид Сперидион. И он удрал на лодке. Это то, что морской консультант, специалист по загрязнению нефтью из Кардиффа, сказал на встрече, что второй механик Petros Jupiter пропал, и они отследили его через рыбака из Пензанса до украденной шлюпки и бретонской рыбацкой лодки. Я бы выследил его. Я бы убил ублюдка. Завывал ветер, и я осушил свой стакан, прижимая к себе эту мысль.

Чертов маленький грек — они всегда были греками. Я найду его и добьюсь от него правды, и если он был ответственен, если он намеренно заставил этот проклятый танкер пойти ко дну…

Занимался рассвет, когда я закончил. допил бутылку и начал одеваться. К тому времени бритвокрылы были мертвы, в живых оставались только бакланы, и в комнате было очень темно, много шума. Там всегда было много шума, когда с запада дул шторм и бушевало большое море. У Ллойда! Вот что было у меня в голове сейчас, когда я брился и одевался. С получением страхового возмещения "Ллойд" узнал бы, куда этот человек отправился на землю, если бы кто-нибудь знал. Лондонский "Ллойд" — я позвонил бы им, как только раздул бы огонь и приготовил себе завтрак.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я не стал утруждать себя уборкой, я просто взял свою куртку, взял контейнеры с двумя живыми бакланами и плечом двинулся навстречу шторму. Однажды ночью. Одна-единственная ночь. Мгновение, разделенное временем, и теперь все изменилось, вся моя жизнь. За пределами коттеджа поднялся ветер, толкая меня вверх по тропинке. Дул с хорошей силой 9, и я едва мог дышать, воротник моей куртки с резким жужжанием хлестал по подбородку, а волны грохотали подо мной, бухта казалась белым водоворотом разбитой воды, отброшенной назад камнями.

Было тише, когда я добрался до переулка, серое, унылое утро с рваными клочьями облаков, развевающимися на ветру, все вересковые пустоши скрыты. Чайка-сельдь проплыла мимо моей головы, клочок бумаги, унесенный штормом. Ей бы это понравилось — по крайней мере, одна птица без масла на перьях.

Синий фургон был припаркован во дворе дома Керри-сонов, и я застал Джимми за чисткой курятника за хозяйственными постройками. Я протянул ему картонные контейнеры с бакланами. ‘Последнее, что она сделала", - сказал я.

‘Хорошо, я прослежу, чтобы они добрались до центра очищения’. ‘Могу я воспользоваться твоим телефоном?’

Он кивнул и провел меня в дом.

Джин позвонила вниз, чтобы узнать, все ли со мной в порядке. Телефон был у подножия лестницы, и она перегнулась через перила, чтобы спросить, не могу ли я выпить чашечку кофе. Я ответил ей автоматически, пытаясь вспомнить ведомственные подробности, приведенные в "Морском году Ллойда"

Книга. Мне не нужны были страховщики или эксперты по спасению; мне нужны были люди, которые занимались мошенническими претензиями.

Но я не мог вспомнить, как назывался этот участок, только то, что он находился за пределами Лондона.

К тому времени, как я справился со справочными запросами и с коммутатором лондонского Ллойда, я весь вспотел, нервы мои были на пределе, усталость накатывала волнами. Колчестер, сказала девушка, — Разведывательные службы. И она дала мне номер.

- С тобой все в порядке, Тревор? - спросил я. Это была Джин, выглядевшая встревоженной и протягивавшая мне чашку кофе.

‘Да, со мной все в порядке’. На моем лбу выступили капли пота. ‘Здесь очень тепло, приятно и согревающе после пребывания на улице’.

‘Тогда подойди и сядь. Ты можешь позвонить после того, как выпьешь свой кофе.’

‘Нет. Нет, спасибо. Я покончу с этим, а потом присяду на минутку.’ Я набрал номер в Колчестере, вытирая пот со лба, и когда я сказал девушке, что спрашиваю об инженере из

Петрос Юпитер она соединила меня с тихим, дружелюбно звучащим голосом: ‘Феррерс, отдел специальных расследований. Могу ли я вам помочь?’ Но как только я спросил его, было ли это халатностью, или танкер был выброшен на берег намеренно, его поведение изменилось. "У вас есть какие-либо основания предполагать, что это было преднамеренно?’

‘Инженер", - сказал я. ‘Грек по имени Сперидион. Он взял шлюпку из Порткурно. Говорят, его подобрала бретонская рыбацкая лодка.’

‘Это ничего не доказывает", - сказал голос. ‘Человек, потерпевший кораблекрушение...’ Последовала пауза, а затем неизбежный вопрос. ‘Могу я узнать о вашем интересе к этому вопросу? Вы представляете кого-то конкретного?’

‘Нет. Только я сам.’ Тогда я сказал ему, как меня зовут и откуда я говорю, и он сказал ‘Тревор Родин’, медленно повторив это. ‘Это была твоя жена...’ Голос смущенно затих, и я услышал, как он сказал: ‘Мне жаль’. После этого наступило долгое молчание. И когда я попросил у него информацию об инженере, где он жил или куда его доставила рыбацкая лодка, он сказал: "Я не могу ответить на этот вопрос. Еще ничего не закончено. Почему бы не обратиться в полицию или, может быть, к адвокатам ...’ Он поколебался: "Могу я узнать ваш адрес, пожалуйста?’

Я дал ему это, а также номер телефона Керрисонов. ‘Не могли бы вы позвонить мне сюда, если выяснится, что это затопление?’

‘Что заставляет тебя думать, что это может быть?’

‘Он бежал из страны, не так ли?’ И когда он не ответил, я сказал: ‘Ну, не так ли? Кто-то посадил этот чертов танкер на камни.’

‘Это дело для суда’. Его голос внезапно прозвучал немного отстраненно. Затем наступила тишина. Я думал, он перебьет меня, но когда я сказал ‘Привет’, он ответил сразу. ‘Всего лишь мгновение’. Долгая пауза. Затем он продолжил: "Извините, у меня здесь телекс, и я просто просматривал газетное сообщение о том, что произошло прошлой ночью… я вижу, ты был офицером корабля. Залив и Индийский океан. Ты знаешь Мину Заид?’

‘ Порт Абу-Даби? - спросил я.

‘Да’.

‘Это туда он направляется?’

‘Это место, где был загружен танкер. Ты знаешь это?’ И когда я сказал ему, что был в нем только один раз с тех пор, как он был построен, он сказал: ‘Ну, это больше, чем есть у большинства корабельных офицеров’. И он спросил меня, был ли я когда-нибудь в Лондоне.

‘Нет", - сказал я. ‘Не в течение долгого времени’. Но потом я вспомнил о книге и издателях, которым я ее отправил. Я должен был бы разобраться с этим, подумать о том, что я собирался делать. ‘Может быть, теперь...’ Пробормотал я.

‘Значит, ты приедешь в Лондон?’

‘Я так и предполагаю’.

- Когда? - спросил я.

‘Я не знаю — скоро. Это зависит.’

‘Что ж, дай мне знать’. Он повторил номер, который я ему дал, пообещал позвонить мне, если они услышат что-нибудь определенное, затем повесил трубку.

Я допила остаток своего кофе там, у телефона, задаваясь вопросом, почему он хотел знать, буду ли я в Лондоне.

Я ничего не мог ему сказать. Я унес пустую чашку на кухню. Джин была там, выглядя немного заплаканной, когда настояла, чтобы я пообедал с ними. ‘Ты собираешься покинуть Балкэр сейчас, не так ли?’

Я кивнул. Между нами была своего рода внебрачная близость. Возможно, в ней была смешанная цыганская кровь, но она, казалось, всегда знала, что у меня на уме. ‘Да, пора уходить сейчас’. Время вернуться к поверхностному общению с офицерскими квартирами на каком-нибудь бродяге.

‘Обратно в море?’

Я кивнул, не получая удовольствия от этой мысли.

‘ А как насчет книги? - спросил я.

Я покачал головой. Прошло больше месяца с тех пор, как я отправил его издателям, и ни слова. ‘Я полагаю, он снова вернется в Залив. Но сначала—‘ Я остановился там, мои руки дрожали, мои мысли были о том инженере. Я не мог сказать ей, что я планировал сделать. Я не мог никому рассказать. ‘Сначала я сделаю перерыв.’ Мой голос звучал слабо, чуть больше, чем бормотание. ‘Попробуй разобраться во всем’.

Она осторожно поставила кастрюлю и схватила меня за руку. ‘Две ошибки не создают права, Тревор. Они никогда этого не делали.’ И она добавила: ‘Я знаю, что ты чувствуешь, но… просто оставь все как есть, любимая. Дело сделано. Оставь все как есть. ’ И затем, не дожидаясь ответа, она сказала: - А теперь иди в коттедж, прибери там все и возвращайся сюда на ланч сразу после двенадцати. Холодная ветчина и салат. И я приготовлю тебе несколько меренг.’ Она знала, что я люблю меренги.

‘Хорошо", - сказал я.

Но вместо того, чтобы возвращаться в Балкер, я поехал с Джимми в его фургоне на станцию очистки. Мы некоторое время помогали там, вернувшись как раз к обеду. И после этого я остался, наслаждаясь теплом их компании, уютным теплом угольного камина. Ветер стих, но над вересковыми пустошами все еще были облака, и стемнело рано. Я не думал об этом, когда они включили телевизор для новостей, но потом, внезапно, я сел, наэлектризованный, видя все это снова глазами камеры — красное зарево пылающего танкера и ILB, входящего в стапель, нас троих, пойманных на фоне отблесков горящей нефти с рваными клочьями тумана на заднем плане, и меня, ошеломленного и медленно говорящего, как будто в трансе, пытающегося ответить на их вопросы, рассказывающего им, что произошло. Ветер развевал мои волосы, и в резком свете прожектора мое лицо приобрело смертельную бледность.

Там, в коттедже, с последствиями шторма, обрушившегося на бухту, в моей памяти осталась моя собственная телевизионная тень, мой дикий, призрачный облик, а не слова, которые я произнес. К тому времени я устал, настолько эмоционально истощен, что заснул у костра. Я провел там большую часть ночи, а утром, когда я поднялся на вершину, над слоновьей скалой, и посмотрел на Длинные корабли, все, что осталось от "Петроса Юпитера", - это почерневший мостик, наполовину затонувший и пьяно прислоненный ко Дну Котла.

Это было яркое, искрящееся утро, такое утро, от которого у Карен забурлил бы свойственный ей почти по-детски взволнованный валлийский энтузиазм. Я пошел дальше, через поля и вниз по дороге в Сеннен, и там я нашел историю о том, что она сделала, расклеенную по всем газетам со свидетельствами очевидцев и заявлениями босса по спасению и экспертов по загрязнению, а также нескольких политиков.

Читая об этом, я находил все это странно далеким, как будто там была не Карен, а кто-то другой. Пришли репортеры и девушка с местной радиостанции с портативным магнитофоном. Но к тому времени я был в оцепенении, отвечая на их вопросы автоматически. Это казалось нереальным, ничего из этого, море теперь беспрепятственно накатывало, чтобы разбиться об акулий плавник, только верхняя часть искореженных обломков корпуса виднелась при низкой воде и без пятна, вся нефть сгорела или была выброшена на берег. Это казалось реальным только тогда, когда я вернулся в Балкер. Тогда пустота в коттедже была как постоянная ноющая боль. Или когда я был внизу, в бухте. Вредители отовсюду рыскали по берегам залива Уайтсэнд, обыскивая все мысы. Они подбирали обломки "Петроса Юпитера" так далеко на север, до мыса Корнуолл.

Я начал получать пачку почты, писем от самых разных людей, в основном от защитников природы, хотя некоторые из них нападали на меня за то, что я поощрял Карен к ненужному самопожертвованию, или обвиняли меня в том, что я стоял рядом, когда она совершала самоубийство. Они были в основном от женщин, большинство из них восхваляли то, что она сделала. В субботу по почте пришло несколько приглашений выступить на собраниях защитников природы и письмо от издателей. Это я приберег до своего возвращения из

Пензанс, где я встретился с агентами и выставил Balkaer на продажу. Письмо было подписано Кеном Джорданом, старшим редактором. Он хотел, чтобы я поехал в Лондон и повидался с ним, но Карен уехала, коттедж выставлен на продажу, и эта часть моей жизни закончилась. Это больше не казалось важным, книга больше не имела для меня особого значения. И в воскресенье, которое было солнечным с восточным бризом, семьи брели по тропинке от переулка, чтобы постоять, показывать на меня и смущенно хихикать, когда я сказал им отвалить. Был даже человек, который толкнул дверь коттеджа, чтобы сфотографировать интерьер. Он был очень расстроен, когда я швырнул это ему в лицо. Поскольку он видел Балкера по телевизору в его собственном доме, он, казалось, каким-то странным образом думал, что это место принадлежит ему.

И затем, около сумерек, когда все зеваки и охотники за сувенирами разошлись, раздался стук в дверь, и я открыла ее, чтобы увидеть мужчину, одетого в куртку из овчины и свитер с водолазным вырезом, стоящего там. На его круглой голове была меховая шапка, туго натянутая на лоб.

Я сразу узнал его, хотя прошло, должно быть, года три или больше с тех пор, как я видел его в последний раз; эти широкие мощные плечи, живот размером с пивную бочку, маленькие свиные глазки и круглое тяжелое лицо. Он был из той породы англичан, которая вызвала у британцев слово презрения.

Я не приглашал его войти. Я просто стоял там, ожидая. Последний раз я видел его на вечеринке на борту либерийского танкера, ожидающего загрузки в Бахрейне. ‘Помнишь меня?’

Я кивнул. Я встречал его несколько раз, на разных кораблях, в разных портах и в барах отелей, где он всегда был при деньгах, всегда покупал выпивку по кругу. Ходили слухи, что он был подставным лицом в банде, занимающейся контрабандой наркотиков.

‘Лен Болдуик", - сказал он, протягивая большую лапу. ‘Могу я перекинуться с тобой парой слов?’

"О чем?" - спросил я.

‘Ты. Будущее.’ Маленькие серые глаза наблюдали за мной, белки были такими чистыми, как будто он никогда в жизни не притрагивался ни к капле алкоголя. ‘Теперь ты будешь думать о корабле?’

‘Смогу ли я?’

Он пригнул голову, прокладывая себе путь внутрь. ‘Видел тебя по телевизору’. Он расстегнул куртку из овчины, сдвинув меховую шапку на затылок. ‘Торфяной пожар, да? Ты всегда был немного простоват. Я говорил тебе, давным—давно, не так ли - быть честным и лизать задницы владельцам не окупается. Теперь посмотри, куда это тебя завело. Ты потерял свою жену. Она ушла, и ты предоставлен самому себе. У тебя ничего нет, парень, совсем ничего.’

‘Какого черта тебе нужно?’ Любого обычного человека я бы вышвырнул вон. Но он был намного выше шести футов, массивный, как скала. ‘Почему ты здесь?’

‘Чтобы предложить вам работу’. И он продолжил объяснять, что он охотился за головами консорциума, занимающегося танкерным бизнесом. "Нефтяные деньги", - объяснил он, опустив веко. ‘Ты знаешь, как это бывает. Пузыри выходят из задницы любого мусульманина в Заливе. Эти люди создают свой собственный флот, понимаете, и, хотя с экипажем проблем нет, не так-то просто найти офицеров. Правильный сорт, то есть. - Он наблюдал за мной краешком глаза. ‘Деньги хорошие. Двойные британские расценки.’ Он колебался. ‘И бонус в конце’.

‘Конец чего?’ Я спросил. ‘За что тебе премия?’

Он пожал плечами. ‘За то, что привел корабль туда. Бонус за окончание путешествия.’ Он стоял, расставив ноги, и смотрел на меня. ‘Выход воздуха, конечно. Все предусмотрено.’

Два года с тех пор, как я приехал в Англию, пролетели незаметно. Я вернулся в Залив, вернулся в мир, где обещания редко выполняются, ничто не является тем, чем кажется, и люди вроде Болдуика рыщут по отелям и клубам, разжигая разговоры в барах, которые никогда не бывают страной мечтаний коммивояжеров. Ничто не заставило бы меня принять его предложение, но я не сказал ему этого. Я извинился на том основании, что написал книгу и вскоре встречусь с издателями.

‘Господи!’ - воскликнул он и расхохотался. ‘Я прихожу сюда, предлагая тебе должность первого помощника на стотысячетоннике, а ты говоришь о чертовой книге. Ты в своем уме?’

‘Нет", - сказал я. ‘Просто вопрос ценностей. Я знаю, что я хочу делать со своей жизнью.’

‘Загрязнение. По телевизору вы говорили о загрязнении окружающей среды и нечестных владельцах танкеров, о необходимости введения правительством новых законов.’ Он колебался, оценивающе глядя на меня. ‘Может быть, эти люди смогут помочь’. Он сказал это неуверенно, и я чуть не расхохотался, это было так чертовски глупо. Болдуик из всех людей на стороне ангелов! Быстро, как вспышка, он почувствовал мою реакцию. ‘ Значит, вы даже не хотите это обсуждать?

Я покачал головой.

‘Я проделал весь этот путь из Бристоля, чтобы сделать тебе предложение, за которое большинство мужчин ухватились бы —‘

‘Тогда почему они этого не сделали? Зачем пришел ко мне?’

‘Я же говорил тебе. Я видел тебя по телевизору.’ И он добавил: ‘Эти люди, они понимают, что такое загрязнение. Они могут позволить себе управлять своими кораблями, так что их не будет. Идея состоит в том, чтобы улучшить имидж танкера, и они окажут давление на любое правительство, которое не ведет себя разумно.’

‘ Какое давление? - спросил я. Я спросил.

‘Откуда, черт возьми, я знаю? Я полагаю, политическое давление. В любом случае, Питер Халс - один из шкиперов. Он бы не подписал контракт, если бы не верил, что они серьезно относятся к этому.’

Халс был человеком, который стоял на палубе танкера под удобным флагом на реке Нигер с бомбой в руке, угрожая взорвать его и себя вместе с ним, если последствия столкновения не будут устранены до его отплытия. У нее были царапины вдоль одного борта и вытекало масло. В сообщении, которое я прочитал, говорилось, что он был более диким, чем движение Гринпис или профсоюзный лидер в Бресте, который вызвал своих людей, чтобы остановить греческое грузовое судно, плывущее с утечкой масла в кормовом сальнике. ‘Кто эти люди?’ Я спросил.

Он покачал головой, смеясь и говоря мне, что он здесь не для того, чтобы сплетничать о консорциуме, а просто чтобы предложить мне работу, и если я этого не хочу, какая, черт возьми, мне разница, кто владельцы. ‘Они, конечно, действуют в заливе, и им нужны корабельные офицеры, палубные, а также инженеры’. Он постоял там мгновение, расставив ноги, спиной к огню, наблюдая за мной своими яркими маленькими пуговичными глазками. ‘Сегодня вечером я буду в Фалмоуте", - сказал он. ‘Я буду говорить с капитаном "Петроса Юпитера". Я бы не удивился, если бы он искал другую работу. Он подождал, и когда я ничего не сказал, он кивнул. ‘Ладно, поступай как знаешь’. Он достал из бумажника визитную карточку, достал что-то похожее на настоящую золотую ручку и, переписав несколько записей из кожаного дневника на оборотную сторону карточки, протянул ее мне. ‘Если ты передумаешь, это мои немедленные действия’. Карточка описывала его как консультанта. На обороте он записал даты и номера телефонов Ливерпуля, Нанта, Марселя, Дубая.

Он постоял там еще мгновение, демонстративно осматривая комнату с каменными стенами и ненужную мебель. Затем он повернулся и застегнул молнию на своей куртке с флисовой подкладкой. Я открыла ему дверь, и когда он выходил, он остановился, глядя на меня сверху вниз. ‘Ты больше не человек компании. Ты хочешь получить койку, ты должен выйти на рынок и встретиться лицом к лицу со всеми офицерами других кораблей, которые остались без работы. ’ Его маленькие глазки были холодны, губы сжаты в жесткую линию. ‘Я предупреждаю тебя, Роден, тебе придется нелегко. VLCC — у вас никогда не было ничего подобного. Это шанс всей жизни для такого человека, как ты. Он постоял там еще мгновение, глядя на меня сверху вниз, как будто проверяя, дошли ли до меня его слова. Затем он кивнул. ‘Ладно. Это твоя потеря. Но если ты передумаешь, позвони мне, прежде чем я уеду во Францию.’

Затем он ушел, а я стоял там, наблюдая, как он поднимается по тропинке, опираясь на нее всем телом, и думал, как это странно - власть СМИ. Сначала издатели, появившиеся ни с того ни с сего из-за рекламы, а теперь Болдуик, появляющийся как какой-то злой джинн и говорящий о загрязнении, как будто нефтяные пятна можно устранить, потерев несколько золотых монет друг о друга.

Я вернулся в коттедж, к еще одной ночи одиночества, компанию которой составляли только воспоминания о Карен. На следующий день у меня было служение в ее честь в местной церкви.

Хоронить по-прежнему было нечего. От нее ничего не нашли, совсем ничего, так что это была просто своего рода поминальная служба по девушке, которая принесла себя в жертву в знак протеста против загрязнения нефтью. Большинство людей, казалось, сочли это бесполезным жестом, но они были добры и проявили силу. Защитники окружающей среды сделали из этого что-то вроде демонстрации, там были представители местной прессы и двое корреспондентов Би-би-си из Бристоля. Маленькая церковь была переполнена, и шел дождь.

Служба была очень трогательной, я думаю, из-за всех этих людей и силы чувств, которые ко мне потянулись. А потом, когда один из репортеров начал расспрашивать меня о ее мотивах, я был в таком эмоциональном состоянии, что просто дал волю своим чувствам, сказав ему, что поймаю ублюдка, который выбросил Petros Jupiter на скалы, убил Карен, убил птиц, разрушил наш кусочек Корнуолла. ‘Если правительство не остановит это, это сделаю я’. Работала камера, все пялились, и когда кто-то спросил меня, собираюсь ли я сразиться с нефтяными компаниями, я ответил ему: ‘Нет, судовладельцы — владельцы танкеров — ублюдки, которые меняют имена, компании, собственников - весь этот вонючий, гребаный бардак коррумпированной торговли танкерами ...’ Кто-то оттащил меня тогда, Энди, я думаю. Я был в слезах, выходя из церкви, прямо со службы. И в тот вечер у них была короткая запись этого интервью на Nationwide. Я смотрел его в холле отеля в Пензансе за прощальным коктейлем с Керрисонами, потрясенный как изможденным выражением моего лица и текущими по нему слезами, так и жестокостью моих слов. Затем они отвезли меня на вокзал, и я сел на ночной поезд до Лондона.

Прошло пять дней с тех пор, как это случилось, пять несчастных дней в одиночестве в коттедже. В субботу, когда я встречался с агентами по недвижимости в Пензансе, я сказал им, что они могут распоряжаться содержимым, когда захотят, но оставить коттедж до весны, когда потянутся вечера и на укромном участке за слоновьей скалой зацветут нарциссы. Тогда он продавался бы лучше. Но хотя это место не поступит в продажу немедленно, сам факт того, что я договорился о его продаже, заставил меня почувствовать себя незваным гостем, место, к которому мы стремились и которое мы так любили, внезапно перестало быть частью моей жизни. Это усилило горечь моего отъезда, когда колеса с грохотом несли меня на восток сквозь ночь.

Я не беспокоился о спящем. Я всю дорогу сидел, прерывисто дремал, думая о "Петрос Юпитер" и о том, что я сделаю с этим маленьким грязным греком, когда догоню его. Оставалось либо это, либо начать думать о Карен, и я больше не мог с этим смириться. Не после той службы. Я чувствовал себя опустошенным, слишком нервно истощенным, чтобы планировать заранее. Я даже не подумал о письме от издателей. Это означало конструктивное мышление о моем творчестве, о будущем. Я не хотел думать о будущем. Я не хотел смотреть в будущее в одиночку. И так я сидел там, мой разум дрейфовал на грани сознания, нервы были натянуты, а колеса вбивали имя Сперидион в мой усталый мозг. Аристид Сперидион. Аристид Сперидион.

Наступил рассвет, холодный и серый, ветер дул с севера, пелена мокрого снега начала выбеливать крыши зданий, примыкающих к железной дороге. Звонить адвокатам было еще слишком рано, когда мы подъехали к Паддингтону, поэтому я поехал по кольцевой линии до Ливерпуль-стрит, сдал два своих дела в камеру хранения и едва успел купить кое-какие бумаги, прежде чем сесть на следующий поезд до Колчестера.

За исключением краткого абзаца в Телеграф, озаглавленного "Демонстрация нефтяного пятна в корнуоллской церкви", Petros Jupiter, казалось, выпал прямо из новостей. Главной статьей во всех газетах был арест еще четырех террористов в офисах нефтехимической компании "Джи Би Шахпур" в городе. Их обвинили в причастности к взрыву в метро на Пикадилли, в результате которого незадолго до Рождества погибли одиннадцать человек.

Чувствуя сонливость, когда поезд въехал в плоскую сельскую местность Эссекса, я зашел в буфет выпить кофе. Там была очередь, и, пока я ждал, подошел охранник, проверяющий билеты. Вагон-буфет был полон, все места заняты, и когда я, наконец, получил свой кофе, я пронес его в следующий вагон и сел в почти пустое купе первого класса. Там был только один пассажир, опрятный пожилой мужчина в очках-половинках без оправы, который, сгорбившись, сидел в пальто на дальнем сиденье у окна и читал the Economist. Он делал заметки, а на сиденье рядом с ним, поверх тонкого черного кожаного портфеля, лежало несколько статей о страховании. За окнами морось превратилась в снег, густую движущуюся белую завесу. Я держал бумажный стаканчик обеими руками, потягивая горячий кофе и размышляя, не зря ли я потратил время, проделав весь этот путь, чтобы повидаться с Феррерсом, когда было бы намного проще позвонить. Вполне вероятно, что разведывательные службы Ллойда не знали бы ничего больше, чем уже было передано прессе. И если бы они знали, сказал бы он мне?

Однако в одном я был уверен… если бы они знали что-нибудь еще, то у меня было бы гораздо больше шансов вытянуть это из него, если бы я увидел его лично. Кроме того, побывав в их офисах, я смог увидеть обстановку, составить некоторое представление об их источниках информации. Я знал, что у них есть агенты по всему миру, но, хотя я знал о необычайной глобальной сети, контролируемой лондонским "Ллойдз" с тех пор, как стал офицером корабля, я не имел реального представления о том, как работает организация, и меньше всего о том, как действует ее разведывательная служба. И из Колчестера, из всех мест! Почему не в Лондоне?

Ответ на это был дан человеком напротив меня. Когда мы приближались к Колчестеру, он аккуратно убрал журнал Economist в портфель и начал собирать свои вещи. Я спросил его, может ли он показать мне Шипен Плейс, и он быстро взглянул на меня с легкой улыбкой. ‘Судоходная пресса Ллойда"?"

‘Нет, Разведывательные службы", - сказал я.

Он кивнул. "То же самое. Вы капитан корабля, не так ли?’

Я покачал головой. ‘Только помощник капитана, хотя у меня есть сертификат мастера. Я покинул море несколько лет назад.’

‘ А, так вы работаете на морских поверенных, да? Он выглянул в окно. ‘Сейчас идет довольно сильный снег. Моя жена встречает меня с машиной. Мы можем вас подвезти.’ И когда я сказал, что могу взять такси, что я не хочу отвлекать их от дороги, он сказал: ‘Никаких проблем. Он совсем близко. В нескольких минутах ходьбы.’ Он издал короткий смешок. ‘За исключением того, что сегодня не самый подходящий день для прогулок, а?’

Поезд замедлял ход, и когда мы заняли свои места в коридоре, я спросил его, почему такая важная часть Lloyd's должна быть спрятана в прибрежном городке Восточной Англии. Он посмотрел на меня, нахмурившись. ‘Я полагаю, потому что члены Lloyd's традиционно живут в Восточной Англии. Во всяком случае, лучший из них, ’ добавил он, улыбаясь. ‘В великие дни железных дорог Ливерпуль-стрит была удобным способом выбраться за город. Сейчас многие крупные страховые компании, некоторые из крупнейших брокеров Ллойда, перевели свои административные организации за пределы города, в Колчестер, Ипсвич, даже на север, в Норвич. Расходы здесь намного меньше, чем в городе, и персоналу не нужно так далеко ездить на работу.’ Поезд резко остановился, и мы вышли на пронизывающий ветер.

Было намного холоднее, чем в Лондоне, снег шел мелкими хлопьями и был твердым, как лед. Машина, за рулем которой была его жена, была новеньким Mercedes, их прошлое было в целом мире от моего. Мы проехали под железнодорожным мостом, дорога сворачивала вправо. Снегопад усилился, башня ратуши, которая отмечала центр Колчестера, едва виднелась на холме. Страховой агент отвлекся от ответов на вопросы своей жены о замерзшем кране и сказал: ‘Знаете, я завидую вам, офицерам кораблей, которые занимаются расследованиями морских адвокатов. Это не только возит вас по всему миру, но вы все время имеете дело с историями болезней, со всеми захватывающими сторонами страхования. В то время как люди вроде меня, мы, конечно, зарабатываем деньги, но брокерство, забота об именах, работа со счетами, финансами и тому подобными вещами - все это, знаете ли, очень скучно. Здесь, внизу, у меня в конторе работает от двухсот до трехсот человек, и все это время они мотаются туда-сюда, в Лондон.’ Мы ехали по новой дороге, пересекая большую двойную водопропускную трубу там, где Кольн бежал между снежными берегами. "Через кольцевую развязку А12, затем налево и еще раз налево на следующей", - сказал он своей жене, и она резко ответила: ‘Я знаю, где это, Альфред’.

Он махнул рукой на руины колоссальной стены из кремня и черепицы, которая удалялась от нас, когда машина качнулась. ‘Это внешние остатки Камулодунума, римского центра Восточной Англии’. На табличке с названием "Шипен Плейс", окаймленной снегом, был изображен промышленный район, удваивающийся к кольцевой развязке A12 и лугам за ней. Машина замедлила ход, повернула направо ко входу в типографию. ‘Не забудь о пандусах", - сказал он. ‘Их двое’.

‘Я не забыл’. Она чуть не заглохла, когда мы налетели на первый, который был виден лишь как небольшой бугорок в занесенном ветром снегу. На доске объявлений было объявлено о издательстве "Ллойд Шиппинг Пресс", и я увидел, что за типографией находится трехэтажное кирпичное здание. Никаких упоминаний о разведывательных службах.

‘Ты не был здесь раньше?’ Он наблюдал за следующим спуском, не глядя на меня, и я догадался, что это был просто праздный вопрос.

‘Нет", - сказал я.

‘Кто-нибудь конкретный?’

‘Некий мистер Феррерс’.

Мы перевалили через второй пандус. Здание издательства "Шиппинг Пресс" было натянуто над автостоянкой на стальных столбах. - В каком департаменте? - спросил я.

‘Особые запросы’.

Он кивнул. ‘Ах да, конечно, Морские аферы’. Он повернулся на своем сиденье, с любопытством разглядывая меня, когда машина остановилась у входных дверей из зеркального стекла. ‘Какую конкретную аварию морского пехотинца вы расследуете — или вы не вправе говорить?’

Я колебался. ‘Я пришел повидаться с ним по поводу "Петрос Юпитер’.

Он кивнул. ‘Это был странный эпизод, да?’ Он повернулся к своей жене. ‘Помнишь, Маргарет? Молодая женщина — она взорвала это и себя вместе с этим.’

‘Да, я помню, Альфред’.

‘Странный способ покончить с собой’.

‘ Она не— ‘ начал я, но потом остановил себя.

Лучше оставить все как есть. Бесполезно пытаться объяснить про нефтяные пятна, загрязнение и гибель морских птиц. Я начал выходить, и он сказал: ‘Разведывательные службы находятся на втором этаже’.

Я поблагодарил его. Я поблагодарил их обоих и стоял на пронизывающем ветру, пока их машина не скрылась из виду с другой стороны здания. Теперь, когда я был здесь, я не был вполне уверен, как действовать дальше. Грязный "Триумф" заехал на парковку, и из него вышел крупный светловолосый мужчина в мятом костюме и без верхнего пальто. Я толкнул стеклянную дверь. Там был лифт и несколько ступенек, и было тепло. Я поднялся по лестнице. На распашных дверях, выходящих на лифт на втором этаже, была четкая надпись Shipping Press. Сквозь стеклянные панели я мог видеть мужчин, работающих за своими столами, некоторые без пиджаков. Это был офис открытой планировки, занимающий практически весь этаж, и повсюду были разбросаны визуальные дисплеи, так что я знал, что операция была компьютеризирована.

Распашные двери на втором этаже были полностью анонимными, никаких упоминаний о спецслужбах. Как и этажом ниже, офисы были открытой планировки с большим количеством электрооборудования, VDU и телексных аппаратов, особенно на дальней стороне, где ветер, дующий прямо с Северного моря, наносил снег почти горизонтальными белыми полосами на большие, прозрачные окна из листового стекла. Двери лифта открылись позади меня. Это был крупный светловолосый мужчина в мятом костюме, и когда он протискивался мимо меня, он ненадолго остановился, придерживая плечом распахивающиеся двери. ‘Ищешь кого-нибудь?’

‘Феррерс", - сказал я.

‘Барти Феррерс’. Он кивнул, и я вошла внутрь. - Тебя ждали? - спросил я. Он уже снимал куртку.

‘Да", - сказал я и назвал ему свое имя.

Большой пол открытой планировки был очень теплым. Там много мужчин, большинство в рубашках с короткими рукавами, столы, плоские столы, заваленные книгами и бумагами. Несколько женщин на дальней стороне и одна девушка, сидящие с семью или восемью мужчинами за большим столом, на котором была карточка с надписью "Травмпункт".

Я видел, что он немного сомневается, и быстро сказал: ‘Это по поводу Petros Jupiter’.

Затем его глаза расширились, внезапный проблеск узнавания. ‘Да, конечно. Петрос Юпитер.’ Он сочувственно похлопал меня по плечу. ‘Я Тед Фэрли. Я просматриваю конфиденциальный индекс Ллойда. ’ Он одарил меня широкой жизнерадостной улыбкой. ‘Это показатель предусмотрительных страховщиков для судов сомнительной надежности’. Он повернулся и осмотрел комнату. ‘В данный момент не могу встретиться с Барти. Но Тим Сперлинг, вторая половина близнецов-морских мошенников, он там.’ Теперь он снял куртку, и я последовал за ним между переполненными столами. ‘Барти связался с тобой, не так ли?’

‘Нет. Он собирался?’

‘Да, я думаю, юристы хотят с тобой поговорить’. Он остановился у стола с пишущей машинкой и грудой книг и бросил куртку на пустой стул. ‘Это примерно мой квадратный фут жизненного пространства. История потерь с одной стороны, отчеты о пострадавших с другой. Очень удобно и никогда не бывает скучно. Ах, вот оно что

Барти.’ Он повернул к участку пола, выступающему на север и полному грохота телексов и операторов, вводящих информацию в блоки визуального отображения. ‘ Информационный зал, ’ бросил он через плечо. ‘Об этом сообщают по телексу две тысячи наших агентов по всему миру. Барти!’ Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть грохот.

Барти Феррерс оказался совсем не таким, как я ожидал. Он был пухлым, веселого вида мужчиной с круглым детским лицом и толстыми бифокальными очками в роговой оправе. Он оторвал взгляд от телекса, который читал, и когда он понял, кто я такой, его глаза, казалось, застыли за толстыми стеклами очков. Они были бледно-голубыми, такого рода холодные голубые глаза, которые часто бывают у шведов. ‘Какого черта ты здесь делаешь?’ Я начал объяснять, но он оборвал меня. ‘Не обращай внимания. Я пытался дозвониться до тебя по этому номеру Сеннена.’

‘ Значит, корабль был разрушен намеренно?

‘Мы этого не знаем’.

‘Тогда зачем ты мне звонил?’

‘Морские адвокаты. Они хотят тебя видеть.’

‘Почему?’

Он покачал головой. ‘Не могу здесь говорить. Сначала прочтите это. ’ Он протянул мне телеграмму, которую передал ему один из операторов. ‘Пришел прошлой ночью’.

Оно было от агента Ллойда в Ла-Рошели и датировано предыдущим днем, 11 января:

"СМУТНЫЙ Д'Ор" ДВА ДНЯ НАЗАД ПРИШВАРТОВАЛСЯ ЗДЕСЬ К ТРАУЛЕРНОМУ БАССЕЙНУ. КАПИТАН АРИСТИДЕС СПЕРИДИОН НЕ РАСПОЛАГАЕТ ИНФОРМАЦИЕЙ. ЧЕЛОВЕК, ВЗЯТЫЙ НА БОРТ С

ПОРТКУРНО - КОРАБЕЛЬНЫЙ ИНЖЕНЕР АНРИ ШОФФЕЛЬ. ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НЕМЕДЛЕННО ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПАРИЖ По ПУТИ САМОЛЕТОМ В БАХРЕЙН. ЭТО НЕСОМНЕННО, ПОСКОЛЬКУ ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ БРОНИРОВАНИЯ СДЕЛАНЫ НА МЕСТЕ.

Далее в телексе говорилось, что Чоффел невысокого роста с темными волосами -

ВОЗМОЖНО, ПЬЕ НУАР, ГОВОРИТ ПО-ФРАНЦУЗСКИ С АКЦЕНТОМ, ОРЛИНЫЕ ЧЕРТЫ ЛИЦА, 46 ЛЕТ, ЖЕНА МЕРТВА. ТОЛЬКО ДОЧЬ. АДРЕС 5042 LES TUFFEAUX, ПАРНЕ, НЕДАЛЕКО От СОМЮРА-НА-ЛУАРЕ. ИМЕЕТ французский ПАСПОРТ.

Время и род занятий правильные, бретонская рыбацкая лодка тоже. Я вспомнил список, который я прочитал в одной из газет, в котором приводились названия французских судов, действующих у побережья Корнуолла. Я был почти уверен, что одним из них был Смутный д'Ор. Только имя этого человека было другим. ‘У него, должно быть, было два паспорта", - сказал я.

Феррерс кивнул, передавая мне другой телекс. ‘Это только что пришло’. Оно было из Бахрейна:

ОБЪЕКТ ЗАПРОСА ПРИБЫЛ В БАХРЕЙН вчера утром. ОТПРАВИЛСЯ ПРЯМИКОМ НА БОРТ ГРУЗОВОГО СУДНА "КОРСАР", НО НЕ В КАЧЕСТВЕ ИНЖЕНЕРА, А В КАЧЕСТВЕ ПАССАЖИРА. КОРСАР СЕЙЧАС ЗАПРАВЛЯЕТСЯ ТОПЛИВОМ, ГОТОВЯСЬ К ОТПЛЫТИЮ.

Так что к настоящему времени он бы уже ушел. Феррерс забрал у меня телексы и передал их одному из операторов с инструкциями передать информацию в Forthright & Co. ‘Они адвокаты’. Он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд, затем мотнул головой в дальний угол зала. ‘Мы не поощряем посетителей", - сказал он, когда мы отошли от грохота телексов. ‘Так что я был бы рад, если бы ты держал при себе то, что ты был здесь’.

‘Это не указывает место назначения корабля", - сказал я.

‘Нет, но я скоро смогу это выяснить’. Он протолкнулся мимо мужчины с охапкой "Списка Ллойда", а затем мы оказались в его маленьком уголке, и он плюхнулся за стол, на котором лежал VDU. ‘Давайте посмотрим, что скажет компьютер’. Пока его пальцы были заняты на клавиатуре, он представил меня Сперлингу, мужчине с резкими чертами лица, волосами песочного цвета, длинным веснушчатым лицом и густыми бакенбардами. То, что сказал компьютер, было неправильной инструкцией. ‘Черт возьми!’ Он попробовал это снова с тем же результатом. ‘Похоже, наш приятель в Бахрейне перепутал название корабля’.

Сперлинг склонился над его плечом. ‘Попробуйте французское написание — с “е” в конце, такое же, как в его телексе’.

Он попробовал это, и сразу же на экране VDU начали появляться строчка за строчкой распечатки, все о корабле, о том факте, что он был французским и должен был отплыть сегодня, а также о его пункте назначения, которым был Карачи. Он взглянул на меня, и я увидел, как завертелись колесики. ‘Тот корабль, на котором ты был помощником капитана, курсирующий между Бомбеем и Персидским заливом, базировался в Карачи, не так ли?’

Я кивнул.

‘ А экипаж, пакистанцы? - спросил я.

‘ Некоторые из них.’

"Значит, ты говоришь на этом языке’.

"Да, я немного говорю на урду’.

Он кивнул, поворачивая голову, чтобы посмотреть на окна и движущиеся полосы снега. ‘ Шоффель, ’ пробормотал он. ‘Это название наводит на размышления’. Он повернулся к Сперлингу. ‘Помните то маленькое ливанское грузовое судно, которое они нашли затопленным, но все еще на плаву у Пантеллерии? Я внезапно подумал о ней сегодня утром, когда принимал ванну. Не в связи с Чоффелем, конечно. Но Сперидион. Разве Сперидион не было именем корабельного инженера?’

Сперлинг на мгновение задумался, затем покачал головой. ‘Сперидион, Чоффел — не уверен’. Он сосредоточенно хмурился, прикуривая сигарету от окурка своей последней и гася остатки в жестянке из-под табака рядом с подносом для входящих. ‘Это было довольно давно. Семьдесят шесть, может быть, семьдесят семь.’ Он помедлил, затягиваясь сигаретой. Команда покинула судно. Имя шкипера, я помню—‘

‘Не обращайте внимания на шкипера. Нам нужен инженер.’

‘Это будет в досье. Я уверен, что внес это в досье.’ Он потянулся к небольшому стальному шкафчику, но затем проверил. ‘Мне нужно название корабля. Ты знаешь это. Просто назови мне имя...’

Но Феррерс не мог вспомнить название, только то, что там был замешан греческий инженер. Из того, что они сказали, я понял, что в кабинете содержалась конфиденциальная информация о пострадавших, которая включала биографию офицеров судов и членов экипажа, которые, как известно, были вовлечены в мошенничество. Затем Сперлинг бормотал себе под нос, все еще сосредоточенно хмурясь: ‘Ею владела мошенническая ливанская компания. Не могу вспомнить название компании, но Бейрут. Именно там было зарегистрировано судно. Небольшой танкер. Я уверен, что это был танкер.’ И он добавил: "Жаль, что ты не можешь вспомнить название. Все в этом файле указано под названием судна.’

‘Я знаю это’.

‘Тогда тебе лучше начать поиски снова’.

‘Сегодня утром я уже просмотрел двухлетние записи о несчастных случаях. Это семьдесят микрофиш.’

‘Тебе это нравится’. Сперлинг ухмыльнулся мне, кивая на полку, полную толстых томов с отрывными листами, на стене позади нас. ‘Все наши записи о несчастных случаях сняты на микро-пленку и помещены в эти папки. VDU там действует как окно просмотра, и вы можете получить распечатку одним нажатием кнопки. Это личная игрушка Барти. Попробуй зиму семьдесят пятого, семьдесят шестого.’

‘Вернуться к тому, с чего мы впервые начали вести записи?’ Феррерс медленно поднялся на ноги. ‘Мне понадобится час, чтобы пройти через все это’.

Сперлинг злобно улыбнулся ему. ‘Это то, за что тебе платят, не так ли?’

Феррерс фыркнул. ‘Могу я напомнить вам, что мы должны следить за более чем шестьюстами судами для различных клиентов’.

‘Они никогда не узнают, и если ты прямо из коробки достанешь нужную информацию, кто скажет, что ты зря тратишь свое время?’ Сперлинг посмотрел на меня и опустил веко, его лицо было невозмутимым. ‘Если подумать, я сомневаюсь, что это была зима. Они провели несколько дней в открытой лодке. Попробуй в марте или апреле семьдесят седьмого.

У нее были полные баки оружия, вот почему ты ее помнишь.’

Феррерс кивнул, доставая второй том с дальнего конца полки. Я наблюдал за ним, пока он быстро рылся в карманах для фишей, извлек один и сунул его в щель для сканирования. Немедленно экран VDU ожил с информацией, которая быстро менялась по мере того, как он переходил от микрофильма к микрофильму. И когда он закончил с этим пирогом, я положил его обратно в карман для него, в то время как он начал искать следующий. На каждом фиче размером примерно 6х4 дюйма были отпечатаны ряды крошечных микрофильмов размером едва ли больше булавочной головки.

Он работал более получаса, работая сначала вперед до 1977 года, затем назад до 76-го. Он работал в тишине полной концентрации, и поскольку внимание Сперлинга было разделено между пишущей машинкой и телефоном, они, казалось, совсем забыли обо мне. В какой-то момент Сперлинг передал мне телекс с последним отчетом о ситуации со спасением "Петрос Юпитер". Smit International, голландская спасательная организация, объявила о своем намерении отказаться от любых дальнейших попыток спасти затонувшее судно. Их водолазы могли работать только два дня с момента взрыв, длившийся в общей сложности 8 часов. Но, по-видимому, этого было достаточно, чтобы установить общее состояние затонувшего судна, которое теперь лежало в трех секциях к северу от дна Кеттла, и во время отлива затоплялись только остовы надстройки. Эффект взрыва, за которым последовал сильный жар, выделившийся в результате воспламенения пяти цистерн с нефтью, был таков, что они расценили любую попытку спасти остатки судна как совершенно бесполезную. И они добавили, что в его нынешнем положении они не считают его опасным для судоходства. Кроме того, все резервуары были теперь полностью пробиты и в них не было масла.

В переданном по телексу отчете было три листа, и я как раз добрался до конца, когда Феррерс внезапно воскликнул: ‘Понял! Стелла Роза. 20 марта 1976 года. Сперлинг поднял глаза и кивнул, улыбаясь. ‘Конечно. "Стелла Роза".’

‘Направлялся из Триполи в Алжир’. Феррерс читал со сканера, его лицо было близко к экрану. ‘Оружие для Полисарио — Sam-7 и автоматы Калашникова’. Он выпрямился, нажав на кнопку, которая выдала ему распечатку, и когда она была у него, он передал ее Сперлингу. Но к тому времени Сперлинг достал досье на Стеллу Розу и быстро пробежался по нему глазами: ‘Капитан-итальянец, Марио Павези из Палермо. А, вот и мы. Второй инженер Аристидес Сперидион. Адрес не указан. Не среди выживших. Первый инженер — теперь у нас есть кое—что - угадайте, кто? Никто иной , как Анри Шоффель, француз. Он был задержан и описан здесь как подозреваемый в его прошлом досье. Он был главным инженером "Олимпик Оре" и, как полагают, был причастен к ее затоплению в 1972 году. На следствии по делу о затоплении "Стеллы Розы" он утверждал, что это Сперидион открыл морские краны.’ Он передал папку Феррерсу. ‘У тебя хорошая догадка’.

Феррерс слегка пожал плечами. ‘Значит, нет никаких указаний на то, что Сперидион сбежал на лодке?’

Сперлинг покачал головой. ‘Нет. И никаких записей о том, что ему удалось приземлиться на Пантеллерии. Все, что там сказано, это — никаких признаков того, что он все еще жив ”.

‘Итак, Чоффел знал, что он мертв. Он должен был знать, иначе не назвал бы имя этого человека. И чтобы использовать имя Сперидиона, ему понадобились бы его документы.’ Феррерс уставился в папку. ‘Интересно, что на самом деле случилось со Сперидионом? Здесь говорится — На следствии, проведенном в Палермо, главный инженер Анри Шоффель заявил, что он и двое его людей пытались остановить поступление воды в машинное отделение, но краны на входе забортной воды в системы охлаждения были открыты, а затем повреждены. Сперидион был на дежурстве. Чоффель думал, что ему, вероятно, заплатили за потопление корабля агенты марокканского правительства ”. Феррерс покачал головой, втягивая воздух сквозь зубы. И на "Юпитере Петрос" он использовал имя Сперидион. Это означает, что это почти наверняка саботаж.’

‘ И если у него действительно были документы грека и полиция начнет расследовать затопление "Стеллы Розы"— ‘ Сперлинг заколебался. ‘Это могло быть убийство, не так ли?’

Я думал, он поспешил с выводами. Но, возможно, это было потому, что я все время думал в терминах Сперидиона. Шоффель был чем-то другим, чем-то новым. Потребовалось время, чтобы мой разум переключился. Но убийство, а также саботаж… ‘Боже всемогущий!’ Я сказал. ‘Никому, кто убил своего второго механика, а затем обвинил его в саботаже на корабле, и в голову не пришло бы использовать имя этого человека’.

‘Разве он не стал бы?’ Сперлинг повернулся к своей пишущей машинке, положив папку рядом с собой. ‘Если бы я рассказал вам об этом картотечном шкафу, вы были бы удивлены глупостью некоторых махинаций морских пехотинцев и тех чертовски глупых поступков, которые совершают мужчины. Они любители, большинство из них, не профессионалы. Вспомните "Салем", затонувший у побережья Западной Африки прямо в поле зрения танкера BP. Кажется, они никогда не понимают, что для потопления действительно большого корабля требуется время. Говорю вам, они совершают самые безумные поступки.’

‘Если бы они этого не сделали, ’ сказал Феррерс, - в "Ллойде" нет ни одного члена какого-либо морского синдиката, который зарабатывал бы деньги. Вместо этого они бы потеряли свои рубашки.’ Он повернулся, когда Фарли появился у его локтя с телексом в руке.

‘Просто заходи’, - сказал он. ‘Ложа Майкла Стюарта. Все, что мы можем рассказать ему о Незнакомце Хаудо. Он пропал.’ Он вложил телекс в пишущую машинку Сперлинга. ‘Я проверил конфиденциальный индекс. Ничего. Неудивительно. Он принадлежит и управляется компанией "Галф Ойл Девелопмент".’

- Значит, танкер? - спросил я. Сперлинг взял телекс и начал его читать.

Фэрли кивнул. ‘Примерно того же размера, что и "Аврора Б", корабль "ГОД КО", который пропал два месяца назад.’ Он перегнулся через плечо Сперлинга, проверяя телекс. "В этом 116 000 тонн. У нее был полный груз для Японии. Видишь, тот же пункт назначения. И выгружен из того же порта, Мина Зайед.’ Он выпрямился, пожав плечами. ‘Ей десять лет, но она только что прошла обследование, а теперь вдруг не явилась в назначенный срок’.

- Где? - спросил я. - Спросил Феррерс.

‘Предполагаемое вероятное местоположение где-то к юго-западу от Шри-Ланки’.

‘И расписание радиопередач’.

‘Дважды в неделю. То же, что Аврора Б.’

‘Хорошо", - сказал он. ‘Я посмотрю подробности об Авроре Б, пусть у них будет распечатка этого. Тогда посмотрим, что еще мы сможем собрать вместе.’

Стоя там, теперь полностью проигнорированный, я был удивлен скоростью, с которой переключилось их внимание, Сперлинг уже склонился над VDU, сверяясь с компьютером, Феррерс потянулся к ближайшей папке, ища файл, на котором были сохранены микрофильмированные подробности аварии на "Авроре Б". ‘Двое из них не могли взорваться.’ Фэрли провел рукой по своим светлым волосам, которые теперь были такими же взъерошенными, как и все остальное его тело. ‘Два танкера GODCO за два месяца, это невозможно’.

‘А как насчет Берега Истры и Берега Ванги? Сказал Феррерс, не оборачиваясь. ‘Норвежец и такая же хорошая конюшня, как у ГОДКО’.

Сперлинг оторвал взгляд от телекса, который он читал, и сказал: ‘Судно покинуло порт Зайд Абу-Даби в 18.00 5 января’. Он повернулся к Фэрли. ‘Когда она пропустила свое радио-расписание?’

‘Вчера днем. Это в телексе.’

‘Да, но это не дает времени’.

‘Я проверил расписание "Авроры Б", - сказал ему Фэрли. ‘Она докладывала о прибытии в 14.00 по вторникам и пятницам’.

‘Значит, это могло быть в то же время, но по понедельникам и четвергам’. Сперлинг открыл морской атлас Ллойда на странице "Индийский океан" и карандашом выводил цифры на клочке бумаги. ‘Тогда это все. К западу или юго-западу от Шри-Ланки. Примерно там, где Полярное сияние

Би пропустила свой график. Предыдущее расписание было примерно между Маскатом и Карачи, так что, если она действительно пострадала, то это могло произойти где угодно между Маскатом и Шри-Ланкой.’

Фэрли кивнул. ‘Ты думаешь, это может быть мошенничеством’.

‘У нас и раньше были случаи мошенничества с радио. Это стало довольно модным пару лет назад.’

‘ Это был груз, ’ бросил Феррерс через плечо. ‘Груз, которого не существовало, отправленный на судах, которых не существовало, или же их названия были позаимствованы по случаю. И все они принадлежат компаниям, о страховании которых Ллойд не подумал бы. Но ГОДКО. Это что-то совершенно другое.’ Его машина внезапно выдала лист бумаги, который он оторвал и передал Сперлингу. "Это информация о пострадавших с "Авроры Б". Не так уж много, чтобы продолжать.’ Казалось, он внезапно осознал тот факт, что я все еще стою там. ‘Я лучше отвезу тебя на станцию. Ты не должен быть здесь, и это тебя не касается.’

‘ Ты больше ничего не можешь рассказать мне о "Петрос Юпитер"} - спросил я.

‘Нет, ничего’.

‘За исключением того, - сказал Сперлинг, - что главный страховщик "Петрос Юпитер" тот же, что и для этих двух танкеров. И адвокаты те же.’

‘ Это конфиденциально, ’ резко перебил Феррерс.

Теперь не может быть и речи о том, чтобы вытянуть из них что-нибудь еще. Феррерс вытолкал меня из здания и усадил в свою машину, быстро ведя машину, торопясь вернуться. Я позавидовал его полной вовлеченности. Казалось, ему действительно это нравилось. ‘На самом деле мы всего лишь закулисные парни, но когда речь заходит о мошенничестве — что ж, временами это становится довольно захватывающим’. Мы пересекали Кольн, теперь черную кишку между белыми от снега оштукатуренными зданиями. ‘Наша работа - передавать информацию морским адвокатам, в крайних случаях - полиции’. Он ухмыльнулся мне, когда мы скользили по кольцевой развязке. ‘Когда Lloyd's сталкивается с мошенниками из морской пехоты, тогда это наше остроумие против их, и каждый случай индивидуален. В основном это командная работа, острая память, чертовски хорошая картотека и компьютер.’

Он остановил машину у зала бронирования вокзала Колчестер, затем нацарапал имя и номер телефона на одной из своих карточек и вручил ее мне. ‘Фортрайт и Компания", они являются морскими адвокатами трех синдикатов, которыми управляет Майкл Стюарт". Он толкнул передо мной дверь. ‘Некий мистер Солтли. Позвони ему, пока будешь в Лондоне. Он хочет поговорить с тобой.’

‘ О "Петрос Юпитер"? - спросил я.

Он колебался. Но все, что он сказал, было: ‘Просто позвони ему, вот и все’. И он добавил, наклоняясь, чтобы поговорить со мной, когда я положил его визитку в карман и ступил на утрамбованный снег: ‘Он хороший парень, этот Майкл Стюарт. Живет всего в нескольких милях отсюда, и если этот танкер действительно пропал, то у него проблемы. Во всяком случае, это то, что я слышу. Так что поезжай навестить Солтли, ладно?’ Затем он уехал, захлопнув дверцу, когда колеса "Кортины" взрыхлили снег, а я пошел на станцию, удивляясь, почему он думал, что я могу помочь, когда все, что меня интересовало, - это "Петрос Юпитер".

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Было сразу после половины первого, когда я вернулся в Лондон. Это было медленное путешествие с несколькими остановками, и когда я добирался до телефонной будки, я чувствовал усталость и холод, мои мысли все еще были о Petros Jupiter, зная, что мне придется двигаться быстро, если я хочу догнать Чоффела в Карачи. У меня было не так много денег, и аванс за книгу был единственным шансом повысить стоимость авиабилета.

Но когда я позвонил издателям, человек, который написал мне, уже ушел на обед. Я назначил встречу на три часа дня, а потом, поскольку все еще шел снег и я не представлял, что в квартире, которую я мог себе позволить, может быть телефон, я позвонил в Forthright & Co. И снова мне не повезло, секретарша Солт-лея сообщила мне, что его нет, и она не знала, когда он вернется. Она пыталась отговорить меня звонить позже, но когда я назвал ей свое имя, она, казалось, просветлела. Мистер Солтли, сказала она, определенно хотел бы меня видеть, и как можно скорее. Он был на обеде в честь двадцать первого дня рождения в "Савое" и должен был вернуться самое позднее к четырем. Могу ли я тогда позвонить еще раз?

Я перекусил в вокзальном буфете, затем забрал свой чемодан из камеры хранения и поехал на метро до Степни-Грин. За пределами станции Майл-Энд-роуд казалась странно тихой, шум уличного движения приглушался грязным ковром соленой слякоти. Я перешел дорогу и направился на юг, к пансионату, которым пользовался раньше. Это было на длинной улице с террасными домами, спускающейся к реке, и когда я постучал в дверь, ее открыла все та же полногрудая хозяйка с дерзким взглядом. Я забыл ее имя, пока она мне не напомнила. Это была миссис Стейнвей. Она поселила меня в подвале, который был единственной комнатой, которая у нее была свободной, и, устроившись и наскоро выпив с ней чашку чая, я вернулся пешком по снегу на станцию Степни Грин и сел на поезд до Южного Кенсингтона.

Издательство "Джорданс", которому я отправил свою книгу, было небольшой фирмой, специализирующейся на дикой природе и естественной истории. Было чуть больше трех, когда я добрался до их офиса в Куинз-Гейт, одном из тех зданий с белыми портиками, почти напротив Музея естественной истории. Симпатичная маленькая девочка, у которой был сильный насморк, отвела меня в офис Кена Джордана на втором этаже, который был немногим больше разделенной перегородками кабинки, а на потолке виднелась часть декоративной штукатурки большей комнаты. Там было окно, выходящее на музей, а стены были уставлены книжными полками, которые громоздились стопками на полу.

Джордан оказался довольно энергичным человеком с песочного цвета волосами и слишком близко посаженными глазами, его лицо вытянутое, а уголки губ приподняты в том, что казалось постоянной улыбкой. Перед ним на столе, поверх беспорядочной груды книг, писем и справочных материалов, лежал мой машинописный текст, и как только я сел, вместо того, чтобы говорить о моей книге, он пустился в длинный монолог о той, которую я должен написать. ‘Ты в долгу перед своей женой’. Он повторил это несколько раз. Он хотел, чтобы я начал все сначала, написав всю историю Балкера с точки зрения Карен…

‘Напиши это от первого лица. Представь, что ты на самом деле твоя жена, все с ее точки зрения, верно?’ Его бледные, довольно выпуклые глаза пристально смотрели на меня. ‘Я уверен, ты сможешь это сделать. Ее чувства, когда она убирает этих полумертвых птиц, что она думает о правительстве, нефтяных компаниях, мужчинах, которые управляют танкерами, как в ее голове постепенно формируется идея — жертвоприношение, эффектный жест самоубийцы ...

‘ Это не было самоубийством, ’ быстро сказал я.

‘Нет, нет, конечно, нет’. Он издал короткий смешок, почти хихиканье. ‘Но именно так публика видит это сейчас. И именно публика покупает книги. Итак, вы даете им то, что они хотят, используйте свое воображение. Небольшое изобретение. Драматизируй это. Сделай это’. А потом у него хватило наглости спросить меня, пробовала ли она это раньше.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я слышал враждебность в своем голосе, чувствовал, как внутри меня нарастает гнев.

‘Только это. Пробовала ли она это раньше —‘ На этом он остановился и открыл папку, листая страницы, которые так тщательно напечатала Карен. ‘То нефтяное пятно, которое ты описал. Не первый такой.’ Он нашел страницу, которую искал. Это было ближе к концу. ‘ Тот, что в ноябре. Теперь, если бы она попыталась поджечь его и потерпела неудачу… вы понимаете, к чему я клоню? Это сделало бы все намного драматичнее — ее чувства, когда это не сработало, ощущение антиклимакса. - Он сделал паузу, пристально глядя на меня. "Как видите, приятное продолжение к концу книги - очень захватывающее, очень трогательное… читательница уже проходила через все это раньше, когда это не сработало, а затем, в следующий раз, зная, что это по-настоящему, что она собирается покончить с собой.’

‘Она не хотела", - повторил я. ‘ Она не думала о самоубийстве, только о том, чтобы зажечь свет...

‘Нет, но вы понимаете, к чему я клоню. Так драматично, да? И это то, чего ты хочешь, не так ли, подчеркнуть то, что она пыталась донести? Новостной сюжет, который закончен, закончен сейчас. Чего мы хотим, так это чего-то гораздо более личного, чего-то глубоко трогательного.’ Он наклонился вперед, его голос был тихим и убедительным. ‘Я уверен, вы сможете это сделать, мистер Родин. Это всего лишь вопрос того, чтобы поставить себя на место вашей жены... э—э... в морских ботинках, — он улыбнулся, пытаясь смягчить свои слова, — увидеть это так, как могла бы увидеть это она, и выстроить все это, драматизировать, сделать это захватывающим, даже сенсационным — понимаете, это нуждается в беллетризации.

‘Значит, тебя не интересует то, что я уже написал?’

‘ Нет. ’ Он покачал головой. ‘Нет, не совсем’. И он быстро добавил, когда я начал подниматься на ноги: ‘Это красиво написано. Не поймите меня неправильно. Ты можешь писать. Но сейчас трудные времена. Я не думаю, что мы могли бы продать это, не сейчас. Но книга, которую я только что описал… Я уверен, что мы могли бы продать это. В ней есть волнение, эмоциональная вовлеченность, действие — это могла бы быть очень трогательная книга. Мы могли бы попробовать и в одно из воскресений. Из этого мог бы получиться хороший сериал из двух или трех частей.’

‘Но не в том случае, если бы я написал это так, как я это видел, так, как это произошло на самом деле?’

Он покачал головой. ‘ Нет. ’ Он захлопнул машинописный текст. ‘То, о чем мы говорим, - это первая книга. Тревор Роден. Видишь ли, о тебе никто не слышал. Ты новый, неизвестный. Итак, мы должны придать этому глубину, взволновать людей, дать читателю то, во что он вцепится зубами — муж пишет полную интимную историю окончательного, ужасного решения своей жены. Понимаете, что я имею в виду? Он движется. Это разорвало бы их сердца —‘

‘Нет.’ Теперь я был на ногах, смотрел на него сверху вниз, ненавидя его за его бессердечное неприятие всех этих месяцев работы, за то, как он пытался заставить меня исказить правду, чтобы соответствовать его собственному представлению о том, что было востребовано.

‘Пожалуйста", - сказал он, снова наклоняясь вперед и пристально глядя на меня. ‘Не поймите меня неправильно — я всего лишь пытаюсь помочь. Наша работа как издателей - выпускать книги, которые пишут такие авторы, как вы, а затем продавать их. Каждая книга - это, так сказать, совместное предприятие, автор вкладывает свое время и свой опыт, издатель - свои деньги. Выпуск книги стоит денег, и моя работа заключается в том, чтобы в каждом случае конечный продукт был тем, что люди захотят купить."И он добавил: "Послушайте моего совета, мистер Родин — у меня есть некоторый опыт — напишите это так, как я предложил, с точки зрения вашей жены, доведя это до того момента, когда она в таком эмоциональном отчаянии, что отправляется взрывать корабль, а сама —‘

‘Это был несчастный случай", - сказал я сердито. Я мог так ясно видеть, к чему он клонил, и какая-то часть меня была готова признать, что он был прав, что это был способ справиться с этим, если это должно было поразить воображение публики. Но это не было правдой, все было не так, как это произошло. ‘Она не хотела убивать себя’.

‘Откуда ты знаешь? Вы не можете быть уверены, что было у нее на уме.’ И он добавил: ‘Небольшая авторская лицензия… какая разница, что это значит? Или ты не можешь этого сделать? Проблема в том, что ты не считаешь себя достаточно хорошим писателем...

‘Я мог бы это сделать", - сказал я сердито. ‘Но я не буду’. Я потянулся через его стол и взял машинописный текст. Если бы я остался в этом неопрятном офисе еще немного, я знал, что поддался бы искушению. Все, увиденное ее глазами, с использованием моего воображения — я всегда хотел быть писателем, и мне нужны были деньги. Конечно, я мог бы это сделать, сцены уже проносились у меня в голове. Но в конце концов моя память о Карен была бы размыта, реальность ее и то, что она пыталась сделать, потерялись бы в призрачном существе моего собственного воображения.

‘Значит, ты этого не сделаешь?’

‘Нет’.

‘Мне очень жаль’. Он отодвинул свой стул и встал лицом ко мне. ‘Если ты передумаешь—‘

‘Я не буду’.

‘Но если ты это сделаешь, не откладывай это слишком надолго. Еще несколько месяцев, и другой танкер разобьется о скалы, разливая нефть где-нибудь в другом месте.’ Он протянул мне руку, вялую и холодную, и я оставила его, поспешив вниз по лестнице и на улицу, сжимая машинописный текст. Тротуары были покрыты плотно утрамбованным льдом, а нарядное викторианское здание музея, выходящее на Кромвелл-роуд, было покрыто толстыми белыми полосами снега.

Я был так зол, что мне захотелось швырнуть машинописный текст в забитую снегом канаву. Я был уверен, что они возьмутся за это, с тех пор как получил письмо Джордана. Я был настолько уверен, что вернусь с той встречи с контрактом и чеком на аванс, что даже не проверил расценки на перевозку пассажиров и не посмотрел индекс доставки; я не имел ни малейшего представления, каковы шансы на причал для любого, кто пробыл на берегу так долго, как я.

Мое дыхание дымилось в холодном воздухе, и я осознал, что движение на дорогах нарастает, медленно продвигаясь по снегу, поскольку Лондон рано отправился домой. Казалось, с каждой минутой становилось холоднее, ветер теперь северо-западный, снежинки, похожие на стекло, горизонтальными линиями пролетали мимо моего лица. Как была бы разочарована Карен, все эти вечера, проведенные, слушая меня, когда я читал отрывки вслух при свете лампы, все эти машинописные работы! Временами она чувствовала себя почти такой же вовлеченной в это, как и я. И теперь… Сколько времени пройдет, прежде чем Корсар достигнет Карачи? Или корабль уже прибыл? Возможно, он будет стоять на якоре снаружи вместе со всеми другими грузовыми судами, ожидающими причала… Но потом я вспомнил о новой гавани. Сейчас все будет закончено, и как только "Корсар" причалит, Шоффель сможет исчезнуть в лабиринте базаров. Или, может быть, он нашел бы место на каком-нибудь судне, направляющемся в Японию, Австралию, в какую-нибудь отдаленную часть мира, недоступную для меня.

Побег мужчины и отказ от книги слились в моем сознании, гнев отчаяния охватил меня, когда я брел по снегу, холод разъедал меня изнутри. И затем внезапно в моей голове возникла новая мысль. Драматизируй это, сказал мужчина, вот что я бы сделал. Я бы переписал это, всю историю, ее смерть, все. И завершением этого были бы мои поиски Аристидиса Сперидиона, или Анри Шоффеля, или как бы он там себя ни называл, когда я его догоню. Я бы нашел его как-нибудь. Я бы нашел ублюдка, и когда я покончу с ним, тогда я бы записал все это, как это произошло — ради Карен, ради всех этих птиц, ради моего собственного душевного спокойствия. И когда я принял это решение, пустота, безнадежное чувство депрессии исчезли, и мной овладела решимость.

Не знаю почему, но я внезапно вспомнила свою мать, осознавшую ту же черту упрямства, которая заставляла ее действовать в одиночку, растить ребенка на зарплату медсестры в Найроби после Мау-Мау, а позже в Персидском заливе, в Дубае, где она умерла от легочной пневмонии из-за переутомления. Я с трудом мог вспомнить, как она выглядела, только то, что она была маленькой и аккуратной, и что в ней было много мужества, много нервной энергии, которая сжигала ее до того, как ей исполнилось сорок. Это, и климат, и мужчины, перед которыми она не могла устоять.

Вернувшись на вокзал Южного Кенсингтона, я сразу направился к телефонной будке и сразу же позвонил. Солтли вернулся со своего ланча в "Савое", но он разговаривал по телефону. У меня не было достаточно мелочи, чтобы задержаться, поэтому я повесил трубку и стоял там, чувствуя себя очень одиноким, наблюдая за беспорядочной толпой офисных работников, спешащих домой, пока железнодорожные линии не замерзли, а дороги не стали непроходимыми. Все они были так заняты, так поглощены своими собственными мирами. Я попробовал еще раз несколько минут спустя, и девушка сказала, что он все еще разговаривает. Мне пришлось звонить еще дважды, прежде чем она, наконец, смогла соединить меня, и тихий, довольно резкий голос произнес: ‘Солтли слушает’.

Феррерс четко проинформировал его обо мне, и, конечно, он читал газеты. Он сказал, что хотел бы увидеться со мной как можно скорее, но у него довольно срочное дело, и он будет занят по крайней мере пару часов. Я предположил, что, возможно, я мог бы встретиться с ним в его офисе на следующее утро, но он сказал, что будет готовить краткое изложение и проведет в суде большую часть дня. Он поколебался, затем сказал мне, что из-за погоды договорился остаться на ночь в своем клубе. ‘ Ты, случайно, не парусник? - спросил я.

‘Однажды в Карачи я взял напрокат лодку", - сказал я ему. ‘На самом деле шлюпка’.

Казалось, он почувствовал облегчение. ‘Тогда, по крайней мере, ты не будешь совсем не в своей тарелке’. И он предложил мне поужинать с ним в Royal Ocean Racing Club на Сент-Джеймс-Плейс. ‘Семь тридцать вас устроит? И если бар переполнен, тогда мы пойдем в зал Fastnet и поговорим там.’

Мне нужно было убить два с половиной часа. Я зашел в Музей науки, который, будучи правительственным зданием, был приятно теплым, и оставался там до его закрытия, проводя время вхолостую, активируя все работающие модели, паровые двигатели, ткацкие станки и лазерные лучи. Там почти никого не осталось, когда они вытолкнули нас в ночь. Ветер стих, воздух был неподвижен и смертельно холоден. Я доехал на метро до Сент-Джеймс-парка, купил вечернюю газету и прочитал ее за чашкой кофе в кафетерии на Виктория-стрит. Городская страница публиковала итоги года норвежского филиала крупной британской судоходной компании. У них была заложена половина кораблей, и они работали в убыток в течение второй половины года.

Я молил Бога, чтобы я этого не видел, потому что это никак не подняло мой моральный дух, когда я снова вышел на замерзшие улицы Лондона. Теперь у них был мертвый вид, почти никакого движения. Я подошел к Сент-Джеймс-парку пешком. Там не было ни души. Это было так, как будто я был призраком кого-то, кто вернулся после какой-то ужасной научно-фантастической катастрофы. Вода была черной ямой под мостом. Утки и дикие гуси неподвижно стояли на льду, плоское белое покрытие снега было испещрено отпечатками их лап. Сцена соответствовала моему настроению. Я больше не мог вызывать в воображении мягкую валлийскую мелодичность голоса Карен или видеть ее стоящей рядом со мной. Теперь я был один, сильно, невыносимо одинок, испытывая только гнев и ненависть к компании.

Я оставался там, сохраняя замороженное бдение с птицами, пока Биг Бен не прогремел в четверть восьмого. Затем я медленно прошел через торговый центр и мимо дворца на Сент-Джеймс-стрит. Казалось, я был единственным человеком, оставшимся в живых. Такси проползло мимо меня, когда я сворачивал на Сент-Джеймс-Плейс. Королевский океанский гоночный клуб находился в самом конце, за отелем "Стаффорд", где такси сейчас пыталось повернуть. Кто-то вошел в клуб раньше меня, на мгновение открылись иллюминаторы внутренних дверей, два глаза в латунной оправе уставились на грязную кучу снега, наваленную у перил.

Солтли ждал меня в баре, который находился наверху по лестнице, за отвратительно выглядящей картинкой скалы Фастнет во время шторма. Это было яркое, жизнерадостное место, полное членов, запертых в Лондоне состоянием дорог. Он вышел вперед, чтобы поприветствовать меня, маленький, похожий почти на гнома, со светлыми волосами соломенного цвета и толстыми очками, сквозь которые по-совиному смотрела пара острых, ярко-голубых глаз. Он оказался моложе, чем я ожидал, лет тридцати пяти, может быть, чуть больше, и, как будто для того, чтобы успокоить меня, он сказал, что его странная внешность - именно эти слова он использовал, криво усмехнувшись мне, — была следствием шведских предков, имя тоже изначально шведское, но переименовано в Солтли тупыми англосаксами, у которых не поворачивался язык назвать это. То, как он это сформулировал, я подумал, что он, вероятно, знал, что мой отец был шотландцем.

Даже сейчас я не знаю христианского имени Солтли. Казалось, все называли его по фамилии, его друзья сокращали ее до Солт или Соленый, даже Олд Солт, но что означали его инициалы К. Р., я до сих пор не знаю. Мне не потребовалось много времени в атмосфере этого клуба, чтобы понять, почему он спросил меня, был ли я парусником. Беседа, пока мы стояли и пили в баре, была общей, разговор шел о парусном спорте, в основном о океанских гонках — в прошлом сезоне и серии Southern Cross в Австралии, которая только что завершилась с Sydney-Hobart.

Только когда мы вошли в столовую, его внимание сосредоточилось на мне лично. Эти голубые глаза, этот изогнутый, очень чувственный рот, мягкий, тихий голос — вместо того, чтобы выяснить, по какому поводу он хотел меня видеть, я поймал себя на том, что рассказываю ему о своей жизни с Карен и о странном побуждении, которое овладело мной очень рано, пытаясь объяснить, почему я хотел стать писателем. Я также рассказал ему кое-что о своем прошлом, о том, как я был воспитан. ‘Значит, ты никогда не знал своего отца?’ Он сказал это очень быстро, потянувшись за бутылкой вина.

‘Нет’. К счастью, у нас был свободный столик, фоновый шум разговора заглушал мои слова, когда я добавил с той смесью воинственности и откровенности, которую я никогда не мог полностью скрыть: "И моя мать никогда не была замужем’.

Он наполнил мой бокал, криво улыбаясь мне. ‘Это тебя беспокоит?’ Он медленно пил, наблюдая за мной и позволяя тишине продолжаться. Как ни странно, я не испытывал к нему враждебности, не злился на то, как умело он заставил меня сболтнуть больше, чем я намеревался. ‘Так не должно быть", - сказал он. ‘Не сейчас. Но, конечно, в пятидесятые все было по-другому. То, что мы склонны забывать. Мы живем настоящим, и наши воспоминания коротки. Но шрамы — глубокие, эмоциональные шрамы — они остаются во всех нас, укореняясь там и вызывая внутренние реакции. Он разрезал стейк, на мгновение сосредоточившись на еде. ‘Значит, в детстве ты был довольно необузданным?’

Я кивнул.

- Где? - спросил я.

‘Я же говорил тебе, Найроби, Дубай...’ Я остановился на этом, вспомнив сцену на набережной, маленького мальчика-белуджа, которого они утопили.

‘А Карачи?’ - спросил он. ‘ Феррерс что-то говорил о Карачи.’

Я кивнул.

‘Это было после смерти твоей матери’.

‘Да’.

‘ Тебе тогда было четырнадцать. Ты прыгнул на дау, направлявшуюся в Карачи, чтобы связаться со старым полком твоего отца?’ Внезапно он посмотрел прямо на меня.

‘Я отправился в Гвадар", - сказал я.

‘Ах да’. Он кивнул. ‘Дубай-Белуджистан - старый маршрут по добыче жемчуга и работорговли. Неплохое путешествие для четырнадцатилетнего подростка в одиночку, вниз по Персидскому заливу, через Ормузский пролив в Гвадар, затем в Карачи и почти через весь Западный Пакистан в Пешавар.’

Тогда я перестал есть, задаваясь вопросом, откуда, черт возьми, он все это знал. ‘Это было очень давно", - сказал я.

Он одарил меня легкой извиняющейся улыбкой. ‘Я поручил кое-кому проверить тебя’.

‘Почему?’

Он не ответил на это. И когда я спросил его, что еще он узнал обо мне, он сказал: ‘Твой отец был лейтенантом Хайберских стрелков. После разделения он присоединился к оманским разведчикам. Он находился недалеко от Шарджи. Так он встретил твою мать. Она была медсестрой, англо-индийкой, я думаю.’

‘Если ты все это знаешь, ’ сказал я сердито, ‘ тогда ты должен знать, что он был убит на войне в Маскате. Вы также, без сомнения, знаете, что мать моей матери, моя бабушка, была родом с северо-Западной границы, из

Африди.’ И я добавил, в моем голосе снова появились воинственные нотки: "Моя мать была пылкой, очень красивой, удивительно волнующей личностью - но к тебе это не имеет никакого отношения, кем она была. С "Петросом Юпитером" тоже ничего общего.’

‘Мне очень жаль’. Он пожал плечами и все с той же извиняющейся улыбкой. ‘Сила привычки. Я зарабатываю на жизнь, задавая неудобные вопросы.’ Странные, костлявые черты внезапно осветились юмором, глаза улыбнулись мне. ‘Пожалуйста, не дайте вашей еде остыть’. Он махнул рукой на мою тарелку и перевел разговор на плавание на лодке. Теперь он был судоводителем для человека, имеющего класс I ocean racer, но начинал на шлюпках.

Это было после того, как мы закончили есть, сидя за чашкой кофе, когда он, наконец, перешел к сути. ‘Я думаю, вы примерно знаете, в чем заключается моя работа, но, вероятно, не очень много о том, как работают морские адвокаты’. И он продолжил объяснять, что в Городе всего около дюжины фирм, специализирующихся на юридической стороне морского страхования. В Forthright они сосредоточились на страховании КАСКО. Были и другие фирмы, которые специализировались на грузовых перевозках. "Но, как я уже сказал, лишь немногие из нас пытаются разобраться со всеми юридическими проблемами, возникающими при происшествии — пожаре, столкновении, мошенничестве, любом другом, касающемся судов или их грузов, которое приводит к страховому иску. Это очень специализированный проект, и часто в нем задействованы большие деньги. На самом деле, мы настолько специализированы, что работаем по всему миру, а не только на лондонском рынке.’ Он внезапно поднялся на ноги. ‘Извини, у тебя нет выпивки. Бренди или портвейн?’

‘Ром, если бы я мог", - сказал я, и он кивнул. ‘Хорошая идея. Помогает уберечься от холода.’

Бар был переполнен, и пока он доставал выпивку, я задавался вопросом, зачем он берет на себя все эти хлопоты, чем я могу быть полезен такой специализированной адвокатской фирме, действующей в Городе. Я сказал то же самое, когда он протянул мне мой напиток и снова сел. Он улыбнулся. ‘Да, хорошо, позволь мне объяснить. У нас около сорока партнеров. Я никогда не уверен, какова точная цифра. Они адвокаты, все они. У каждого из них есть свои клиенты, своя репутация. Затем есть множество стажеров, масса клерков со статьями, множество секретарей. Кроме того, у нас работает более дюжины кораблей капитаны, люди, которые могут отправиться в любой порт мира, где у нас возникнут проблемы, и благодаря своей подготовке и многолетнему опыту могут задавать правильные вопросы нужным людям и оценивать ценность ответов. У некоторых из них развивается замечательный нюх на то, чтобы выискивать правду. И, конечно, поскольку каждая претензия отличается от другой и, следовательно, требует индивидуального подхода, мы используем любой метод, который, по нашему мнению, может оказаться необходимым для защиты интересов наших клиентов. И это, - добавил он с легким акцентом в голосе, - иногда включает в себя наем людей, которые, по нашему мнению, обладают особой квалификацией для установления истины по конкретному делу.

Он потягивал портвейн, голубые глаза наблюдали за мной за стеклами очков с толстыми линзами. ‘Ты знаешь Карачи. Ты говоришь на урду. И ты был офицером корабля. Я думаю, ты тот мужчина, который мне нужен.’

‘Для чего?’ Я спросил.

Он рассмеялся. ‘Если бы я знал, что ты мне не понадобишься, не так ли?’

- Но это не "Петрос Юпитер’.

‘Нет, это не "Петрос Юпитер". Это другой корабль. На самом деле, сейчас их два’. И когда я сказал ему, что меня интересует только "Петрос Юпитер", он ответил: ‘Да, конечно. Я понимаю это. ’ Он наклонился вперед, все еще наблюдая за мной. ‘Вот почему я хотел встретиться с тобой. Девяносто процентов времени я просто трудолюбивый адвокат, с трудом разбирающийся в бумажной работе. Но в десяти процентах случаев я действую из последних сил, выискивая правду, как какой-нибудь детектив-любитель. Это забавная сторона — или она может быть такой, когда вы все делаете правильно и догадка оправдывается.’ На этом он остановился. ‘Это не тот корабль, который вас интересует. Это инженер, не так ли?’ Он сказал это неуверенно, не глядя на меня сейчас. ‘ Феррерс говорил вам, что он сменил имя, прилетел в Бахрейн и сейчас находится на борту небольшого грузового судна, направляющегося в Карачи?

‘Да, он показал мне телекс. Это было от агента Ллойда в Ла-Рошели, где его высадила рыбацкая лодка.’

‘Предположим, мы отправили бы вас в Карачи, все оплачено, и гонорар… Если ты вылетишь, ты будешь там примерно к тому времени, когда прибудет Корсар.’ Тогда он посмотрел на меня. ‘Это то, чего ты хочешь, не так ли? Вы хотите поговорить с Аристидисом Сперидионом, который теперь называет себя Анри Шоффелем.’ Я кивнула, и он улыбнулся. ‘Один из наших партнеров тоже был бы заинтересован в этом. Он ведет дело Петроса Юпитера. ’ Затем он сделал паузу, наблюдая за мной. ‘Ну, что ты на это скажешь?’

Я ответил не сразу. На самом деле, я думал о Болдуике и его предложении. Это, в некотором смысле, было еще более странно. Солтли неверно истолковал мое молчание. ‘Прости’, - сказал он. ‘Боюсь, я изложил это вам очень резко. Позволь мне немного просветить тебя. Во-первых, сиденье сбоку от брюк. Еще в ноябре исчезло "Аврора Б". Мы не знаем, где. Все, что мы знаем, это то, что она пропустила свое радио-расписание, когда должна была быть к западу от Шри-Ланки, и с тех пор о ней ничего не слышно. Теперь, всего несколько дней назад, другой VLCC, the Howdo Stranger, пропустил свое расписание.’

‘Я был с Феррерсом, когда пришли новости", - сказал я. ‘Они оба пропустили свои расписания в одном и том же районе’.

Он кивнул. ‘С расписанием радиопередач, выходящих два раза в неделю, остается только догадываться, куда они исчезли. Но да, примерно в том же районе. Оба застрахованы в Lloyd's, и ведущим страховщиком в каждом случае является Майкл Стюарт. Он здешний участник и мой друг. На самом деле, я был сегодня у его дочери, которой исполнилось двадцать первое. Видите ли, мы оба начинали наши гонки вместе на яхте Ллойда "Лютина".’ Он печально покачал головой. ‘Не лучший день для вечеринки. И бедняга выписал квитанцию еще и на "Петрос Юпитер", все трое на один и тот же синдикат, включая "Зловещий синдикат", которому не повезло с девушками. Он отхватил для них немалый кусок.’

Я полагаю, он почувствовал, что я на самом деле не понимаю, о чем он говорит, потому что он сказал: "Вы знаете, как работает Ллойд, знаете ли вы? Члены — мы называем их по именам — действуют в синдикатах. Существует около двадцати тысяч имен, и их личные финансовые обязательства являются тотальными. Каждый ограничен в размере премиального дохода, который он или она может гарантировать, но если что-то пойдет не так, тогда вообще нет ограничений на сумму, которую они могут быть вынуждены выплатить, вплоть до полного банкротства.’ И он добавил: "Один из синдикатов, вовлеченных в это дело, довольно особенный. Это синдикат морской пехоты, полностью состоящий из жен и дочерей членов. Моя жена состоит в нем, как и жена Майка, а теперь и его дочь Памела. Она одна из его постоянной гоночной команды, и ее день рождения приходится на канун Нового года, поэтому сегодняшняя вечеринка была скорее для того, чтобы отпраздновать начало ее андеррайтинга.’ Он криво улыбнулся. "Virgins Unlimited" или "Зловещий синдикат" - это ярлыки, к которым привязался синдикат, и я боюсь, что они могут оказаться более подходящими, чем предполагалось. Они могут столкнуться с очень большими потерями на этих трех судах, если все претензии будут обоснованы. И это не пойдет на пользу репутации Майка. Он может даже не пережить этого.’

А затем внезапно он переключился обратно на пропавшие корабли. ‘GODCO — это компания, которая владеет двумя пропавшими VLCC - работает прямо через залив. У них офисы недалеко отсюда, на Керзон-стрит, из всех мест. Но центром их деятельности является Дубай. Если бы вы вышли, я бы увидел, что у вас есть рекомендательные письма к руководителям Gulf Oil, агентам Lloyd's, конечно, а также несколько очень полезных контактов, которые я наработал за эти годы. Но, ’ добавил он, ‘ это на официальном уровне. Я чувствую, что гораздо важнее то, что вы, с вашим знанием урду, могли бы подхватить неофициально, в доках или на базарах, а также в барах отелей. Я думаю о Карачи, понимаете. Я не знаю почему, но с тех пор, как пропал второй танкер GODCO, у меня было чувство...’ Он поколебался, уставившись на меня, затем слегка пожал плечами и взял свой бокал.

‘Ты думаешь, это саботаж?’ Я спросил.

‘Так и должно быть, не так ли? Два корабля GODCO за два месяца. Они не потеряли ни одного VLCC за восемь лет. Но даже если я прав, я все равно должен это доказать.’

‘И Петрос Юпитер’} - спросил я. ‘Кому она принадлежала?’

‘Голландская компания’.

‘Я думал, это греческое’.

‘Была, но они продали ее несколько месяцев назад. Мы, конечно, проверим голландскую компанию, но мне сказали, что это вполне респектабельная организация.’ Он не знал ни его названия, ни чего-либо о нем. Другой партнер, мужчина по имени Притчард, управлял Petros Jupiter. И он объяснил, что недавно был полностью занят подготовкой брифинга для арбитражного разбирательства по иску на сумму 30 миллионов фунтов стерлингов, в котором подозревалось, что причиной гибели гигантского танкера стала небрежность судоводителей. Но теперь, когда Незнакомец Хаудо не в состоянии сохранить свою в расписании радиопередач Стюарт настаивал на том, чтобы он начал полномасштабное расследование заявления "Авроры Б". Это означало, что к его нагрузке добавились не одна, а две новые жертвы. ‘Послушай, ’ сказал он, ‘ я сделал тебе предложение. Ты уходишь и думаешь об этом. Приходите завтра в наш офис и просмотрите файлы.- И он добавил с быстрой улыбкой, так что я понял, что он загоняет наживку на крючок для меня, - груз "Петроса Юпитера" был перепродан на спотовом рынке за день до того, как он потерпел крушение, и из заявления шкипера становится ясно, что его инструкции изменить курс на Роттердам поступили к нему, когда он был на полпути между Лендс-Эндом и Шиллисом. И он добавил: "Я могу устроить так, чтобы вы посмотрели это заявление. Фактически, весь файл, если хотите.’

Вот так на следующее утро, когда все еще шел снег и половина Англии была закрытой зоной из-за перекрытых дорог, я оказался в офисе Forthright & Co., морских адвокатов, за столом Солт-лея, с досье Petros Jupiter передо мной. Все, что мне дали по прибытии, - это документы, относящиеся к иску "Авроры Б". На страннике Хаудо ничего не было. По крайней мере, так мне сказала единственная девушка, которую я смог найти, которая разбиралась в файлах. Секретарша Солтли не пришла в офис, как и половина сотрудников Forthright, так что весь в заведении было немного пустынно, особенно в зоне регистрации, аренда которой, должно быть, обошлась в целое состояние, настолько она была огромной. Почтенная седовласая женщина в твидовом костюме, исполнявшая обязанности секретаря в приемной, поскольку ни одна из девушек за двумя большими столами не пришла, провела меня по длинному коридору через противопожарные двери в пустой кабинет Солтли. ‘Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится". Она дала мне номер для набора по внутреннему телефону, затем закрыла за мной дверь, так что я почувствовал себя заключенным, запертым в своей камере.

Мне не потребовалось много времени, чтобы просмотреть досье "Авроры Б" — невыполнение ее расписания радиосвязи 7 ноября, детали погрузки в "Мина Зайд", состояние и рейтинг судна, информация о недавнем введении мер предосторожности против взрыва, все основные, будничные детали, от которых зависела бы любая оценка того, что могло вызвать таинственное исчезновение судна. Там не было ничего о команде, ни фотографий, ничего — что было странно, поскольку GODCO всегда фотографировала и составляла досье на персонал команды перед каждым рейсом. Я знал это, потому что однажды отправил на корабль человека, который в последний момент отказался плыть на танкере GODCO, потому что его не хотели фотографировать. В конце он сказал мне, что стеснялся камеры из-за того, что был двоеженцем и боялся, что его первая жена, которую он описал как настоящую стерву, может увидеть это и прийти за ним. Почему мы все с такой готовностью делаем причудливые выводы, я не уверен, но до тех пор я был убежден, что он был либо одним из грабителей поездов, все еще находящихся в бегах, либо убийцей.

На столе стояли внутренний и внешний телефоны. Я поднял внешнюю трубку и попросил оператора коммутатора соединить меня. Она не спросила, кто я такой или кому я собираюсь позвонить за счет офиса, она просто дала мне линию. Но когда я дозвонился в офис GODCO на Керзон-стрит и попросил предоставить данные о текущем экипаже рейса Aurora B и фотографии, они сказали, что вся информация о экипаже хранится в их офисах в Дубае. Они дали мне номер и человека, с которым нужно связаться.

Я мог бы не следить за этим, если бы не попросил досье Петроса Юпитера, а девушка вернулась и сказала, что оно у мистера Притчарда, и он спрашивал, кто я такой и зачем мне это нужно. Пока я ждал, надеясь, что он позволит мне взглянуть на это, я спросил коммутатор, возможно ли раздобыть мне номер в Дубае, и в считанные минуты дозвонился до офиса суперинтенданта GODCO Marine. Человек, ответственный за досье экипажа, сказал, что копии всей информации, касающейся экипажей "Авроры Б" и "Хаудо Стрэнджера", включая копии фотографий экипажа, были отправлены авиапочтой в Лондон два дня назад. Но когда я снова позвонил в лондонский офис, человек, с которым я говорил ранее, наконец, признал, что их персонал был настолько истощен в то утро, что он не мог сказать мне, прибыли ли данные о команде или нет.

После этого мне ничего не оставалось делать, кроме как сидеть и ждать в том пустом офисе. Это было странное чувство, как будто я был подвешен в подвешенном состоянии — замерзший мир снаружи, а здесь, заключенная в бетон и стекло, организация, которая питалась бедствиями, заключая реальности существования, штормы, песчаные бури, промасленные пляжи, топочный жар бушующих пожаров, в отпечатанные отчеты и телексные сообщения, сжатые и аккуратно подшитые между пластиковыми обложками. Грузы, корабли, алчность доков и махинации в залах заседаний, отстраненное хладнокровие владельцев, чьи решения основывались на деньгах, а не на человечности, все это было там, аккуратно подшито и зафиксировано в документах — далекое, нереальное. Судебные дела, не более того.

Прошлой ночью, как раз когда я уходил, Майкл Стюарт пришел в клуб со своей женой и дочерью. Они были в театре, но когда Солтли представил меня ему, я понял, что вечер не удался. Мужчина находился в сильном напряжении. И в то утро я провел первый час или около того, посещая два судоходных офиса рядом с Балтийской биржей в Сент-Мэри-Экс. Ставки были низкими, много судов все еще простаивало, и шансы на трудоустройство были очень незначительными, если только вы случайно не оказались в месте, где срочно требовался корабельный офицер.

Люди, а не файлы — таков был реальный мир. В сложившихся обстоятельствах я мог считать себя счастливчиком, у меня было два предложения о работе, и мне не пришлось искать ни одно из них. Раздался стук в дверь, и в комнату бочком вошел мужчина с острым лицом и слегка подстриженными усиками, с папкой под мышкой. ‘Роден?’ У него был усталый голос, который соответствовал усталому выражению его лица. Он производил впечатление человека, видевшего слишком много неправильной стороны жизни.

Я кивнул, и он сказал, что его зовут Притчард. Его глаза, которые были темными, нервно тикали, как часовой механизм, перемещаясь взад и вперед, влево и вправо, избегая контакта, но в то же время внимательно изучая меня. ‘Солт сказал мне, что вы будете запрашивать дело Петроса Юпитера. Есть какая-то конкретная причина, помимо причастности вашей жены?’

‘Разве этого недостаточно?’ Мне не нравились его бегающие глаза, отсутствие у него чувствительности, холодность его манер.

Он положил папку на стол передо мной, открыл пластиковую обложку и указал на самый последний предмет - телекс. ‘Который прибыл этим утром’. И он стоял надо мной, пока я читал это, все время внимательно наблюдая за мной, без сомнения, ожидая увидеть, как я отреагирую на новость.

Телекс был от агента Ллойда в Карачи. "Корсар" пришвартовался в то утро с первыми лучами солнца.

ПАССАЖИРА ШОФФЕЛЯ НЕТ НА БОРТУ. ПЕРЕГРУЖЕН В ДАУ ЧЕРЕЗ ОРМУЗСКИЙ пролив II.ВЧЕРА по Гринвичу. КАПИТАН КОРСАРА НЕ МОЖЕТ ОПРЕДЕЛИТЬ НАЦИОНАЛЬНОСТЬ ДОУ. БЕЗ НАЗВАНИЯ. ФЛАГА НЕТ. ШКИПЕР НЕМНОГО ГОВОРИЛ ПО-английски, НИКАКОГО французского. ВСЕ НА БОРТУ, ВЕРОЯТНО, арабы. СОВЕТУЮ СВЯЗАТЬСЯ С АГЕНТАМИ ПОРТОВ ОАЭ.

Итак, он ушел, убрался восвояси. Каковы шансы найти его сейчас… Я закрыл файл и сидел, уставившись на телефон. Я мог бы поступить так, как посоветовал агент из Карачи, начать обзванивать порты Объединенных Арабских Эмиратов. Но как агент Ллойда в Абу-Даби, Дубае, Дохе, Бахрейне или Кувейте мог узнать, что это за доу? В заливе их было так много.

‘Ты увидел все, что хотел?’

Я кивнул.

‘Тогда тебя интересовал только Чоффель?’ Он склонился надо мной, его глаза метались.

‘Да’.

‘Жаль!’ Он колебался. У меня никогда раньше не было подобного случая. Сесть на мель - это одно. Мы могли бы заявить о халатности при приеме на работу такого человека, как Чоффел, особенно потому, что он взял другое имя. В любом случае, и корабль, и его груз можно было спасти. Так сказали голландцы. Но тогда поступок вашей жены… совершенно беспрецедентный. Это привнесло совершенно новое измерение.’

‘Она мертва", - сказал я.

Эти слова ничего для него не значили. ‘Я никогда не видел ни одной политики, которая касалась бы такого рода вещей. Вы же не могли назвать это саботажем, не так ли?’

Я уставился на него, испытывая к нему сильную неприязнь. Нет смысла говорить ему, что я видел, как она умирала, видел, как затонул корабль, и человек, который стал причиной ее смерти, свободно разгуливал где-то в заливе. Я снова открыла папку, листая толстую пачку бумаг. Это было похоже на файл Aurora B, но, конечно, намного полнее, поскольку судно находилось там, на скалах, на всеобщем обозрении. Отчеты о спасении перемежались газетными вырезками и оценками загрязнения как берега, так и моря…

"Солт сказал, что ты, возможно, отправишься туда ради нас’.

‘ Да. Я мог бы.’ Но где? Куда бы его унесло это дау? Куда, черт возьми, он мог подеваться? Дубай? Дубай находился по меньшей мере в 100 милях от пролива. Возможно, Рас-эль-Хайма, или Хор-эль-Факкан, который находился за пределами залива на берегу Аравийского моря, или даже Маскат. По всей Аравии было так много мест, в которых он мог затеряться. Иран и Пакистан тоже. Доу могло направиться на север к побережью любой из этих стран или к одному из островов в заливе.

‘ Если ты действительно отправишься туда ради Солтли... Я просматривал досье, пока он продолжал, тщательно подбирая слова: ‘Он будет нанимать вас от имени своих собственных клиентов, чтобы попытаться выяснить, что случилось с "Авророй Б" и этим новым, который исчез’. Еще одна, более продолжительная пауза. Я на самом деле не слушал. Я добрался до пачки газетных вырезок и снова переживал ту ночь, когда мы с Энди гуляли в ILB. ‘Но ты будешь держать меня в курсе, не так ли? Я имею в виду, если ты действительно найдешь Шоффеля. Именно поэтому ты уходишь, не так ли? И если вы найдете его, то попытайтесь получить от него письменные показания.’

Он склонился прямо надо мной, его голос звучал настойчиво, и мне захотелось швырнуть в него папку. Неужели он не мог понять, что я чувствовала, читая эти вырезки? И его голос продолжает снова, холодный, резкий: ‘Это может стоить тебе довольно многого. Я уверен, что мои клиенты не были бы неблагодарными. Обычно полагается вознаграждение, что-то довольно существенное, когда страховое требование опровергается. И иск здесь составляет порядка одиннадцати миллионов, так что мы не говорим о ...

Я посмотрел на него тогда, ненавидя его за глупость. ‘О чем, черт возьми, ты говоришь?’ Мой голос звучал высоко и неконтролируемо. ‘Деньги! Я преследую его не из-за денег.’

Затем у него хватило такта извиниться, пробормотав извинения, когда он отвернулся и открыл дверь. Я думаю, что он внезапно немного испугался меня. ‘Я оставлю файл — возможно, вы захотите просмотреть его ...’ Заводные глаза метались взад и вперед. ‘Мне жаль’, - снова сказал он. ‘Я не совсем понимал...’ Дверь закрылась, и он ушел, оставив меня наедине с этими жуткими вырезками.

Многие газетные сообщения я раньше не видел. Они были распространены в течение нескольких дней, и там были фотографии. Что касается фактических деталей, то репортаж the Telegraph казался лучшим, и как the Telegraph, так и The Times опубликовали длинные статьи о проблемах загрязнения. И затем я наткнулся на это, из еженедельного журнала: Была ли она сумасшедшей, или просто совершенно неосведомленной-

загадочная молодая женщина, решившая поджечь пятно? Или это было сделано в полном владении ее чувствами, акт большого мужества, предпринятый с одной целью — шокировать страну, чтобы она приняла меры по борьбе с ужасной и растущей угрозой, которую сменяющие друг друга правительства прятали под ковер? И там был заголовок, который, как я думал, понравился бы Карен— "ПОГРЕБАЛЬНЫЙ КОСТЕР ТАНКЕРА "ДЕВОЧКА" СПАСАЕТ МОРСКИХ ПТИЦ". Фотографии тоже — целая первая полоса "Сан", ночной снимок с туманом, освещенным пламенем, фотография Карен на одной стороне и моя фотография на другой, отрывок, вероятно, из телевизионного интервью после того, как я вернулась с Энди, мои волосы прилипли к лицу, рот открыт и кричит, глаза дикие.

Я просмотрел их все, останавливаясь то тут, то там, чтобы почитать. И затем я перешел к той ужасной Двенадцатой ночи, вернувшись к вырезкам, в которых сообщалось о последствиях выброса на берег, ущербе для окружающей среды, вероятных затратах на борьбу с загрязнением, доле страхового возмещения, которое понесет лондонский рынок, в частности, Lloyd's. В двух воскресных газетах были фотографии затонувшего судна и спасательных судов, сделанные с воздуха. И затем я смотрел на фотографию экипажа, высаживающегося в бухте Сеннен. Они выглядели как китайцы, все, кроме офицеров, чьи имена были указаны в подписи ниже. Аристидес Сперидион, второй механик. Это был первый раз, когда я увидел фотографию этого человека. У него было морщинистое, довольно печальное лицо, квадратное, с темными усами и темными волосами, и крючковатым носом, так что он мог бы сойти за члена почти любого из

Средиземноморские гонки. На нем был свитер под форменной фуфайкой, и его уши заметно торчали по обе стороны от кепки с козырьком, которую он носил сдвинутой на затылок под небрежным углом, как будто он был доволен собой и к черту всех остальных. Фотография также показала, что, если бы это был полный состав, офицеров и команды насчитывалось всего пятнадцать.

Я сидел, подперев подбородок руками, положив локти на стол, сосредоточив все свои мысли на том, чтобы впитать в себя и удержать образ человека, которого, как я теперь знал, звали Чоффел, и вдруг мое внимание привлекло лицо случайного наблюдателя прямо на краю толпы слева от фотографии — крупного мужчины, на полголовы выше любого из остальных, широкоплечего, коренастого. Он был в профиль, но даже так я мог видеть тяжелую челюсть, большие челюсти и круглую круглую голову. Один только рост мужчины, то, как он стоял, руки расслаблены, но тело уравновешенное и настороженное — мне не нужна была подпись, чтобы сказать, кто это был. Лысый фитиль! И датой этого сокращения было 3 января, что означало, что он прибыл из Бристоля сразу же, как только появились новости о посадке на мель. Почему? В то воскресенье, когда он приехал в Балкар… он ничего не сказал о том, что был в Сеннене девять дней назад.

Я откинулась назад, глядя в окно, покрытое снежной изморозью, и задаваясь вопросом, почему он был там. Был ли это Чоффель, за которым он охотился? В Балкере все, что он сказал, это то, что вечером будет в Фалмуте, чтобы встретиться с капитаном "Петроса Юпитера". Никаких упоминаний о втором механике, никаких ссылок на тот факт, что он был там, в Сеннене, когда всю команду доставили на берег. В любом случае, не капитан вывел двигатели из строя. Нет, это должен был быть Чоффел, и если я был прав, то единственным человеком, который знал, где сейчас может быть маленький ублюдок, был Лысый вик. Карточка, которую он дал мне, была у меня в кармане, но когда я позвонил по ливерпульскому номеру, который он нацарапал на обороте, он уже уехал — во Францию, сказали в отеле, но у них не было адреса для пересылки.

Его следующим пунктом назначения был Нант, речной порт на Луаре, так что, вероятно, Шоффель дал ему имена знакомых ему офицеров возможных кораблей, которые нуждались в деньгах и не слишком разбирались в том, как они их достали. Я позвонил по номеру в Нанте. Это был коммерческий отель. Да, у месье Болдуика был заказан столик, но он еще не прибыл. Его комната там была забронирована на две ночи.

Я снова откинулся назад, уставившись в темнеющее небо, думая о Лене Болдуике и истории, которую я когда-то слышал о его ранней жизни в Шеффилде от маленького Спаркса с крысиным личиком, которого я встретил на квартире нефтяника в Басре. Тогда он был организатором цеха на частном сталелитейном заводе, по словам этого человека, коммунистом с проплаченными карточками, и, насколько ему было известно, Болдуик поджег дом известного сторонника лейбористов, который обвинил его в запугивании. Это то, что он сделал с Чоффелом, запугал его? Он все это устроил, "Смутный д'Ор", "Корсар", дау в Ормузском проливе? Был ли он связующим звеном, с помощью которого я мог догнать этого человека?

Моя рука медленно потянулась к внутреннему телефону, слегка дрожа, когда я сняла трубку и набрала добавочный номер седовласой женщины. Позвони мне, сказала она, если тебе что-нибудь понадобится... И Солтли накануне вечером пытался настоять, чтобы я съездил за ним в Карачи. Ответила женщина. Я глубоко вздохнул и попросил ее связаться с их обычными турагентами и попросить их забронировать мне билет на следующий рейс до Нанта. Она не стала спорить. Она просто отнеслась к этому спокойно, как будто подобная внезапная просьба от совершенно незнакомого человека была самой естественной вещью в мире. Все, что она сказала, было: "Возвращайтесь или один, мистер Родин?’

‘Одинок", - сказал я. Я поблагодарил ее и положил трубку, и после этого я просто сидел там, не заботясь о том, что скажет Солтли, только задаваясь вопросом, во что, черт возьми, я ввязываюсь.

Прошло, должно быть, минут десять, прежде чем дверь распахнулась, и он ввалился, суетясь, с портфелем в одной руке, папкой с бумагами в другой, его лицо все еще было розовым от холода на улице, а пальто блестело от растаявшего снега. Ярко-красная шерстяная шапочка нелепо сидела у него на голове. ‘Итак, ты направляешься в Нант’. Он бросил свои бумаги и портфель на стол. ‘Миссис Шиптон просила меня передать тебе, что для тебя забронирован билет на завтрашний рейс’. Он взглянул на свои часы, затем передал мне мою куртку со стула, куда я ее бросила. "Боюсь, мы опоздаем. Я сказал в час, и это уже так.’ Он торопливо повел меня по коридору, который вел к другим лифтам, объясняя по пути, что после того, как я покинул его клуб прошлой ночью, Майкл Стюарт предложил нам пообедать с ним в комнате капитана в "Ллойде".

‘Это если бы ты собирался работать на нас. Я так понимаю, это ты?’

‘Пока у меня развязаны руки", - сказал я.

Он бросил на меня быстрый жесткий взгляд. - "Петрос Юпитер"? - спросил я.

Я кивнул.

Лифт прибыл. ‘Я не думаю, что мы будем возражать против того, чтобы вы проводили расследования в тандеме. Я знаю, что Майк не будет. Теперь он знает, что оступился на "Петрос Юпитер". Он никогда не должен был писать промахи. Так же хорошо, как сказал мне об этом прошлой ночью. Но это два других заявления… если ему придется встретиться с этими—‘ Он слегка пожал плечами. Мы вышли на Лайм-стрит, пробираясь по диагонали через серую, взбитую слякоть проезжей части и вошли в огромные арочные порталы самого Ллойда.

Я ничего не мог с этим поделать. Я внезапно почувствовал себя ошеломленным, чувство возбуждения, почти благоговения. Всю свою жизнь, с тех пор как я ушел в море, я всегда слышал о Lloyd's. Он всегда был где-то на заднем плане, чтобы инициировать расследование любого несчастного случая, любой ошибки в навигации, осмотреть судно, проверить мореходные качества, возместить ущерб, организовать спасение, в том числе и груза — и вот я вхожу в здание, меня ведут на ланч в комнату капитана. Официант забрал наши пальто, великолепная фигура в длинном алом пальто с черным воротником и манжетами, вся эта тщательно продуманная архаичная атрибутика завершалась высокой черной шляпой с золотой окантовкой. Величие и роскошь этого входа; это было больше похоже на музей, за исключением того, что скрытый проход вел к офисам Балтийской биржи. ‘Я сказал

Я бы заехал за ним в его ложу’, - сказал Солтли. ‘Даю тебе возможность осмотреть комнату’.

Мы прошли через вращающиеся двери в высокий зал с полом из черного, белого и серого мрамора, с полудюжиной флагов по бокам витражного окна в одном конце, а в другом - официант в алом халате, сидящий за столом. Солтли пожелал ему доброго утра, достал пластиковую карточку-пропуск и прошел через вращающиеся двери, которые были помечены как закрытые — для использования членами Клуба и их партнерами, в высокое помещение с галереей размером с футбольное поле, заполненное мужчинами в темных костюмах, вооруженными бумагами, книгами и папками. Они стояли, тихо переговариваясь или спеша между рядами "лож", которые были площадками для страховщиков и выглядели как старомодные скамьи с высокими спинками, за исключением того, что мужчины, сидевшие в них, деловито писали или просматривали информацию в книгах и гроссбухах, которые были сложены на полках.

‘Так продолжается весь день", - бросил Солтли через плечо, пробираясь в дальний конец комнаты. ‘Большинство парней, которых вы видите мечущимися, - это брокеры и их клерки, занятые тем, что заставляют страховщиков подписывать квитанции, которые обеспечивают страховое покрытие для любого бизнеса, которым они занимаются. Выглядит как сумасшедший дом, но коробчатая компоновка - самый экономящий пространство способ управления таким огромным объемом бизнеса.’

Стена слева была оклеена листами с телексами и напечатанной информацией, новостями фондовой биржи, переходящими в прогнозы погоды и спортивные результаты. Лифтов было три, но Солтли отвернулся от них, быстро пробираясь между коробками, заваленными гроссбухами, направляясь из-под балкона в центр помещения. Ложа Майкла Стюарта находилась в дальнем углу. В нем было трое мужчин и очередь из трех или четырех клерков, ожидавших его с бумагами наготове в руках. Он передал управление одному из остальных и поспешил через реку. Я увидел, как он взглянул на Солтли, который слегка кивнул, а затем поприветствовал меня. ‘Сначала мы быстренько выпьем. Я послал свою дочь занять столик. Она настояла на том, чтобы пообедать с нами.’ Его рука была на моей руке, он вел меня к лифтам возле входа на Лайм-стрит, и я вспомнил свою встречу с девушкой прошлой ночью. Она была довольно невзрачной, с квадратным лицом, очень небольшим количеством косметики и без украшений; крупная, разумная девушка с сильными руками и приятной улыбкой. ‘ Ты ведь видел файлы, не так ли? Получил всю необходимую информацию?’ Его голос звучал напряженно. - Это, между прочим, Комиссия по несчастным случаям.’ Он кивнул на две короткие витрины напротив лифтов, испещренные пожелтевшими страницами машинописного текста, скрепленными зажимами типа "бульдог". ‘Вот где публикуются все плохие новости. Мой друг называет это Советом по борьбе с язвами. Кажется, с каждым годом жертв становится все больше. Когда ты уезжаешь?’

‘Завтра утром", - ответил за меня Солтли. ‘Он летит в Нант’.

‘Нант! Почему Нант?’

‘Контакт", - сказал я ему. Я повернулся к Солтли. ‘Действительно, предчувствие’. Я знал, что он это поймет.

- А после Нанта? - спросил я. - Спросил Стюарт.

‘ Один из портов Персидского залива. Скорее всего, в Дубае, поскольку, похоже, это нынешняя база моего мужчины. Но, исходя из моих знаний о нем, я бы сказал, что он работает в любом порту Персидского залива, где есть наркотики, или оружие, или что-то столь же отвратительное, подлежащее отправке. В данный момент он ищет сотрудников для консорциума, начинающего заниматься танкерным бизнесом. Я думаю, он завербовал Чоффела.’

‘И ты собираешься позволить завербовать себя, и все?’ Его предположение стало для меня шоком, хотя я полагаю, что эта мысль была где-то в глубине моего сознания. Тогда мы были в лифте, и он улыбался, его поведение внезапно стало более легким и раскованным. Он повернулся к Солтли. ‘Похоже, ты подобрал летуна’. И затем, обращаясь ко мне: ‘Ты не теряешь времени. Откуда вы узнали, что этот человек набирает корабельных офицеров?’

Я кратко объяснил, и к тому времени мы достигли второго этажа и оказались в большой комнате с высокими узкими окнами. Было очень многолюдно, официантки сновали от столика к столику с подносами напитков. ‘Ах! Там Пэм, и у нее уже есть столик.’ Его лицо просветлело, а манеры внезапно стали почти мальчишескими. ‘Лучше всего управлять лодкой, когда даже дочери делают то, что им говорят’.

Памела Стюарт держала оборону за столом в большом дополнительном здании, охраняемом белыми колоннами. Над ее головой висела картина маслом, на которой была изображена комната, очищенная от коробок, с украшенным бриллиантами шаром в формальном покачивании. Она вскочила на ноги, ее глаза загорелись, и в это мгновение она выглядела довольно мило, переполненная молодостью и жизненной силой. Возможно, дело было в ее присутствии, в том, как она наклонилась вперед, как все время смотрела на меня, но еще до того, как я допил свою "Кровавую мэри", я рассказал им о Болдуике и о том, что он и Чоффел были возможной зацепкой. И за обедом, в одной из деревянных кабинок солидного, довольно старомодного ресторана, который они назвали "Комната капитана" в честь комнаты в старой кофейне Ллойда, где начинался страховой бизнес, я даже рассказал о своей книге. И все это время я чувствовал, что коричневато-зеленые глаза Памелы пристально наблюдают за мной. Она была одета в шерстяное платье плотной вязки, очень простое, с высоким воротом. Оно было цвета осеннего золота, и у ее шеи был золотой орел, сжимающий круглый шар из какого-то темно-красного камня.

А потом, когда мы допили кофе, она настояла на том, чтобы сводить меня на выставку Нельсона в галерее. Это была красивая комната, вся богато отделанная деревом, со стеклянными витринами, полными писем Нельсона и большого количества серебра. Слева был альков с большим масляным полотном Нельсона работы художника по имени Эбботт, а в дальнем конце в отдельном шкафу под еще несколькими письмами Нельсона и его гравюрой Хопнера был выставлен золотой трафальгарский меч Харди. А потом я облокотился на единственный стеклянный столик в комнате, уставившись на вахтенный журнал ее величества "Эвриалус", охватывающий период с 23 мая по 11 марта 1806 года. Он был открыт на странице с записью сигнала Нельсона "Англия ожидает".

‘Я хочу, чтобы ты кое-что понял...’ Она не смотрела в судовой журнал. Она никак не прокомментировала это или что-либо еще в комнате. Посещение выставки было всего лишь предлогом, и теперь, повернувшись спиной к бесценной реликвии, прислонившись своим красивым телом к витрине с мечом Харди, она продолжила тихим, очень хриплым голосом: "У нас неприятности, и после того, как я послушала вас сегодня за выпивкой и во время обеда, у меня появилось что-то вроде чувства… Я не знаю, как это выразить. Но, похоже, ты наша единственная надежда, если ты понимаешь, что я имею в виду.’

Она остановилась на этом, тяжело сглотнув, как будто пыталась подавить какую-то глубокую эмоцию. Затем она продолжила, ее голос звучал более сдержанно. ‘Если эти заявления останутся в силе, особенно заявления об Авроре Б и Хаудо Стрэнджере, тогда, я думаю, с папой покончено. Он страхует максимальную премию, и семья всегда брала большую часть страховки GODCO. На меня это, конечно, не влияет. Я не начинал заниматься страхованием до этого месяца. Но мать была одной из его девственниц в течение многих лет, так что они оба по уши увязли.’ Она протянула руку и схватила меня за локоть. ‘Это то, что я хочу, чтобы ты понял. Дело не в деньгах. Деньги не имеют такого большого значения. Мы как-нибудь выживем. Но я не думаю, что ты вполне понимаешь, что это значит для моего отца. Он третье поколение. Его отец и отец его отца, они оба были страховщиками здесь, в Lloyd's. В сфере морского страхования они были лучшими. Это была их жизнь, смысл их существования. Они жили и дышали Lloyd's, полностью посвятив себя Обществу.’ И она добавила: "Можно даже сказать, одержимый. Вот такой папа. Это его жизнь, весь его мир.’ Она улыбнулась. "Это и плавание", - сказала она, стараясь смягчить эмоциональный накал, с которым говорила. ‘Я не хотел, чтобы ты чувствовал...’ Она сделала паузу, качая головой. ‘Я не знаю, как это выразить. Наше прошлое, должно быть, кажется очень разным.’

‘Ты ничего не знаешь о моем прошлом’.

‘О, да, я знаю’. И когда я рассмеялся и сказал ей, чтобы она не делала ошибочных сравнений, она быстро добавила: ‘Прошлой ночью, после того как ты ушел, Солти показал нам досье на тебя, которое кто-то достал для него — где ты был, что ты делал. Папа был впечатлен. Как и я. Особенно то, что ты сделал после смерти твоей матери. Ты действительно прошел прямо через Белуджистан и Северо-Западную границу, к Хайберу и вверх по холмам Мурри - самостоятельно, когда тебе было всего четырнадцать?’

‘ Да. Но тогда все было не так, как сегодня.’

Казалось, она не слышала. ‘А потом — этим утром — я пошел в Зарубежную лигу и просмотрел подшивки газет. Я только что вернулся с Гиба — видите, там внизу стоит наша лодка, — так что я не знал подробностей, я имею в виду, о "Петрос Юпитер". Мне жаль. Должно быть, это было довольно ужасно для тебя — видеть это.’

‘Да, но я достану его’. Я сказал это, не подумав, но все, что она сделала, это кивнула головой, принимая это так, как будто это было неизбежным продолжением того, что произошло. Наступило долгое молчание. Наконец она сказала: ‘То, что я хотела объяснить ...’ Она покачала головой. ‘Нет, это слишком сложно’. Минутная пауза, а затем она продолжила: ‘Понимаете, мы просто люди. Как и любой другой на самом деле. Я знаю, у нас есть деньги, большой дом, машины, яхта — но это ничего не значит. Не совсем. Я имею в виду, что… ну, когда ты участвуешь в гонках в шторм 8-й силы при большом волнении на море, ты не беспокоишься о том, есть ли у тебя больше денег, чем у любого другого парня — ты слишком устал, слишком потрепан, иногда слишком чертовски напуган.’ Она одарила меня той теплой улыбкой, ее глаза были большими и пристально смотрели на меня, ее рука касалась моей руки. ‘Я просто хотел, чтобы ты понял. Я боюсь, что Солти, возможно, втянул тебя во что-то...’

‘Я сам себя втянул в это", - сказал я. Я чувствовал ее пальцы сквозь свою куртку. ‘Так что тебе не о чем беспокоиться’.

‘Да, конечно’. Она убрала руку, меняя позу, ее настроение внезапно изменилось. ‘Папа сейчас вернется в свой ящик. И у меня есть парень, с которым я обещала увидеться, который отчаянно хочет работать с нами в Med в этом году.’ Она коротко рассмеялась. ‘Я пока не уверен, кто его интересует - я или лодка. Сможешь ли ты найти дорогу обратно к Фортрайту?’

Она ушла от меня почти сразу, и я не вспоминал о ней снова до той ночи. Тогда у меня все было готово: билеты, дорожные чеки, контакты, все, что могли предоставить мне морские адвокаты, а также договорное письмо. И тогда, один на жесткой железной кровати в этом темном подвале, не в силах уснуть, я поймал себя на том, что думаю о ней. Видит Бог, в ней не было ничего сексуального. На самом деле все наоборот. Просто милая, простая английская девушка, увлекающаяся парусным спортом и, вероятно, наполовину влюбленная в своего отца. И все же…

Не было ни звука, чтобы потревожить мои мысли. Маленькая комнатка в лондонском Ист-Энде - и я, возможно, был бы в космосе. Все мертвенно неподвижно, застывшее в тишине. Теперь нет шума моря, нет криков чаек, нет грохота катков. Тишина смерти, и мои мысли не о Карен, а о комочке девушки, прислонившейся к витрине с золотым мечом, принадлежащим капитану Харди с "Виктори", и бесконечно говорящей о том, какие они обычные люди, в то время как я пялился на ее сиськи и задавался вопросом, что бы она сделала, если бы я схватился за них, в "Ллойде" из всех мест!

Следующее, что я осознал, был дневной свет, и солнце светило с жесткого ясного неба. Все еще сияло три с половиной часа спустя, когда я вылетел из Хитроу в полупустом Fokker Fellowship, пролетая над Англией, покрытой глубоким снегом и ослепительно белой. Только когда мы были над Ла-Маншем и приближались к побережью Франции, мы столкнулись с облаками.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДОРОГА В ДУБАЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тучи рассеивались, когда мы приземлились в Нанте, прерывистые отблески солнечного света мерцали на мокром асфальте, а в самом городе французы двигались быстро, кутаясь в пальто, потому что было холодно, а с реки дул восточный ветер. Болдуика не было дома, когда я добрался до отеля "Коммерс", и я не ожидал его возвращения до вечера. Я нацарапал ему записку и, зарегистрировавшись в номере, взял такси по адресу агента Ллойда. Его звали Луи Барре, и у него был маленький, неопрятный офис с видом на набережную, откуда открывался вид на реку через надстройку грузового судна.

- Мистер Роден? - спросил я. Он был на ногах, размахивая передо мной телексом, когда я вошел. ‘Я прибыл этим утром, чтобы сказать, что ты идешь ко мне. Садитесь, пожалуйста, садитесь.’ Он указал мне на стул. ‘Ты хочешь узнать о Чоффеле, да? Петрос Юпитер. Я навел справки.’ Он был крупным и энергичным, подпрыгивал на носках во время разговора, позвякивая связкой ключей в кармане пиджака. ‘Он тот, кого, я думаю, ты называешь моим участком’. Его английский был быстрым, почти отрывистым, слова вылетали, как виноградные косточки, сквозь полураскрытые зубы. "Это большая река, Луара, но Нант не похож на морской порт. Это нечто большее… что это за слово? Скорее порт региона. Здесь, на набережной, мы знаем многих людей, и у Шоффеля есть дом в Парне, в нескольких километрах от Сомюра, так что мне нетрудно разузнать о нем.’

Он подскочил к двери внешнего офиса, протараторил что-то по-французски девушке, которая проводила меня, затем повернулся ко мне: ‘Сейчас она закончила печатать отчет. Ты любишь кофе, пока читаешь это? Молоко, сахар?’ Я сказал, что хотел бы черный, и он кивнул. ‘Два нуара", - сказал он и протянул мне единственный лист машинописного текста. ‘Это дает предысторию, все, что я могу узнать о нем. Если ты хочешь большего, тогда мы поедем в Парней и поговорим с его дочерью. Она секретарь в клинике в Сомюре. Но сегодня она дома, потому что у нее сильная простуда.’

Отчет был составлен в виде заметок и напечатан на английском языке:

Досье Анри Альберта Шоффеля, судового инженера: 46 лет. Среднего роста, внешность смуглая, черные вьющиеся волосы, большие уши, нос как у ястреба. Адрес: 5042 Les Tuffeaux, Парне. Место рождения — нет информации.

Впервые был нанят в этой местности компанией Reaux et Cie в качестве замены инженера, который заболел на борту каботажного судна Tarzan в 1959 году. Женился на Марии Луизе

Гастон из Верту в 1961 году. Один ребенок, дочь Гвиневра. Продолжал работать в Reaux до 1968 года, когда он стал главным инженером сухогруза Olympic Ore. В то время это судно принадлежало Греции и плавало под удобным панамским флагом. Судно затонуло в 1972 году.

После этого о Чоффеле нет никакой информации до 1976 года, за исключением того, что он покупает дом в Парне, а его жена умирает в феврале 1973 года после операции по пересадке почки. Это ее муж отдает почку.

В 1976 году имя Шоффеля встречается в связи со "Стеллой Розой". Это небольшое ливанское судно, затонувшее у Пантеллерии, и Шоффель - главный инженер. Расследование, которое проводилось в Палермо, сняло с Чоффеля всякую причастность к саботажу на "морских петухах". Но судно эксплуатируется для "Полисарио", и по возвращении в Нант в марте 1977 года его связь с этими двумя судами, "Олимпик Оре" и "Стелла Роза", затрудняет ему трудоустройство на должность главного инженера. Он, в любом случае, не француз, хотя натурализовался более двадцати лет назад. Это видно из его документов, которые уже были на французском языке, когда он впервые нанялся в Reaux в 1959 году. Это наводит меня на мысль, что он, возможно, был родом из Северной Африки. Я могу запросить соответствующий департамент правительства, если требуется эта информация.

Насколько я понимаю, в 1978 году он пытался открыть небольшой грибной бизнес у себя дома в Парне, но, похоже, это не увенчалось успехом, поскольку в начале 1979 года он вернулся в Нант в поисках работы на корабле. Я не могу обнаружить никакой информации об этом человеке в Нанте с июня 1979 года, когда он был третьим механиком на зарегистрированном в Колумбии грузовом судне "Амистад", и с этого года, когда он стал вторым механиком на "Петрос Юпитер". Я пока не навел справки о его дочери, но сделаю это, если сочту это необходимым.

(ПОДПИСЬ) ЛУИ БАРРЕ

Принесли кофе, и я еще раз перечитал отчет, все время ощущая нетерпение француза. Это сказало мне очень мало того, чего я уже не знал, за исключением личной жизни Чоффела, но это меня не касалось. Стелла Роза — в этом нет ничего нового. И никакой информации о затоплении "Олимпийской руды". Я пожалел, что не спросил об этом в Колчестере, но там было так много информации, которую нужно было усвоить. Все, к чему сводился отчет, было подтверждением сомнительной записи. Я допил "Нескафе", сосредоточившись на последней части отчета. Почему грибы? Зачем тратить год или больше на долгий путь вверх по реке в Парне? А дочь — знает ли она, куда он ушел? Если они были близки, что было возможно после смерти его жены, тогда у нее могло быть письмо.

- Что это? - спросил я. Барре внезапно взорвался. ‘Ты не удовлетворен? Как ты думаешь, твоему народу нужно что-то еще?’

Я колебался. Этот человек сделал все, что мог. Но это разочаровывало. ‘ Шоффель оставил "Корсар" в Ормузском проливе, вы знали об этом? - спросил я.

‘ Да. Два дня назад я получил телекс от Притчарда на этот счет. Его пересаживают на доу.’

‘Но ты не знаешь, где он сейчас’.

Он уставился на меня так, как будто я сказал что-то возмутительное. ‘Притчард запрашивает только справочную информацию. Он не спрашивает меня, куда он ушел, каковы его планы. Как я могла сказать ему это? Такой человек, как Шоффель, в бегах, как вы говорите, не кричит о своей цели с крыш.’

‘ Его дочь может знать. Прошла уже почти неделя. Он мог бы написать.’

‘Вы хотите допросить ее, она сегодня у себя дома. Или я отвезу тебя в Рео. ’ Он назвал имена нескольких человек, которые предоставили ему справочную информацию. ‘Вы хотите допросить их сами?’

Я покачал головой. Я не понимал, как это могло бы помочь.

‘Так зачем ты пришел?’ - сердито спросил он. ‘Почему бы тебе не остаться в Лондоне, пока не получишь мой отчет?’

Я колебался. "Упоминал ли кто-нибудь из них человека по имени Болдуик в связи с Чоффелом?" Лен Болдуик. Он в коммерческом отеле.’

Он покачал головой. "Кто он такой?" Что он здесь делает?’ И когда я рассказал ему, он сказал: ‘Но если он вербует этих типов, почему Нант?" Почему не Брест или Марсель, какой-нибудь крупный морской порт, где у него больше шансов найти то, что он хочет?’

‘Это то, что я надеюсь узнать сегодня вечером’.

‘Так вот почему вы пришли сюда, чтобы увидеть этого англичанина, который остановился в вашем отеле?’

‘ Отчасти.’ Я снова смотрел на лист с машинописью. ‘Откуда вы знаете, что дочь Шоффеля сегодня дома?’

‘Сегодня утром я звоню в клинику в Сомюре’.

‘Но не ее дом’.

‘Нет’.

‘Мы можем позвонить ей сейчас?’

‘Она не подходит к телефону’.

‘Ты думаешь, она знает, где ее отец?’

Он не ответил на это, его проницательный взгляд был пристальным, а лицо хмурым. ‘Итак! Вот почему ты здесь.’ Он наклонился вперед, поставив локти на стол, прижав костяшки пальцев к щекам, глядя прямо на меня. ‘Тебя интересует не прошлое этого человека, а то, где ты можешь его найти. Почему? Вы не из полиции. Вы не можете арестовать его. Даже если ты узнаешь, где он— ‘ Тут он замолчал на мгновение, его глаза все еще были прикованы ко мне. ‘Тогда все в порядке. Ладно.’ Он внезапно вскочил на ноги. ‘Я беру тебя, чтобы увидеть ее. Это всего два часа, возможно, немного больше, в зависимости от трафика. И я знаю маленький ресторанчик, который находится сразу за Анже, где мы можем поесть.’

У него был Renault 20, и он быстро ездил, радио все время было включено, так что разговор был почти невозможен. Я откинулся назад и закрыл глаза, убаюканный хрипловатым голосом певицы, напевающей французскую песню о любви, размышляя об этой девушке, о том, что она могла бы мне рассказать. А вечером я должен был встретиться с Лысым фитилем. Эта мысль угнетала меня — это и враждебность Барре. Я мог чувствовать это в тихой интенсивности его вождения. Он, конечно, не понимал. Он не связал меня с женщиной, которая взорвала корабль. И с моей стороны было бестактно не скрыть свое разочарование его отчетом. Два года изолированного существования всего с одним другим человеческим существом

Я забыл о давлении повседневной жизни, о чувствительности мужчин, чья гордость была частью их индивидуальной защиты от мира. Рационализация, самооправдание… Боже! Как я устал! Как я очень, очень устал!

Гул двигателя, поющий голос, темное небо и ветер, порывами налетающий на машину… У меня было чувство отдаленности, мой разум перенесся, дрейфуя в оцепенении. Возможно, эмоциональное истощение или просто одиночество. Сижу там, мои глаза закрыты, моя кепка сдвинута на затылок, мое тело окутано жаром от грохочущих мимо тяжелых грузовиков, вспышки фар в темноте… Господи! Что за мерзкий паршивый день! И вот незнакомец, француз, везет меня через страну, охваченную зимним холодом, на встречу с дочерью человека, которого я поклялся убить… Гвиневра - имя из легенды об Артуре, было ли это важно? Получила бы она от него весточку? Он мог бы быть сейчас в пустыне, или в море, или похоронен в многолюдных толпах какого-нибудь арабского городка. Дубай, Шарджа, Рас-эль-Хайма, Хор-эль-Факкан — названия эмиратов рефреном проносятся у меня в голове, а также Маскат, Эль-Айн ... все названия всех мест, которые я когда-либо посещал в Персидском заливе. Где бы это было — где бы я догнал его? И когда я это сделаю, я действительно убью его? Хватило бы у меня мужества?

И затем, спустя долгое время, я увидел его лицо на газетной фотографии, искаженное болью, широко раскрытый взгляд, шокированное удивление и брызжущая кровь. Что я использовал? Во имя всего Святого, это был нож или мои голые руки? Мои зубы были обнажены и стиснуты, мои пальцы были влажными и ощупывали плоть, сжимая, сжимая, и я ругался, когда язык вывалился, а его глаза остекленели…

‘Гнев", - сказал Барре, и я моргнул глазами и сел.

Мы съехали с двухполосной дороги, въезжая в центр города. ‘ Прости, ’ пробормотал я. ‘Должно быть, я заснул’.

‘Я думаю, ты устал. Ты разговаривал сам с собой.’ Он выключил радио. ‘Сейчас мы подъезжаем к одному из величайших замков Франции’. Он повернул направо, прочь от реки, которая, по его словам, называлась Мэн, и над нами я увидел линию огромных башен с черной окантовкой. ‘Жаль, что у вас нет времени посмотреть гобелены Апокалипсиса — в этом городе хранятся одни из самых замечательных гобеленов в мире’. Затем он говорил об анжуйских королях и связи Плантаг-эне, пока мы не остановились на ланч в маленьком отеле в Бохалле.

Что я сказал, пока спал в машине, я не знаю, но на протяжении всего ужина, казалось, он избегал цели нашего путешествия, выставляя себя развлекающим, как будто я был кем-то, с кем нужно обращаться бережно. Только в конце, за остатками вина и превосходного местного сыра, он внезапно сказал: ‘Эта девушка, что ты собираешься ей сказать, ты думал?’

Я слегка пожал плечами. Что, черт возьми, я собирался ей сказать? ‘Она знает, что ее отец разбил танкер?’

‘Это не точно. Доказательств пока нет. Но, конечно, она знает, что он ... под подозрением. Это во всех газетах. А вчера местная пресса напечатала заявление шкипера ’Смутного д'Ора". И он добавил: ‘Лучше предоставьте это мне, а? Возможно, она совсем не говорит по—английски, и если я поговорю с ней ...‘

‘Спроси ее, есть ли у нее известия от своего отца, если возможно, узнай его адрес’.

‘И как нам объяснить самих себя? Она могла бы поговорить со мной, но когда нас там двое — я не знаю.’ Он хмурился. ‘Думаю, на ее месте я бы задал несколько вопросов, прежде чем давать какие-либо ответы’.

Мы все еще обсуждали это, когда выезжали из Бохалле, дорога теперь идет вдоль берега Луары, через Ле-Розье, Сен-Клеман-де-Дамб и Сен-Мартен-де-ла-Плас. В Сомюре, с его сказочным замком, возвышающимся над рекой, мы перешли на южный берег, и почти сразу дорога была ограничена мелкими известняковыми утесами, вдоль которых были построены обычные фасады домов, по-видимому, жилищ троглодитов. "Les Tuffeaux", - сказал Барре и немного рассказал о грибной индустрии, которая росла бок о бок с винодельческим бизнесом в пещерах, вырубленных в известняке, чтобы обеспечить строительный материал для средневековых церквей.

Он остановился у прибрежного кафе, чтобы узнать дорогу, а затем мы повернули направо в Сузае, чтобы выехать на узкую дорогу прямо под утесами. Грибы, по его словам, были побочным продуктом кавалерийской школы в Сомюре. ‘То, что вы называете лошадиным дерьмом", - добавил он, смеясь. Это была длинная, очень узкая дорога, и дом Чоффела находился в конце, в маленьком тупичке, где была пещера, наполовину скрытая поникшей массой растительности, вход в которую был закрыт железной дверью с ветхой табличкой, извещающей о вине продавца. Мы припарковались там и вернулись пешком. Цифры 5042 были нанесены черной краской над грубо оштукатуренным крыльцом, а из маленькой ржавой железной калитки напротив, которая вела в маленький розовый сад, открывался прекрасный вид поверх черепичных крыш на широкие воды Луары, сверкающие в холодном луче солнечного света. Темные тучи нависли над северным берегом, где виноградники сменялись лесом.

У меня не было предвзятого представления о дочери Чоффела. Я, конечно, ожидал, что она будет темноволосой, но я действительно не думал об этом, мой разум был сосредоточен на том, как я мог убедить ее дать нам необходимую мне информацию. Когда она открыла дверь, для нее стало шоком обнаружить в ней что-то смутно знакомое. Ей было около двадцати, хорошо сложенная, с черными волосами, подстриженными челкой, обрамлявшей квадратное лицо, и у меня было ощущение, что я видел ее раньше.

Барре представила нас и, услышав мое имя, повернула голову, озадаченно нахмурившись, уставилась на меня. Ее глаза были большими и темными, как терн, очень яркими, но, возможно, это было из-за ее простуды. Она выглядела так, как будто у нее поднялась температура. Барре все еще говорила, и после минутного колебания, в течение которого ее глаза оставались прикованными к моему лицу, она впустила нас в дом. ‘Я сказал ей, что мы здесь по поводу страховки "Петрос Юпитер", ничего больше’, - прошептала Барре, провожая нас в то, что, я полагаю, в домах такого типа можно было бы назвать гостиной. Это была уютно обставленная комната и почти первое, что я заметил, была фотография ее отца, те же темные черты лица и выдающийся нос, которые я видел на фотографиях в газетах, но чисто выбритый, с непокрытой головой, тщательно приглаженные вьющиеся черные волосы, и он застенчиво улыбался, одетый в форму инженера. Рядом с ним, в такой же серебряной рамке, стояла фотография молодой женщины с огромными глазами, смотрящими на длинном, изможденном лице. У нее был широкий светлый лоб и копна вьющихся каштановых волос. "Моя семья", - сказала мне девушка по-английски, а затем повернулась обратно к Барре, снова заговорив по-французски, тон ее голоса был резким и вопросительным.

Это была странная комната, более половины которой было из натурального камня, который был оштукатурен, а затем украшен. Это, а также цвет стен, который был бледно-зеленым, придавали помещению определенную холодность, а всего одно окно создавало ощущение почти клаустрофобии. Я услышал, как упомянули мое имя, и Гвиневра Чоффел повторила его, снова уставившись на меня широко раскрытыми глазами, потрясенный взгляд, смешанный с сомнением и замешательством. ‘Почему ты здесь? Чего ты хочешь?’ Ее английский был безупречен, но с некоторой напевностью, и она снова спросила: "Почему ты здесь?" ее голос срывается до нотки отчаяния. ‘ Это был несчастный случай, ’ выдохнула она. ‘Несчастный случай, ты слышишь?’

Она знала! Это была моя первая реакция. Она знала о Карен, о том, что произошло. И причина, по которой я был здесь, она, должно быть, догадалась об этом, потому что она не поверила мне, когда я сказал, что представляю Forthright & Co., морских адвокатов, занимающихся этим делом, и мне нужен адрес ее отца, чтобы мы могли договориться о том, чтобы он сделал заявление. ‘Нет. Это что-то другое, не так ли?’ И в блеске ее глаз, в звуке ее голоса у меня снова возникло ощущение чего-то знакомого, но теперь сильнее. И тогда меня осенило. В чем-то она была похожа на Карен, такого же телосложения, такой же яркий румянец на фоне иссиня-черных волос, эта мелодичность в голосе; это эмоциональное качество тоже, голос повышается, и эти темные глаза сверкают вспышкой ее гнева: ‘Ты не понимаешь. Ты не знаешь моего отца, иначе ты бы так не думал.’ Она вытащила носовой платок из кармана юбки и отвернулась, чтобы высморкаться. ‘ У него была тяжелая жизнь, ’ пробормотала она. ‘Так много всего пошло не так, и не по его вине — за исключением того единственного раза’. Это последнее было проглочено так, что я чуть не потерял его. А затем она повернулась и снова посмотрела на меня, повысив голос: "Теперь ты здесь, обвиняешь его. Это было то же самое, всегда, ты понимаешь. Всегда. Ты знаешь, каково это, когда тебя обвиняют в том, чего ты не совершал? Ну, а ты?’ Она не стала дожидаться ответа. ‘Нет", - сказала она, ее голос стал еще выше и дрожал. ‘Конечно, ты не понимаешь. С тобой такого никогда не случалось. И теперь ты приходишь сюда, прося меня, его дочь, сказать тебе, куда он ушел. Ты думаешь, я бы сделал это, когда ты ”уже вынес ему приговор?’ Тогда она, казалось, взяла себя в руки, говоря медленно и с ударением: ‘Это не его вина, что корабль потерпел крушение. Ты должен в это верить. Пожалуйста.’

‘ Ты видел его в Ла-Рошели, не так ли? Или, возможно, у него было время связаться с ней только по телефону.

- В Ла-Рошели? - спросил я. Она уставилась на меня.

‘Там, в бассейне траулера, когда он прибыл в Вейдж д'Ор’.

‘Нет, я не еду в Ла-Рошель. Он в Ла-Рошели?’ Она казалась удивленной.

‘Он не связался с тобой?’

‘Нет, как он мог? Я не знал.’ Она все еще смотрела на меня, тяжело дыша. ‘ Вы говорите, Ла-Рошель? - спросил я. И когда я объяснил, она покачала головой. ‘Нет, я не вижу его ни там, ни где-либо еще. Я не знал, что он был во Франции.’

‘Но вы получили от него письмо?’

‘ Нет, не с тех пор, как— ‘ Она осеклась. ‘Нет. Письма нет.’

‘Но ты слышал о нем. Ты знаешь, где он.

Она не ответила на это, ее губы теперь плотно сжаты.

‘Вы знаете человека по имени Болдуик?’ Мне показалось, что в ее глазах мелькнуло узнавание. ‘Он в Нанте. Он звонил тебе или отправлял тебе сообщение?’

Затем она подняла голову, темные глаза уставились в мои. ‘Ты мне не веришь, не так ли? Ты принял свое—‘ Она покачала головой. ‘Тебе лучше уйти, пожалуйста. Мне нечего тебе сказать, совсем ничего, ты слышишь?’ В ее голосе, теперь более тихом, с более сильным напевом, чувствовалось скрытое напряжение. ‘Она была твоей женой, я полагаю. Я читал об этом в английской газете.’ И когда я не ответил, она внезапно закричала: ‘Она сделала это — сама. Вы не можете винить того, кого там не было.’ Я почувствовал запах ее страха передо мной тогда, когда она продолжила: ‘Мне жаль. Но это ее вина. Ничего общего с моим отцом.’

‘Тогда почему он не остался в Англии? Если бы он дождался расследования—‘

‘ Говорю вам, это не имеет к нему никакого отношения. ’ И затем яростно, почти дико— ‘ Это главный инженер. Он тот человек, о котором тебе следует задавать вопросы, а не мой отец.’

‘Это то, что он тебе сказал?’

Она кивнула.

‘Значит, вы слышали о нем", - сказал я.

‘Конечно. Он написал мне, как только приземлился в Корнуолле.’

‘Он говорил вам, что планировал сбежать на бретонской рыбацкой лодке, что он не осмелился столкнуться с расследованием?’

‘Нет, он этого не говорил. Но я был рад — рад, когда узнал. Ради него самого.’ Она, должно быть, прекрасно осознавала мою враждебность, потому что внезапно накричала на меня: ‘Чего ты ожидаешь от него? Ждать обвинений от главного инженера, который не болен, но пьян и некомпетентен? Знаешь, такое случалось и раньше. Почему он, невинный человек, должен ждать, когда его снова обвинят?’ Она стояла довольно близко ко мне, глядя мне в лицо, ее глаза были широко раскрыты и полны отчаяния. ‘Ты мне не веришь?’

‘Нет", - сказал я.

И затем она сделала нечто настолько неожиданное, что это глубоко потрясло меня. Она плюнула мне в лицо. Она дернула головой и выпустила свою наполненную микробами слюну прямо мне в лицо. ‘Maquereau! Ты такой же, как все остальные. Когда ты повергаешь человека, ты выбиваешь ему зубы. Мой отец - самый прекрасный, щедрый, добрый человек, которого я знаю, а вы используете его, всех вас, как будто он не что иное, как какашка у вас под ногами. Я ненавижу тебя. Я ненавижу весь мир.’ Слезы текли по ее лицу, и она бросилась к двери, распахнула ее и закричала: ‘Убирайся! Ты слышишь? Allez! И скажи своим друзьям, всем, что теперь он свободен от всех вас. Он свободен, и ты никогда его не найдешь. Никогда.’

За нами хлопнула дверь.

‘Не очень-то приятный визит, а?’ Сказал Барре со смешком, когда мы шли обратно к машине. Казалось, ему нравился мой дискомфорт, а затем, когда мы выехали обратно на главную дорогу, он сказал: ‘Ничто не является тем, чем кажется, не так ли? О человеке, которого вы считаете террористом, другие думают в идеологических терминах. Так что насчет Шоффеля, а? Вы видите в нем вредителя, человека, который намеренно разбил танкер о скалы, но для своей дочери он добрый, великодушный человек, который не причинил бы вреда ни единой душе, а вы - враг.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Как ты думаешь, каким он видит себя?’

Я об этом не подумал. ‘Мне нужно было подумать о других вещах", - сказал я ему.

‘Это не ответ’. Он подождал мгновение, затем сказал: ‘Но почему он это делает?’

‘Деньги", - сказал я. - Что еще? - спросил я.

‘Есть и другие причины — гнев, разочарование, политика. Ты думал о них?’

‘Нет’.

Он слегка пожал плечами и после этого больше не задавал никаких вопросов. Это была грязная поездка, опускалась ночь, и движение было интенсивным после того, как мы проехали Сомюр. Тогда он казался замкнутым. Мокрый снег постепенно покрывал все белым налетом. Он включил радио, дворники на ветровом стекле щелкали взад-вперед - мои глаза закрылись, мой разум погрузился в грезы, думая больше не о девушке, а о моей встрече с Болдуиком. Он надвигался с каждой минутой, и я понятия не имел, куда это меня заведет, во что я ввязываюсь. Предположим, я был неправ? Предположим, он не завербовал Чоффела? Тогда это было бы бесполезно, и я мог бы оказаться вовлеченным во что-то настолько нечестное, что даже мое письмо о соглашении с Forthright's не защитило бы меня.

Было ровно шесть, когда мы остановились у входа в мой отель. ‘Мне жаль, что ты не получаешь того, чего хочешь", - сказал он. ‘Но девушка была напугана. Ты понимаешь это.’ И он сидел там, уставившись на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу. "Ты напугал ее", - повторил он.

Я начала открывать дверь, поблагодарив его за хлопоты, которые он предпринял, и за ланч, на котором он настоял, чтобы угостить меня, но его рука схватила мою руку, удерживая меня. ‘Итак! Она права. Это была твоя жена. Я забыл название. Я не смог подключиться.’ Он наклонился ко мне, его лицо было близко, его глаза смотрели в мои. ‘Боже мой!" - выдохнул он. ‘И у тебя нет доказательств, совсем никаких’.

‘Нет?’ Я рассмеялся. Этот человек вел себя глупо. ‘Ради бога! Шеф был болен, по крайней мере, так он говорит. Чоффель был главным, и для того, чтобы вторичный редуктор сработал сразу после отказа двигателя ... это ... это слишком большое совпадение. Он был довольно близок к этому, когда это случилось. Он признал это. ’ И тогда я напомнил ему, что при первой возможности этот человек украл шлюпку, сел на борт бретонского рыболовецкого судна, затем вылетел в Бахрейн, чтобы сесть на грузовое судно, направлявшееся в Карачи, и, наконец, был подобран дау в Ормузском проливе. "Его побег, все, организовано, даже его имя сменилось со Сперидиона обратно на Чоффел. Чего ты еще хочешь?’

Затем он с легким вздохом откинулся назад, положив обе руки на руль. ‘ Может быть, ’ пробормотал он. ‘Но она милая девушка, и она была напугана’.

‘Она знала, что я был прав. Она знала, что он был втянут в какой—то нечестный план - ‘

‘Нет, я так не думаю’. Но затем он пожал плечами и оставил все как есть. ‘Alors! Если я могу сделать для тебя что—нибудь еще ... Он едва дождался, пока я выйду, прежде чем влился в поток машин.

На столе была записка для меня. Болдуик вернулся и ждал меня в баре-ресторане отеля. Я поднялся к себе в комнату, умылся чуть теплой водой, затем немного постоял у окна, глядя на освещенную магазинами улицу внизу, где вяло двигались машины в сиянии крошечных снежинок. Теперь, когда настал момент моей встречи с Болдуиком, я был неуверен в себе, мне не нравился этот человек и вся эта вонючая арабская коррупция, с которой он боролся. Порыв ветра швырнул в окно твердые, как сахар, снежинки, и я рассмеялся, вспомнив девушку. Если бы то, что сказал Барре, было правдой, что она боялась меня… что ж, теперь я знал, на что это похоже. Я боялась Болдуика, соваться в его мир, не зная, к чему это приведет. И девушка, напоминающая мне Карен. Черт возьми! Если я был напуган сейчас, каково было бы, когда я оказался лицом к лицу с ее отцом?

Я резко отвернулся от окна. Это не было убийством. Убить крысу вот так… В любом случае, зачем еще я был здесь? В Нанте. В том же отеле, что и Болдуик. И она знала о Болдуике. Я был уверен в этом, в этом проблеске узнавания, когда я упомянул его имя. Она связала его с побегом своего отца. И Болдуик в Сеннене, когда была сделана фотография экипажа "Петроса Юпитера", сходящего на берег. Нанять такого человека, как Чоффел, означало, что ему сказали найти инженера, который был опытным вредителем.

Я задрожал, в комнате было холодно, будущее вырисовывалось неопределенным. От очередного порыва задребезжало окно. Я сделал усилие, взял себя в руки и начал спускаться по лестнице.

Бар-ресторан выходил окнами на улицу, окна обрамляла россыпь ледяных кристаллов, снег ложился горизонтально. Место было холодным и почти пустым. Болдуик сидел за столом, придвинутым как можно ближе к подвижному газовому камину. С ним был еще один мужчина, худощавый мужчина с темно-синим шарфом, обернутым вокруг тощей шеи, и несколькими прядями волос, так тщательно зачесанными на высокий лысый купол его головы, что они выглядели так, словно были приклеены там. ‘ Альберт Варсак, ’ сказал Болдуик.

Мужчина поднялся, высокий и изможденный. ‘ Капитан Варсак. ’ Он протянул костлявую руку.

‘Первый помощник на каботажном судне - это все, чего ты когда-либо достигал’. Болдуик рассмеялся, тыча в него толстым пальцем. ‘Это круто, не так ли? Ты никогда в жизни не был гребаным капитаном.’ Он указал мне на место напротив. ‘Получил твое сообщение", - сказал он. Его глаза были стеклянными, настроение - свирепым. Он крикнул, чтобы принесли бокал, и когда его принесли, он плеснул в него красного вина и подтолкнул ко мне. ‘Значит, ты передумал, да?’

Я кивнул, задаваясь вопросом, как далеко мне придется зайти, чтобы догнать Чоффела.

‘Почему?’ Он наклонился вперед, его большая круглая голова наклонилась ко мне, жесткие яркие глаза смотрели мне в лицо. ‘Ты молодец, что сказал мне убираться восвояси, когда я увидел тебя в той маленькой крысиной норе твоего коттеджа. Ты сказал, чтобы я тебя не трогал. Я не хочу иметь ничего общего с твоими чертовыми правильными предложениями. Рейт?’ Он не был пьян, но, очевидно, перебрал, акцент северного кантри стал более заметным, голос немного невнятным. ‘Так почему ты здесь, а? Почему ты передумал?’ Его тон был враждебным.

Я колебался, поглядывая на француза, который пялился на меня с пьяной сосредоточенностью. ‘Причина не имеет значения’. Мой голос звучал нервно, страх перед мужчиной, который снова овладевает мной.

‘Я должен быть уверен...” Он произнес это медленно, про себя, и я внезапно почувствовал в нем неуверенность. В тот момент, когда он. поднял бутылку и сунул ее в руки Варсака, я мельком взглянул на это с его точки зрения, вовлекая людей, которых он не знал, в какую-то кривую схему, о которой он не осмеливался им рассказать или, возможно, даже не знал сам. ‘Ты отваливаешь", - сказал он французу. ‘Я хочу поговорить с Роденом наедине’. Он отмахнулся от мужчины нетерпеливым движением огромной лапы, а когда тот ушел, потребовал еще бутылку. ‘Сейчас", - сказал он. ‘Давайте сделаем это. Почему ты здесь?Он снова наклонился вперед, его жесткие маленькие глазки впились в меня, и я сидел там, казалось, целую вечность, уставившись на него безмолвно, не зная, что сказать, сознавая только, что это будет нелегко. Этот ублюдок был подозрителен.

‘Книга", - сказал я наконец, мой голос был не громче шепота. ‘Издатели отклонили это предложение’.

‘ Издатели? - спросил я. Он непонимающе уставился на меня. Затем, внезапно вспомнив, он открыл рот и разразился мощным взрывом смеха. ‘Они все перевернули, не так ли? Эта твоя чертова книга. А теперь ты бежишь за мной. ’ Он откинулся на спинку стула, рыгнул и похлопал себя по животу, в его глазах появился самодовольный блеск. ‘Что заставляет тебя думать, что у меня все еще есть для тебя работа, а?’

В том, как он это сказал, была своего рода хитрость, но то, что он принял мое объяснение, придало мне уверенности. ‘Портье сказал, что у тебя забронирован билет до Марселя на утро", - сказал я. ‘Если бы у вас были все необходимые офицеры, вы бы направлялись в Дубай, а не в Марсель. И вы не заполучили хозяина "Петроса Юпитера", только инженера.’

Я рисковал, говоря это, но он только усмехнулся мне. ‘Наводил справки, не так ли?’

- Где корабль? - спросил я. Я спросил. Я думал, он мог быть достаточно пьян, чтобы рассказать мне. ‘Абу-Даби, Дубай—‘

Ухмылка исчезла. Ты не задаешь вопросов, приятель. Нет, если ты не хочешь работать на меня. Понял?’ Он наклонился вперед, уставившись остекленевшими глазами. ‘Ты понятия не имеешь, не так ли — вообще понятия не имеешь, что такое такой человек, как я", как они обращают честный серебряный талер’. На его лбу выступил пот, глаза остекленели, и он дышал глубоко, так что на мгновение мне показалось, что он собирается упасть в обморок прямо на меня. ‘Но это совсем другое’. Казалось, он взял себя в руки. ‘Люди, которые мне нужны — они должны быть ...” Его голос затих, и он некоторое время молчал, уставившись в свой стакан, как будто что-то обдумывая. Наконец он поднял голову, посмотрел прямо на меня и сказал: ‘Я должен быть осторожен, понимаешь’. Его глаза задержались на мне на долгое мгновение, затем он снова наполнил наши бокалы. - Ты продал свой коттедж? - спросил я.

‘Пока нет", - сказал я. ‘Я сказал им, чтобы они не выставляли его на продажу до весны’.

Он поднял свой стакан, проглотив половину залпом, как будто это было пиво. ‘ Много это не принесет, не так ли? Он вытер рот тыльной стороной ладони, улыбаясь. ‘Твоя жена мертва, а твоя книга в мусорном ведре, в небольшом беспорядке, не так ли?’ Он прищурил глаза, улыбаясь мне, как будто кто-то, попавший в небольшую переделку, и был смыслом жизни. ‘ У тебя что-нибудь припрятано? - спросил я.

Он сказал это небрежно, но я почувствовал, что вопрос был важным. ‘Что ты имеешь в виду?’

‘У тебя достаточно денег, чтобы добраться сюда...’ Он сидел там, ожидая.

‘Как раз достаточно", - сказал я. ‘Это все’.

‘Обратного билета нет?’ Я покачал головой.

‘Господи, чувак! Ты рискнул.’ Он кивнул. ‘Значит, у тебя кончился хлеб и нет возможности вернуться в Ю-кей, в любом случае, нет перспективы найти там работу?’

Я ничего не сказал, и он ухмыльнулся мне. ‘Орл райт, значит, у меня все еще есть место для второго помощника’. Он наклонился вперед, вглядываясь в мое лицо. ‘Но что заставляет тебя думать, что ты подходишь для этой работы?’

‘Зависит от того, что это такое", - сказал я. Но он не сказал мне ни этого, ни кто были владельцы, ни даже названия корабля. Это были двойные тарифы и бонус в конце путешествия, так о чем же я беспокоился? ‘Ты хочешь эту работу или нет?’

Тогда я понял, что у меня нет выбора. Чтобы найти Чоффела, мне пришлось бы посвятить себя этому. ‘Да", - сказал я. ‘ У тебя вообще есть какие-нибудь деньги, кроме того, что ты получишь за этот коттедж?

‘Достаточно, чтобы оплатить счет в отеле, вот и все’. Я не знал, выуживал ли он взятку или нет. ‘Нет пособий по безработице, нет увольнений?’ ‘Я не подхожу под это определение".

‘Значит, у тебя ничего нет. И ’Теперь твоя жена ушла...’ Он стукнул кулаком по столу, злорадствуя надо мной. ‘У тебя совсем ничего нет, не так ли?’ Он откинулся на спинку стула, улыбаясь и поднимая бокал в своем большом кулаке. Орл райт, Тревор, продолжай. Нант-Париж, затем Париж-Дубай, и после этого ты ждешь, пока мы не будем готовы принять тебя со всем необходимым — отелем, плаванием, выпивкой, девушками, всем, что ты захочешь. Только одна вещь, хотя—‘ Он протянул большую ладонь и схватил меня за руку. ‘Никаких фокусов. И помни — это из-за меня ты получаешь работу. Понимаешь?’

Я кивнул. Я не был в Заливе все эти годы, чтобы не заметить блеск в его глазах. - Сколько? - спросил я. Я спросил.

Деньги за путешествие будут выплачены заранее. Ты отдашь мне половину этого, хорошо?’ И он добавил: ‘Ты по-прежнему будешь получать полное жалованье второго помощника. И ты оставляешь себе бонус.’ Бонус составит пятьсот фунтов, сказал он — ‘Чтобы ты не задавал вопросов, понимаешь’.

И так было условлено. За половину своей зарплаты я отдаю себя в его руки, отправляясь на неизвестный корабль и в неизвестное место назначения. ‘Между прочим, я забронировал билет на твой рейс’. Он хитро улыбнулся мне. ‘Сделал это, как только услышал, что ты зарегистрировался в отеле’. Он разлил содержимое бутылки по нашим бокалам, а когда мы допили, он связался с Варсаком, и мы вместе поужинали. К кофе было еще вино и коньяк. Разговор перешел на секс, бесконечные грязные истории о Заливе. Варсак был в Джибути. Он очень смешно рассказывал о хозяйке борделя, которая превратилась в мужчину. И Болдуик стал угрюмым. Я снова упомянул "Петрос Юпитер", спросив его, знает ли он что-нибудь об инженере, которого он нанял, но он уставился на меня с такой пьяной враждебностью, что я не стал настаивать. Он знал, что я к чему-то клоню, но был сбит с толку и не был уверен, к чему именно. В конце концов, я пошел спать.

Моя комната была близко под карнизом. Было холодно, постель не проветривалась, и я не мог уснуть. Окно дребезжало от порывов ветра, и я продолжал думать об этой девушке, об ужасе в ее глазах, о том, как она плюнула мне в лицо. Я лежал там, прислушиваясь к порывам ветра, вспоминая ту ночь у Сеннена, когда туман превратился в пламя. И агент Ллойда пытается сказать мне, что у меня нет доказательств. И девушка тоже. Это не его вина, она сказала: ‘Она сделала это сама’. Но их там не было. Они этого не видели. И Шоффель. Что бы он сказал, когда я, наконец, догнал его, когда я схватил маленького ублюдка-убийцу, мои руки на его горле, плоть податлива ...? Ветер бил в окно, обдавая мое лицо холодным сквозняком. Черт возьми! Каким монстром я стал?

Тогда я дрожал, мои глаза были мокрыми от слез. Боже на небесах! Почему я должен начинать с самообвинений, когда я на своей стороне? Это была не месть. Это была справедливость. Кто-то должен был позаботиться о том, чтобы он никогда не потопил еще одно судно. И тогда я задумался о том, почему он это сделал. Жадность! Глупая, бессмысленная жадность! Но это было не свойственно ему. Это было проклятие, поразившее всех нас, всю человеческую расу, собиравшую урожай из моря, пока не осталось ничего, кроме океанов мертвой воды, добывавшей энергию, расходовавшей ее по всему миру, питавшей заводы, которые сбрасывали токсичные отходы в реки, снабжавшей фермы пестицидами, отравлявшими землю, нагнетавшей тепло и пары в животворящую атмосферу, пока она не превратилась в смертоносную теплицу. Чем был Шоффель по сравнению с ним? Ничто, просто символ, симптом человеческой алчности, а я сам - Дон Кихот, бросающийся на ветряную мельницу стремления человека к саморазрушению.

Это был спор и взгляд на жизнь, который все крутился и крутился в моей голове, пока порывы ветра сотрясали дверь, а стропила потрескивали на морозе. А потом я проснулся в полной тишине на сером рассвете, который держал все в тисках тишины, оконные стекла покрылись инеем, а крыши напротив стали матово-белыми. Мороза больше не было, и к тому времени, как я оделась, в лучах водянистого солнца мир снаружи начал оттаивать.

Болдуик уже был там, когда я зашел в бар-ресторан на завтрак, сидел за столом с кофейником и корзинкой булочек перед ним. ‘ Присаживайся. ’ Он выдвинул для меня стул, указывая на кофе. ‘Угощайся сам’. У него был набит рот, он жадно жевал булочку, его пухлые щеки порозовели, как будто он совершил быструю прогулку на холодном утреннем воздухе, его крупное тело было полно энергии. ‘Париж никуда не годится, толстый, как свиное рыло. Если туман не рассеется, вы могли бы провести здесь еще одну ночь.’

Он договорился со стойкой регистрации и передал Варсаку авиабилеты. Все время, пока он говорил, его маленькие глазки были пристально устремлены на меня. Что-то беспокоило его, возможно, какое-то шестое чувство — ‘Держи рот на замке’. Внезапно он наклонился вперед, его лицо приблизилось к моему, и ничто в его глазах или голосе, вообще ничего, что указывало бы на то, что он сильно выпил прошлой ночью. ‘Понимаешь? Любой, кто начнет говорить, может оказаться в беде. Я говорю тебе это, потому что, по-моему, ты слишком умен, чтобы не понимать, что ты не получишь двойных ставок и бонуса за заурядное кровавое путешествие. Понятно?’

Я кивнула, обнаружив, что мне трудно смотреть в яркие глаза-бусинки, всего в футе от моих.

‘Ты все еще думаешь о "Петрос Юпитер‘}, Потому что если ты...’

Я покачала головой, потянулась за кофе и налила себе чашку, спрашивая, почему он спросил.

‘Прошлой ночью. Вы задавали вопросы об инженере.’

‘Был ли я?’

‘Ты чертовски хорошо знаешь, что был. Ты думал, я был слишком пьян или что-то в этом роде, чтобы не помнить? Как ты узнал, что я имею какое-то отношение к этому человеку?’

‘ Ты был в Сеннене, когда команда сошла на берег.’ Но в тот момент, когда я это сказал, я понял, что это была ошибка. Он немедленно набросился на это.

‘Sennen? Кто сказал, что я отправился в Сеннен? Фалмут, я же говорил тебе.’

Я кивнула, намазывая маслом булочку и не глядя на него. ‘Я слышал, ты был в Сеннене раньше, вот и все’.

‘Кто тебе сказал?’

‘Я не знаю’. Я отхлебнул немного кофе. ‘В то время все было немного перепутано. Фотокорреспондент, я думаю.’

‘Я никогда не был в Сеннене. Понимаешь?’ Его кулак ударил по столу, задребезжала посуда. ‘Забудь об этом. Забудь обо всем, хорошо? Просто делай работу, за которую тебе платят...’ Он поднял глаза, когда Варсак присоединился к нам. Лицо француза было более мертвенно-бледным, чем когда-либо, тяжелые мешки под налитыми кровью глазами. ‘ Доброе утро, Альберт, ’ радостно поздоровался Болдуик. ‘Ты выглядишь так, как будто всю ночь крутил с мадам’. Он взял кофейник и налил себе кофе. ‘Ты возьмешь черный, а?"И когда Варсак тяжело сел и уткнулся своим длинным носом в кофе, он добавил: "Держу пари, если бы сейчас вошла милая пухленькая белуджийская девушка, ты бы ничего не смог с этим поделать’. И он разразился громким хохотом, хлопнув несчастного Варсака по спине.

Его такси прибыло через несколько минут, и когда он встал из-за стола, он на мгновение остановился, уставившись на меня. ‘Увидимся в Дубае", - сказал он. ‘И никаких фокусов, понимаешь?’ Он улыбался мне, но не глазами. Мгновение он стоял там, глядя на меня сверху вниз. Наконец он кивнул, как будто удовлетворенный, резко развернулся и вышел к ожидающему такси.

Рейсы на юг отправлялись по расписанию, но Париж и весь север Франции были затянуты туманом. Казалось, что нам еще несколько часов придется мотать нос в Нанте, и я отправился на поиски бумаг. Единственными изданиями на английском, которые я смог найти, были The Telegraph и Financial Times, и я просмотрел их за прекрасным ужином в баре. Ни в одном из них не было новостей о пропавших танкерах, первая страница "Телеграф" была полна судебного процесса над террористами, обвиняемыми в взрыве бомбы на Пикадилли, а у Олд-Бейли состоялась демонстрация, во время которой в полиция. Именно в Financial Times я нашел небольшой абзац, спрятанный на внутренней странице под заголовком "Иск танкера отклонен": "Адвокаты синдиката Ллойда, управляемого мистером Майклом Стюартом, отклонили иск NSO Harben company из Схидама в связи с потерей танкера Petros Jupiter. Причина не была указана, но, предположительно, она основана на их оценке доказательств, которые будут представлены на следствии, которое должно начаться 27 января. Сумма иска оценивается в более чем & # 163; 9 миллионов только за корпус. Это самая крупная претензия по морской страховке в этом году.’

Незадолго до полудня нам сообщили, что вряд ли мы сможем уйти до следующего утра. Окончательное решение будет принято после обеда. Я раздобыл план города и спустился к прибрежным набережным, где стояли грузовые суда. Солнце было довольно теплым, улицы были покрыты растаявшим снегом. В офисе судоходной компании "Рео" моя просьба поговорить с кем-нибудь, кто действительно знал Шоффеля, привела к тому, что меня провели в крошечную комнату ожидания и оставили там надолго. Стены были увешаны фотографиями кораблей в рамках, большинство из них старые и выцветшие, и там был стол с копиями французских журналов о судоходстве. Наконец, юноша, который хорошо говорил по-английски для школьников, повел меня по набережной к небольшому зерновозу, который только что прибыл. Там меня представили пожилому главному инженеру, который был на "Тарзане" в 1959 году.

Он описал Чоффела как тихого человека, который почти ничего не говорил, просто выполнял свою работу. В то время у него было очень мало знаний французского, но он стремился учиться, потому что хотел жить во Франции. Я спросил его почему, но он только пожал плечами.

‘Он был хорошим инженером?’

‘Все вышло — превосходно’. И затем он сказал кое-что, что стало для меня полной неожиданностью. He said, ‘Henri Choffel, vous savez, il etait anglais.’ Русский! Это было то, что мне не приходило в голову. Но затем внезапно все начало становиться на свои места. Девушка — это объясняло мелодичность, это чувство фамильярности, это смутное сходство с Карен, даже имя. Конечно, валлийский! Откуда французскому инженеру знать разницу — валлийский, английский, для него это было одно и то же.

Но это не помогло мне понять этого человека, и он не мог сказать мне, на каких кораблях он был или откуда он родом. Я спросил его, какого рода компанию составлял Чоффел, когда они были в порту, но, по-видимому, он обычно оставался на борту, изучая французский и разговаривая с французскими членами экипажа. Он был на "Тарзане" почти год, и к тому времени, когда его повысили до другого корабля Reaux, он довольно свободно говорил. Была только одна другая стоящая вещь, которую он сказал мне. У Чоффела на груди было вытатуировано слово "ГРОЗНЫЙ" и дата 1952. Старик произнес это, конечно, на французский манер, но с таким же успехом это могло быть английское название корабля.

К тому времени, когда я добрался до его офиса, Барре был на обеде, но я договорился с его секретарем о том, что Притчарду будет отправлен телекс с рекомендацией провести поиск по имени любого валлийца, проходившего срочную службу в машинном отделении корабля ее величества "Грозный" в 1952 году. Это был шанс. Как только Причард узнает настоящее имя этого человека, он сможет выяснить, на каких торговых судах тот служил позже и не потерпел ли крушение какой-либо из них незадолго до того, как он присоединился к "Тарзану" под именем Анри Шоффеля.

Вернувшись в отель, после ужина и бутылки вина в маленьком ресторанчике у реки, я обнаружил, что Варшак с собранными сумками с нетерпением ждет меня на стойке регистрации. В Париже теперь было чисто, и наш рейс вылетал из Нанта в 16.10. Я получил свой ключ, и мне сказали, что со мной желает поговорить мадемуазель Шоффель. Она пила кофе в баре.

Я вышел из Варсака, чтобы заказать такси, забрал сумки из своего номера, а затем прошел в бар-ресторан. Она сидела в углу лицом к двери в отель и встала с нервной улыбкой, когда я подошел к ней. Под ее глазами залегли темные тени, а лицо раскраснелось. Она протянула руку. ‘Я должен был прийти. Я хочу извиниться. Я был расстроен. Ужасно расстроен. Я не знал, что я говорил или делал. Это был такой шок.’ Слова полились из нее, когда мы пожимали руки, ее пожатие было горячим и влажным.

‘Ты должен быть в постели", - сказал я. ‘Ты выглядишь так, как будто у тебя температура’.

‘Это не имеет значения’. Она резко села, махнув мне на место с противоположной стороны стола. ‘Я не мог позволить тебе уйти вот так. Как будто у меня не было ни понимания, ни сочувствия.’

- Ты валлиец, не так ли? - спросил я. Я спросил.

‘Наполовину валлиец, да. Моя мать была француженкой.’

‘Из Верту’.

Ее глаза расширились. ‘ Значит, вы наводили справки? - спросил я.

‘Конечно’. И я добавил: ‘Моя жена была валлийкой. Но не ее имя. Ее звали Карен.’

‘Да, я знаю. Я читал об этом. Когда я услышал новости, я прочитал все английские газеты, которые смог достать ...’ Ее голос затих, она барахталась в жутких воспоминаниях о том, что было напечатано в английской прессе.

‘Карен была из Суонси. Там мы и встретились. Там, в доках.’

‘ Это не имело никакого отношения к моему отцу, ’ настойчиво прошептала она. ‘Пожалуйста. Ты должен в это поверить. Вы должны поверить в это, потому что это правда. Это был несчастный случай.’

- И вы говорите, он валлиец? - спросил я.

‘ Да, он там родился.’

- Где? - спросил я.

‘Где-то посередине. Я не уверен.’

‘Как же тогда его звали?’

Это вертелось у нее на кончике языка, но потом она заколебалась. ‘Почему ты спрашиваешь?’

‘Такой же валлиец...’ Пробормотал я, не глядя на нее сейчас, зная, что пытался заманить ее в ловушку.

‘Ты не валлиец’. Ее голос внезапно стал тверже, в нем слышалось скрытое нетерпение. ‘ Иногда то, как ты говоришь, звучит именно так, но если бы ты сейчас был валлийцем ...

‘Это не имело бы никакого значения’.

‘ Если бы это было так, у тебя хватило бы воображения увидеть...

‘ У меня богатое воображение, ’ сердито перебил я. ‘Возможно, слишком много’.

Теперь она смотрела на меня, ее глаза расширились, и в них появилось то же выражение ужаса. ‘Пожалуйста. Неужели ты не попытаешься понять. У него никогда не было шанса. Со времен "Стеллы Розы". Полагаю, вы знаете о "Стелле Розе"?’

‘Да’.

‘Он был оправдан, ты знаешь’.

‘Стелла Роза" торговала оружием".

‘Другого корабля в наличии не было. Моя мать была больна, и ему нужны были деньги.’

‘Честные инженеры не торгуют оружием", - сказал я ей. ‘Затем, когда корабль потерпел крушение, он обвинил одного из своих офицеров-инженеров, человека по имени Аристидис Сперидион’.

Она медленно кивнула, ее глаза опустились на свои руки.

"Что случилось со Сперидионом?" Он тебе сказал?’

Она не ответила.

Варсак просунул голову в дверь, чтобы сказать, что такси прибыло. Я отмахнулся от него. ‘Скажи ему, чтобы подождал", - сказал я. И затем, обращаясь к девушке: ‘Ты понимаешь, что, когда "Петрос Юпитер" сел на мели у Лэндс-Энда, он отвечал за машинное отделение? И маскирующийся под именем Аристидиса Сперидиона. У него даже был паспорт Сперидиона.’

‘Я знаю’. Признание, казалось, вырвалось у нее с трудом, слова были произнесены шепотом. Она внезапно протянула руку, коснулась моей руки. ‘Этому есть какое-то объяснение. Я знаю, что он есть. Должно быть. Вы не можете подождать - до окончания расследования? Это похоже на суд закона, не так ли? Правда — настоящая правда — все это выйдет наружу.’ Ее голос был настойчив, она отчаянно хотела верить, что он будет оправдан, его невиновность доказана. ‘Он такой добрый человек. Видели бы вы его, когда умирала моя мать...

‘Если бы был шанс, что Расследование оправдает его, он бы наверняка остался. Вместо этого—‘ Но я оставил все как есть. Его бегство из страны сделало все это настолько очевидным, и я не стал бы с ней ссориться. Я начал подниматься на ноги. У нее должно было хватить здравого смысла посмотреть правде в глаза. Этот человек был чертовски виновен, и не стоило ей доказывать его невиновность, когда все факты были против этого. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Сейчас мне нужно идти. Полет в Париж—‘

‘Это Дубай, не так ли? Ты отправляешься в Дубай.’

Я кивнул.

‘Когда ты увидишь моего отца...’ Она медленно поднялась на ноги, в ее глазах стояли слезы, когда она стояла лицом ко мне. ‘Передай ему мою любовь, будь добр. Скажи ему, что я сделал все, что мог. Я пыталась остановить тебя.’ Она стояла совершенно неподвижно, лицом ко мне, прижав руки к бокам, как будто перед расстрельной командой. ‘ Пожалуйста, помните об этом, когда найдете его. - И затем, во внезапной вспышке ярости: ‘ Я вас не понимаю. Неужели ничто не утолит горечь, которая тебя гложет? Неужели нет ничего—‘ Но затем она остановилась, ее тело напряглось, когда она отвернулась, взяла свою сумочку и слепо вышла через дверь на улицу.

Она оставила меня со счетом за свой кофе и чувством грусти от того, что у такой милой девушки, такой абсолютно преданной, должен быть такой мужчина, как ее отец. Ничто из того, что она сказала, не имело ни малейшего значения, его вина была настолько очевидной, что я подумал, что она, вероятно, тоже в этом убедилась, когда я вышел к ожидавшему такси. Варсак уже был там, дверь была открыта. Я передал свои сумки водителю, проследил, чтобы он положил их обе в багажник, а затем, когда я наклонился, чтобы забраться внутрь, женский голос позади меня позвал: ‘Месье. Un moment.Я обернулся и увидел, что она стоит у капота такси, приставив к глазу одну из этих плоских миниатюрных камер, и в этот момент затвор щелкнул. Он снова моргнул, прежде чем я успел пошевелиться. ‘Зачем ты это сделал?’ Я потянулся за камерой, но она спрятала ее за спину, стоя прямо и вызывающе. ‘Ты прикоснешься ко мне, и я закричу", - сказала она. ‘Ты не можешь забрать мою камеру’.

‘Но почему?’ Я сказал еще раз.

Она рассмеялась, издав фыркающий звук. ‘Чтобы мои дети знали, как выглядел убийца их дедушки. Полиция тоже. Если с моим отцом что-нибудь случится, я передам эти фотографии в полицию.’ Она сделала шаг назад, снова поднеся камеру к глазу, и сделала еще один снимок. Затем она развернулась и бросилась через тротуар к отелю.

‘Depeche-toi. Depeche-toi. Nous allons louper I’avion? Голос Варсака звучал взволнованно.

Я колебался, но ничего не мог поделать, поэтому сел в такси, и мы выехали из Нанта через Луару в аэропорт. И всю дорогу туда я думал о фотографиях, о причине, по которой она их сделала — ‘Когда ты встретишься с моим отцом —‘ Это были ее слова. ‘Дубай’, - сказала она. ‘Ты едешь в Дубай’. Так что теперь я знал, что Чоффел был в Дубае. Он бы ждал меня там, инженер на том же корабле.

Два часа спустя мы были в Париже, в аэропорту имени Шарля де Голля, ожидая рейса на Дубай. В конце концов, мы не садились до 20.30, и даже тогда нам повезло, что было несколько отмен, потому что это был утренний рейс в четверг, задержанный более чем на тридцать часов, и все места были заняты.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДОУ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Это был шестичасовой перелет из Парижа в Дубай, и ничего не оставалось, как сидеть там, думая о моей встрече с Шоффелем, о том, что я собирался делать. До этого я не придавал особого значения практичности. У меня никогда не было оружия, я даже ни разу из него не стрелял. У меня не было с собой никакого оружия, и хотя я видел смерть в Гиндукуше, когда был ребенком, это была смерть от холода, болезни или недостатка пищи. Однажды, в Басре, я наблюдал с балкона отеля, как бронированный автомобиль и несколько сотрудников спецназа расстреляли горстку молодых людей. Это было перед ирако-иранской войной, протестом студентов шиитской секты, и снова я был только зрителем. Я никогда никого не убивал сам. Даже маленький белуджийский мальчик, чьи кукольные черты преследовали меня, был брошен в Ручей другими. Я не принимал в этом никакого участия.

Теперь, когда большой реактивный самолет рассекал небо на высоте 37 000 футов, мои мысли были о Дубае, и мысль о том, что завтра, или послезавтра, или когда мы поднимемся на борт танкера, я могу столкнуться с Чоффелем, вызвала у меня покалывание кожи и пот, выступивший по всему телу. Я представила его лицо, когда мы встретимся, как он отреагирует, и волнение от этого потрясло меня. Картина, созданная моим воображением, была настолько яркой, что, сидя там с полностью откинутым сиденьем и одеялом вокруг талии, я приглушил свет, а все остальные пассажиры я крепко спал, кровь барабанила в моих ушах, фантазии об убийстве мелькали в моем мозгу, так что внезапно я испытал ошеломляющее оргазмическое чувство силы. Нож. Это должен был быть нож. Один из тех больших канджарских ножей с изогнутым лезвием и серебряным наконечником, которые бедуины носили заткнутыми за пояса своих ниспадающих одежд. Достать такой нож было бы несложно, не в Дубае, где торговцы из Аксаба на набережной продавали все, что угодно, от золота и опиума до девушек-рабынь, и пистолет был бы в равной степени доступен. И все же, нож был бы лучше. Но что я сделал потом? И где мне его найти? В одном из отелей Дубая или отсиживался в каком-нибудь пустынном убежище? Он мог быть в одном из соседних шейхов — Абу-Даби или Шардже, или в каком-нибудь доме бедуинов в оазисе Эль-Айн. А танкер, где бы он был пришвартован? Единственным местом, которое Болдуик упомянул, был Дубай. Если это было в Порт-Рашиде у входа в бухту, то Чоффел мог уже быть на борту. Я представил, как поднимаюсь по трапу, меня ведут в мою каюту, а затем я присоединяюсь к другим офицерам в столовой и Анри Шоффель, стоящий там с протянутой в приветствии рукой, не знающий, кто я такой. Что я делал тогда — ждал до конца путешествия? Полный корабль нефти из Персидского залива, это, скорее всего, означало бы Европу — вниз по Африке, вокруг Кейпа и вверх почти по всей длине Атлантики. По крайней мере, пять недель, если предположить, что испарители были в хорошем состоянии и бойлер не начал отключаться, пять недель, в течение которых я должен был встречаться с Чоффелем ежедневно, в столовой во время вечерней разливки, во время приема пищи в салуне.

Эта мысль ужаснула меня, когда я вспомнил, что произошло, подумал о Карен. Даже сейчас, когда Балкер и скалы Корнуолла остались далеко позади, я все еще мог чувствовать мягкую гладкость ее кожи, прикосновение к ней, когда она лежала в моих объятиях, — и просто вспоминая ощущения от нее, я возбуждался. У нее всегда была эта способность - мгновенно возбуждать меня прикосновением, часто просто взглядом или тем, как она смеялась. И затем, как раз когда мы прибыли в Балкэр, и она делала много тяжелых родов, обнаружила, что беременна. Я мог видеть ее лицо. Это было так ясно в моем сознании, что казалось обрамленным в плексигласовом окне на фоне звездной ночи, ее глаза светились счастьем, а ее большой рот пузырился от возбуждения, когда она выходила из задней комнаты, которую доктор использовал в качестве операционной во время своих еженедельных визитов в Сеннен. ‘У меня будет ребенок", - закричала она и обвила руками мою шею, прямо там, на глазах у пациентов доктора.

А затем, шесть месяцев спустя, она потеряла это. Боли начались в сумерках, совершенно внезапно. Только что она сидела в своем ненужном кресле, а в следующий момент она корчилась на полу, крича. Это была черная, ветреная ночь, дождь накатывал с моря сплошным потоком. Телефонная линия Керрисонов не работала, и мне пришлось бежать всю дорогу до фермы Каннаков, которая находилась за холмом. Боже, что это была за ночь! Так много всего этого, беспомощного ожидания, сначала доктора, потом скорой помощи, с Карен, вцепившейся в нас, с перекошенным от боли лицом, с мокрыми от пота волосами. И на рассвете, диком влажном рассвете, несущем ее вверх по холму к машине скорой помощи.

К тому времени у нее случился выкидыш, и она затихла, погрузившись в кому от истощения. Она никогда не говорила мне, что именно пошло не так, или что с ней сделали в больнице в Пензансе, только то, что она никогда не сможет иметь другого ребенка. Именно тогда у нее начало развиваться то глубокое эмоциональное чувство к окружающей нас дикой природе, в частности к птицам, а также к книге, которую я изо всех сил пытался написать.

Я думал о ней время от времени всю ту долгую ночь, и о Чоффеле, волнении, любви и ненависти, все смешалось, пока, наконец, я не был измотан и настолько совершенно опустошен, что мог бы спать целую неделю. Звук двигателя изменился, и мы начали долгий пробег по усыпанному бриллиантами небу к месту назначения. Вскоре в корпусе самолета произошло движение, затем огни включились на полную мощность и загорелся знак defense de fumer. Жалюзи были подняты, и сквозь иллюминаторы первые бледно-оранжевые отблески рассвета показали силуэт горизонта Персидского залива, а за ним, едва различимые, бледно-снежные вершины иранских гор. По правому борту не было ничего, только призрачная коричневая тьма пустыни, простиравшейся в безграничном однообразии до великих пустошей Руб-эль-Хали - Пустого квартала.

Когда мы приземлились, было совсем светло, но солнце еще не взошло, и воздух все еще был приятно прохладным, когда мы пересекали взлетно-посадочную полосу к зданию терминала. Арабы, которые выглядели так неуместно в аэропорту Шарль де Голль в своих ниспадающих одеждах, с черным агалом бедуинов, обрамляющим их белые головные уборы кайфта, теперь смешались с песчаным ландшафтом пустыни, и европейцы в своих мятых костюмах выглядели неуместно. Варсак, который почти не разговаривал во время полета, внезапно стал разговорчивым, когда мы приблизились к стойке иммиграционной службы, и когда он протягивал свой паспорт, я заметил, что его рука дрожала. Сотрудник иммиграционной службы оторвал взгляд от паспорта, с любопытством уставившись на него. ‘Vous etes francais.’ Это было заявление, темные глаза на смуглом лице загорелись. Он повернулся ко мне. ‘Et vous, monsieur?’

‘Английский", - сказал я.

Он взял мой паспорт и проштамповал его почти небрежно, все время разговаривая с Варзаком по-французски. Он был пакистанцем, гордился тем, что говорит по-французски так же, как по-английски, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он пропустил нас, сверкнув белыми зубами и пробормотав: ‘Хорошо проведите время’.

‘О чем ты беспокоился?’ Я спросил.

Варсак покачал головой, все еще нервничая, его лицо вытянулось и стало печальнее, чем когда-либо. ‘Rien. Я боюсь, что у них могут быть какие-то записи, вот и все.’ Он пожал плечами. ‘Ты никогда не можешь быть полностью уверен, да?’

‘Записи о чем?’ Я спросил его.

Он поколебался, затем сказал: ‘Это в заливе, старая грузовая машина, следовавшая из Бомбея в Хорремшехр. Это

Август, а мы лежим без двигателей, барашки такие горячие, что металл покрывается волдырями на наших руках. Никакого морфия. Ничего.’ Последовала долгая пауза. ‘Он сломан — раздавлен в главном двигателе. Инженер. Наконец—то - я стреляю в него.’

Я уставилась на него. ‘Ты имеешь в виду человека, ты убил его?’

‘Он был моим другом’. Он слегка пожал плечами. ‘Что еще? И такой милый мальчик, из Индокитая.’ Он больше ничего не сказал, только то, что это было давно и ему пришлось перепрыгнуть на большом дау, направлявшемся в Маскат. Багаж прибыл, и когда мы прошли таможню, нас встретил рябой ливиец в элегантном новом костюме, который отвез нас в город по пыльным, переполненным улицам, в отель на берегу ручья.

Прошло пять лет с тех пор, как я был в Дубае, но сейчас казалось, что прошло всего несколько недель, запах этого места остался тем же, смесь специй, древесного угля, пота, гниения и пустыни — повсюду пыль веков, пыль старой глиняной штукатурки, осыпающейся в процессе разложения, песок пустыни, кружащийся у бетонных волнорезов высотных зданий, шарканье бесчисленных человеческих ног. Я снял галстук и положил его в карман. Солнце уже отбрасывало глубокие тени, и становилось жарко.

Углубившись в город, я увидел, как быстро нефть оставила свой след, изменился горизонт и повсюду появились новые здания. Персидские ветряные башни, эти изящные филигранные башенки, которые были самой ранней формой кондиционирования воздуха, прокладывали туннели для морского бриза, проникающего в комнаты внизу, — все это теперь исчезло. Они были такой характерной чертой этого места, когда я впервые приехала сюда со своей матерью, и деловая часть Ручья была переполнена тогда большими торговыми домами, богато украшенными оштукатуренными стенами, которые держали мир в страхе, секретные внутренние дворики были неприкосновенны. Теперь банковские дома и офисы компаний демонстрировали свое богатство в фасадах из мрамора и стекла.

Так много изменилось с тех далеких дней, до того, как нефтяной прилив достиг Дубая. Но не толпа. Толпа была все такой же густой, все такой же космополитичной, постоянный поток движения, и только арабы-бедуины неподвижно сидели в кафе, ожидая, когда металлический голос с минарета близлежащей мечети призовет их к молитве. И сама бухта была все такой же, за исключением того, что еще больше дау полностью перешли на питание, едва виднелись мачты. Но столько же их было припарковано у причалов - мешанина из самбуков, бонов и джалибутов, загружающих товары для бродячих судов со всего мира для распространения по Заливу, большинство из них все еще с традиционным тандербоксом, встроенным за борт наподобие небольшой кафедры.

Когда мы добрались до отеля, ливиец, которого звали Мустафа, дал нам свою визитку, на которой золотым тиснением был указан адрес в одном из переулков рядом с суком, а также название ближайшего магазина, где нам должны были предоставить легкие брюки и рубашки без рукавов. Он сказал, что мы пробудем в отеле по крайней мере два дня, пока не приедет LB. Нет, он не знал названия танкера или где он был пришвартован.

Он был туристическим агентом. Он ничего не знал о кораблях. Все, что мы потратили в отеле, было оплачено, еда, напитки, все, но если требовалось что-то особенное, мы могли связаться с ним. Темные глаза холодно смотрели на нас, и я задался вопросом, что ливиец делает, управляя туристическим агентством в Дубае. Он оставил нам информацию о том, что двое офицеров нашего корабля уже размещены в отеле, а еще один прибудет завтра. Шоффеля не было среди имен, которые он упомянул.

После регистрации я отправился прямиком в магазин. Это было дешевое заведение, если что-то можно назвать дешевым в Дубае, брюки и рубашки из хлопка низкого качества и не очень хорошего покроя. Но, по крайней мере, они были прохладными, потому что к тому времени, как я принял душ, солнце, светившее на балкон моей комнаты, было очень жарким. Я снова спустился к стойке регистрации и попросил их проверить имена всех постояльцев в их отеле. Это место было микрокосмом современного Дубая, бизнесмены из Японии, Германии, Франции, Голландии, Великобритании, отовсюду, где производились машины и инфраструктура, которые страны Персидского залива обменивали на свою нефть. Там были даже два китайца и небольшая группа из Белоруссии, все они с портфелями, до краев полными технических характеристик и оптимизма. Там также были нефтяники и экипажи самолетов, остававшиеся на ночь, а также люди, подобные нам, офицеры с каботажных судов в заливе и кораблей в Порт-Рашиде, и все это красноречиво свидетельствовало о том, что Дубай оставался торговым центром Персидского залива, перевалочным пунктом для Объединенных Арабских Эмиратов.

Но там не было ни Чоффела, ни Сперидиона, ни даже кого-либо с именем, похожим на валлийское. Однако кое-что я обнаружил — на прошлой неделе агентство Мустафы забронировало номер для полудюжины гостей, и они уехали три дня назад, не на такси, а на "Лендроверах". Опять же, Чоффел не был одним из них. До этого не было никаких записей о том, что кто-либо из клиентов Мустафы останавливался в отеле, хотя еще в октябре он забронировал жилье, а затем отменил его. Администратор вспомнил, что отель был полностью забронирован, и отмена бронирования четырех номеров в последнюю минуту расстроила администрацию.

Затем я спустился к ручью, повернул налево к мосту и нашел место, где я мог посидеть на солнышке с кофе и стаканом воды и наблюдать за тем, как мир проходит мимо. Из залива приближалось каботажное судно под иранским флагом, за ним покачивались лихтеры, катера и маленькие лодки, весь водный поток представлял собой зрелище движения с большим океанским дау, судя по виду, это был бум, хотя трудно было сказать, так как оно лежало, как баржа, прямо перед носом каботажного судна, его двигатель, по-видимому, был сломан. Шум, движение и цвет, все виды одежды, все цветные костюмы, запах пыли и специй, и раздутая туша козла, медленно проплывающая мимо с ногами, застывшими в воздухе, как ножки стула. Я допил свой кофе и закрыл глаза, дремля в тепле солнца. Неторопливый темп пустыни был повсюду вокруг меня, мужчины, идущие рука об руку или неподвижно сидящие на корточках, неторопливый, бесконечный торг из-за цены в каждом магазине и ларьке в поле зрения. Время остановилось, мусульманский мир Аравии обтекал меня, знакомый и расслабляющий. Это атмосфера, в которой процветает фатализм, так что, дремля на солнышке, я смог забыть о своих тревогах о будущем. Я, конечно, устал. Но это было нечто большее. Это было у меня в крови, ощущение, что я был просто соломинкой в потоке жизни и на все была воля Божья. Иншаллах! И поэтому я не очень беспокоился о реакции Болдуика и его друзей, если бы они узнали, что я посещал агента Ллойда и GODCO. Моей единственной проблемой, как мне казалось в то время, было, кого из них я должен посетить первым, или идти ли вообще. Было намного проще сидеть там на солнце, но мне действительно нужно было уточнить данные о команде у морского суперинтенданта нефтяной компании.

В конце концов, обналичив дорожный чек в одном из банков, я первым делом направился к зданию GODCO, в основном потому, что оно было прямо передо мной - высокое новое здание, возвышающееся над излучиной ручья ниже по течению. После шумной, пахнущей шафраном жары на набережной уединенный кондиционер в салоне поразил меня, как холодильник. Офисы суперинтенданта морской пехоты находились на пятом этаже с видом на море, на множество кранов, мачт и труб, которые представляли собой горизонт Порт-Рашида. Капитан Роджер Перрен, имя, которое дал мне Солтли, был человеком, ответственным за весь флот компании, и когда меня наконец провели в его кабинет, он коротко сказал: ‘Почему ты не позвонил? Я бы уже тогда все приготовил для тебя.’ Он был бородатым, с бледными холодными глазами и внешностью, которую, как я подозревал, тщательно культивировали в течение многих лет, пока он продвигался по морской лестнице Компании. Он указал мне на стул напротив себя, где резкий свет, льющийся через пластиковые жалюзи, падал прямо мне на лицо. ‘Хорошо, почему ты здесь? Что люди, работающие с адвокатом, хотят знать такого, чего я еще не сказал им?’ И он добавил: ‘Я отвечаю за координацию действий с пострадавшими, но я говорю вам сейчас, в этой компании мы не ожидаем потерь. И в случае с этими двумя танкерами нечего координировать. Они только что исчезли, и ваши люди знают об этом столько же, сколько и я. Так почему ты здесь?’

Единственная причина, по которой я мог дать ему фотографии съемочной группы, но когда я попросил показать их, он сказал: ‘Я отправил полный комплект фотографий в наш лондонский офис. Это было три дня назад. Вы могли бы видеть их там.’

‘Мне пришлось уехать во Францию’.

‘Франция?’ Тот факт, что я не приехал прямо из Лондона, казалось, что-то изменил. Он слегка пожал плечами. ‘Что ж, я не сомневаюсь, что у вас есть свои собственные направления расследования, которым нужно следовать’. Он потянулся за собой к книжному шкафу, на котором, как резиновый зеленый страж, стояло растение в горшке, взял две папки и передал их мне через стол. Я открыл тот, на котором было написано "Аврора Б.". Там были копии чертежей корпуса и двигателей корабля, подробные спецификации, а в конверте с надписью "Персонал" - список экипажа вместе с крупным планом каждого человека в полный рост. Это был единственный предмет, представлявший реальный интерес, и пока он рассказывал мне, как индийские военно-воздушные силы провели поиск в районе моря к западу от Шри-Ланки, а представители нефтяной компании обратились через местную прессу ко всем, кто мог принять радиосигнал или голосовое сообщение, я медленно просматривал фотографии. Я встречал так много странных персонажей в грузовых рейсах по Заливу, что всегда был шанс.

‘Также мы проверили прошлое каждого офицера — жен, подружек, сексуальные эксцентричности, все’. У него был ровный, довольно монотонный голос, и мой разум продолжал уплывать, смутно задаваясь вопросом, получал ли агент Ллойда известия от Притчарда. Моим контактом был Адриан Голт. Я встречал его однажды, маленького сморщенного человечка, который, как говорили, держал ухо востро и шпионил в каждом торговом доме на набережной. Такой опытный моряк, как этот, видит Бог, он бы уже знал, какое доу подобрало Чоффела, куда оно его унесло. Прошло четыре или пять дней с тех пор, как этот человек покинул "Корсар", времени было достаточно, чтобы просочились новости, чтобы слухи облетели историю и распространились по кафе и среди арабов Персидского залива, готовящих еду на кострах на палубах дау.

‘... никаких обломков, только выброшенные остатки корабельного мусора и одно нефтяное пятно, которое было обнаружено на либерийском грузовом судне’. Он сказал это обиженным тоном, возмущенный шуткой, которую сыграла с ним судьба. ‘Здесь, в GODCO, у меня всегда все в порядке с кораблем: техническое обслуживание, контроль повреждений, все остальное. Наш рекорд говорит сам за себя. С тех пор, как я занял этот пост, у нас был долгий путь ...’

‘Конечно. Я понимаю.’ Я обнаружил, что нахожусь в-

рассердился на свою потребность в самооправдании, сосредоточившись на фотографиях, в то время как он начал говорить об отсутствии какого-либо радиосигнала. Ни один оператор ham не откликнулся на их призыв, а в случае с Howdo Stranger, оснащенным по последнему слову техники оборудованием для очистки резервуаров…

Я не слушал. Внезапно на меня уставилось смуглое семитское лицо, которое я видел раньше — в Хорремшехре, на носилках. То же родимое пятно, похожее на ожог, очерчивающее полные губы, тот же взгляд напряженной враждебности в темных глазах, женственный рот, растянутый в нервной улыбке. Но это было родимое пятно — даже маленькая темная бородка, которую он отрастил, не могла скрыть это. Абол Хассан Садек, уроженец Тегерана, 31 год, инженер-электрик.

Я повернул картинку так, чтобы капитан Перрен мог ее видеть. ‘Знаешь что-нибудь о нем?’

Он мгновение смотрел на него, затем покачал головой. ‘Ты узнаешь его, не так ли?’

‘ Да, но не название. Это был не Садек.’ Я не мог вспомнить название, которое они нам дали. Это было шесть лет назад. Лето, и так жарко, что нигде на корабле нельзя было дотронуться до металла, Шатт-эль-Араб плоский, как щит, воздух, как в паровой бане. Студенты устроили беспорядки в Тегеране, а в Абадане была предпринята попытка взорвать два резервуара для хранения нефти. Мы должны были отплыть на рассвете, но нам приказали ждать. А затем полиция шаха доставила его на борт, вскоре после полудня. Мы отправили его прямо в лазарет и отплыли в Кувейт, где мы передали его властям. У него были повреждены почки, сломаны три ребра, множественные внутренние кровоподтеки и сильно выбиты передние зубы.

‘Допрос?’ - Спросил Перрин.

‘ Полагаю, да.’

‘Тогда он не был одним из студентов’.

Я пожал плечами. ‘Они сказали, что он был террористом’.

‘Террорист’. Он произнес это слово медленно, как будто пробуя его на слух. ‘И это тот же самый человек, на "Авроре Б." Для вас это имеет какой-нибудь смысл?"

‘Только то, что бомба могла бы объяснить ее полное исчезновение. Но все равно должен был быть мотив.’ Я просмотрел файл, нашел досье этого человека и перебросил его ему через стол. Там просто перечислялись корабли, на которых он служил.

‘Мы, конечно, проверим их все", - сказал Перрин. ‘И люди из службы безопасности в Абу-Даби, они могут что-то знать’. Но в его голосе звучало сомнение. ‘ Взорвать танкер размером с "Аврору Б"... - Он покачал головой. ‘Это должен быть чертовски сильный взрыв, чтобы ничего не оставить после себя, и у радиста не было времени подать сигнал тревоги — фактически, самоубийственный взрыв, потому что ему пришлось бы смириться с собственной смертью. И это не объясняет потерю другого танкера.’

Я снова просматривал фотографии, особенно те, что были сделаны командой Howdo Stranger. Больше я никого не узнал. Я не ожидал, что так будет. Это была самая большая случайность, что я когда-либо видел Садека раньше. И если бы не практика GODCO фотографировать экипаж перед каждым рейсом… Я все еще пытался вспомнить имя, которое дала нам полиция Шаха, когда они снимали его, кричащего, с носилок на горячие плиты палубы. Это, конечно, был не Садек.

Мы некоторое время обсуждали это, затем я ушел, пообещав заглянуть на следующий день. После прохладного интерьера нефтяного здания на переполненной набережной казалось, что снаружи намного жарче. К тому же еще более шумный и вонючий. Я пересек ручей в переполненном катере и направился к одному из старых зданий чуть выше по течению от складов. Офис Голта находился на втором этаже. Кондиционера не было, и окна были широко открыты, чтобы впускать звуки и запахи пристаней, откуда открывался вид на сплавляемые дау и мечеть за финансовыми зданиями на другом берегу. Голт был у двери, чтобы поприветствовать меня, худой, сутулый мужчина в брюках цвета хаки и рубашке с короткими рукавами ядовитого цвета. У него была широкая улыбка на веснушчатом, покрытом солнечными морщинами лице, и его руки тоже были в веснушках. ‘Слышал, ты благополучно добрался’.

‘Ты думал, я бы не стал?’ Я спросил его.

‘Ну, ты никогда не знаешь наверняка, не так ли?’ Он уставился на меня, все еще улыбаясь. ‘Вчера Солт отправил телеграм-сообщение. Когда мы встречались в последний раз, ты был помощником старой Драгонеры. Затем ты покинул залив.’ Он подвел меня к окну. ‘Вот ты где, ничего не изменилось. Персидский залив по-прежнему является пупом мира, а Дубай - маленьким сморщенным пупком, который управляет всем движением. Хорошо, почему он нанимает тебя?’

‘Он, кажется, думает, что мои знания о Заливе —‘

‘В штате "Вперед-направо" есть по крайней мере два капитана кораблей, у которых, черт возьми, в разы больше опыта работы в Заливе, чем у вас, так что это первое, что я хочу знать. Два танкера пропали без вести у Шри-Ланки, а вы приехали сюда, в Дубай — зачем?’

Тогда я начал говорить о Карачи, но он оборвал меня. ‘Я читал газеты. Ты охотишься за Шоффелем, и ты на что-то напал. Кое-что, о чем я не знаю.’ Он смотрел на меня, в его глазах больше не было улыбки, а его рука сжимала мою руку. ‘Эти танкеры отплыли из Мина-Заида, загруженные сырой нефтью Абу-Даби. Но ты все равно приезжаешь в Дубай. Почему?’

‘Болдуик", - сказал я.

‘А!’ - Он отпустил мою руку и указал на кожаный пуф, поверх которого был наброшен старый коврик. ‘ Кофе или чай? - спросил я.

‘Чай", - сказал я, и он хлопнул в ладоши. В дверях появился маленький мальчик с обрывком тюрбана. Он сказал ему принести чай для нас обоих и сел, скрестив ноги, на персидский ковер. ‘Этот мальчик - сын одного из наших лучших наукхадас. Он здесь, чтобы научиться бизнесу. Его отец не хочет, чтобы он вырос никем иным, как шкипером доу. Он думает, что к тому времени все доу уйдут. Ты согласен?’ Я сказал, что считаю это вероятным, но не думаю, что он меня услышал. ‘Какое отношение Болдуик имеет к тем пропавшим танкерам?’

‘Насколько я знаю, ничего’.

‘Но он знает, где прячется Чоффел, не так ли?’

Я кивнул.

‘Тогда тебе лучше рассказать мне об этом’.

К тому времени, как я рассказал ему о своих отношениях с Болдуиком, принесли чай, горячий, сладкий и очень освежающий в этой шумной, затемненной комнате.

‘Где танкер, к которому ты должен присоединиться?" - спросил он.

‘Я думал, ты можешь знать’.

Он рассмеялся и покачал головой. ‘Понятия не имею’. И у него не было никакой информации, чтобы сообщить мне о нынешней деятельности Болдуика. ‘Ходят слухи о российских кораблях, скрывающихся в Ормузском проливе. Но это всего лишь базарная болтовня.’ В молодости он служил в Индии и все еще называл сук базаром. ‘Ты знаешь, как это бывает. С тех пор, как Красная Армия вошла в Афганистан, арабы-доу видят российские корабли в каждом укромном уголке залива. А хавры к югу от пролива являются естественным. Вы могли бы потерять целый флот в некоторых из этих входов, за исключением того, что это было бы все равно что сунуть их в печь. Жарко, как в аду.’ Он рассмеялся. ‘Но даже если русские играют в прятки, это совсем не сцена Лена Болдуика. Слишком рискованно. Я знаю этого ублюдка время от времени уже более дюжины лет — рабыни, мальчики, наркотики, золото, фальшивые нефтяные облигации, все, где он берет на себя грабли, а другие расплачиваются. Кому принадлежит этот ваш танкер, вы знаете?’

Я покачал головой.

‘Значит, ты идешь в это вслепую’. Он допил свой чай и некоторое время сидел, размышляя об этом. ‘Скажи мне, ты бы пошел на такой риск, если бы не мысль о том, что Чоффел может оказаться с тобой на одном корабле?’

‘Нет’.

Он кивнул и поднялся на ноги. ‘Что ж, это твое дело. Между тем, это пришло для тебя этим утром.’ Он потянулся через свой стол и вручил мне телекс. ‘Притчард’.

Это был ответ на мой запрос о предоставлении справочной информации о национальных военнослужащих Уэльса в машинном отделении корабля ее величества "Грозный" в 1952 году. Их было двое. Затем Forthright's проверил четыре затопления при подозрительных обстоятельствах в 1959 году, а также два в конце 58-го. Далее последовали подробности потопления в октябре 1958 года французского грузового судна Lavandou, бывшего корабля "Либерти", у карибского острова Мартиника. Судно было оставлено на большой глубине, но край урагана занес его на мелководье к северо-востоку от острова, так что дайверы смогли спуститься к нему. Они обнаружили значительные повреждения впускных отверстий для морской воды в конденсаторах. Второй механик Дэвид Прайс, обвиненный капитаном и главным механиком в саботаже, к тому времени исчез, сев на судно, направлявшееся в Голландскую Гвиану, которая сейчас является Суринамом. Расследование потери "Лаванду" установило, что виноват Прайс. Последним решающим моментом для нас, заключался телекс, является то, что он был нанят на "Лаванду" в качестве инженера в порту Кайенна во Французской Гвиане вместо Анри Александра Шоффеля, который упал в гавань и утонул после ночи, проведенной в городе. Компания, владеющая Lavandou, зарегистрирована в Кайенне. Дэвид Морган Прайс служил на HMS "Грозный" в 1952 году. Спасибо. Притчард.

Это все решило. Бесполезно, что его дочь или кто-либо другой пытается сказать мне, что он невиновен. Не сейчас. Прайс, Чоффел, Сперидион — интересно, как он теперь себя называет. Ни одного имени, даже Прайса, не было в списке гостей отеля. Я спросил Голта о дау, которое встретилось с "Корсаром" в Ормузском проливе, но он ничего об этом не знал и на самом деле не интересовался. ‘Дау слетаются к Дубаю, как осы к горшочку с медом. Если вы думаете, что его привезли сюда, тогда вам лучше обратиться к торговцам коврами, они знают все сплетни. Насколько я понимаю, Петрос Юпитер - проблема Великобритании. Шоффель меня не касается...’ Он сидел, уставившись в свой кофе. ‘Как вы думаете, кто мог нанять такого человека, как Болдуик, для вербовки корабельных офицеров?’ Еще одна пауза. ‘ И почему? ’ добавил он, глядя прямо на меня.

‘Я надеялся, что ты сможешь рассказать мне об этом", - сказал я.

‘Ну, я не могу’. Он поколебался, затем наклонился ко мне и сказал: "Что ты собираешься делать, когда встретишься с этим человеком Прайсом, или Чоффелом, или как он там себя сейчас называет?’

Я покачал головой. ‘ Сначала я должен найти его, ’ пробормотал я.

‘Значит, ты позволяешь Болдуику завербовать тебя’.

‘Да’.

‘Корабль, о котором ты ничего не знаешь. Боже, чувак! Вы не знаете, где она, кто ее владелец, какова цель путешествия. Ты идешь в это абсолютно вслепую. Но ты, возможно, прав.’ Он кивнул самому себе. - Я имею в виду, о Чоффеле. Такой человек — в этом есть смысл. Должно быть, что-то не так с настройкой, иначе они не предлагали бы двойные ставки и бонус, и Болдуик не был бы в этом замешан. Когда он прибудет в Дубай, ты не знаешь?’

‘Мустафа сказал, завтра’.

- У вас здесь есть его адрес? - спросил я.

Тогда я вспомнил. ‘ Номер телефона, вот и все.’

Он подошел к своему столу и сделал пометку об этом. ‘Тогда я попрошу кого-нибудь присмотреть за ним. И на этого ливийского турагента. Кроме того, я наведу справки о танкере, к которому вы присоединитесь. Но это может оказаться нелегко, особенно если судно находится по другую сторону залива в иранском порту. Ну, вот и все. ’ Он протянул руку. ‘Я больше ничего не могу сделать, кроме как сказать тебе, чтобы ты был осторожен. В этом порту отмывается много денег, много необычных людей. Это намного хуже, чем было, когда ты был здесь в последний раз. Так что будь осторожен. - Он проводил меня до лестницы. ‘Тот мальчик, который принес чай. Его зовут Халид. Если мои люди найдут что-нибудь полезное, я пришлю его к вам.’

‘Ты не хочешь, чтобы я приходил сюда?’

‘Нет. Судя по тому, что ты мне сказал, это может быть опасно. И если вы ввязались в политику, а не в деньги, то мой совет - летите домой следующим рейсом. Твое происхождение делает тебя очень уязвимым.’ Он улыбнулся и похлопал меня по плечу. ‘Салам аликум’.

Я вернулся в отель, переоделся в плавки и слегка перекусил за столиком у бассейна. Во дворе, безвоздушном в тени нагроможденных балконов, эхом отдавался гул голосов, случайный всплеск ныряющего тела. После этого я лежал в кресле, потягивая ледяной шербет и думая об "Авроре Б", о том, каково было бы на мостике, на вахте, когда самовозгорание, или что бы это ни было, отправило ее на дно. Люди, с которыми я связался в мире страхования — страховщики, агенты Ллойда, морские поверенные, все — все они подчеркивали это морское мошенничество набирало обороты. Как и обычное преступление, оно не облагалось налогом, и по мере того, как ставки росли… Тогда я думал о Садеке, внезапно вспомнив имя, которое дала ему полиция шаха, имя, которое он подтвердил нам, когда лежал в лазарете "Драгонеры". Это был Касим. Так что же Касим, человек, которого они объявили террористом, делал на борту "Авроры Б" под другим именем? Террористы были обучены обращению со взрывчаткой, и мгновенно я увидел огненный шар холокоста, который так неизгладимо отпечатался в моем сознании, зная, что если бомба была хитроумно заложена , то радист ни за что не смог бы вызвать помощь.

Предполагалось ли, что танкер, к которому мы присоединялись, пойдет тем же путем, с прикрепленной к корпусу взрывчаткой замедленного действия? И нам обещали бонус в конце путешествия! Но, по крайней мере, Болдуик был предсказуем. Ни в нем, ни в Чоффеле не было ничего политического, и мошенничество почти наверняка было менее опасным. По крайней мере, это то, что я пыталась сказать себе, но предупреждение Адриана Голта осталось в моей голове. Здесь, в Дубае, все казалось возможным.

Прохладным вечером я прогулялся по суку, заглянув к нескольким владельцам ларьков, которых я знал. Двое из них были пакистанцами. Один, афридиец, торговал старинными серебряными украшениями — браслетами, бедуинскими булавками для одеял, головными уборами, браслетами на ножках. Другой, Азад Хуссейн, был торговцем коврами. Именно он рассказал мне о дау. Это тоже был не просто слух. Он услышал это от наухады, которая недавно привезла ему партию персидских ковров. Их контрабандой перевезли через границу в маленький белуджистанский порт Дживани. Там были еще два дау, одно ожидало отправки корма для скота из оазиса в глубине страны, другое направлялось чартерным рейсом в Болдуик и ожидало, чтобы забрать группу пакистанских моряков, которых доставляли самолетом из Карачи.

Он не мог сказать мне, куда они направляются. Это вопрос, который наукхады остерегаются задавать друг другу в Персидском заливе, и он упомянул об этом Азаду только потому, что ему было интересно, почему англичанин вроде Болдуика должен перевозить пакистанцев из маленького пограничного порта вроде Дживани. Если бы это был гашиш сейчас, доставленный на грузовиках из племенных районов, расположенных недалеко от Гиндукуша или Каракорума в Гималаях… Он не знал названия "наукхады" или дау, только то, что моряков на борту было около дюжины, и дау немедленно отчалило, направляясь на запад вдоль побережья к Ормузскому проливу.

В ту ночь я рано лег спать и, казалось, впервые после смерти Карен спал как убитый, проснувшись от яркого солнечного света и зова муэдзина. Варсак ждал меня, когда я спустился вниз, его глаза бегали, зрачки были расширены, а на вытянутом лице играла заискивающая улыбка. Он хотел взаймы. ‘Ишь ты, Дубаи", - пробормотал он, его дыхание было прерывистым, его рука вцепилась в меня. Бог знает, зачем ему это было нужно, но я увидел маленького мальчика в лохмотьях и тюрбане, маячившего у входа, и я отмахнулся от Варсака, сказав ему оставаться в отеле, где все предусмотрено. Мальчик прибежал, как только увидел меня. ‘В чем дело, Халид?’

‘Сахиб посылает тебе это’. Он протянул мне сложенный лист бумаги. ‘Пожалуйста, прочтите это внутри, тогда никто не увидит’.

Он был очень коротким: прошлой ночью прибыло Дау, зафрахтованное компанией B. Погрузка корабельных припасов. Халид отведет тебя посмотреть на это. Береги себя. Вчера за тобой следили. А.Г. Я сунул записку в карман и снова вышел на улицу, Халид схватил меня за руку и сказал, чтобы я шел по аллее напротив отеля, и у ручья я найду его дядю, ожидающего меня с маленькой лодкой. Я должен нанять его, но вести себя так, как будто это была внезапная мысль, и спорить о деньгах. Он переправлялся на одном из паромных катеров и встречал меня где-нибудь у причалов. Дав мне инструкции, он убежал в направлении мечети. Я постоял там мгновение, словно наслаждаясь теплом солнечного света, который пробивался узким лучом между двумя старыми жилищами. Случайный взгляд на арабов, ошивающихся вокруг отеля, сузил круг подозреваемых до двух, и у входа был еще один, который, казалось, наблюдал за мной, невысокий мужчина в безупречно чистой одежде, с небольшой острой бородкой и ножом ханджар на поясе. Я вернулся в отель, купил английскую газету, а затем неторопливо пересек улицу, которая вела к ручью.

Я шел медленно, читая газету на ходу. Нападки на правительство со стороны защитников природы и рыболовецкого лобби за неспособность что-либо предпринять в связи с загрязнением Северного моря нефтью вытеснили иранские бомбардировщики с главной темы. На набережной я остановился, держа газету у лица, но наполовину повернувшись, чтобы видеть переулок. Там не было никого, кроме крупного светловолосого мужчины, прогуливающегося, засунув руки в карманы. Его лицо было затенено козырьком кепи цвета бледно-хаки.

Дядя Халида оказался негодяем с крючковатым носом пиратского вида, с головным платком, сдвинутым далеко назад, чтобы открыть тонкую неопрятную бахрому черных волос, которые спускались по обеим щекам и соединялись с аккуратной маленькой бородкой. Лодка была со стрелы, загружаемой на одном из причалов. Это была чуть больше ракушки, и, пересекая ручей, она подпрыгивала на волнах моторных лодок, катеров, паромов, малолитражек и грузовозов. Я потерял из виду человека в кепи, а на дальнем берегу ручья, где мы вышли из тени высоких банковских зданий и были на солнце, было жарко, и запахи усиливались, когда мы пробирались через дау, через узкие проходы между деревянными стенами, которые солнце и соль выбелили до цвета бледно-янтарного. Он подвез меня к тому, что, по-моему, он назвал баглой. ‘Халид Сай - это тот самый’.

Это было большое дау, одно из немногих, у которого не спилили мачту и которое все еще могло нести паруса. Его изогнутый нос был воткнут в причал. Двое мужчин выгружали картонные коробки с консервами с тележки, переносили их по узкому трапу и передавали вниз, в трюм. Халид уже был там, подзывая меня присоединиться к нему на пристани. Я вскарабкался наверх, и он схватил меня за руку и потащил обратно к затененному входу на склад. ‘Сахиб говорит, что если вы посмотрите, тогда вы знаете, что это за корабль и кто на нем’.

Это было двухмачтовое судно с выхлопной трубой, торчащей на носу от юта, и небольшой группой людей, сидевших на корточках, тесно сгрудившись вокруг хакки, или водопроводной трубы, форсунку которой они передавали от одного к другому. Халид указал мне на наухаду, крупного мужчину с густой бородой и дикими глазами, выглядывающими из-под неопрятной массы черных волос. ‘Мохаммед бин Сулейман", - прошептал он. ‘Это не Дубай. Родом из Рас-эль-Хаймы.’

Я постоял там некоторое время, рассматривая детали дау, запоминая лица, сидящие на корточках вокруг бурлящей водопроводной трубы. Затем Халид потянул меня за руку, увлекая дальше вглубь склада. Человек в кепи шел по причалу. Теперь я мог ясно видеть его, солнечный свет отбрасывал на его дородную фигуру черную тень и поблескивал на светлой коже и светлой, выгоревшей на солнце бороде. Он поравнялся с маленькой группой на корме дау и остановился. Я не расслышал, что он сказал, но это было по-английски с сильным акцентом, и он указал на склад. Затем он направился к нам, и мы отпрянули в полумрак салона, спрятавшись за грудой мешков с мясом.

Он остановился у входа, сдвинул кепку на затылок и вытер лоб, пока звал мужчину по имени Салима Азнат, который, по-видимому, отвечал за склад. Он был одет в сандалии местного производства с загнутыми кверху носками, темно-синие брюки и белую рубашку с короткими рукавами с пятнами пота под мышками. ‘Ваар - это хет?" - пробормотал он себе под нос. ‘Waar hebben zy het verstopt?’ Это звучало как шведский или, может быть, голландский. Он повернулся, подзывая арабов, загружавших дау, затем начал медленно продвигаться вглубь склада, разглядывая этикетки на больших деревянных ящиках, проверяя нанесенный по бокам трафарет.

‘Кто он такой?’ - Прошептал я, когда к нему присоединился кладовщик, и они вдвоем исчезли в похожих на пещеры нишах здания. Но Халид не знал. ‘Находится в вашем отеле’, - сказал он.

‘ Один из людей Болдуика? - спросил я.

Он кивнул. С дальнего конца донесся звук голосов, и мгновение спустя раздался хлопок ящика и грохот тележки, которую тащили к нам. Маленькая группа возвращалась, два или три ящика на тележке. Они дошли до входа и остановились, так что я очень ясно увидела мужчину: обесцвеченные волосы, светлые глаза, его обнаженные руки, похожие на веснушчатое золото в солнечном свете. Он говорил быстро, излучая тяжеловесное ощущение нервной энергии. Круглое, похожее на голландское лицо. Hals! Я вспомнил, что сказал Болдуик в Балкере, когда он говорил о загрязнении окружающей среды. Это должен был быть Питер Халс. И когда маленькая группа на мгновение остановилась на солнце, я смог разглядеть буквы, нанесенные трафаретом на деревянные стенки ближайшего ящика: "радиооборудование — хрупкое — обращайтесь с осторожностью". Слово "хрупкий" было выведено по трафарету красным.

Вернувшись в отель, я обнаружил, что Питер Халс зарегистрировался в то утро. Я также поинтересовался ценой, но, во всяком случае, никто с таким именем не останавливался в отеле в течение последнего месяца. Тогда я был убежден, что дау доставил его прямо на корабль и что он был там, на борту. В тот день я больше не видел Халса, и хотя я встретился с несколькими людьми, которых знал раньше, и перекинулся парой слов с Перрином по телефону, никто из них ничего не мог рассказать мне о людях с танкера "Болдуик" или о том, где находится судно. Я даже взял такси за немалые деньги до Порт-Рашида, но каждое судно в гавани принадлежало старым компаниям.

В тот вечер, прогуливаясь по набережной, когда уже опускались сумерки, я увидел, как дау бен Сулеймана вынесло на переполненный фарватер, и наблюдал, как его команда подняла боковой грот, когда судно с мягким "тонк-тонк" обогнуло поворот в центре города, направляясь в открытое море. Из этого я сделал вывод, что работодатели Болдуика, должно быть, загрузили свой танкер в Мина Зайд в соседнем шейхстве Абу-Даби, предположение, которое оказалось безнадежно ошибочным.

В тот вечер я ужинал в отеле, в ресторане в саду на крыше, где Варсак и два других офицера нашего корабля заняли угловой столик с видом на водный путь с собачьими лапами, который был бы у сапсана шейха, зависшего высоко в воздухе перед крыльцом. Ручей был чернильно-черным пятном, извивающимся между тускло освещенными зданиями. Единственным блеском, казалось, были залитые прожекторами очертания какого-то дворца и Порт-Рашид с его кранами, кораблями и нефтяной вышкой, лежащей в его отражении, все ярко освещенное огнями погрузки. Варсак окликнул меня, как только я вошел в зал, и когда я остановился у их столика, передо мной оказался маленький инженер из Глазго, похожий на хорька, с рыжими волосами и резким акцентом. Сигарета незаметно догорела на тарелке рядом с ним, а посреди стола стояла пепельница, полная окурков.

‘А, это Колин Фрейзер", - сказал он, протягивая руку. ‘Что такое юр нем?’

‘Тревор Родин’.

- А твоя работа на Бурде? - спросил я.

‘Второй помощник’.

‘Да, мы, я инженер Месель’, так что мы теперь не будем часто видеться друг с другом. Садись, парень, и выпей чего-нибудь.’

Другой мужчина, крупный канадец, выдвинул для меня стул, улыбаясь, но ничего не говоря. Я сел. Я больше ничего не мог сделать. Фрейзер оказался жертвой ирако-иранской войны. Он находился на одном из грузовых судов, севших на мель в Шатт-эль-Араб. Он принадлежал Греции и был сильно обстрелян. В конце концов, ее владельцы бросили ее, а его выбросили на берег, инженера с осколочными ранениями в плечо, без корабля, без денег, даже без оплаченного проезда домой. ‘Банкротом были эти ублюдки."Мир все еще находился в состоянии рецессии, на пляже было холодно. ‘Ох, истории, которые я мог бы рассказать Йен А бин о буровых установках, паромах, да, и о дау тоже, и если бы это не касалось нашего спорного друга Лена Би ...’

Он пил виски и уже был наполовину пьян, его голос бессвязно вещал о презренной природе работодателей и о том, что именно они лишили его работы, черная черта против его имени и слово, передаваемое от владельца к владельцу, даже в этой богом забытой дыре на краю света. ‘Я не смог бы найти здесь работу, даже если бы пообещал этому чертову агенту зарплату за целый год. Понимаете, это моя политика. " Насколько я мог понять, он был левее воинствующей тенденции и дома, в Глазго, был возмутителем спокойствия в профсоюзе. “Колин Фрейзер. Ты, конечно, помнишь? Все это было в газетах. Я захватил три грузовых судна на "Клайде" и поставил их на якорь возле базы "Поларис", чтобы атомные подлодки не могли войти или улететь.’

Он также утверждал, что был членом ИРА в течение короткого времени. Оказавшись на мели в Белфасте, когда его судно не могло разгрузиться из-за забастовки в доке, он получил автомат Калашникова и отправился с группой подростков на охоту за королевством в районе Фоллс-Роуд. ‘И для них тоже делал бомбы в притоне в Кроссмаглене. Но они мне не заплатили. Рисковать моей жизнью Ах было...’ Это был обиженный голос, который звучал все громче и громче, акцент в Глазго становился все сильнее, мордочка хорька - все более злобной. В конце концов я проигнорировал его и поговорил с канадцем, которого Халс нанял в качестве первого помощника. Его звали Род Селкирк. Он был охотником на тюленей, затем встретил Фарли Моуэта, чья книга "Никогда не плачь по-волчьи" глубоко повлияла на него, и после этой встречи он перестал убивать животных, чтобы зарабатывать на жизнь, и переключился на каботажные суда, торгуя в приморских портах и заливе Святого Лаврентия. ‘Думаю, я в порядке с навигацией, но когда дело доходит до цифр ...’ Он пожал плечами, его тело было таким массивным и основательным, какого можно было ожидать от человека, который провел большую часть своей жизни на суровом Севере Канады. Его круглое, лунообразное лицо расплылось в улыбке, отчего припухшие веки монголоидных глаз превратились в миндалевидные щелочки с толстыми морщинками. ‘На самом деле я прибрежный штурман, так что считай, что я никогда не поднимусь еще выше. Я бы никогда не сдал экзамены, даже ради моего магистерского билета.’

‘Где ты познакомился с Питером Халсом?’ Я спросил его.

“Шатт аль Араб, такой же, как Колин здесь. Я бродил, и они чуть не вынесли нас из воды. Иранцы. Они не смогли достичь иракского берега, не то чтобы наткнуться на что-нибудь стоящее, поэтому они выместили это на нас. Просто так, черт возьми, я думаю — немного потренироваться в стрельбе по мишеням. Неверные в любом случае не в счет, понимаете, что я имею в виду?’ Улыбка превратилась в оскал. Он был очень симпатичным великаном и почти не пил, его голос был очень мягким, очень успокаивающим.

‘В чем заключается работа Халса?’ Я спросил.

‘Капитан’.

Халс был всего лишь первым помощником, когда попал в заголовки газет и был уволен за угрозы взрыва в Нигере. ‘Так вот почему он присоединился к этой шайке Лысого Вика?’ Я думал, что он может рассматривать это как свой единственный шанс на повышение после того, что он сделал, но канадец сказал "Нет", это было загрязнение окружающей среды. ‘У него что-то на уме", - нерешительно пробормотал он. Но когда я спросил его об этом, он сказал, что не знает. ‘Ты спроси Питера. Возможно, он расскажет тебе, как только мы окажемся на борту. Прямо сейчас он не говорит об этом. ’ Он неуверенно наблюдал за мной своими щелочками глаз. "Загрязнение морской среды что-нибудь значит для тебя?’

Он не читал газет, не знал о Карен, и когда я сказал ему, что она взорвала севший на мель танкер, чтобы спасти побережье от загрязнения, он улыбнулся и сказал: ‘Тогда вам с Питером следует ладить. Он винит во всем индустриальные страны, говорит, что они будут загрязнять мир, чтобы поддерживать работу своих чертовых машин. Ты чувствуешь то же самое?’

‘Транспортировка нефти создает проблемы", - осторожно сказал я.

‘Это уж точно’. Он кивнул, выражая удивление тем, что именно Болдуик завербовал меня, а не Питер Халс. ‘Я никогда не встречался с Болдуиком, ’ сказал он, ‘ но из того, что я слышал ...’ Он выразительно пожал плечами и оставил все как есть.

‘Qu’est que c’est?’ Варсак внезапно наклонился вперед. ‘Что это ты слышишь?’

‘Я расскажу тебе", - вмешался Фрейзер, злобно смеясь. ‘Я расскажу тебе все, что он слышал о Ленне Болдуике, что он толстый евнух, который нажил кучу денег, работая сутенером у богатых нефтью арабов. Это беспокойство от парней, с которыми я разговаривал прошлой ночью. Говорят, его жирные пальцы суют в задницу любому, у кого грязные делишки в Заливе, и если ты думаешь, что это маленькое дельце имеет какое-то отношение к спасению мира от загрязнения, ты спятил. Где-то здесь кроется мошенничество, и я бы не удивился, обнаружив, что сам прикрепляю бомбы к корпусу этого танкера где-то у берегов Африки.’

Варсак уставился на него, его лицо вытянулось и стало бледнее, чем когда-либо. ‘Monsieur Baldwick m’a dit—‘

‘Ох, черт с ним.’ Фрейзер снова смеялся, тыча в Варсака испачканным никотином пальцем. ‘Ты вряд ли ожидал, что он скажет тебе, о чем идет речь. Он получает свою долю, это все, что его волнует. И он не плывет на корабле.’

Адамово яблоко француза конвульсивно дернулось. ‘Не плывешь? Ты знаешь это? Это правда — уверен?’ Он с сомнением покачал головой. ‘Я не верю. Я не верю, что ты что-то знаешь об этом. Или о нем.’

‘Не знаю о нем!’ Фрейзер почти подпрыгивал на своем месте. ‘Конечно, я знаю о нем. Ах сработало на этого человека, не так ли? Управлял для него доу. Вот откуда я знаю о Лене. Бессердечный ублюдок! Теперь о белуджийских девушках. Мы подбирали их со скамейки возле Пасни. Девственницы, судя по их виду. Все чертовы девственницы. Мы бы перевезли их через залив и высадили на песчаных пляжах к северо-востоку от Шарджи. За этим стояла пакистанка, какая-то женщина, которая дала их семьям немного денег и сказала, что они будут обучаться на медсестер. Медсестры, моя задница! Их продавали как шлюх, и это была женщина из Пак, а Лен Болдвик сорвал куш на торговле, не я, я просто управлял для них гребаным дау." Он позвал официанта, но никто не обратил на это внимания. - У тебя есть сигареты? - спросил я. Он склонил голову набок, глядя на меня, вертя в руках пустую пачку. ‘Это слишком чисто, я рад’.

Слухи об участии Болдуика в торговле циркулировали, когда я в последний раз был в Заливе, но я никогда прежде не встречал никого, кто был бы непосредственно замешан. Я сидел там, уставившись на него, испытывая отвращение и ужас. Этот злобный маленький житель Глазго, а прямо рядом с ним большой дружелюбный канадец, выглядящий так, как будто он увидел дьявола, выглядывающего из-под камня… Они были как масло и вода. Они не сочетались. Они не подходили друг другу. И все же они были завербованы с той же целью. Они были бы вместе, на одном корабле, и я бы тоже — некоторых из нас завербовал Болдуик, некоторых - Халс.

Я поднялся на ноги. Фрейзер уже нашел официанта и заказывал сигареты и еще напитки. Я извинился, спустился на лифте на улицу и быстро прошел по переулку к ручью. Воздух был приятно прохладным, звезды ярко сияли над головой, и я долго сидел у воды, наблюдая за движением транспорта и размышляя, каково это - быть изолированным от остального мира и запертым на борту корабля с таким человеком, как Фрейзер. И Шоффель. Я молил Бога, чтобы я знал о Чоффеле, был ли он на корабле или нет.

На следующее утро прибыл Болдуик. Когда я спустилась, он был в вестибюле, выглядел большим и помятым в бледно-голубом тропическом костюме. С ним был еще один француз, инженер, которого он подобрал в Марселе, а Мустафа болтался рядом с водителями двух "лендроверов", припаркованных у отеля. ‘Пожалуйста, приготовься", - сказал он мне. ‘Мы отплываем через двадцать минут’.

- Для чего? - спросил я.

Но он отвернулся.

- Где корабль? - спросил я. - Потребовала я, хватая его за руку.

Он колебался. ‘Спроси ЛБ. Он знает. Не я.’

Тогда я повернулся к Болдуику, но он услышал мой вопрос и уставился на меня покрасневшими и сердитыми глазами. ‘Просто собери свои вещи’.

Я колебался. Но мужчина устал после перелета. Он был пьян, и я бы узнала достаточно скоро. ‘Нет, подожди", - сказал он, когда я уходил. И он спросил меня, какого черта я делал в офисах GODCO. * И ты пошел повидаться с Голтом. Почему?’

‘ Откуда ты знаешь? - спросил я. Я спросил.

‘Думаю, я бы не поручил кому-нибудь присматривать за тобой’. Он неуклюже подошел ко мне. ‘Ты что-то говорил?’ Его тон был угрожающим.

‘Мне нравится знать, на каком корабле я плыву, где он пришвартован’.

‘Ты задавал вопросы?’

‘Смотри", - сказал я. ‘Адриана Голта я знаю время от времени в течение многих лет. Перрин тоже. С помощью time to kill я просмотрел их. Почему бы и нет? И, конечно, я спросил их.’

‘Я говорил тебе держать рот на замке’. Он свирепо смотрел на меня, и внезапно я ничего не мог с собой поделать, я должен был знать.

‘Шоффель", - сказал я. ‘Он будет на том же корабле, что и я?’

- Шоффель? - спросил я. Он казался удивленным, медленно повторяя имя, его голос звучал неохотно, взгляд был острым. ‘ Нет. ’ Он сердито нахмурился, подыскивая правильный ответ. ‘Единственный инженер на борту в данный момент - шеф’. И, чтобы уладить дело, он быстро добавил: ‘Его зовут Прайс, если хочешь знать’.

Итак, я был прав. Эта фотография с Болдуиком на его краю, в Сеннене, когда команда сошла на берег. Он завербовал его тогда, сделал все приготовления, чтобы доставить его в Залив. И теперь он был на борту. Он был там, ждал меня. Полагаю, я, должно быть, смотрела с открытым ртом. ‘Тебя не волнует цена. Понимаешь?’ Он свирепо смотрел на меня, сознавая, что это имя что-то значило для меня, но не был уверен, что именно. ‘Ты не инженер. Ты никогда не встречал его раньше.’ Он все еще смотрел на меня с сомнением, и именно Варсак пришел мне на помощь. Он очень быстро говорил по-французски с новоприбывшим. Теперь они оба смотрели на Болдуика — с одним и тем же вопросом.

‘Le tankair. Ou ca?’

Болдуик медленно повернул голову, как бык, устало обнаруживший, что его травят с другой стороны. ‘Мы сохраняем это как сюрприз для тебя’, - прорычал он. ‘Как ты думаешь, черт возьми, где это? В кровавой воде, конечно.’ Его маленькие глазки переместились на меня, быстрый взгляд, затем он ушел в душ.

Мы все вместе позавтракали кофе и вареными яйцами, а маленькие глазки-бусинки Болдуика наблюдали за мной, как будто я был каким-то опасным зверем, за которым он должен был присматривать. Позже, когда я собрал вещи и уходил со стойки регистрации, передав ключ от своего номера, Халид внезапно появился рядом со мной. ‘Для тебя, Саид’. Он сунул мне синий конверт. ‘Сахиб сказал, что он прибыл прошлой ночью’. Он исчез в мгновение ока, выбежав на улицу, а я осталась с английской открыткой для авиапочты в руке. Почерк был незнакомый, округлый, плавный почерк, а имя и адрес отправителя на обороте стали неожиданностью. Это было от Памелы Стюарт.

Я вспоминал тот обед в "Ллойде", выставочном зале Нельсона. Все это было так далеко. И чтобы связаться со мной сейчас, она, должно быть, отправила письмо в тот момент, когда Голт сообщил о моем прибытии в Дубай. "Лендроверы" тронулись, Болдуик что-то кричал мне, и я сунул его в карман, задаваясь вопросом, почему она должна была написать, к чему такая срочность.

Было чуть больше десяти, когда мы отъехали от отеля, Болдуик с офицерами-инженерами в первом "Лендровере", Мустафа со мной и другими палубными офицерами во втором. Не было никаких признаков Питера Халса. Я вскрыл письмо авиапочтой и начал читать его, пока мы пробирались по многолюдным улицам Дубая. Казалось, что это было написано в спешке, местами почерк очень трудно прочесть. Дорогой Тревор Родин, это началось. Папа не знает, что я пишу, но я подумала, что кто-нибудь должен сказать тебе, как сильно мы ценим то, что ты делаешь, и что наши мысли с тобой. Так продолжалось почти полстраницы, затем внезапно она отказалась от довольно формального языка, ее настроение изменилось. Я был дураком, бросив тебя вот так. Мы должны были пойти в клуб и напиться, или пойти на прогулку вместе, делать все, что делают люди, когда сердце слишком переполнено для разумных слов. Вместо этого я придумал глупую отговорку и оставил тебя стоять там под фотографией Нельсона. Пожалуйста, прости меня. Я был расстроен. И с тех пор мой разум был в смятении. Я остановился там, уставившись на круглые, аккуратные буквы на синей бумаге, внезапно осознав, что это не было обычным письмом. ‘Боже всемогущий!’ Я вздохнул. Канадец что-то говорил. Его рука сжала мою руку. ‘Это не Мина Зайд. Абу-Даби находится к западу от Дубая. Мы повернули на восток.’

Я сунул письмо обратно в карман и посмотрел на хаос строительных работ, через который мы проезжали. Это была окраина Дубая, и он был прав. Мы ехали по прибрежной дороге, направляясь на восток, в сторону Шарджи, и "шамаль" начал разносить маленькие струйки песка по асфальтированной дороге.

‘Ты думаешь, это Мина Халид?’ Я покачал головой. Я не думал, что это было достаточно глубоко. ‘ Может, ты из малого бизнеса? ’ Он повернулся к Мустафе. ‘У них здесь есть один из больших одиночных швартовых буев для погрузки танкеров вдоль побережья?’ он спросил.

Ливиец непонимающе уставился на него. ‘Ну и куда, черт возьми, мы направляемся?’ Но все, что сказал Мустафа, было: ‘Ты видишь. Очень хорошее размещение. Вид на море очень красивый.’

Я смотрел в занесенное песком боковое окно, и воспоминания о детстве нахлынули на меня. Ничего не изменилось, только дорога и несколько современных зданий. Местность по обе стороны была совершенно одинаковой — бескрайняя панорама неба и песка. Мы миновали остатки маленькой больницы с жестяной крышей, где моя мать была медсестрой. я мог вспомнить, как играл там в дюнах, притворяясь Саидом бен Мактуном, старым шейхом Дубая, который застал врасплох большой отряд рейдеров из Абу-Даби и убил шестьдесят из них в их лагере в пустыне. Мы тоже играли в пиратов, используя старое каноэ-долбленку, которое нашли выброшенным на песчаную косу в заиленном устье Шарджи, и маленький мальчик-белудж был нашим рабом.

Я сидел там, глядя, как невысокий дюнный пейзаж обрывается к поблескивающим илистым равнинам субката, которые простирались до далекого отблеска моря. Ветер здесь был сильнее, дул с северо-запада, и я готов был заплакать, вспоминая того маленького белуджского мальчика, такого худого, такого напуганного, такого мертвого много лет назад. Мы обогнули Шарджу, субкат уступил место низким прибрежным дюнам, песок снова длинными полосами вылетел из-под колес ведущего Land Rover. Время от времени мы мельком видели море, темно-сине-зеленое, пронизанное белизной разбивающихся о берег волн, и безоблачное небо, жемчужного цвета в лучах солнца. Мельком взглянув на форт, который в первые дни был центром радиосвязи, мы быстро ехали вдоль побережья в сторону Рас-эль-Хаймы, внутри "Лендровера" было жарко и полно песка, дюны мерцали.

Мы остановились только один раз, сразу за Умм-эль-Кайвайном, чтобы перекусить бутербродами и кофе, которые подавали на заднем сиденье ведущего Land Rover. Мы оставались здесь недолго, потому что, хотя мы находились с подветренной стороны небольшой дюны, редко покрытой хрупким высохшим мехом, ветер, дующий прямо с моря, наполнял воздух песчаной пылью из мелкого песка. Менее чем через час мы причалили к Рас-эль-Хайме, где скалы Джебель начинают выделяться на красном фоне. Здесь нам выделили комнаты в маленьком, засиженном мухами мотеле с потрескавшимися стенами и капризной сантехникой. Остовы наполовину построенного дау торчат светлыми деревянными концами на фоне голубого неба.

Какого черта мы делали в Рас-эль-Хайме? Мустафа и "Лендроверы" уехали, как только выгрузили наш багаж. И поскольку Болдуик не хотел говорить об этом, ходили слухи, особенно среди палубных офицеров. Привыкнув мыслить в терминах навигации, мы предположили, что судно находилось по другую сторону залива в иранских водах или, возможно, загружалось на одном из островных танкерных терминалов Абу Маса или Тумбс. Инженерам было не так уж и важно. Фрейзер раздобыл бутылку скотча, а человек из Марселя, Жан Лебуа, привез с собой немного коньяка. Болдуик и Варсак присоединились к ним, и все четверо устроились выпить и поиграть в покер. Я пошел прогуляться.

Мотель был расположен на том, что выглядело как кусок пустыря, оставшийся после строительного бума, повсюду были разбросаны куски пластика, битые бутылки, ржавеющее железо, наполовину занесенное песком, и все, что осталось от попытки улучшить окрестности, - это остатки кустов, погибших от жары и запущенности. Но там, где песок был нетронутым, простираясь длинной желтой полосой навстречу солнцу, было одиночество и странная красота. Ветер стих, море издавало негромкие плеск и длинные белые линии, когда волны падали на темный блеск мокрого песка. А в глубине страны, за радиовышкой, красно-коричневые склоны бесконечно вздымались к далеким высотам Джебель-эль-Харим. Я сидела на песке, смотрела, как садится солнце, и снова перечитывала письмо Памелы Стюарт.

Округлый, довольно аккуратный почерк, традиционные фразы — я мог представить ее лицо, простую прямолинейность черт, пристальный взгляд этих спокойных глаз, подвижность слишком большого рта. Это была единственная сексуальная черта в ней, этот большой рот. Так почему же я помню ее так отчетливо? Я не знаю, где и при каких обстоятельствах вы это прочтете, и даже дойдет ли это до вас, но я хотел бы иметь возможность делать то, что делаете вы. Мы должны быть в состоянии узнать правду сами, а не просить кого-то другого сделать это за нас. Я думаю, это естественное чувство есть, но есть и что-то еще, что-то, чего я не уверен, что понимаю, и, возможно, именно поэтому я так внезапно покинул тебя под таким глупым предлогом.

Солнце уже опустилось, небо над головой побледнело, и паруса дау выделялись черным силуэтом на фоне розовых облаков, нависших над иранским берегом. Энергия, наполнявшая это сильное тело, ощущение жизненной силы, спокойной и контролируемой — это тоже я запомнил. Я никогда раньше не сталкивался с этой проблемой… Так заканчивалось письмо — я никогда раньше не сталкивался с этой проблемой, так что потерпите меня. Я буду думать о тебе и молиться, чтобы все прошло хорошо. Больше ничего, кроме ее подписи — Памела.

Я долго сидел там с письмом в руке, думая об этом, когда край солнца коснулся моря и весь пустынный берег загорелся огнем, задаваясь вопросом, имеет ли она хоть малейшее представление о том, что значат для меня ее слова — что кто-то где-то в мире думает обо мне и верит, пусть и временно, что ей не все равно.

А потом солнце село, скалы позади меня потемнели, и дау нащупал путь в бухту. Я быстро пошел обратно по песку, слыша в быстро сгущающихся сумерках урчание его дизеля, и когда я вернулся, в том месте, где ручей расширялся, превращаясь в большую плоскую полосу воды, я обнаружил, что он стоит на якоре прямо у мотеля. Тогда я понял, что это доу бен Сулеймана, но с него никто не сходил на берег, так что я не был уверен, что Питер Халс был на борту, пока мы не отплыли на следующее утро.

В это время снова дул "шамал", и даже в укрытии ручья потребовалось время, чтобы погрузить нас шестерых, единственным тендером на дау была маленькая деревянная лодка. Болдуик поехал с нами, и нужно было загрузить некоторое количество местных продуктов. В общей сложности потребовалось шесть рейсов, так что прошло почти одиннадцать, прежде чем был поднят якорь и мы двинулись на автомобиле в сторону моря. Небо было ясным, ярко-голубым, и солнце согревало красные скалы, а воды залива у их подножия пенились белой пеной. Это был прекрасный день для плавания, но где бы мы в итоге оказались? Род Селкирк и я стояли вместе с подветренной стороны высокой кормы, мы оба наблюдали за бородатой фигурой бин Сулеймана, неподвижно стоявшего рядом с рулевым, свободный конец его тюрбана развевался на ветру. Низкая песчаная коса отошла влево, и дау погрузил свой изогнутый нос в более глубокую воду. Сохранит ли он свой курс и направится в Иран или повернет вдоль побережья?

‘Я этого не понимаю", - сказал Селкирк. ‘К чему вся эта секретность?’ Он разговаривал с Халсом, когда тот вышел вперед, но ничего не добился от него.

Мы шли почти вплотную к наветренной стороне, паруса не были подняты, дау начало раскачивать, когда нос врезался во все более крутые волны. ‘Действительно, похоже на Иран", - сказал он, и в этот момент бен Сулейман кивнул рулевому. Длинная деревянная рукоятка румпеля была перекинута, и дау медленно повернула на северо-восток. Крики и бурная деятельность на палубе, когда на грот-мачте подняли большой латинский парус. Вскоре оба паруса были подняты, двигатель заработал, и мы поплыли вперед, тяжело переваливаясь с брызгами, серебрившимися на солнце, и длинной чередой охристо-красных утесов, открывающихся по правому борту, до Ормузского пролива оставалось не более пятидесяти миль.

Питер Халс поднялся снизу. Я думаю, он проверял загруженные запасы в Дубае. Он на мгновение остановился на корме доу, глядя на побережье, в сторону маленького порта Мина Сакр, приютившегося прямо у гор. Я был там однажды, на дау, которое доставило меня в Белуджистан. Я пересек палубу, чтобы присоединиться к Халсу. ‘Куда мы направляемся?’ Я спросил его.

‘Один из хавров’. Его голос звучал неопределенно, его мысли были заняты чем-то другим.

Хавры были скалистыми бухтами. Их было много, врезавшихся глубоко в полуостров Мусандам на южной стороне пролива, ни одного на иранской стороне. ‘Значит, наш корабль не в Иране?’ - "Нет’.

‘Почему он стоит на якоре в одном из хавров?’ Он не ответил, все еще глядя на берег. И когда я повторил вопрос, он медленно повернул голову, глядя на меня отсутствующим взглядом, его мысли все еще были далеко. Его глаза были светло-голубыми, в уголках кожи залегли морщинки, а под выгоревшей на солнце бородой виднелись веснушки. - Вы Роден, не так ли? - спросил я.

Я кивнул.

‘Твоя жена", - сказал он. ‘Я читал об этом.’ Он протянул руку. ‘Ja. Она - пример для всех нас.’ Он уставился на меня. ‘Скажи мне, ты знал?’

‘Знаешь что?’ Но что-то в его глазах подсказало мне ответ.

Он ждал.

‘Я был на собрании", - сказал я. ‘Она сделала это под влиянием момента. Когда она услышала результат.’

‘Когда она услышала, что они не собираются ничего предпринимать, чтобы предотвратить следующий разлив нефти’.

Я кивнула, жалея, что заговорила с ним сейчас, желая уйти. ‘ Она не понимала, что весь корабль будет взорван, ’ быстро пробормотал я. ‘Она была не очень практичным человеком’.

‘Нет?’ Он улыбнулся. ‘В высшей степени практичный, я бы сказал. Да. Но не политический. Жаль, что. Ее смерть ничего не дала. Она должна была пригрозить, поставить условия, заставить их что-то сделать. Морской закон для контроля загрязнения. Полномочия на арест и смертную казнь, если необходимо — с военно-морскими судами и самолетами, постоянно патрулирующими в ограниченных водах, с полномочиями принимать немедленные меры против любого судна любой национальности. Только так мы остановим разрушение нашей морской среды. Ты согласен?’

Я кивнул. Это было то, о чем мы так часто говорили.

‘Так вот почему ты здесь?’ Он хмурился. ‘Ты не один из моих мальчиков. Вы - люди Лена Болдуика.’

‘Имеет ли это значение?’

Голубые глаза, казалось, смотрели прямо сквозь меня. ‘Ты не знаешь, не так ли? Итак, почему ты здесь?’

‘ Шоффель - один из твоих парней? - спросил я. Я спросил его.

- Шоффель? - спросил я.

‘Человек, который называет себя Прайсом. Дэвид Прайс.’

‘Главный инженер’.

‘Кто-то прислал дау, чтобы забрать его с французского корабля в проливе’.

- Это прислал Болдуик. - Он стоял там, нахмурившись. ‘ Шоффель? Ах! ’ Его рука хлопнула по деревянному перекрытию фальшборта. ‘Так вот оно что. Вот кто он такой. ’ Он схватил меня за руку, пристально глядя на меня. ‘Шоффель! Петрос Юпитер. Он был инженером, да?’ Он кивнул, его губы под светлой бородой растянулись в подобии улыбки. ‘Goed! Zeer goed!’ И вдруг он засмеялся. ‘Разные национальности, разные мотивы — думаю, это будет очень интересное путешествие’. Он все еще смеялся, в его бледно-голубых глазах был дикий взгляд. Я подумал о нем тогда, когда он появился в пресс, держащий в страхе весь мир, с бомбой в руке и груженым танкером под ногами. Он удалялся от меня, пересекая палубу и медленно взбираясь по ступенькам на ют, который выглядел достаточно высоким и старым, чтобы по нему расхаживал сам Блай. Он, казалось, снова погрузился в свои мысли, и я стояла как вкопанная, задаваясь вопросом, насколько безумным или непредсказуемым он окажется. Капитан танкера, местонахождение которого я до сих пор не знал, офицерами которого были люди разных национальностей, с разными мотивациями. Интересное путешествие, сказал он, смеясь, и холодные светлые глаза смотрели дико.

Это был долгий день, плавание на близком расстоянии, шамал практически повернул на запад, отклоненный красными вулканическими горами. На шкафуте на углях было приготовлено великолепное блюдо из риса и козлятины, и мы ели его, сидя на корточках на юте, с деревянной, похожей на кафедру, громовой коробкой с наветренной стороны, горы отступали, а на береговой линии появлялись глубокие вмятины, так что размытые жаром очертания ее зазубренных утесов имели рифленый вид раскаленного органа. Я никогда не был так близко к выступающему пальцу полуострова, который находился на южной стороне Ормузского пролива. Это выглядело адской страной, что, несомненно, объясняло характер людей, которые ее населяли. У Шиху была плохая репутация.

И затем, как раз когда солнце склонилось так низко, что вся линия зубчатых утесов с драконьими зубьями стала ярко-кроваво-красной, мы развернулись и направились к ним. Большой парус был спущен перед мачтой и повернут на левый борт, ветер дул на четверть правого борта, и дау несся по морю, такому красному, что оно походило на расплавленную лаву. Это было фантастическое зрелище: солнце садится, и мир загорается, красные скалы обрушиваются вершинами над нами, и все мы, не веря своим глазам, внезапно натыкаемся на черную тень, узкий желоб, открывающийся в огромную впадину, окруженную отвесными скальными утесами, и все это дикое, невозможное место, красное, как врата ада, вылепленное в невероятных рифленых формах.

На дальнем конце, прижавшись к красным утесам, самим красным, как огромная каменная плита, появилась фигура, которая приняла облик корабля, длинного плоского бака корабля с надстройкой на дальнем конце, окрашенной в тот же цвет, что и скалы, так что одно сливалось с другим, оптическая иллюзия, которая постепенно становилась реальностью, когда мы свернули наши паруса и направились к нему в меркнущем свете, звук нашего дизеля эхом отражался от темнеющих скал. Было жарко, как в аду, и красный флаг с серпом и молотом развевался над тусклым красноватым контуром трубы танкера.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Конечно, в тот момент, когда мы повернули в каивр, мы знали, что именно здесь находится корабль; что стало неожиданностью, так это то, что он был сильно прижат к борту бухты, вместо того, чтобы стоять на якоре на открытом месте. Свет быстро угасал, очертания корабля сливались с возвышающимся фоном скалы, теперь цвета не было, красное потемнело до черного, и над нами навис мрак нагретых утесов. Это был VLCC, на вид около 100 000 тонн, боковые окна и иллюминаторы его надстройки были закрашены так, что он выглядел слепым и заброшенным, как корабль, который долгое время стоял на мели. Я думаю, что все мы испытывали чувство жути, когда мы тыкались в борт, ощущали горячий запах металла, вонь масла и сточных вод, которые покрывали пеной воду вокруг судна, тишину, распадающуюся на гул голосов, когда мы вокально выражали наши чувства при этой странной посадке. Но дело было не только в обстоятельствах судна. Было что-то еще. По крайней мере, было так далеко, как

Я был обеспокоен. Я осознал это, как только поднялся на борт, так что стоял там, потрясенный до неподвижности, пока жар палубы, проникающий через подошвы моих ботинок, не заставил меня пошевелиться.

Я всегда был чувствителен к атмосфере. Я помню, когда мне было около десяти, я отправился с караваном верблюдов в Бурайми и расплакался при виде заброшенной деревни с колодцем, полным камней. В то время я понятия не имел, почему это меня так расстроило, но много лет спустя я обнаружил, что рейдеры-вахабиты сбросили всех мужчин той деревни в колодец, прежде чем перекрыть его. И это не обязательно должно было быть разрушением деревни или целых армий, как в Хайбере, где этот ужасный маленький треугольник плоской земли в глубине с перевала раздаются громкие крики о тысячах людей, попавших в ловушку и убитых. Стоя на палубе этого танкера, когда скалы нависали надо мной, а звезды становились ярче, я мог принять факт его необычного положения, прижатого к скале, швартовные канаты обвивали естественные вершины. И флаг тоже. Учитывая, что это было своего рода мошенничеством, тогда покраска корпуса в цвет охристо-красной скалы, затемнение всех иллюминаторов стали разумными, практичными мерами предосторожности, а флаг - не более чем оправданием сокрытия судна, если экипаж пролетающего самолета будет достаточно проницателен, чтобы заметить его. На самом деле, все, каким бы странным оно ни было, имело совершенно рациональное объяснение — за исключением атмосферы.

Араб приближался к нам по плоскому стальному настилу палубы. У него был изможденный, рябой-

очерченное лицо и нос, похожие на клюв корабля. В его голосе, когда он приветствовал бин Сулеймана, был намек на женственность, но под старой спортивной курткой

Я мельком увидел окованную медью кожу перекрещенных подтяжек и ремня, блеск гильз на фоне белизны его развевающейся мантии. Это был бедуин, снаряженный для боя. ‘Гом", - сказал он на мягком, гортанном английском и повел нас обратно по палубе к стальной лестнице, которая поднималась по левому борту надстройки.

Я мог слышать слабое гудение генератора глубоко в недрах корабля, когда мы поднимались на уровень палубы В, где он открыл для нас дверь, отступил назад и жестом пригласил нас войти.

Только что я стоял на решетке, темнота надвигалась с востока и с запада, за первыми выступами Джебель-аль-Харим, последние отблески заката все еще оставались на небе, а в следующий момент я вошел внутрь, в затемненную жилую зону, все погрузилось во мрак и тускло горел свет. Каюта Рода Селкирка, как обычно на танкерах этого типа, находилась по правому борту, моя - в соседней каюте на борту, так что оба помощника находились непосредственно под каютой капитана на палубе C. Я умылся и укладывал свое снаряжение, когда Род просунул голову в дверь. Офицерский салун находится чуть дальше по аллее от меня, и у них есть пиво в холодильнике — идешь?’

‘Налей мне одну", - сказал я. ‘Я сейчас буду с тобой’.

‘Конечно. Тогда увидимся.’

Он закрыл дверь, и я постояла там мгновение, рассеянно оглядываясь в поисках лучшего места, чтобы сложить свои пустые сумки, сознавая, что его внезапная потребность в компании отражает мое собственное настроение, ощущение одиночества на пороге путешествия, о конце которого я не хотела думать. В каюте было жарко и душно, два окна, выходящие во двор, были затемнены краской цвета охры, свет был тусклым. Я поцарапал оконное стекло ногтем большого пальца, но стирка была снаружи. Меня раздражало, что я не мог ничего разглядеть, это место вызывало клаустрофобию, как тюремная камера. Я переоделся в свое чистое белая рубашка, зачесал волосы назад, мое лицо бледное и призрачное в зеркале с влажными пятнами, затем повернулся к двери, думая о том пиве. Именно тогда, когда я уже вышел из каюты и выключил свет, окна на мгновение осветились снаружи зловещим сиянием, в котором проявился крошечный белый бриллиантовый отблеск там, где мазок кисти оторвался от стекла. Он был в нижнем правом углу дальнего окна, но он исчез прежде, чем я смог до него дотянуться, и когда я присел на корточки, вглядываясь в стекло, мне было трудно его обнаружить. Затем внезапно снова стало светло, и я смотрел вниз, на палубу танкера, каждую ее деталь, освещенную лучом мощного фонаря, направленного на нос, на две фигуры, стоящие на носу. Я увидел их на мгновение, затем они исчезли, фонарик погас, и моим глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к темным очертаниям палубы, едва различимым в свете звезд. В поле моего зрения появился мужчина с чем-то, похожим на короткоствольное ружье, он быстро, прихрамывая, шел к трюму, и когда он добрался до него, факел снова вспыхнул, направленный вниз теперь три фигуры, темные силуэты, наклонились вперед, их головы были наклонены, когда они вглядывались в то, что, по-видимому, было складским помещением или же цепным шкафчиком.

Они были там на мгновение, затем снова не было света, кроме звезд, и я больше не мог их видеть, только смутные очертания фок-мачты с двумя якорными лебедками и швартовной лебедкой. Прошло несколько минут, мой взгляд приковался к маленькому глазку из прозрачного стекла, но фигуры больше не появлялись, сталь палубы превратилась в пустую платформу с черным силуэтом нависающих над ней скал. Однажды мне показалось, что я вижу отблеск света из люка, но мое зрение затуманилось, и я не был уверен.

Я выпрямился, моргая глазами в темноте каюты. Это было странное чувство - быть офицером на корабле и не знать, кто был на борту и чем они занимались. Эти темные фигуры и человек с пистолетом, хромающий к ним — возможно, они просто проверяли швартовные канаты или надежность якорной цепи, чтобы убедиться, что корабль готов сняться с якоря и отправиться в путь, но ощущение чего-то зловещего было очень сильным.

Затем я вышел и закрыл дверь каюты, неуверенно стоя в тускло освещенном коридоре. Напротив моей двери было маленькое багажное отделение, рядом с ним магазин клеенки, затем офицерский туалет и переулок, ведущий по правому борту в кают-компанию. Я мог слышать звуки голосов. Но я все еще колебался, думая о людях, которых Болдуик доставил из Белуджистана. Они привели корабль в хавр и пришвартовали его к скалам, или тогда там была другая команда? Каюты экипажа должны были находиться на нижней палубе. Мне нужно было только спуститься туда, чтобы узнать, были ли они пакистанцами. Я взглянул на свои часы. Было сразу после половины седьмого. Они, вероятно, ужинали, и в таком случае это был подходящий момент, чтобы осмотреть корабль. Сейчас никого не было бы ни в рулевой рубке, ни в штурманской рубке, ни в радиорубке тоже — где-то там, на ходовом мостике, было бы какое-то указание на происхождение корабля, откуда он родом. А на нижней палубе, по левому борту палубы С - противоположной стороне от каюты капитана — должны были располагаться помещения главного инженера…

Возможно, все было бы по-другому, если бы я тогда поднялся на мост. Но я подумал, что это может подождать, что всего на мгновение пиво стало важнее. И вот я повернул направо, мимо туалета, вниз по переулку к двери столовой, и там, разговаривая с Родом Селкирком и остальными, сидел Чоффел.

Позади него единственный длинный стол, накрытый белой скатертью, резко контрастировал с мягким, почти сизо-серым пастельным оттенком стен. Стулья, обитые ярко-оранжевой обивкой, придавали комнате видимость яркости, хотя освещение было не таким тусклым, как в моей каюте. Тем не менее, я сразу узнал его, несмотря на тусклое освещение и тот факт, что его подбородок теперь был покрыт густой щетиной, зачатками бороды. На нем были темно-синие брюки и белая рубашка с короткими рукавами и нашивками главного инженера на плечах. Он выглядел старше, лицо было более осунувшимся, чем на фотографиях, которые я видел, и он говорил с какой-то нервной напряженностью, его голос был быстрым и ритмичным, без следа французского акцента.

Он остановился при виде меня и поднялся на ноги, спрашивая, не хочу ли я пива. Все они пили пиво, кроме Фрейзера, который раздобыл бутылку виски. Мгновение я просто стоял там, уставившись на него. Он выглядел таким обычным, и я не знала, что сказать. В конце концов я просто назвала ему свое имя, наблюдая за его лицом, чтобы увидеть реакцию, думая, что этого будет достаточно. Но все, что он сказал, было: ‘Дэвид Прайс, главный инженер’. И он протянул руку так, что мне пришлось взять ее. ‘Добро пожаловать на борт. Затем он повернулся и вылил остатки пива из банки в стакан, протянул его мне и пододвинул стул, его темные глаза удостоили меня не более чем небрежного взгляда.

Мое имя ничего для него не значило. Либо он не воспринял это, либо не понял, что случилось с "Петрос Юпитер". - Ты валлиец, не так ли? - спросил я. Я спросил. “Кто-то сказал мне, что Вождь был греком.’

Он пристально посмотрел на меня. ‘Кто? Кто тебе это сказал, чувак?’ И когда я пожал плечами и сказал, что не могу вспомнить, он коротко рассмеялся. ‘С таким именем, как Прайс, я, конечно, валлиец’.

Я кивнул. ‘Моя жена была валлийкой", - сказал я и сел, залпом выпив половину пива, которое он мне дал, очень чувствуя его близость, темные глаза и черные волнистые волосы с проседью, густую щетину на его подбородке и шее.

‘Ваша жена, откуда она была тогда?’ В его голосе звучал не более чем вежливый интерес, и я знал, что он понятия не имел, кто я такой и почему я здесь, даже я не знал, как она умерла.

‘Из Суонси", - сказал я. И я сказал ему, что ее девичья фамилия была Дэвис. ‘Карен Дэвис’. Я вспомнил, как она выглядела, когда прислонилась к своему велосипеду и впервые назвала мне свое имя. ‘Карен", - повторил я, и его единственным замечанием было то, что это звучит не очень по-валлийски.

‘Ну, а как насчет твоего собственного имени?’ Я сказал. ‘Цена звучит не совсем по-валлийски’.

‘Нет?’ Он рассмеялся. ‘Что ж, тогда позволь мне рассказать тебе. Прайс - это искаженная форма ап-Риса. Ап имел в виду сына, понимаете. Как у ап-Ричарда — Притчарда.’

Я спросил его тогда, родился ли он в Уэльсе, и он ответил: ‘Да’. ‘Где?’

‘Я родился недалеко от Кайо, ’ сказал он, ‘ в старом каменном коттедже примерно в миле от Огофау, где работал мой отец’. И он добавил: "Это фермерская местность на холмах, настоящее сердце Плед-Кимру, где встречались старые графства Кардиган и Кармартен, прежде чем их переименовали в Дифед. После меня, ты знаешь. ’ И он улыбнулся легкой юмористической улыбкой, которая приподняла уголки его рта и образовала небольшие впадинки на каждой щеке. ‘Видите ли, мой отец был шахтером. Начался в антрацитовых карьерах в долинах за Мертиром. Именно там он подхватил силикоз, который в конце концов убил его.’

Он встал и подошел к холодильной камере, вернувшись со свежим пивом для каждого из нас. И затем он говорил о золотом руднике Огофау, о том, что это был открытый рудник во времена римлян, которые построили сторожевой пост в Пампсейнте и семь миль шлюзов. Он сказал, что были историки, которые верили, что римляне вторглись в Британию именно из-за Огофау. ‘На протяжении всей оккупации они экспортировали в Рим что-то около 400 тонн золота в год. Так говорил мой отец.’

Сидеть там, смотреть на это валлийское лицо, слушать этот валлийский голос, рассказывающий о его детстве и о том, как он спускался в шахту со своим отцом после ее закрытия в тридцатых годах — это было совсем не так, как я ожидал, эта встреча между мной и инженером Petros Jupiter. Он описывал то, что его отец рассказывал ему о работе под землей в шахте, где добывали золото более двух тысяч лет — обвалившийся склон скалы, когда они наткнулись на одну из старых шахт, рев запруды, вода поглотила их, поднимаясь по грудь, когда они убегали, и воняя двумя тысячелетия застоя. И тут вошел один из команды, пакистанец, который сказал ему что-то о спущенном руле, и он кивнул. ‘Тогда ладно", - сказал он, допивая остатки своего пива и извиняясь. ‘Вы, товарищи, снимаетесь с вахты, и все, но теперь главный инженер...’ И он улыбнулся нам, когда поспешил к выходу.

Я недоверчиво смотрела ему вслед. Одному Богу известно, сколько кораблей он отправил на дно, скольких людей утопил, а он был таким обычным, таким очень валлийским, таким даже приятным. Я мог видеть его дочь, стоящую там, в этом необычном доме, построенном в скалах над Луарой, ее голос повышался от гнева, когда она защищала его — такого доброго, щедрого, любящего отца. Боже Всемогущий!

Позади себя я услышал, как Варшак сказал: ‘Я не думаю, что он что-то знает. Если он знает, почему бы ему не сказать нам.’ И Лебуа настаивает, что офицер, пробывший на борту больше недели, должен был чему-то научиться. ‘Но все, о чем он говорит, - это о галльских платежах’.

Французы, с присущим им реализмом, уже смирились с тем, что это была либо попытка затопления, либо мошенничество с грузом, Варсак настаивал на том, что мы были загружены вовсе не нефтью, а балластированы морской водой. ‘Ты проверил, а?" - сказал он Роду. ‘Ты помощник капитана. Вы исследуете резервуары, тогда мы знаем.’ Он вытер губы тыльной стороной ладони, наклонился вперед и криво улыбнулся. ‘Если это морская вода, а не нефть, тогда мы требуем больше платы, а?’

Фрейзер внезапно ворвался в дискуссию: ‘Не будь чертовски глупым, чувак. Ты знаешь это, и ты найдешь юрселя, которого оставили здесь поджариваться на камнях.’ Он потянулся за бутылкой виски. ‘Ты видел охранника, которого они наняли патрулировать палубу. Начнешь совать свой нос в эти резервуары, и получишь пулю в живот.’ И он добавил, снова наполняя свой стакан: ‘Вы спрашиваете меня, мы сидим на танкере, нагруженном взрывчаткой — бомбами, снарядами, пушками’. Он угрюмо уставился на Варсака. ‘Ради Бога, достаточно войн’.

Я оставил их спорить о характере плавания и вернулся в свою каюту, чтобы посмотреть через крошечную щель в прозрачном стекле на палубу внизу. Я вообще не видел никакого движения, хотя звезды были ярче, чем когда-либо, и палуба была отчетливо видна, а мачты дау, похожие на две тонкие палочки, возвышались над поручнем левого борта. Мне показалось, что я смог разглядеть фигуру, стоящую в тени ближайшей вышки, но я не был уверен. Затем вспыхнула спичка, появился огонек сигареты, и вскоре после этого двое арабов перелезли через поручень в том месте, где у борта была пришвартована доу. Охранник вышел из тени вышки, они втроем на мгновение сбились в кучку, а затем двинулись по палубе к мостику - все были одеты в белые халаты и разговаривали между собой, так что я понял, что охранник тоже араб.

Я наблюдал, пока они не скрылись из виду внизу, затем я выпрямился, задаваясь вопросом, кто выставил охрану, кто на самом деле был главным? Не Болдуик, он только что прибыл. Тоже не заживает.

Но Халс был наиболее вероятным источником информации, и я пошел по переулку к лифту. Он не работал, и когда я попытался добраться до внешней лестницы на мост, я обнаружил, что дверь на него заперта. Потребовалось немного поискать, чтобы найти внутреннюю лестницу. Они находились в центральном колодце, куда вела раздвижная противопожарная дверь, которая была почти напротив моей каюты.

На верхней палубе было очень тихо. Вокруг никого не было, переулок опустел, двери в офисы и комнаты отдыха капитана и главного инженера закрыты. Я попробовал лифт, но на этой палубе он тоже не работал. Я не думаю, что это было неправильно. Я думаю, что ток был отключен. В любом случае, дверь, ведущая на палубу и внешний трап, была заперта с явным намерением ограничить передвижение офицеров и команды.

Лифт находился по левому борту, он был прямо рядом с каютой офицера-радиста. Я постучал, но ответа не последовало, а дверь была заперта. Он был бы ключевым человеком, если бы это было мошенничеством, и я задавался вопросом, кто он такой. Дверь напротив открывалась на лестницу, ведущую на ходовой мостик. Я колебался, в коридоре было темно, а с верхней палубы не доносилось ни звука. В задней части рулевой рубки был бы штурманский стол, все лоцманские книги, журнал тоже, если бы я мог его найти. И там была радиорубка. Где-нибудь среди книг, бумаг и карт я должен был бы узнать, что это за корабль и откуда он прибыл.

Я прислушался на мгновение, затем начал подниматься по лестнице, осторожно ступая. Но никто не бросил мне вызов, и когда я добрался до вершины, я почувствовал дуновение воздуха на своем лице. Я повернул налево, в рулевую рубку. Раздвижная дверь в левое крыло мостика была открыта, а окна не были затемнены, так что я мог видеть звезды.

Другого освещения не было, таблица с картами и консоль управления были едва различимы. Но просто быть там, в рулевой рубке, видеть ночное небо, сияющее сквозь прозрачные окна, и корабль, раскинувшийся подо мной в тени скал, — я постоял там мгновение, испытывая удивительное чувство облегчения.

Только тогда я понял, насколько напряженным я стал за последние несколько дней. И теперь я внезапно почувствовал себя как дома, здесь, рядом с управлением корабля. Два года в Балкаэре пролетели незаметно. Мое место было здесь, на мостике корабля, и хотя он выглядел так, словно его выбросило на мель у высоких скал, я мысленно видел его таким, каким он был бы, когда мы были в пути: широкий тупой нос, рассекающий волны, качающаяся под ногами палуба, весь мир в моем распоряжении.

Здесь не было огней, и моим глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к освещенному звездами полумраку. Длинный штурманский стол занимал заднюю часть рулевой рубки, сразу за рулевым колесом и гирокомпасом. На нем была карта, но даже в этом тусклом свете я мог видеть, что это были планы Персидского залива, которые включали крупномасштабные детали полуострова Мушандам, и никаких указаний на то, откуда прибыл корабль. Это была единственная карта на столе, и та, что была под рукой в верхнем ящике, большая карта Бенгальского залива, тоже не помогла. Мне нужен был журнал учета, но когда я пошел включить настольную лампу, чтобы осмотреть полки, я обнаружил, что лампочка была вынута. Я думаю, что все лампочки в рулевой рубке были удалены.

Тем не менее, книги были обычной коллекцией, которую можно было найти на мостике любого океанского судна, большинство из них сразу узнавались по форме — направления плавания Адмиралтейства, списки освещенности, карты приливов и океанских течений, навигационные альманахи, а также списки радиосигналов и навигационных станций помощи и маяков.

Тогда я обратил свое внимание на радиорубку. Это было по правому борту, и, пробираясь к нему ощупью, я наткнулся на большой ящик. Это было одно из трех, на всех радиооборудование с трафаретной маркировкой. Они были выброшены у входа в радиорубку, который даже в темноте был виден как неровная щель, забитая фанерной панелью. Зазубренные полосы металла, торчащие наружу, указывали на взрыв, а стены и палуба почернели от огня.

Вид этого стал для меня шоком, мой разум внезапно заработал. Радиорубки взорвались не сами по себе. Кто-то вызвал это, кто-то, кто был полон решимости помешать кораблю связаться с внешним миром. Очевидно, что ящики были теми, которые Халс погрузил на дау со склада в Дубае. В том, что побольше, будет радиоприемник с односторонней полосой частот, а в двух других будут другие запасные части для приборов, поврежденных при взрыве. Может быть, поэтому я не видел никаких признаков офицера-радиста? Был ли он убит взрывом? Тогда я вспомнил предупреждение Голта, внезапно почувствовав себя беззащитным, все остальные в кают-компании пили, и только я здесь, на мостике, пытался выяснить, откуда взялся корабль, что с ним случилось.

Необходимость выбраться из рулевой рубки на открытый воздух, подальше от этих мрачных следов насилия, заставила меня повернуться к двери по правому борту, открыть ее и выйти в ночь. Крыло мостика по правому борту находилось так близко к скалам, что я почти мог дотронуться до них рукой, воздух был удушливым из-за дневной жары, застрявшей в скалах. Мачты дау, стоявшего прямо перед сходнями левого борта, казались двумя черными палками на фоне тускло поблескивающего кхавра, который тянулся вдаль широким изгибом, похожим на лезвие ханджарского ножа в свете звезд. Глубоко внизу я мог только слышать приглушенное гудение генератора. Это был единственный звук в тишине той звездной ночи, корабль, похожий на призрачное морское чудовище, выброшенное на мель в тени скал, и эта атмосфера — такая сильная сейчас, что я почти кричал вслух.

Стоя там, на самом краю крыла мостика, я внезапно осознал, что нахожусь на виду у любого араба с ястребиными глазами, стоящего на страже на нижней палубе. Я повернулся обратно в укрытие рулевой рубки. Нет смысла сейчас искать этот журнал. Если бы радиорубка была взорвана каким-нибудь взрывным устройством, журнал был бы либо уничтожен, либо в надежном месте. Оно могло быть у Халса, но более вероятно, что оно было в руках людей, которые его наняли. В любом случае, сейчас это действительно не имело значения. Уничтожение корабельных средств связи могло означать только одно — пиратство. Судно было изъято у его владельцев либо во время плавания, либо в каком-то ближневосточном порту, где портовые власти пребывали в таком состоянии хаоса, что были не в состоянии предотвратить захват судна водоизмещением 100 000 тонн.

Я еще раз взглянул на почерневшую обшивку радиорубки. Не было абсолютно никаких сомнений, что он был разрушен взрывом, за которым последовал пожар. Я задавался вопросом, что случилось с бедными несчастными Спарксами. Был ли он там, когда произошел взрыв? Я не пытался проникнуть в комнату, но, по крайней мере, там не было запаха гниения, только слабый запах горелой резины и краски. Я снова проверил ящики, задаваясь вопросом, зачем им понадобилось заменять радиоаппаратуру. Для целей захода в порт с целью продажи груза или для доставки судна небольшой набор УКВ был бы вполне достаточным.

Другие вопросы наводнили мой разум. Почему они не организовали замену экипажа заранее, вместо того, чтобы укрывать корабль здесь, у скал? Почему задержка, рискуя быть замеченным оманским самолетом-разведчиком, отслеживающим передвижения через проливы, или обнаруженным на какой-нибудь обычной фотографии со спутника наблюдения? Конечно, скорость в подобной операции была необходима. Я перешел на левый борт, чтобы посмотреть, не пострадала ли также радиолокационная рубка.

Именно тогда у двери в левое крыло мостика промелькнула тень. Я увидел это краем глаза, услышал щелчок металла, вставляемого на место, когда я развернулся, и голос с сильным акцентом спросил: ‘Кто ты?’

Он стоял силуэтом на фоне звезд. Вероятно, палубный охранник, потому что я мог видеть одежду и пистолет. ‘ Второй помощник, ’ сказал я. ‘Просто проверяю мостик. Тебе не нужно беспокоиться.’ Мой голос звучал немного хрипло, пистолет был направлен мне в живот. Это был какой-то пистолет-пулемет.

‘Внизу пожалуйста. Никому не приходить сюда.’

‘ Чьи приказы? - спросил я. Я спросил.

‘Внизу. Внизу. Ты спускайся вниз — быстро!’ Его голос был высоким и нервным, пистолет в его руке дергался, белки глаз вытаращились.

- Как тебя зовут? - спросил я.

Он сердито покачал головой. ‘Иди скорее’.

‘Кто отдал вам приказ не пускать офицеров корабля на мостик?’

‘Ты уходишь — быстро", - повторил он и сильно ткнул дулом своего пистолета-пулемета мне в ребра.

Я не мог видеть лица мужчины, оно было в тени, но я чувствовал его нервозность. ‘ Капитану Халсу разрешено находиться на мостике? Я спросил. Я не знаю, понял ли он вопрос, но он не ответил, снова тыча в меня пистолетом, показывая, что я должен двигаться.

Я никогда не видел, как он выглядел, потому что он не спустился со мной в нижнюю часть корабля, просто стоял на верхней площадке мостика и дулом пистолета показывал мне, что я внизу.

Вернувшись на палубу С, я направился прямо в кабинет капитана. Дверь находилась сразу за центральным колодцем лестницы. На мой стук никто не ответил, поэтому я попробовал ручку. К моему удивлению, она открылась, и внутри горел свет. Там был письменный стол с пишущей машинкой на нем, какие-то бумаги, стальные картотечные шкафы у внутренней переборки, два или три стула. Бумаги оказались счетами-фактурами, и там была инструкция по эксплуатации радиоприемника. Внутренняя дверь, ведущая в дневную каюту, была приоткрыта, и, хотя свет горел, там никого не было. Обстановка была такой же, как в офицерской столовой, стены серые, мебель и занавески оранжевые. Это выглядело ярко и жизнерадостно, никаких признаков какого-либо насилия.

Дверь спальни, расположенная за бортом на дальней стороне, была не только закрыта, но и заперта изнутри на засов. Я позвал, и через мгновение сонный голос ответил. ‘Ja. Кто это?’ И когда я рассказал ему, он спросил: ‘Уже пришло время для ужина?’

Я взглянул на свои часы. ‘Уже почти двадцать минут восьмого", - сказал я ему.

‘Ja. Время почти пришло.’

Я услышала движение, затем дверь открылась, и он появился совершенно голый, его глаза были едва открыты, а светлые волосы стояли дыбом в виде взъерошенной копны, так что, если бы у него во рту была соломинка, из него получилась бы очень хорошая карикатура на деревенщину со сцены. ‘Чего ты хочешь?" - спросил он, стоя с открытым в зевке ртом и почесываясь.

‘Название корабля", - сказал я. ‘Я хочу знать, что с ней случилось и почему’.

Затем он перестал чесаться, его рот внезапно сжался в тонкую линию, его глаза смотрели на меня. ‘Итак. Вы хотите задавать вопросы — сейчас, до начала путешествия. Почему?’ И когда я сказал ему, что только что вышел из рулевой рубки, он улыбнулся, кивая головой. ‘Садись’. Он махнул мне на диван и нырнул обратно в спальню. ‘Итак, вы видели нашу разбомбленную радиорубку и пришли к очевидному выводу, что налицо попытка пиратства, и они раздувают из этого скандал, а? Но послушайте моего совета, мистер Роден, не делайте поспешных выводов о том, что они глупые люди и некомпетентны. Они очень хорошо усваивают свой урок.’

‘Что случилось с офицером-радистом?’ Я спросил.

‘Я думаю, мертв’.

‘ А другие офицеры, команда?

‘Один, максимум двое, убит, также несколько раненых’. Послышался шум льющейся воды, а затем он сказал: ‘Лучше тебе не спрашивать об этом’. И через мгновение он появился в белых шортах и рубашке, проводя расческой по влажным волосам. "Если хочешь остаться в живых, держи рот на замке. Эти люди очень жесткие.’

- Кто? - спросил я.

‘Ты увидишь в свое время, мой друг. Их пятеро, и они настроены серьезно. Так что, если тебе это не нравится, лучше не делай ничего быстро, без должного обдумывания. Понимаешь?’

Я кивнул, сознавая, что его выбор слов дистанцировал его от них. ‘Где ты входишь в это?’ Я спросил его.

Он даже не ответил на это, убирая расческу в нагрудный карман рубашки, все время наблюдая за мной своими очень голубыми глазами. Наконец он сказал: ‘Возможно, когда мы узнаем друг друга лучше, тогда, возможно, мы могли бы поговорить свободно. В настоящее время ты второй помощник, а я твой капитан. Это все между нами. Верно?’

Тогда я поднялся на ноги. Я не мог заставить его говорить. Но, по крайней мере, я знал, что он не был частью того, что уже произошло. ‘ На дау, - сказал я, - когда мы возвращались из Рас-эль-Хаймы... Я колебался, не зная, как это выразить. Поскольку я не знал, что это за операция, я не мог быть уверен, что он был против нее. Но я хотел, чтобы он знал, что, если возникнет какой-либо вопрос о загрязнении окружающей среды, и он выступит против этого, он может рассчитывать на меня. ‘Когда ты узнал, кто я такой, ты говорил о моей жене. Вы сказали, что Карен следовало быть более политизированной, что ей следовало пригрозить властям, потребовать соблюдения морского закона для контроля загрязнения. Это были твои слова. Ты имел в виду их, не так ли?’

‘Ja. Конечно. Но "Петрос Юпитер", это был всего лишь разлив в десять тысяч тонн.’

‘Но не по этой ли причине ты здесь, на этом корабле?’

"По какой причине?’

‘Загрязнение", - сказал я. ‘По той же причине, по которой ты рисковал своей жизнью на том танкере на Нигере’.

‘А, ты знаешь об этом’. Он сел и махнул мне, чтобы я возвращался на мое место. ‘Я тоже рисковал своей работой. После этого никто не хочет нанимать меня, даже как обычного моряка.’ Он рассмеялся. ‘Потом я получил эту работу’.

‘ Через Болдуик? - спросил я.

Он покачал головой. ‘Я был в Дубае и услышал ’какие-то разговоры ...’ Он потянулся к шкафчику рядом со столом. ‘ Ты любишь виски? - спросил я. Он аккуратно налил его, не дожидаясь моего ответа. ‘Знаешь, первое неприятное пятно, которое я когда-либо видел, первое настоящее загрязнение? Это было в Южной Африке. Я только что получил сертификат своего помощника и был в отпуске ...’ Его мать, по-видимому, была из Кейптауна, и он остановился у родственников, каких-то людей по фамилии Уотерман, которые были англичанами из Южной Африки, а не африканерами, и очень интересовались окружающей средой. "Виктор был морским биологом. Конни тоже, но у нее был ребенок, о котором нужно было заботиться. Ты помнишь Вафру?’

Я покачал головой.

- А до этого Казинта? - спросил я.

Он отпил немного виски и сел, глядя на стакан в своей руке, мысленно возвращаясь в прошлое. Это был Вафра, о котором он говорил первым. Это было в 1969 году, сказал он, и он был между кораблями, наслаждался жизнью, желая увидеть страну как можно больше. Он прибыл туда в ноябре, всего за два дня до того, как "Казима" напоролась на скалы Роббен. ‘Роббен - это остров в Столовой бухте, примерно в семи милях от Кейптауна’. Он сделал паузу, все еще глядя в свой стакан, и когда я спросил его о причине посадки на мель, он пожал плечами и сказал: ‘Двигатель. Да, это всегда двигатель. Почти каждый танкер сталкивается с трудностями —‘ И затем он рассказал об организации по сохранению прибрежных птиц, которая была создана в прошлом году, и о том, как он провел большую часть месяца, помогая своей двоюродной сестре Конни, которая была членом организации, собирать пропитанных маслом пингвинов и относить их в центр очистки. Множество людей отчаянно трудились над восстановлением пингвинов, но даже при этом, по подсчетам ее мужа, погибло около 10 000 человек.

И ранее в том же году вся популяция пингвинов на острове Дайер, к западу от мыса Агульяс, была уничтожена другим нефтяным пятном. ‘Все, каждый чертов танкер, вся нефть для Европы и Запада идет вокруг Кейпа. И я возвращаюсь после двухмесячных скитаний по Калахари, затем на Берег Скелетов и в Намибию, чтобы найти Конни Уотерман, измученную усилиями по ликвидации последствий катастрофы в Вафре. Это был сезон размножения, и они буквально эвакуировали птиц с острова Дайер, чтобы предотвратить повторный удар.’ Затем он сделал паузу, поднял голову и смотрит прямо на меня. ‘Вот как я стал вовлечен в окружающую среду’. И он добавил, легкая улыбка шевельнула волоски в его бороде: ‘Возможно, это правда, что говорит моя мать, что я наполовину влюблен в Конни’. Она была всего на несколько лет старше, а он был бродягой, без определенного места жительства, без привязанностей, видел мир, принимал жизнь такой, какая она есть. Он сказал, что работал с ней, разбираясь с бедными, жалкими обломками птиц, и все время с ужасным чувством неадекватности, которое испытывали Конни и другие мужчины и женщины, так усердно трудившиеся, чтобы спасти то, что они могли, зная, что независимо от они сделали это, ничто не могло изменить того факта, что завтра, или послезавтра, или послезавтра будет еще один танкер в беде, еще одно нефтяное пятно, еще больше загрязнений, еще больше птиц для лечения — и так далее, и тому подобное, пока "кровавые ублюдки, которые владеют овцами и управляют ими, не поймут, что это значит, когда происходит утечка нефти, намеренно или случайно. И— ‘ Теперь он был очень напряжен, очень взвинчен, слова вырывались из него с огромной силой, — это не только мыс. Это побережья Европы. Моя собственная страна — Нидерланды, которая очень уязвима, а также Великобритания, Франция, весь Ла-Манш...’

Тут он остановился, вытирая лицо носовым платком. ‘Но политикам, бюрократам, им все равно. Ничего не будет сделано, совсем ничего, пока промышленно развитые страны, которым требуется вся эта нефть, сами не окажутся под угрозой загрязнения в огромных масштабах.’ Он смотрел прямо на меня, его глаза были широко раскрыты и пристально смотрели, все его тело излучало необычайную интенсивность. ‘Тогда, может быть, они станут жестче, и ублюдков можно будет арестовать в открытом море. И если, ’ продолжал он, обнажив белые зубы сквозь бороду, ‘ когда капитана арестуют, его выбросят в море плавать в собственном грязном масле, пока не станет наполовину мертвым — как птицы, а? — как обновленный килевой захват — тогда, говорю тебе, чувак, тогда больше не будет нефтяных пятен, больше не будет выброса в море. Но не до тех пор. Ты понимаешь?’ Он наклонился вперед, коснувшись моего колена. "Ты беспокоишься о "Петрос Юпитер". А как насчет Amoco Cadiz} И "Метула" затонула в Магеллановом проливе — пятьдесят тысяч тонн в районе, где холод значительно замедляет биологическое разложение смолистого мусса. Танкер за танкером. А вентиляция и протечки — они продолжаются все время. Как вы думаете, сколько нефти выливается в море из трюмов, машинного отделения и незаконных операций по очистке танков? Вы мне не поверите, но я говорю вам, что это полтора миллиона тонн нефти. Да. ’ Он кивнул, хрустнув костяшками пальцев, в его глазах вспыхнул гнев. ‘Этому должен быть положен конец.’ Его рот открылся, чтобы издать резкий лающий смех. ‘Утопи их в нем. Это доброе правосудие. Ты согласен?’ Он был смертельно серьезен, его глаза были очень широко раскрыты, почти пристально смотрели на меня, как будто передавали какое-то невысказанное сообщение. ‘Итак. У нас будет еще один разговор как-нибудь. Но когда мы будем в море, ’ добавил он, взглянув на часы. ‘Теперь мы пойдем есть’.

Он поднялся на ноги, прошлепав босиком обратно в спальню, чтобы надеть какую-нибудь обувь, пока я сидел, допивая виски и размышляя об этом. Почти каждый, кто занимался чисткой промасленных птиц, вероятно, в какой-то момент хотел, чтобы это были люди, ответственные за пятно, которое они пытались очистить. Жестокое правосудие, но если те, кто несет ответственность за утечку, были вынуждены плыть за этим в собственной грязи… конечно, это было политически невозможно. Карен говорила об этом. То же самое было и с другими на станции очищения Корнуолла, в основном с женщинами. Но сколько стран согласилось бы принять и обеспечить соблюдение такого драконовского закона?

Это заставило меня снова задуматься о корабле и словах Халса о том, что ничего не будет сделано, пока индустриальные страны не столкнутся с угрозой массового загрязнения нефтью. Это был его план? Интересное путешествие, сказал он, — разные национальности, разные мотивы. ‘Каков наш пункт назначения?’ Я спросил его.

‘Тебе скоро скажут’.

‘Ты знаешь это?’ Он не ответил на это, закинув ногу на стул и наклонившись, чтобы завязать шнурки на новой паре парусиновых кроссовок. - А как насчет названия корабля? - спросил я. Я спросил.

‘У них пока нет названия для этого’.

- Но оригинальное название? - спросил я.

‘Это было закрашено’.

‘Да, но что это было?’

‘Ты задаешь слишком много вопросов’. Он вернулся в дневную каюту, и в этот момент дверь кабинета распахнулась, и голос позади меня произнес: ‘Капитан. Я говорил вам, никто не должен заходить на мост.’ Это был мягкий, свистящий голос, по-английски он говорил довольно свободно. ‘Это тот самый человек?’

Я обернулся и увидел тонкую темную фигуру, стоящую в дверном проеме. Он был бородат, с густыми вьющимися черными волосами, одет в очень светлые брюки и тунику цвета хаки, клетчатый шарф на шее и кобуру с пистолетом на кожаном поясе. Но это было лицо, темные глаза, родимое пятно, едва заметное под бородой… Я вскочил на ноги. ‘Касим!’ Имя прозвучало прежде, чем я смогла остановить себя, прежде чем у меня было время подумать, что означает его присутствие.

Я увидела внезапную настороженность в его глазах, колебание, когда он обдумывал свой ответ. ‘Мы встречались раньше?’ Его голос звучал неуверенно, его рука, казалось, почти автоматически потянулась к пистолету в кобуре.

‘Шахта аль-Араб", - сказал я, приходя в себя. ‘Помнишь? Вас доставила на борт шахская полиция, и мы доставили вас в Кувейт.’

Он вспомнил, нахмурившись. ‘Ах, да, конечно’. Он кивнул, его рука медленно убрала пистолет. ‘Теперь я вспомнил’. Тогда он улыбался, часть напряжения покинула его. ‘Вы были очень добры ко мне, все вы, на борту того корабля. И у меня были плохие времена, ты знаешь.’

‘Я вижу, ты хорошо восстановился’.

‘Да, я полностью выздоровел, спасибо. Но теперь меня зовут Садек. Абол Садек.’ Он вошел в дневную каюту, протягивая руку. ‘Мне жаль. Я помню твое лицо, конечно. Я думаю, ты был вторым помощником. Но я забыл твое имя. Извините. ’ Я назвал ему свое имя, и он кивнул и пожал мне руку. ‘Конечно’. Он смотрел на меня с любопытством. ‘Ты потерял свою жену. Мистер Болдуик рассказал мне. Я сожалею.’ Темные глаза пристально смотрели на меня мгновение. ‘Вы тот человек, который сейчас находится в рулевой рубке?’

‘Да’.

‘Почему?’

‘Почему бы и нет, если я второй помощник?’

Тогда он рассмеялся. ‘Конечно. Почему бы и нет. Но почему бы тебе не остаться с остальными? Ты не любишь пить?

Или тебе просто любопытно?’ Казалось, он пытался принять решение о чем-то. ‘Ты не отвечаешь’.

Я пожал плечами. ‘Я никогда не был на корабле, где мостик был закрыт для помощников’.

‘Что ж, теперь ты на таком корабле. Пока мы не отплывем. ’ Он повернулся к Халсу. ‘Разве ты не предупредил их?’

Халс покачал головой. ‘Я оставил это Болдуику’.

‘Но ты капитан, и я сказал тебе...’ На этом он остановился и слегка пожал плечами. ‘Сейчас это не имеет значения. Я только что был в столовой и сам им все рассказал.’ Он снова повернулся ко мне. ‘На палубе есть охранник. Он араб, один из шиитов, которые населяют эту часть. Тебя могли застрелить.’ Он коротко кивнул, жестом, который, казалось, закрывал тему, потому что он внезапно улыбнулся, выражение его лица преобразилось в дружелюбное. ‘Я не ожидал, что на борту будет кто-то, кому...” Он колебался. ‘Я думаю, возможно, я обязан тебе своей жизнью’.

‘Ты мне ничего не должен", - сказал я.

Он покачал головой, все с той же дружелюбной улыбкой. ‘Если не моя жизнь, то мое крепкое здоровье. Я помню, как ты сидел у моей кровати. Ты дал мне мужество переносить боль, и теперь я должен подумать, как тебе отплатить. ’ Он снова нахмурился, как будто столкнулся с внезапной неразрешимой проблемой, резко повернулся и быстро вышел через кабинет.

Я подождал, пока он уйдет, затем закрыл дверь и повернулся к Халсу. ‘Ты знаешь, кто он?’ Я спросил.

‘Ja. Он - босс. Он руководит этой экспедицией.’

‘Но вы не знаете его прошлого?’

‘Нет. Только то, что он отдает приказы. Деньги у него, а остальные делают то, что он им говорит.’

‘Они тоже иранцы?’

‘Да, я так думаю’.

‘Террористы?’

‘Возможно’.

‘Вы знаете, какова его политика?’

‘Нет. Но когда ты встречаешься с ним раньше, ты говоришь с ним тогда. Ты должен знать, кто он такой.’

‘Я не уверен", - сказал я. И я рассказал ему об обстоятельствах, при которых мы встретились. ‘Все, что я знаю, это то, что сказала полиция шаха, что он был террористом. Это означает, что он был либо коммунистом, либо сторонником аятоллы Хомейни.’

‘Разве он не сказал тебе, что именно, когда ты сидел рядом с его кроватью в лазарете на борту твоего корабля?’

‘Я его не спрашивал. Мужчина испытывал отчаянную боль. Я даже не был уверен, что он выживет, пока мы не доберемся до Кувейта и не доставим его к врачу. Нельзя подвергать перекрестному допросу человека, когда он близок к смерти и впадает в кому и выходит из нее.’

‘Ладно, значит, ты знаешь о нем не больше, чем я.’ Он пожал плечами, поворачиваясь к двери. ‘Сейчас мы идем кормиться’.

‘Есть кое-что еще", - сказал я.

- Что? - спросил я.

‘Этот корабль. Ты действительно хочешь сказать, что не знаешь его названия?’

‘Это важно?’

‘Это Аврора Б’, - сказал я.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

К тому времени, когда мы с Халсом вошли в офицерскую столовую, большой стол в кормовой части был накрыт, и за ним прислуживал стюард, одетый в белые брюки и тунику. Главный инженер вернулся, сидел рядом с Родом Селкирком с пивом перед ним, но теперь не разговаривал. Садека там не было, как и Лысого Вика. Стюард начал бить в гонг, когда капитан направился прямо к своему месту во главе стола. Остальные последовали за нами, и когда мы все расселись, стюард принес тарелки с овощами в темном соусе. Это было пакистанское блюдо, овощи холодные, соус с карри-порошком горячий. ‘Господи! Нам пришлось покончить с этим мусором!’ Голос Фрейзера выражал инстинктивное отвращение тех, кто не привык к восточной еде.

Я ел почти автоматически, не разговаривая, мой разум все еще был ошеломлен осознанием того, что это была Аврора Б. Солтли не поверил бы этому. Не то чтобы у меня были какие—либо средства связаться с ним, но если бы были, я знал, что мне было бы трудно убедить его - не только в том, что танкер все еще на плаву, но и в том, что через несколько дней после нашей встречи я действительно обедал на борту "Авроры Б." Это казалось невозможным. А напротив меня, всего на одно место дальше по таблице, сидел маленький валлиец, который потопил "Петрос Юпитер" и теперь был нанят… Я взглянул на него, задаваясь вопросом — нанят для чего?

Террорист, ответственный за плавание, и инженер, который был экспертом по саботажу! И что мне было с этим делать? Зная, что я сделал… Я все еще смотрел на главного инженера, когда он повернул голову. Наши глаза встретились на мгновение, и это было так, как будто какая-то искра телепатии пробежала между нами. Но затем он отвернулся, к мужчине слева от него. Это был Лебуа, и он говорил с ним по-французски.

Он был как хамелеон, то француз, то валлиец, и его звали Прайс. Даже Болдуик называл его так, хотя он чертовски хорошо знал, что его уже много лет зовут Чоффел. ‘Прайс!’ - позвал он, войдя с какими-то письмами в руке. Предположительно, они приплыли с нами из Дубая на дау. ‘Письмо для тебя", - сказал он и протянул его ему.

За овощами с карри последовал стейк и немного уродливого на вид картофеля. Стейк был глубокой заморозки и жестким, а для тех, кто отказался от картофеля, были приготовлены ломтики белого хлеба, которые уже черствели на жаре. Единственное, что, казалось, сохранило свою свежесть, - это множество соусов в бутылках в центре стола. Я надеялся, что на дау погрузили какие-нибудь припасы в Дубае, что-нибудь более интересное, чем те, что были отправлены в Рас-эль-Хайме, иначе я мог видеть, что настроения сильно накаляются. Варсак отодвинул свою тарелку, Лебуа тоже. Очевидно, французы не собирались брать пакистанскую кухню.

Кто—то — я думаю, Халс - в шутку поинтересовался, как долго развивается цинга. Мы обсуждали это и то, сколько времени потребовалось участникам голодовки, чтобы умереть от голода, когда я внезапно осознал, что валлиец смотрит на меня, его стейк нетронут, перед ним открытое письмо и маленький белый квадратик картона в его руке. Это была фотография. Он быстро взглянул на него, затем снова посмотрел на меня, его глаза расширились, шок от осознания происходящего. Тогда я понял, что письмо, должно быть, от его дочери, а фотография в его руке - одна из тех, что она сделала в Нанте, когда я уезжал в аэропорт. Его рот открылся, как будто хотел что-то сказать, и в этот момент он, казалось, распался на части, нерв подергивался на его лице, рука дрожала так сильно, что фотография упала в его тарелку.

С видимым усилием он взял себя в руки, но его лицо выглядело очень белым, когда он схватил фотографию, все еще глядя на меня с выражением почти ужаса, его руки дрожали, когда он пытался сложить письмо и положить его в карман. Затем он внезапно поднялся на ноги, пробормотав ‘Извините’, и поспешил из комнаты.

‘Malade?’ - Спросил Лебуа. Варсак что-то пробормотал в ответ, потянулся и взял мясо с оставленной тарелки. Чья-то рука опустилась мне на плечо. Я подняла глаза и обнаружила, что Болдуик стоит надо мной. ‘Выйди на минутку’. Я последовал за ним к двери. ‘Что ты ему сказал?" - требовательно спросил он, его маленькие глазки гневно выкатились.

‘Ничего. Это было письмо.’

‘Ладно, оставь его в покое. Понимаешь? Он главный инженер, и он им нужен. ’ Он наклонился, его лицо с тяжелой челюстью приблизилось к моему. ‘Вы не можете винить его за то, что ваша жена сделала с собой. Это то, что ты имел в виду?’ И когда я ничего не сказал, он продолжил, говоря медленно, как будто с ребенком: ‘Ну, если это так, прекрати это, ты понимаешь — или тебе будет больно’. И он добавил, все еще склоняясь надо мной, его лицо было так близко, что я чувствовала запах виски в его дыхании: ‘Это не наряд для детского сада. Ты просто помни это. Цена не имеет к тебе никакого отношения.’

‘Его зовут Чоффел", - сказал я.

‘Не здесь, на борту, этого нет. Он Дэвид Прайс. Так ты его называешь. Понял? И еще кое—что...‘ Он выпрямился, тыча указательным пальцем мне в грудь. ‘Не рассказывай другим, что он сделал с "Петрос Юпитер". Им есть о чем подумать и без того, чтобы они начинали пережевывать это во время долгих ночных дежурств.’

‘И что он собирается сделать с этим кораблем?’ Я спросил его.

Тогда он попытался обратить это в шутку. ‘Думаешь, тебе придется добираться до него вплавь?’ Он засмеялся и похлопал меня по плечу. "С тобой все будет в порядке’.

‘Откуда ты знаешь? Ты возвращаешься на дау, не так ли?’ И я добавил: ‘Что случилось с первой командой?’

Вопрос застал его врасплох. - Первая команда? - спросил я.

‘Об Авроре Б в последний раз слышали в Аравийском море, всего через несколько часов после того, как она вышла из Ормузского пролива’.

Я думал, что он собирался ударить меня тогда. ‘Откуда ты знаешь, что это за корабль?’

‘Садек", - сказал я.

‘Да, он сказал мне, что вы встречались раньше. Спросил меня, какого черта я тебя завербовал. Но какое это имеет отношение к Aurora BV

‘Он был на "Авроре Б.’, и я рассказал ему о фотографиях экипажа, которые показал мне Перрин. ‘Так что же случилось с командой?’

‘Я должен был бросить тебя", - пробормотал он. ‘Как только я узнал, что ты разговаривал с Перрином и Голтом, мне следовало избавиться от тебя’.

‘Халс думает, что, вероятно, есть один убитый и двое или трое раненых. А как насчет остальных?’

‘Не мое дело’, - прорычал он. ‘И никто из твоих, видишь. Ты задаешь подобные вопросы —‘ Он пожал плечами. ‘Давай, возвращайся к своей еде и забудь об этом’. И он оттолкнул меня от себя, быстро развернулся и вышел через пожарные двери в переулок за ними. Тогда я был один, прекрасно осознавая тот факт, что сам Болдуик начинал бояться. Он не хотел знать о команде "Авроры Б". Он не смел думать об этом, потому что, если кто-то был убит, он был замешан не только в пиратстве, но и в убийстве.

Я вернулся на свое место за столом, но к тому времени остальные почти доели, и я не был голоден. Вопросы, которые они мне задавали, ясно давали понять, что они были в напряжении, все, кроме Халса, который казался расслабленным и ни в малейшей степени не беспокоился о характере путешествия или о том, куда мы направлялись. Я помню, как впоследствии, когда я сидел со стаканом виски в руке и нарастающим чувством усталости, Род Селкирк спросил его, как долго корабль находился в хавре и что за команда на нем, и он ответил, что не знает, что, как и мы, он был на борту впервые. И он добавил, быстро взглянув на меня: ‘Экипаж в основном пакистанский, но на борту есть и другие’. И он воспользовался возможностью, чтобы предупредить нас, чтобы мы не покидали территорию нашей каюты. ‘Что, конечно, означает, что мы ограничены этой палубой и той, что над палубами В и С. То есть, пока мы не отплывем’. И он добавил: "Здесь есть охранники, которые следят за выполнением этого приказа, и они вооружены. Поэтому, пожалуйста, оставайтесь в своих каютах, все вы.’

Они, конечно, хотели знать причину, но все, что он сказал, было: ‘Я знаю причину не больше, чем ты. Я ничего не знаю об этом путешествии, кроме того, что нам всем за это хорошо заплатили. Я попытаюсь что-нибудь сделать с едой, но это не важно. Мы подписались на одно плавание, вот и все.’

‘Ну что ж, тогда выпьем за то, чтобы все закончилось’. Фрейзер поднял свой стакан, затем увидел, что мой пуст, плеснул в него еще немного виски и обошел остальных, двигаясь осторожно, когда наполнял их стаканы, тихо насвистывая сквозь зубы. ‘Если бы у нас не было пианино—‘ Мелодия, которую он насвистывал, была "Лох Ломонд", и когда он закончил круг, он встал, покачиваясь, перед нами и начал петь:

‘О девушке, я спою песню, Спой Рахитичную жестянку; О девушке, я спою песню, У которой недолго была семья - Она не только поступила с ними неправильно, Она поступила с каждым из них по—своему, Она поступила с каждым из них по ... по-своему, Она поступила с каждым из них по...’

К тому времени, когда она подожгла волосы своей сестры и станцевала вокруг погребального костра — ‘Играя на скрипке — олин", мы все смеялись. Затем последовал Бал Кирримьюра, а затем он перешел на эскимосскую Нелл, куплет за куплетом — ‘Рунд и рунд шли по синему большому колесу, Туда и обратно...’ Пот блестел у него на лице, темные пятна под мышками, и когда я встал, чтобы пойти в свою каюту, он внезапно оказался между мной и дверью. ‘Как ты думаешь, куда ты направляешься?’ Это из-за того, что тебе не нравится, как мама поет, или из-за песни?’ Он почти танцевал от внезапной ярости. "Ты ханжа или что-то в этом роде’?’‘Я просто устал", - сказал я, протискиваясь мимо него. Должно быть, я сделал это неуклюже, потому что он потерял равновесие и отскочил ко мне, размахивая руками и выкрикивая непристойности. Кто-то оттащил его назад, но я едва заметила. Я хотел побыть один и все обдумать. Пожарные двери закрылись за мной, их голоса стихли, когда я пошел по переулку к своей каюте. Внутри было отчаянно жарко, не работал кондиционер и не было вентиляторов. Я разделся и принял холодный душ.

Пресной воды не было, только морская, которая была тепловатой, и от нее мне стало жарче, чем когда-либо, и она была липкой от соли. Я лежал на своей койке, прикрыв живот полотенцем, и прислушивался к звукам корабля — глухому гудению генератора, случайным шагам в переулке, когда кто-то направлялся в отдел кадров напротив.

Прошло, должно быть, около получаса, а я все еще был там, на кровати, когда раздался стук в дверь. ‘Не возражаешь, если я войду?’

Я села, внезапно полностью проснувшись, потому что дверь открылась, и я смогла разглядеть силуэт его головы на фоне света снаружи, щетина на его щеке оттеняла линию подбородка. ‘Что это? Чего ты хочешь?’

‘На пару слов с тобой. Вот и все.’ Он стоял там, колеблясь. ‘Видишь ли, ты все неправильно понял. Я должен поговорить с тобой.’

Я включил свет, и в поле зрения появилось лицо Чоффела. Он вошел и закрыл дверь. ‘ Видите ли, я не знал ... о вашей жене, я имею в виду. ’ Его лицо было бледным, руки сжимались и разжимались. ‘Только что - моя дочь написала мне...’ Он пожал плечами. ‘Что я могу сказать? Мне жаль, да, но это не имеет ко мне никакого отношения. Совсем ничего.’ Он придвинулся ближе, заходя в каюту, его голос был настойчивым. ‘Ты должен это понять’.

Я уставился на него, удивляясь выдержке этого человека. Я ничего не сказал. Что, черт возьми, один сказал? Вот он, человек, который посадил "Петрос Юпитер" на мели - и, сделав это, стал такой же причиной смерти Карен, как если бы он вывел ее туда и убил паяльной лампой. Но что я мог сделать — вскочить с кровати и задушить его голыми руками?

"Могу я присесть, пожалуйста?" Это долгая история.’ Он придвинул стул и мгновение спустя уже сидел там, наклонившись вперед, его темные глаза уставились на меня, и я подумал, Боже мой, это совсем не так, как должно быть, маленький ублюдок сидит там, а я все еще на своей койке. ‘Убирайся!’ Сказал я хрипло. ‘Убирайся, ты слышишь?’

Но он покачал головой. ‘ Я должен сказать тебе... Он поднял руку, как будто хотел удержать меня. ‘Видишь ли, Гвин вбила себе в голову, что ты планируешь убить меня. Она, конечно, чересчур драматизирует. Но это то, что она говорит в своем письме, поэтому я подумал, что лучше всего поговорить с вами. Если это правда, и вы думаете, что я имею какое-то отношение к тому, что случилось с "Петрос Юпитер", тогда я понимаю, что вы должны чувствовать.’ Его руки, наконец, сложились вместе, сцепились так крепко, что побелели костяшки пальцев. "Во-первых, я должен объяснить, что "Петрос Юпитер" вовсе не был хорошим кораблем. Не мой выбор, ты понимаешь. Шкипер был ничего, но человек, который все делал по правилам, без всякого воображения. Палубные офицеры были почти такими же, но я видел их только за едой. Это был главный инженер - он был настоящей проблемой. Он был алкоголиком. В основном виски, примерно полторы бутылки в день — никогда не пьян, вы понимаете, но всегда слегка одурманен, так что ничего никогда не делалось, и от меня ожидали, что я все время буду его прикрывать. Я не знал об этом, пока мы большую часть недели не покинули Кувейт. Он был греком и двоюродным братом по браку шкипера.

Тогда я понял, почему я получил эту работу. Никто, кто знал о корабле, не тронул бы его, а я был на пляже, вы знаете, долгое время ...’

Он посмотрел на меня, как будто ища сочувствия, затем пожал плечами. ‘Но даже когда я знал о нем, мне никогда не приходило в голову, что могло пройти целое плавание, возможно, не одно, когда масляные фильтры не были должным образом прочищены, почти без технического обслуживания вообще. Вы оставляете масляные фильтры грязными, вы получаете недостаток смазки, вы видите — на шестернях, как на первичной, так и на вторичной. Первичные шестерни имеют двойную спираль, и мусор от них оседает на дно и попадает под вторичный редуктор. В морском потоке, катящемся, как мы в ту ночь, бортом к волнам, куски металла, должно быть, попали в шестерни. Видите ли, мы все работали изо всех сил над трубами испарителя. Так было все путешествие, трубки почти износились, и их постоянно приходилось латать, поэтому я не думал о механизмах. У меня не было времени, шеф в основном сидел в своей каюте, пил, вы знаете, а потом, когда мы снова разозлились... ’ Он пожал плечами. ‘Я ничего не делал. Я ничего не вкладывал в механизмы. Это из-за мусора, из-за плохого обслуживания. Ты понимаешь? Мы были всего в нескольких милях от Лэндс-Энда, когда начался шум. Это был вторичный редуктор, тот, который приводит в движение вал. Адский шум. Зубья были сорваны, и они проходили через зацепление шестерен. Я ничего не мог поделать. Никто ничего не мог поделать. И это не было преднамеренным. Просто халатность.’

Он говорил очень быстро, но тут сделал паузу, наблюдая, как я отреагирую. ‘Вот как это произошло’. Он провел языком по губам. ‘Моей единственной ошибкой было то, что я не проверил. Я должен был осмотреть все в том машинном отделении. Но у меня никогда не было времени. Никогда не было времени, чувак - всегда что-то более срочное.’

Он лгал, конечно. Все это было частью игры. ‘Сколько они тебе заплатили?’ Я спросил его.

‘Заплатишь мне?’ Он нахмурился, его глаза расширились.

‘За то, что выполнил задание, а потом вот так ускользнул, так что никто другой не мог быть обвинен, только Сперидион’. Профессиональный спасатель, он сделал бы это только за определенную плату. И немалый, потому что нужно было заплатить шкиперу бретонского рыболовецкого судна, а затем оплатить перелет в Бахрейн и оплату проезда на "Корсаре".

Он покачал головой, его темные глаза уставились на меня, а руки сжимались и разжимались. ‘Как я могу убедить тебя? Я знаю, как это должно выглядеть, но моей единственной ошибкой было то, что я не проверил. Я думал, у нас получится. После того, как мы прошли Бискайю, я подумал, что эта свалка машин поможет мне пережить путешествие до конца.’ Снова легкое беспомощное пожатие плечами. ‘Я действительно думал пойти к капитану и настоять, чтобы мы полностью переоборудовали судно, но это была греческая компания, а вы знаете, каковы греческие судовладельцы, когда вы предлагаете что-то, что сокращает их прибыль, и после мыса… Ну, после этого ничего не было, так что я оставил это. ’ И он добавил, крепко сжав руки: ‘ Только один раз в моей жизни ... Но затем он взял себя в руки, медленно покачивая головой из стороны в сторону, его глаза смотрели на меня, как загипнотизированные. ‘Неужели ты не можешь понять? Когда ты долгое время был без работы—‘ Он сделал паузу, снова облизнув губы, затем продолжил потоком слов: ‘Тогда ты возьмешься за что угодно, за любую работу, которая подвернется. Ты не задаешь вопросов. Ты просто принимаешь это.’

‘Под вымышленным именем’.

Его рот открылся, затем резко закрылся, и я мог видеть, как он пытается придумать ответ. - На то были причины, ’ пробормотал он. ‘Личные причины’.

‘Итак, ты назвал себя Сперидионом. Аристид Сперидион.’

‘Да’.

‘И у тебя был паспорт — паспорт Сперидиона’.

Он знал, к чему я клоню. Я мог видеть это по его лицу. Он не ответил, его рот был плотно сжат.

‘Что случилось с настоящим Сперидионом?’

Он слегка покачал головой, сидя там, не в силах вымолвить ни слова. ‘Боже мой!’ Сказал я, спуская ноги с койки. ‘ Ты приходишь сюда, говоришь мне, что я не понимаю, но ты убил не только мою жену ...

‘Нет!’ Он вскочил на ноги. ‘ Да, я забрал его документы. Но корабль тонул, а он уже был мертв, плавал лицом вниз в маслянистой воде, которая заливала машинное отделение.’ И он повторил настойчиво: ‘Он уже был мертв, говорю вам. Ему больше не нужны были газеты.’

- А Шоффель? - спросил я. Я спросил. ‘Анри Шоффель, который упал в гавань в Кайенне как раз тогда, когда тебе нужна была работа". Я тоже был тогда на ногах, заправляя полотенце вокруг талии. Я толкнул его обратно в кресло, стоя над ним, когда я сказал: ‘Это был 1958 год, не так ли? Сразу после того, как вы потопили французский корабль "Лаванду".’

Он смотрел на меня, открыв рот, с ошеломленным выражением на лице. ‘ Откуда ты знаешь? - спросил я. Казалось, он был на грани слез, его голос был почти жалким, когда он хрипло сказал: ‘Я собирался рассказать тебе — все. И о Лаванду тоже. Мне было всего двадцать два, я был совсем молодым инженером, и мне нужны были деньги. Моя мать...’ Его голос, казалось, сорвался при воспоминании. ‘С этого все и началось. Я сказал, что это долгая история, ты помнишь. Я не думал, что ты знаешь. Это было так давно, и с тех пор... Он разжал руки, потянулся и схватил меня. "Ты такой же, как все остальные. Ты пытаешься проклясть меня, не выслушав. Но я буду услышан. Я должен быть. ’ Он тянул меня за руку. ‘Я ничего не сделал, мне нечего стыдиться — ничего, что могло бы причинить тебе боль. Это все в твоем воображении.’

Воображение! Внезапно меня затрясло от гнева. Как смеет кровожадная маленькая свинья пытаться притворяться, что его неправильно поняли и все, что он когда-либо делал, было ошибкой других людей. ‘Убирайся отсюда!’ Мой голос дрожал, гнев овладевал мной, неконтролируемый. ‘Убирайся, пока я тебя не убил’.

Я всегда буду помнить выражение его лица в тот момент. Так грустно, так больно, и то, как он опустил голову, как побитая дворняжка, когда отодвинул стул, отступая и медленно отходя от меня. И все это время его глаза были на моих, умоляющий взгляд, который, казалось, отчаянно пытался преодолеть пропасть между нами. Когда дверь за ним закрылась, у меня возникло отчетливое впечатление, что он был похож на тонущего человека, взывающего о помощи.

Сумасшедший, подумал я. Случай с психиатром. Он должен быть. Как еще он мог пытаться доказать свою невиновность, когда факты смотрели ему в лицо? Это была ситуация Джекила и Хайда. Только шизофреник, временно отбрасывающий злую сторону своей натуры и принимающий облик своего невинного "я", мог так откровенно игнорировать правду, столкнувшись с ней лицом к лицу.

Боже, что за бардак! Я снова откидываюсь на койку, гнев уходит, по телу струится холодный пот. Я выключил свет, чувствуя себя измотанным и растирая себя полотенцем. Время остановилось, тьма сомкнулась вокруг меня. В нем была непроницаемая чернота могилы. Может быть, я задремал. Я был очень уставшим, умственное оцепенение. Так много всего произошло. Так много нужно обдумать, и мои нервы натянуты. Я помню гул голосов, звук пьяного смеха за дверью и голос Рода Селкирка, немного невнятный, поющий старую песню путешественника, которую я слышал давным-давно, когда делил каюту с бывшим подмастерьем в Гудзоновом заливе. Хлопнула дверь, резко оборвав звук, и после этого снова воцарилась тишина, неподвижность, которая, казалось, натягивала нервы, прогоняя сон.

Думая об Авроре Б и о том, что произойдет со всеми нами на борту в течение следующих нескольких недель, я увидел сон и проснулся от него с ощущением, что Чоффел издал страшный приглушенный крик, когда падал навстречу смерти в ствол старой шахты. Был ли он столкнут — мной? Я был весь в поту, стоячая вода, смыкающаяся над его головой, виднелась лишь смутно, как исчезающее воспоминание. Время было 01.25, и слабое бормотание генератора переросло в устойчивый гул чего—то более мощного - возможно, вспомогательного. Я чувствовал, как он вибрирует подо мной, и какая-то мелочь, которую я положил вместе с бумажником на туалетный столик, судорожно позвякивала. Я встал и приложил глаз к маленькой точке из прозрачного стекла. На носу были люди, темные тени в свете звезд, и были другие, поднимавшиеся через люк, чтобы присоединиться к ним, положив руки им на головы.

Команда! Это был экипаж, конечно же — экипаж "Авроры Б". Вот почему никого не пускали на мостик, вот почему на палубе был охранник. Они были заперты в камере хранения с цепями, и теперь они поднимали их наверх и под дулом пистолета тащили к поручням звездолета. Но почему? Для тренировки? Из-за воздуха? Теперь они стояли у поручней, дюжина или больше, все еще держа руки за головами, а над ними чернели на фоне звезд утесы.

Я отошел от глазка, давая отдых глазам и думая об этом шкафчике с цепями, о том, каково было бы там, внизу, днем, когда солнце палит над палубой, стоит удушающая жара, и негде лечь, кроме как на свернутые, пропитанные солью ржавые звенья якорной цепи. Адская дыра, и я ничего не мог с этим поделать, по крайней мере, в данный момент.

Корабль слегка содрогнулся, нарастающий ритм вспомогательного оборудования, слабый лязгающий звук. Я снова прикладываю глаз к глазку. Все было по-прежнему: заключенные, прислоненные к перилам, их охранники, трое из них, стоящие настороже с автоматами в руках, луки, освещенные мерцанием факелов, словно декорации сцены с возвышающимися скалами на заднем плане. Теперь у якорной лебедки стояли двое мужчин, склонившись над ней, и еще один со шлангом направлял струю воды в открытое отверстие шлюза. Ритм вспомогательного замедлился, он работал с трудом, и я увидел, как движутся скалы.

И тогда это случилось, и пот застыл на моем теле, когда один из членов команды внезапно повернулся, другой вместе с ним, их руки оторвались от голов, оба они потянулись к поручню. Еще мгновение, и все было бы кончено, потому что внимание охранников было на мгновение отвлечено лебедкой, ее поворотом и опусканием якорной цепи. Первый наполовину перевалился через перила, когда охранник выстрелил от бедра. Стук автоматического оружия донесся до меня, слабый, как игрушечный, отдаленный звук, похожий на треск рвущегося ситца, и в то же мгновение человек, оседлавший поручни, превратился в ожившую куклу, его тело дергалось из стороны в сторону, пока внезапно оно не опрокинулось, падая в расширяющуюся щель между кораблем и скалой.

До меня донесся тонкий крик, похожий на крик далекой морской птицы, и другой мужчина тоже исчез. Краем глаза я увидел, как он прыгнул. Должно быть, это был молодой человек, потому что он оказался проворнее, всего лишь одной рукой ухватился за поручень и перепрыгнул через него, а все трое охранников бросились к борту корабля, ища и указывая. Снова стрельба, и один из них бежит к носовой части, взбирается наверх и стоит там, упершись в флагшток.

Затем наступила тишина, если не считать лязга якорной цепи, остальные заключенные стояли, словно окаменев, их руки все еще были на головах. Мгновение никто не двигался. Затем человек на носу поднял свой автоматический пистолет к плечу и начал стрелять одиночными выстрелами. Он выстрелил с полдюжины раз, затем остановился.

Я отступил назад, чтобы снова дать глазам отдохнуть. Сбежал ли второй заключенный? Я задавался вопросом, кто он такой, нашел ли он какое-нибудь место для высадки. Когда я снова посмотрел, нос корабля был уже достаточно далеко от утесов, и я мог видеть темные очертания высот над нами, поднимающихся зубчатыми вершинами к Джебель-эль-Харим. Я мог представить, каково это - карабкаться по этим голым каменистым холмам в разгар дневной жары, без воды, и солнце обжигает кожу на спине, а от раскаленных скал ноги покрываются волдырями. Я не думал, что у него была надежда в аду, и единственными людьми, которых он там встретит, будут Шихухи, которые, как предполагалось, будут явно враждебно относиться к христианам, вторгающимся в их бесплодную крепость.

Сейчас было 01.34, и низко внизу, у входа в хавр, звезды гасли одна за другой. Им потребовалось всего двадцать минут, чтобы отвести судно от скал так, чтобы оно легло на якорь носом ко входу. К тому времени все небо заволокло тучами, и для меня было почти невозможно что-либо разглядеть, за исключением того, что фигуры на носу были освещены мерцающим светом ручных фонариков, когда они закрепляли якорную цепь.

Я принял еще один душ, вытерся полотенцем и надел свою одежду. К тому времени корабль снова погрузился в тишину, шум двигателя снова уменьшился до слабого бормотания генератора, и никаких признаков присутствия кого-либо на палубе внизу. Теперь я не мог видеть носовую часть, и там не мерцали факелы. Поднялся ветер, белая полоса начала показывать, где волны разбивались о основание утесов. Сбамал — вот почему они решили отчалить посреди ночи. Удержание здесь, вероятно, было не таким уж хорошим. Якорь вполне мог затянуться, если бы они попытались сняться с места во время шторма, и если бы они оставались на месте, их могло бы прижать к скалам на несколько дней. Теперь мы могли бы уехать с первыми лучами солнца.

Было уже больше двух. Осталось четыре часа до первых проблесков рассвета. Я открыл дверь своей каюты и выглянул в переулок. Там никого не было, тускло мерцали огни, корабль теперь был очень неподвижен и совершенно безмолвен, если не считать слабого фонового звука генератора. Я понятия не имел, что я собирался делать, я даже не думал об этом. Я просто чувствовал, что должен что-то сделать. Я не мог просто лежать там, зная, что это за корабль и что команду держат в камере хранения с цепями.

Моей первой мыслью было связаться с одним из пакистанских моряков. Это была информация, в которой я нуждался. Сколько охранников на дежурстве, например, где они были размещены, прежде всего, за сколько времени до нашего отъезда и каков был наш пункт назначения? Я закрыл дверь своей каюты и некоторое время стоял, прислушиваясь, прислушиваясь к тем слабым звукам, которые раздаются на корабле, стоящем на якоре, чтобы я мог идентифицировать их и изолировать от любых других звуков, которые я мог бы услышать, передвигаясь по кораблю. Где-то за низким постоянным гулом генератора был едва слышен легкий шипящий звук. Он исходил из головок, где, казалось, постоянно текла вода из писсуара, и теперь, когда я был снаружи каюты Рода Селкирка, я мог слышать звук его храпа, регулярное фырканье, сопровождаемое свистом. Время от времени тихо постукивала труба. Вероятно, воздушный шлюз. И иногда мне казалось, что я слышу мягкий стук волн, ударяющихся о борта корабля.

Это были единственные звуки, которые я смог идентифицировать. Факел; мне понадобится мой факел. Быстрая вспышка этого на лице мужчины могла бы спасти меня, если бы я внезапно столкнулся с одним из охранников. Я вернулся в свою каюту и, взяв фонарик из шкафчика рядом с моей койкой, бросил последний быстрый взгляд в глазок. Белая линия, отмечающая основание утесов, теперь была еще дальше. Ветер, должно быть, дует прямо в хавр, танкер лежит на ветру кормой к скалам. Палуба внизу была длинным темным пятном, различимым только как пустое место в море разбитой воды, которая мерцала белым вокруг нее. Я не мог видеть никакого движения.

Вернувшись в переулок перед моей каютой, я толкнул противопожарную дверь и начал спускаться по лестнице на палубу. Это был двойной перелет, и я остановился на посадке. Палуба внизу была освещена тем же аварийным освещением малой мощности, что и офицерская палуба. Ничто не шевельнулось. И не было никаких необычных звуков, гул генератора стал немного громче, вот и все. Я продолжил спуск, через раздвижные противопожарные двери в переулок, который проходил поперек корабля. Тогда я заколебался, увидев закрытые двери и пытаясь вспомнить визиты, которые я совершал в различных портах на танкерах аналогичного размера. Это была шлюпочная палуба, и обычно на этом уровне располагались офисы, выходящие окнами на нос.

Я попробовал открыть одну из дверей. Она была заперта. Все они были заперты, кроме одного, который, как только я открыл его, я понял, что он занят. Я прикрыл ладонью фонарик, тихо двигаясь мимо стола, заваленного бумагами, к пристройке, где, завернувшись в одеяло, лежало тело мужчины, который тихо дышал, издавая ровные вздохи.

Он не был похож на пакистанца, а бумаги на столе, в основном счета за продукты, указывали на то, что это кабинет главного распорядителя. Как и на верхней палубе, лифт был отключен. Теперь, осмелев, я быстро зашагал по портовым и звездным переулкам. Большая часть дверей была закрыта, но те немногие, что остались открытыми, показывали, что в них находятся каюты, занятые спящими телами.

Затем я вернулся к лестнице, спустился по последнему пролету в спальные помещения экипажа. На этой палубе стоял запах, смесь несвежей пищи и человеческих тел, перемежающаяся с острым ароматом специй и фоновой вонью горячего машинного масла. Это было странное чувство - бродить по тем пустым переулкам, зная, что все вокруг меня мужчины спят. Тут и там я мог слышать звук их храпа, приглушенный за закрытыми дверями, громче там, где двери были открыты. Был один человек с необыкновенным репертуаром, он храпел басом на вдохе, почти дискантом на выдохе. В то время я был в переднем конце звездного переулка и мог слышать его довольно отчетливо на протяжении всего прохода. Я посветил на него фонариком, но он не пошевелился, и хотя я был уверен, что это один из пакистанских моряков, я не стал его будить. На корабле было так тихо, все было так мирно на этом уровне, что я подумал, что стоит попытаться выглянуть за пределы надстройки, прежде чем предпринять бесповоротный шаг и установить контакт с кем-нибудь из экипажа.

В каждом конце поперечного переулка были двери на палубу, но они были заперты. Я поднялся обратно по лестнице, теперь двигаясь быстро. На палубе я снова остановился. Я уже опробовал двери, ведущие прямо к внешним лестницам в задней части порта и звездных переулков, а также те, что у лифта. Все было заперто, и я только на всякий случай попробовал открыть двери starb'd, ведущие на шлюпочную палубу. К моему удивлению, они не были заперты. Предположительно, рулевой, или кто там был ответственным за якорную команду на носовой палубе, оставил их открытыми для удобства команды, если ночью ветер усилится и возникнет внезапная чрезвычайная ситуация. Я вышел в ночь, воздух внезапно стал свежим и пахнущим солью. Прямо передо мной была спасательная шлюпка со звездами, ветер трепал ее брезентовые чехлы.

После спящей тишины кают команды шум на шлюпочной палубе казался оглушительным, ночь была наполнена шумом разбивающихся волн, воем ветра в надстройках, а за кормой - непрерывным ревом моря, пенящегося у подножия утеса. Было очень темно и нигде не было света. Я ощупью добрался до поручня, стоя там между кормовой шлюпбалкой и спасательным плотом на полной силе ветра, ожидая, пока мои глаза привыкнут сами. Время было 02.19.

Постепенно проступили смутные очертания корабля. Запрокинув голову, я едва мог разглядеть темные очертания воронки и немного впереди нее мачту, торчащую верхушкой над бортом корпуса мостика. Если смотреть на корму, все было черным, скалы и горы над ней заслоняли любые следы света, пробивающегося сквозь облака. На носу я мог разглядеть только подъемный трап, а за ним темные очертания корпуса, темнеющие на фоне прерывистой белизны воды далеко внизу. На мгновение мне показалось, что я могу разглядеть очертания одной из мачт стрелового крана и коллектора, но за этим корабль исчез в бездонной тьме.

Я ждал там добрых пять минут, но не заметил никакого движения. Наконец, я повернулся лицом к ветру, ощупью пробираясь вдоль борта спасательной шлюпки к поручню в носовой части шлюпочной палубы, следуя за ним, когда он поворачивал поперек судна, пока не нашел щель, где мидельный трап вел вниз, к центральному мостику. Я спустился по нему, а затем по другому, более короткому трапу на обширный открытый участок верхней палубы, не осмеливаясь выставлять себя напоказ на мостках.

Я никогда раньше не был один на палубе танкера, всегда в компании, и всегда либо при дневном свете, либо в свете корабельных палубных огней. Сейчас, на ветру и в полной темноте, со звуком разбивающейся воды вокруг меня, это было похоже на продвижение в первозданную пустоту, и хотя танкер был довольно скромным по современным стандартам, ночью он казался огромным.

Я был поднят почти сразу же внезапным появлением скорчившейся фигуры. Это оказалась одна из швартовых лебедок, а фигура за ней - одним из "мертвецов", голова которого служила колесом, направлявшим трос от фарватера к лебедке.

Я постоял мгновение, оглядываясь вокруг, проверяя, нет ли какого-нибудь движения, но теперь стало темнее, и я ничего не мог разглядеть. Уже исчезла смутная тень надстройки, нигде ничего не было видно, кроме туманных очертаний труб, бегущих впереди меня и исчезающих в черноте. Тогда я почувствовал себя очень одиноким, очень голым и безоружным, стальная палуба у меня под ногами, массив лебедки и эти трубы, больше ничего не было видно, и я знал, что палуба тянулась все дальше и дальше, пока не достигла приподнятого фок-мачты, куда плененную команду вытащили из цепного рундука, а эти двое бедняг полетели за борт.

Я двинулся дальше, идя медленно, нащупывая свой путь с каждым шагом. Тем не менее, я обнаружил, что спотыкаюсь о маленькие трубки для промывки резервуаров, называемые lavomatics, которые были протянуты через палубу через равные промежутки времени. В каждом резервуаре были смотровые люки и продувочные трубы для очистки газов, и в какой-то момент я ворвался в тонкую зондирующую трубу с завинчивающейся крышкой высотой примерно по колено. Палуба, на самом деле, была усеяна препятствиями для человека, осторожно передвигающегося в полной темноте, и теперь раздался новый звук. На мгновение мне показалось, что кто-то свистит, и я резко остановился, мое сердце ушло в пятки, но это был всего лишь ветер. Чуть дальше звучание изменилось. Это было похоже на чей-то стон. Повсюду вокруг меня вздыхал и стонал ветер, и море издавало стремительные, шлепающие звуки, и при каждом новом звуке я останавливался, пока не распознал его, убежденный, что где-то на этом бесконечном темном пространстве стальной обшивки притаился вооруженный охранник, мои глаза искали впереди вдоль линии приподнятого помоста характерный огонек сигареты.

Появилась фигура, внезапно ставшая высокой, и я снова остановился. Я был в центре корабля, следуя линии труб. Фигура была далеко справа, очень прямая и высокая, неподвижная у звездообразных поручней. Я пригнулся, медленно продвигаясь вперед в тени труб. Теперь слева от меня была еще одна фигура. Я колебалась, мое сердце бешено колотилось, внезапно почувствовав себя загнанной в угол.

Я оставался так, может быть, с минуту, фигуры по обе стороны от меня застыли неподвижно, как и я сам. Постепенно до меня дошло, что они были дальше, чем я себе представлял, и намного выше, чем может быть любой человек. Буровые вышки — стреловые краны для транспортировки труб! Я медленно поднялся на ноги, слегка дрожа и чувствуя себя дураком, когда нырнул под коллектор с массой труб, проходящих поперек корабля, большие клапаны, похожие на скорчившиеся фигуры во мраке, когда я преодолевал бурун, останавливающий волны, набегающие по всей длине палубы. После этого труб больше не было, только мостик, проходящий спереди и сзади.

Должно быть, я повернул налево, потому что внезапно услышал новый звук, прерывистый глухой звук, как будто кто-то регулярно бил по стальному корпусу тяжелой деревянной дубинкой. Шум моря здесь был громче. Я был почти у поручня по левому борту, и мои глаза, следуя за его линией за кормой, остановились на темных очертаниях тонкого вала, торчащего вертикально, как копье, на фоне бледного пятна волн, разбивающихся о хавр за ним. Мгновение я стоял там, не двигаясь и гадая, что это было. Затем я вспомнил о дау, пришвартованном посередине судна, две мачты которого едва виднелись над уровнем палубы . Затем я подошел к поручням и посмотрел вниз, едва различимые темные очертания арабского судна поднимались и опускались, его деревянный корпус регулярно ударялся о борт судна.

Мужчина кашлянул, и я резко обернулся. Там ничего не было, но затем кашель повторился, теперь резкий и больше похожий на визг. Внезапный шквал, и я пригнулся, когда неясная фигура поднялась в воздух и исчезла в ночи. Затем я пошел дальше, двигаясь быстро, моя рука на поручне, полная решимости больше не бояться никаких теней. В воздух поднялось еще больше насестящихся морских птиц, и я ткнулся носком ботинка в группу белоголовых. Через определенные промежутки времени были смотровые люки, каждый люк, и особенно вентиляционные отверстия, появлялся сначала как какой-нибудь притаившийся наблюдатель. И вот, наконец, я был на возвышении носовой палубы, а фок-мачта тонкой стрелой пронзала темноту надо мной.

Слабый проблеск света пробивался сквозь слой облаков. Я нашел трап, ведущий на носовую палубу, и ощупью пробрался через груду якорных и швартовных механизмов на нос. Здесь я впервые почувствовал себя в безопасности. Я беспрепятственно прошел по всей длине танкера от корпуса мостика до кормы, и теперь, стоя спиной к носу, когда все детали судна простирались за кормой до невидимой в темноте надстройки, я чувствовал себя расслабленным и защищенным.

Это было почти моей гибелью, потому что я пошел обратно по мосткам. Через равные промежутки были установлены укрытия, два между носом и коллектором, и четыре платформы для наблюдения за пеной, похожие на оружейные гильзы, с лестницами, спускающимися на палубу. Я использовал свой фонарик, чтобы заглянуть внутрь второй из этих пожарных платформ, когда появилась фигура, идущая ко мне по мосткам. Я едва успел добраться до палубы и присел под платформой, когда он проходил мимо, спеша на нос с чем-то, похожим на ящик с инструментами в руке.

Он не появился снова, хотя я оставался там несколько минут, наблюдая за тем местом, где исчезла его фигура. Я осторожно двинулся к поручням корабля, не решаясь вернуться на мостик. Теперь я мог видеть вышку, и, держась поближе к поручням, я смог обойти как прерыватель, так и коллектор. Я двигался довольно быстро, все звуки корабля, даже совсем другие звуки дау, скребущегося о его борт, были узнаваемыми и знакомыми. Морская птица пронзительно крикнула и задремала рядом со мной, как сова. Я мог видеть грот-мачту дау и только что миновал буровую лебедку по левому борту, когда услышал звон металла о металл. Он доносился с кормы, откуда-то из более глубокой тьмы, которая, должно быть, была надстройкой, выступающей из мрака.

Я заколебался, но звук не повторился.

Затем я отошел от поручня и направился по диагонали через палубу к линии труб, идущих вдоль носа и кормы по центру корабля. Двигаясь осторожно, мои глаза искали впереди в темноте, я задел ногой то, что казалось чем-то вроде датчика. Рядом с ним была звуковая труба и еще один из тех люков доступа к резервуарам внизу. Теперь я мог видеть трубы, и в этот момент показалась фигура, возвышающаяся тень, преграждающая мне путь. Я мгновенно упал на палубу, распластавшись у стального края входного люка, мои глаза расширились, вглядываясь в темноту.

Там что-то было. Возможно, форма одной из платформ для мониторинга пены, или это была небольшая буровая вышка? Что-то вертикальное. Но ничто не двигалось, ни звука, которого я не знал. Я медленно поднялся на ноги, и в тот же момент фигура задвигалась, становясь больше.

Нет смысла снова падать на палубу. Он, должно быть, увидел меня. Я попятился, двигаясь осторожно, шаг за шагом, моля Бога, чтобы не споткнуться о другой люк. Если бы я мог отступить достаточно далеко, чтобы раствориться в темноте позади меня… Снова звон металла о металл, теперь очень близко, очень отчетливо, и фигура, кажется, все еще движется ко мне.

Я почувствовал, как на моем теле выступил пот, ветер мгновенно охладил его, так что я внезапно задрожал от холода. Этот металлический звук — это могло быть только какое-то оружие, пистолет-пулемет, подобный тому, что охранник в рулевой рубке ткнул мне в живот. Тогда я хотел убежать, рискнуть попасть под пули в надежде скрыться в темноте. Но если бы я сделал это, я был бы загнан в угол, прижат к носу без надежды вернуться в свою каюту.

Моя пятка наткнулась на препятствие. Я провел рукой позади себя, не поворачивая головы из страха потерять из виду фигуру, приближающуюся ко мне. Лебедка — я вернулся на буровую вышку. Я медленно опустился на палубу, заполз за один из барабанов лебедки и затаил дыхание.

Ничто не двигалось, фигура теперь неподвижна, сливаясь с темнотой. Неужели я ошибся? Скорчившись там, я чувствовал себя в полной ловушке. Ему нужно было только посветить своим факелом…

‘ Кто там? - спросил я.

Голос был едва слышен, теряясь в шуме ветра. Доу билось о борт судна. Морская птица с криком пролетела над палубой. Теперь тишина, слышен только шум ветра, завывающего в трубах и буровых вышках, издающего странные стоны и завывания на фоне набегающих волн в хавре, и дау, идущего "тук—тук".

Конечно, я, должно быть, вообразил это?

Я поднял голову над большим стальным барабаном, вглядываясь в центральную линию труб, не видя ничего, кроме смутной тени похожего на мост очертания платформы пожаротушения, пенопластового пистолета, похожего на пистолет гиганта. Над моей головой буровая вышка указала длинным толстым пальцем на облака.

‘Там сейчас кто-нибудь есть?’

Снова этот голос, во время затишья и на этот раз гораздо отчетливее. Так ясно, что я подумал, что узнал это. Но почему он должен быть здесь, на палубе? И если бы это был Чоффел, то у него был бы с собой факел. Он не стал бы стоять неподвижно на палубе, жалобно спрашивая, есть ли там кто-нибудь.

Мне показалось, что я увидел его, но он не приближался ко мне, а удалялся вправо, к поручням. Он, должно быть, стоял точно между мной и платформой пожарного монитора, иначе я, должно быть, увидел бы его, потому что он был не более чем в десяти шагах от меня.

Тогда почему он не зажег факел? Если бы он был вооружен… Но, возможно, я ошибался. Возможно, он не был вооружен. Возможно, он принял меня за одного из охранников, а затем, когда не получил ответа и не увидел больше никаких признаков движения, списал это на собственное воображение. И тот факт, что он не использовал свой фонарик, это можно объяснить постоянным приказом не включать свет ночью, за исключением крайней необходимости.

Что он вообще здесь делал?

Не раздумывая, я двинулся вперед, теперь уверенный, что это, должно быть, Чоффел. Любопытство, ненависть, решимость увидеть, что он задумал — Бог знает, что именно влекло меня за ним, но я двигался, как притянутый магнитом. Четко обозначились очертания поручня, и внезапно за ним показалась мачта доу. Фигура отдалилась, пропала из виду. Я моргнул, ускоряя шаг, наполовину выругавшись, когда моя нога зацепилась за другой смотровой люк танка. Дыра в поручне, и в нескольких ярдах дальше за кормой очертания шлюпбалки. Я добрался до начала трапа.

Никаких признаков Шоффеля. Я ступил на решетку наверху. Я не мог видеть его, но я мог чувствовать движение кого-то спускающегося. Темные очертания доу находились впереди трапа, так что было очевидно, что между доу и танкером должна быть лодка для сообщения.

Какой момент, чтобы забрать его! Толчок, быстрый толчок — и больше ничего. Я мог смутно видеть, как вода проносится мимо, маленькие белые шапки шипят и разбиваются, когда ветер ударяет в отвесный борт танкера, шквальные порывы обрушиваются в море. Быстро, держась рукой за поручень, я начал спускаться. Трап закачался, звякнув о борт. Я услышал его голос, окликающий доу. Ответил араб, и на высокой корме дау появилась фигура, его лицо освещал фонарь, который он держал высоко, а внизу, в воде, я увидел маленькую деревянную лодку, покачивающуюся на веревке за кормой дау. ‘О-ай, О-ай!Звук человеческого голоса, разносимый ветром, слова не поддаются определению. Больше голосов, крики громче, затем свет другой лампы, колеблющийся снизу.

Я присела на корточки, уверенная, что теперь он должен меня видеть, низко пригнувшись и прижимаясь всем телом к одной из опор трапа, отчаянно желая остаться незамеченной, мои внутренности непроизвольно сжались. Когда он посветил фонариком, пряча его под курткой, я увидел тонкую карандашную линию того, что, я был уверен, было дулом пистолета.

На дау сейчас была большая активность, люди собрались на шкафуте, и лодку медленно тащили вдоль борта корабля, несмотря на ветер и разбивающиеся волны. Присев на корточки, я увидел, как с высоты птичьего полета один из арабов подоткнул свою одежду вокруг талии и прыгнул в лодку. Затем они спустили его вниз, равномерно натягивая веревку, пока он не достиг площадки, где у подножия трапа стоял Чоффел.

Брызги окатили его, когда он наклонился, чтобы выровнять лодку. Сейчас! "Сейчас", - подумал я, пока его мысли были о лодке, и я поднялся на ноги, и в этот момент луч пронзил темноту сверху, ощупывая борт корабля, пока его свет не упал на лодку с арабом, стоящим в ней на коленях, крепко держась за последнюю стойку, и Чоффелем, который как раз собирался в нее ступить. На мгновение они застыли в неподвижности, словно пойманные вспышкой фотоаппарата, в то время как с кормы, с крыла мостика, донесся далекий крик, унесенный ветром.

Люди на дау начали что—то кричать, я не знаю что. Это было неразборчиво. Но они манили и раскачивались на веревке. Человек в лодке отпустил стойку. Внезапно между лодкой и сходнями открылся просвет, и в свете фонаря я увидел лицо Чоффела, очень бледное и искаженное выражением какой-то сильной эмоции, с открытым ртом.

Затем он повернулся и загрохотал по сходням ко мне.

У меня не было времени убраться с его пути. Он шел прямо на меня, и когда он увидел меня, он не остановился, просто направил свой фонарик мне в лицо. ‘Ты!’ Он протиснулся мимо меня, и мгновение спустя я увидел, что он стоит, с трудом удерживая равновесие на поручне, наблюдая за тем, как дау покачивается, когда оно ударяется о борт. И затем он прыгнул, неясный силуэт, летящий в темноте, чтобы закончить тем, что обхватил руками качающуюся мачту и скользнул вниз, в складки огромного свернутого паруса.

Теперь с мостика не доносится криков, и снова все погружено в темноту, единственным источником света является штормовой фонарь на корме доу. Я чувствовал себя прикованным к месту, стоя там, на сходнях, вглядываясь вниз в фигуры, собравшиеся на палубе дау, их большеносые семитские лица смотрели вверх. Затем внезапно он оказался среди них, стоя с пистолетом в руке, в кепке, лихо сдвинутой набекрень — я отчетливо помню это, тот факт, что на нем была кепка, причем под углом, — и его фонарик светил туда-сюда, когда он отдавал приказы едва различимым фигурам в длинных одеждах, собравшимся вокруг него.

Один из них исчез внизу. Инженер, догадался я, и Шоффель последовал за ним. Я начал спускаться по трапу, мои мысли были в смятении, я быстро спускался по нему, задаваясь вопросом, выйдет ли он в море, что он будет делать с командой, куда он направится.

Я был на полпути ко дну, когда двигатель доу за моей спиной кашлянул, а затем с хрипом ожил. И в этот момент на верхней палубе вспыхнул факел. Кто-то закричал. Я помахал рукой в знак подтверждения, притворяясь, что понял и пытаюсь предотвратить побег дау. Теперь я был у подножия трапа, беспомощно стоя, задаваясь вопросом, смогу ли я доплыть до него, зная, что меня унесет, и вспоминая выражение паники на лице мужчины, то, как открылся его рот — "Ты!" - воскликнул он, проносясь мимо меня. Только человек, движимый страхом и отчаянием , мог совершить этот невероятный прыжок к мачте.

И теперь — теперь я никак не мог остановить его. Я должен был отреагировать быстрее. Я должен был схватить его на сходнях, в тот момент, когда он узнал меня, когда он был сбит с толку, на секунду застыв от шока при виде меня.

Прозвучал выстрел, но не сверху. Он шел от доу, его корма становилась все больше. Я не мог поверить своим глазам. Вместо того, чтобы выплескиваться из борта танкера, он падал обратно на меня. Он расчистил проход на несколько дюймов, затем большой корпус приблизился, скрежеща по решетке, медленно раздавливая ее. Лица арабов, бледные и бормочущие от гнева, уставились на меня сверху вниз. Где-то на носу, вдоль палубы дау, раздался крик— ‘Вперед! Уходи сейчас же!’ Раздался звук выстрела, очень громкий, треск пули и луч фонарика, пронзающий мрак.

Шкафут был на одном уровне со мной, и я, не раздумывая, ухватился за веревку, подтянулся и перебрался через фальшборт, и когда я спрыгнул на палубу, арабская команда карабкалась через борт, падая на решетку трапа, чтобы лежать там кучей, бен Сулейман среди них, его глаза вращались в свете мощного прожектора, направленного с высоты крыла мостика, когда пули просвистели сквозь такелаж, врезались в деревянную обшивку, разбрасывая щепки.

‘Инш'Альбх!’ Я думаю, это был голос наухады, но был ли это его корабль или его собственная жизнь, которую он вверял в руки Бога, я не знаю, потому что Чоттел приближался к корме, пробираясь сквозь брызги пуль. Он отпустил носовой швартовной канат, и дау заскользило назад, его корпус заскрежетал о трап и вдоль борта судна. Затем его подняли ненадолго, все еще удерживая на кормовом швартовном канате, так что он на мгновение завис там, освещенный прожектором, пока арабы карабкались по сходням на палубу танкера. Не было никаких признаков Шоффеля. Скорчившись там, у фальшборта, у меня было смутное впечатление, что он прыгнул на ступеньки, ведущие на ют.

Медленно мы начали отклоняться от борта корабля. Дау разворачивался по ветру, раскачиваясь на перекосе кормы, а затем в спешке мы снова закрыли танкер, деревянные балки на дальнем борту с грохотом ударились о стальные плиты, и удар прошел прямо сквозь меня. На палубе зажглись огни, все внезапно стало четким, мимо проплывали разбитые останки лодки дау и лица, выглядывающие с поручней высоко вверху. Садек был там. Он оттолкнул арабов в сторону и стоял во главе трапа, его бородатое лицо четко вырисовывалось в свете ламп, когда он схватил из пистолета-пулемета охранника, вставил еще одну обойму, а затем, держа пистолет близко к поясу, направил его на меня, его движения были обдуманными, выражение лица - холодным профессионалом. Я ничего не мог поделать, мне некуда было идти, дуло было направлено прямо на меня, его рука на спусковом крючке. Затем он, казалось, застыл в неподвижности, его глаза сузились, когда он увидел, кого именно собирался убить. Должно быть, так оно и было, потому что после секундного колебания он поднял ствол пистолета, намеренно отвел его от меня, целясь в корму дау, его палец сжался, дуло дернулось в такт вылетающим пулям, и отрывистый стук пуль эхом отозвался звуком, с которым они врезались в дерево, полетели щепки и закричал человек.

Я думал, что Чоффел выстрелил в ответ, но это был всего лишь одиночный выстрел, за которым последовал резкий звенящий звук, когда кормовая линия разошлась. Затем мы ударились о борт танкера, корпус двигался мимо нас все быстрее и быстрее, и высокая деревянная громада юта оказалась между мной и выстрелами. Я услышал, как звук двигателя изменился, внезапно углубившись, почувствовал пульсацию винта, когда он захватил воду, и я поднялся на ноги.

Теперь мы были далеко от кормы танкера и разворачивались по ветру, больше не падая назад к скалам, а медленно поворачиваясь в сторону моря, и вся огромная масса ярко освещенного танкера простиралась высоко над нами на четверти старбада. Мы поворачивали, пока надстройка не оказалась за кормой, и только тогда я услышал голос, зовущий меня по имени. Это было похоже на крик чайки в ночи, голос боли, страха и раздражения— ‘Ро-о-д-ин! Ро-о-ди-ин!’ Затем — ‘Быстрее!’

Я ощупью пробрался в темноте по грудам веревок к очертаниям верхней палубы юта, нашел деревянные ступени, ведущие на нее, и вышел на вершину большого кормового замка дау, чтобы увидеть смутные очертания фигуры, распростертой поперек руля. ‘Возьми ее, парень! Вход. Видите, есть катер — надувной, но для его запуска требуется время.’ Его голос доносился медленно, полный кашля и бульканья, так что я знала, что в его горле была кровь.

‘Ты ранен’, - сказал я. Это было чертовски глупое замечание.

‘Возьми штурвал", - булькнул он, ускользая от меня в темноте и соскальзывая на палубу.

Дау накренился, изогнутый нос развернулся влево, ветер поднял свернутый парус так, что он захлопал с громким треском. Я оторвал взгляд от темного силуэта, распластавшегося у моих ног, и увидел освещенный танкер с хмурыми скалами позади него, качающийся за нашей кормой. Движение ускорилось, ветер подхватил нос, и я нырнул к штурвалу, навалившись всем весом на длинный деревянный рычаг, заставляя его повернуться влево. Я почувствовал давление воды на руль, и нос медленно выровнялся и начал поворачиваться обратно по ветру.

Я подождал, пока танкер окажется прямо за нашей кормой, затем я выровнял руль, удерживая дау по ветру, надеясь, что рулю ко входу. Не было никакого шанса что-либо сделать для Чоффела или даже выяснить, насколько серьезно он был ранен. Управлять дау было нелегко. Как и большинству судов с прямым килем, мне приходилось предугадывать ее движения, противодействуя каждой попытке носовой части откорректировать положение руля. Судно переваливалось и раскачивалось, как пожилая женщина, и как только на него налетал ветер, им было трудно управлять, он очень медленно реагировал, а двигатель работал с перебоями.

Впереди, казалось, я ничего не мог разглядеть за форштевнем судна, огни танкера давали ровно столько света, чтобы осветить шкафут с его путаницей канатов, блоков, циновок для сна и кухонных принадлежностей, а также мачту с огромным свертком парусов, привязанным к изогнутому крылу рангоута. Все это было очень четко выделено, и подъем носа тоже. Но за этим не было ничего, только стигийская чернота.

Я мог слышать, как стонет Чоффель. Однажды мне показалось, что он закричал. Но доу потребовал от меня всей концентрации, и когда я посмотрел вниз, то не смог его увидеть. Тогда я вспомнил, что он был вооружен, но дау приносил свои плоды: ветер подхватил свернутый парус, и нос отвалился. Часть паруса оторвалась, его складка вздулась темным пузырем парусины, так что я думал, что никогда не поверну нос обратно по ветру.

Далеко по левому борту я мог слышать шум разбивающихся волн, мог различить только белую линию. Вырисовывались темные утесы, белая линия приближалась, шум волн становился громче. Нас высаживали на южный берег хавра — или это земля приближалась по мере того, как мы приближались ко входу? Когда штурвал был полностью перевернут, нос медленно раскачивался по ветру. Теперь я мог чувствовать это с левой стороны, мои глаза искали в темноте старб'да, уши напряглись в поисках звука прибоя. Мне следовало повнимательнее взглянуть на ту карту, там, на мостике танкера, когда у меня была такая возможность. На юте, прямо перед штурвалом, был ящик, прикрепленный к палубе, большой деревянный ящик со старомодным нактоузом с медным набалдашником в нем. Но я не хотел пользоваться своим фонариком, и в любом случае я понятия не имел, где именно был пришвартован танкер по отношению к входу, каков должен быть пеленг. Все, что я мог вспомнить, это то, что вход был узким и похожим на собачью ногу, изгибаясь влево, чтобы выйти наружу.

Белая линия была уже совсем близко, скалы были видны как более темная тьма в ночи. Я взял штурвал на себя, и нос легко повернулся к старб'д. Я взглянул за корму на огни танкера. Они пересекали нашу звездную четверть, и она уже казалась совсем маленькой, красноватое свечение скал позади нее угасало. Я был вынужден отклониться от курса, но линия разбитой воды по левому борту все еще приближалась, и старб'д ничего не видел. Я услышал крик и увидел фигуру, стоящую, вцепившись в декоративный поручень возле "тандербокса" по левому борту, его рука указывала на нос. Я проверил штурвал, вглядываясь за неясный колышущийся узел паруса. Высоко над носом корабля обозначилась темная линия, очертания низких холмов, и в этот момент я услышал, как разбиваются волны, и потащил штурвал к старбаду.

Ответа не последовало.

Ветер усилился. Дул почти штормовой ветер, и я знал, что мы приближаемся ко входу. Но я ничего не мог поделать, длинная рукоятка штурвала была повернута, а дау не реагировала, ее голова была зажата во власти ветра, а двигатель работал с перебоями. Я с ужасом наблюдал, как неясные очертания земли впереди становились темнее и выше, а звук прибоя громче.

И затем звук двигателя изменился, внезапный всплеск мощности, и носовые части начали поворачиваться. Я мельком увидел фигуру, склонившуюся или, что более вероятно, рухнувшую на какой-то контрольный стержень, вмонтированный в палубу. Но это был только проблеск, потому что мы поворачивали на левый борт и теперь были у входа, чернота суши по обе стороны, воющий ветер и волны, разбивающиеся вокруг нас.

Так продолжалось пять, возможно, десять минут. Казалось, прошла целая вечность. Затем внезапно ветер стих, море приняло обычный вид, лишь изредка накатывала волна. Мы вышли из хавра. Мы вышли в Персидский залив, и доу прокладывало себе путь сквозь волны, бешено переворачиваясь, двигатель работал, и все гремело и тряслось, когда мы устремились в ночь, где больше не было видно земли, только пустота тьмы вокруг нас.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

КОЛИЧЕСТВО ДЕВСТВЕННИЦ НЕОГРАНИЧЕННО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Наступил рассвет, низко над головой плыли рваные облака и море было бугристым. Это был серый мир, видимость неохотно улучшалась, но по мере того, как становилось светлее, в облаках появлялись просветы, и проблески чистого неба приобретали зеленоватый оттенок. Дау размеренно покачивалась, когда ее нос врезался в волны, и ритм двигателя был неторопливым и размеренным. Мы были по меньшей мере в десяти милях от берега. Я мог видеть это в звездной четверти, низко к югу и западу от знакомой Группы, Две вспышки Дидамарского огня, темная линия которого становилась сухо-коричневой с восходом солнца.

Мы вышли в Ормузский пролив, на главные морские пути. Совсем близко был танкер, на его дымящихся огнях все еще горел белый свет, еще один корпус был опущен, а третий поднимался за кормой. Я открыл ящик нактоуза и держал курс на полный румб к востоку от норта. Чоффел, когда я оттаскивал его от рычага управления оборотами двигателя, пробормотал что-то о том, что танкер очень быстро спускается на воду, приводимый в действие одним большим подвесным мотором. Но я подумал, что более вероятно, что они будут обыскивать прибрежную транспортную зону, между огнями Дидамар и Таваккуль , а не прямо здесь, между западным и восточным маршрутами движения танкеров.

На палубе, где лежал Чоффел, потеряв сознание у штурвала, была кровь, кровь на вырезанном конце самого штурвала. Но у него не было крови там, где он лежал, сжимая рычаг управления скоростью, или поблизости от "тандербокса", где он подтянулся за поручень, чтобы предупредить меня, что мы едем к северной стороне входа. И когда я отнес его в лачугу бин Сулеймана и уложил его на циновку для сна, накрыв вонючим одеялом с затвердевшей солью, я не думал, что тогда у него шла кровь.

Жаль, что Садек не убил его. Теперь все зависело от меня. Я зевнул, мои веки отяжелели, тело обвисло от усталости. Я не выспался, и первые двадцать четыре часа в море всегда казались мне немного утомительными.

Я не мог просто сбросить человека за борт. Или я мог бы? Судьба отдала его в мои руки, как будто намеренно, так почему я не сделал этого — сейчас, когда я был слишком уставшим, чтобы заботиться о том, труп он или нет? Если бы я не сделал этого сейчас, если бы я позволил ему остаться там, тогда я был бы в ответе за него. Мне пришлось бы его кормить. Я должен был бы что-то сделать с его раной. Он сказал, что это было у него в животе. И мне пришлось бы привести его в порядок. Боже мой! выступая в роли медсестры и санитара в лазарете человека, который отправил Карен на верную смерть! Если это было то, что я должен был сделать, то судьба сыграла со мной злую шутку.

На востоке облака становились пылающе-красными, море вспыхивало огнем, как в тот вечер в Рас-эль-Хайме. Казалось, это было очень давно. Разрыв в облаках приобрел вид открытой печи, неровные края поблескивали, как раскаленный клинкер. Я увидел геральдического льва, притаившегося в разрыве облаков. Я моргнул, и это был дракон, дышащий огнем, его чешуя была алой, а затем появилось солнце, ярко-красный шар, который медленно превратился из алого и оранжево-желтого в обжигающий блеск, который изменил море на ярко пурпурный, а волны - на сверкающее золото. Внезапно стало жарко, солнце разогнало облака, огненно-коричневая полоса полуострова Мусандам затерялась в дымке.

Как далеко до Кишама, большого острова на северной стороне пролива? Я не мог вспомнить. И там был Ларак, и внутри самого этого Ормуза, оба они были гораздо меньшими островами. Я стоял, опираясь на штурвал, раскачиваясь вместе с ним, пытаясь вспомнить карту, мои глаза были опущены, полузакрыты от яркого света. Конечно, я был достаточно далеко от берега? Почему бы не повернуть сейчас, направиться на восток, к солнцу? Проливы были похожи на подкову, обращенную на север. Пока я держался середины, держась подальше от всех кораблей, островов и рифов Рас Мусандама, следуя изгибу иранского побережья, не было никаких причин, по которым дау должно было привлекать внимание морских или воздушных патрулей с обеих сторон, и, по оценкам, со скоростью от шести до восьми узлов мы должны достичь границы между Ираном и Пакистаном примерно завтра ночью. Гвадар. Если бы я мог бросить якорь у Гвадара. Необходимо проверить топливо. Я не знал, хватит ли у нас сил, чтобы добраться до Гвадара. Но это было ближайшее место, откуда было воздушное сообщение с Карачи. Два дня до Гвадара. И если бы у нас не хватало топлива, тогда мне пришлось бы вести "скотину". Сквозь прищуренные глаза я уставился на огромный изогнутый лонжерон с выбеленный солнцем, сильно залатанный парус обвился вокруг него. Моя голова кивнула, и я поймал себя на мысли, что задаюсь вопросом, мог ли один человек справиться с этим в одиночку. Но мой разум уплыл, отбросив любую мысль о том, как это можно сделать, не в состоянии сосредоточиться. Я тоже думал о Халсе и Садеке — Болдуике. Калейдоскоп лиц и этот маленький рыжеволосый житель Глазго. Садек распыляет пули. Стоящий во главе трапа, настоящий профессионал, убийца. Я не мог вспомнить выражение его лица, только тот факт, что он собирался зарубить меня и не сделал этого. Я обязан тебе жизнью, сказал он, и теперь я не мог вспомнить выражение его лица. Даже когда он поднял ствол и выстрелил в Чоффела. Ненависть, удовольствие, гнев — что, черт возьми, он чувствовал, когда пули врезались в ют?

Наступает момент, когда усталость настолько овладевает телом, что единственной альтернативой сну становится какая-либо форма физической активности. Когда я открыл глаза и увидел, что позади меня сияет солнце, а доу катится почти бортом к волнам, я понял, что этот момент настал. Солнце было уже выше, время 08.23, и большой полностью загруженный танкер разгонял огромную носовую волну всего в миле от нас. Я задавался вопросом, как долго я мечтал за штурвалом дау, направлявшегося на запад, в Персидский залив. Не то чтобы это имело большое значение, без карты и с самым смутным представлением о том, где мы находимся. Я потянул румпель на себя, заставляя носовую часть штопором рассекать волны, пока компас не показал, что мы направляемся к востоку от норта. На палубе рядом с рычагом управления двигателем был установлен ржавый железный рычаг переключения передач, и после того, как я сбросил газ, я перевел рычаг в нейтральное положение. Отрезки потертого каната, продетые в отверстия, вырезанные в фальшборте по обе стороны от рычага румпеля, позволили мне закрепить штурвал так, чтобы мы лежали носом на восток, к Ормузскому проливу.

Затем я направился на нос, к шкафуту судна, пробежав взглядом по свернутому парусу, когда облегчался с подветренной стороны. Затем я обошел корабль, проверяя снаряжение. Это было то, что мне пришлось бы сделать рано или поздно, но, делая это тогда, я знал, что это было действие по перемещению, оттягивающее момент, когда мне пришлось бы спуститься в темную дыру убежища под ютом и разобраться с Чоффелем.

Дау сильно качало. Не имея груза, который мог бы ее удержать, она поднималась высоко из воды, слегка накренившись на звездолет из-за ветра и совершая непредсказуемые движения, так что мне приходилось все время держаться, иначе меня швыряло через палубу. Пробираясь на корму, я чувствовал легкую тошноту, страшась мысли об этой темной дыре. Вход в него был прямо у ступенек, ведущих на ют, дверь закрывалась на большую деревянную задвижку. Я не мог вспомнить, закрывал ли я его, но, возможно, он стукнулся о рулон. Я открыл ее и вошел.

Это был запах, который поразил меня. В основном это была горячая вонь дизельного топлива, но за этим скрывался запах застарелого пота, рвоты и экскрементов. В кормовой части каюты в двух закрытых ставнями окнах по обе стороны от стойки руля виднелись щели света. Я уложил Шоффеля на циновку с правой стороны. Нас тогда накренило на старбак, как и сейчас, но где-то ночью или, возможно, на рассвете, когда я сбился с курса, его, должно быть, перекатило прямо через корабль, потому что я нашел его тело, ненадежно скрючившееся у левого борта. Я едва мог разглядеть это в тусклом свете из дверного проема, одеяло, в которое я его завернул, свалилось кучей у его ног, а его руки вцепились в доски палубы в попытке удержаться на ногах.

Он выглядел таким безжизненным, что на мгновение я подумал, что он мертв. Я был не столько рад, сколько испытал облегчение, его заросшее щетиной лицо белело на фоне голых досок, его широко раскрытые глаза смотрели пристально, а тело беспомощно двигалось в такт внезапным колебаниям судна, барахтающегося на волне. Я начал пятиться, запах и дизельные пары были слишком сильны для меня. Шум двигателя здесь был намного громче, и хотя он работал только на холостом ходу, его звук почти заглушал стоны корабельных обшивок. Это были очень человеческие стоны, и, увидев, как голова мужчины мотнулась, когда палубу подняло волной, я испытал чувство ужаса, как будто это был призрак, пришедший преследовать меня.

Внезапно я почувствовал себя очень плохо.

Я повернулась, пригнув голову к дверному проему, чтобы глотнуть свежего воздуха, и в этот момент голос позади меня пробормотал: ‘Это ты, Гвин?’ Я колебался, оглядываясь назад. Дау подняло на волне, покатило к старбаку, и когда оно покатилось, его тело покатилось вместе с ним, его стон эхом перекликался со стоном бревен. ‘Вода!’ Он внезапно сел с пронзительным вздохом, который. это было похоже на подавленный крик. Одна рука была прижата к доскам, чтобы поддержать его, другая держалась за живот. Он стонал, снова требуя воды. "Где ты сейчас?" Я тебя не вижу.Его голос был сдавленным шепотом, глаза вытаращены. ‘Воды, пожалуйста’.

‘Я принесу тебе немного’. Это была соль в воздухе. Я сам хотел пить. Соль и вонь, и движение лодки.

По левому борту была дверь, которую я раньше не замечал. За дверью оказался кладовой, в котором стояли банки с маслом и краской, мешки с просом, немного сушеного мяса, которое, вероятно, было козьим, финики и сушеные бананы в пластиковых пакетах, тампон и ведра, мешки с древесным углем и несколько больших пластиковых контейнеров. Эти последние были запасом воды для доу, но прежде чем я смог что-либо с этим поделать, мое тело покрылось холодным потом, и мне пришлось броситься к фальшборту starb'd.

Меня очень редко тошнило в море. Ветер донес до моих ноздрей тошнотворный запах раненого, когда я перегнулся через борт, меня сухо вырвало. Было бы лучше, если бы мне было о чем рассказать. Я зачерпнул немного морской воды в одно из ведер. Мы были на краю пятна, и пахло маслом, но я умылся им лицо, а затем вернулся в эту грязную каморку магазина. На полке, которая прогнулась там, где опоры отошли от борта корабля, стояли оловянные кружки, тарелки и большие глиняные кастрюли для приготовления пищи. Я выпил сам, затем снова наполнил кружку и отнес ее Чоффелу.

Он жадно пил, вода стекала по его заросшему темной щетиной подбородку, его глаза смотрели на меня отсутствующим взглядом. Только когда он выпил почти всю кружку, мне пришло в голову, что вода, вероятно, была загрязнена и ее следовало вскипятить. В Карачи все кипятили воду, и мне стало интересно, где в последний раз наполняли контейнеры. ‘Где я? Что случилось?’ Он внезапно пришел в сознание, его глаза изучали мое лицо. Его голос тоже был сильнее. ‘Здесь темно. Не могли бы вы задернуть шторы, пожалуйста.’

‘Ты на дау’, - сказал я.

Корабль накренился, и он кивнул. ‘Выстрелы — Садек’. Он кивнул, снова ощупывая свой живот. ‘Теперь я вспомнил’. В этот момент он был совершенно в сознании, его глаза, широко раскрытые в полумраке, смотрели мне прямо в лицо. ‘Ты собирался убить меня, это правда?’

‘Хочешь еще немного воды?’ Спросила я его, забирая пустую кружку.

Он покачал головой. ‘Ты думаешь, Садек избавил тебя от хлопот’. Он улыбнулся, но это была скорее гримаса. ‘Я наложил в штаны, не так ли? Сам себя испачкал’. И он добавил: ‘Это место воняет. Если бы у меня сейчас было что-нибудь поесть...’ Корабль накренился, и мне пришлось удерживать его. ‘Я голоден, но не могу сдержаться’. Он схватил меня за руку. ‘Это из-за моих кишок, не так ли?’

Мои пальцы там, где я держала его, превратились в липкое месиво. Я потянулся за одеялом, вытирая руку о грубую ткань. Я мог бы промыть его, но если я подолью воду где-нибудь рядом с раной, она, вероятно, снова начнет кровоточить. Я начала подниматься на ноги, но его ладонь на моей руке конвульсивно сжалась. ‘Не уходи. Я хочу поговорить с тобой. Есть вещи… Сейчас, пока у меня есть силы… Видишь ли, я собирался сбежать. Я собирался в Иран, затем, возможно, пересечь афганскую границу и попасть в Россию. Но ты не можешь убежать, не так ли — ни от себя, ни от прошлого.’

Его голос был низким, тон настойчивым. ‘Нет", - сказал он, сжимая меня еще крепче, когда я попыталась подняться. - Лаванду. Ты упомянул Лаванду. Мой третий корабль. Мальчик. Я был всего лишь мальчиком, и моя мать умирала, понимаете. Рак, переутомление и слишком много беспокойства. У нее была тяжелая жизнь, и не было денег. Мой отец только что умер, ты знаешь. Его легкие. Он работал в шахтах, когда был еще совсем мальчиком. Антрацитовые шахты внизу, в долинах. Он был под землей. Годы под землей. У него была великолепная грудь и мускулы, огромные мускулы. Но когда мы предавали его земле, он был довольно тщедушным маленьким парнем — не больше шести или семи стоунов.’ Его голос стал хриплым, и он сплюнул в кружку темные капли крови.

‘Лучше не говори", - сказал я.

Он настойчиво покачал головой, все еще сжимая меня. ‘Я говорил — о Лаванду. Мне было двадцать два года ... и я был в отчаянии.’ Его пальцы сжались. ‘Ты знаешь, что это такое - быть в отчаянии? Я был единственным ребенком. И у нас не было родственников, понимаете. Мы были одни в мире, никого не волновало, что с ней случилось, черт возьми. Только я. Боже! Я все еще вижу, как она лежит там, бледность ее лица, худоба его, и все искажено болью.’ Его голос дрогнул, как будто он был подавлен.

‘Они знали, конечно. Они знали все о том, в каком отчаянии я был. Ей нужно лечь в клинику. Частный, вы понимаете — не дожидаясь национального здравоохранения. И я в море, неспособный убедиться, что ей уделили должное внимание. Это твой долг, сказали они. И это тоже было моим долгом. Кроме того, я любил ее. Поэтому я согласился.’

Он уставился на меня, его глаза расширились, его пальцы впились в мою руку. ‘Что бы ты сделал на моем месте?" Его дыхание вырывалось быстрыми вздохами. ‘Скажи мне — просто скажи мне. Что бы ты сделал, чувак?’

Я покачал головой, не желая слушать, думая о Карен, когда он сказал: ‘Судно было застраховано, не так ли? И никто не пострадал, не так ли?’ Его глаза потускнели, силы иссякли. Я разжала его пальцы, и они сжали мою руку, ощущение их холода передавало какие-то глубокие кельтские эмоции. ‘Только один раз, и все пошло не так, не так ли — люди Ллойда раскрыли то, что я сделал, и меня самого в бегах, принявшего имя другого человека. Видит Бог, я заплатил. Я платил и плачу. И мать… Я больше никогда ее не видел. Не после этого. Она умерла, и я никогда не слышал, не в течение года. Не больше года."Он снова сплюнул кровь, и я мог видеть, как его глаза смотрят на меня, ища сочувствия.

Что вы делаете — что, черт возьми, вы делаете, когда такое существо умирает и ищет сочувствия? В любой момент он мог начать говорить о "Петрос Юпитер", оправдываться, просить у меня прощения, а я не знал, что я мог ему сказать. Я думал, что он умирает, понимаете — его глаза затуманились, а голос стал очень слабым.

‘Мы зря тратим топливо", - сказал я, расцепляя его пальцы со своей руки. Я думаю, он понял это, потому что не пытался остановить меня, но когда я поднялся на ноги, он что—то сказал - что-то о нефти. Я не поняла, что это было, его голос был слабым, а я сама стремилась снова выбраться на простор, испытывая облегчение от того, что меня больше не держит его рука.

Набежали тучи, и ветер посвежел. Вернувшись на ют, я включил двигатель и направился на восток, в пролив. Мы были бортом к волнам, дау качало и закручивало штопором, брызги обдавали иссохшие доски ее талии, когда волны бились о ее высокий деревянный борт. Теперь я был голоден, задаваясь вопросом, как долго будет дуть сбамал. Никакой надежды на горячую еду, пока я не смогу заставить дау управлять самостоятельно, а для этого мне нужен почти полный штиль. Но, по крайней мере, в магазине были финики.

Я закрепил штурвал тросами румпеля и бросился к нему, вынырнув с пригоршней как раз в тот момент, когда нос судна с резким взрывом брызг врезался в разбивающуюся вершину волны. Я вернул ее на прежний курс, заставив пережевывать свидание. Он был сухим и волокнистым, без особой сладости и настолько пропитан мелким песком, что у меня скрипели зубы. Это были худшие финики, которые я когда-либо ела, но, будучи твердыми, они помогли скоротать время и не дать мне уснуть.

К полудню ветер начал ослабевать. Теперь за кормой было мертво, потому что все предутренние часы я постепенно менял курс, следуя за танкерами, когда они поворачивали на юг через последнюю часть пролива. Вскоре наша скорость была почти такой же, как у бриза, так что стало жарко и влажно, почти не хватало воздуха, очень сильно пахло дизельным топливом. Теперь все облака рассеялись, их проглотило солнце, небо было ярко-голубым, а море, сверкающее во всех направлениях, очень чистым, с таким четким горизонтом, что его можно было очертить линейкой. Вокруг было много кораблей, и я знал, что должен бодрствовать, но временами я дремал, мои мысли блуждали и возвращались к текущей работе только благодаря изменившемуся движению, когда дау менял курс.

Я все еще мог видеть оманский берег, горы коричневым пятном на юго-западе. Ветер стих, и дымка постепенно уменьшала видимость, солнце палило нещадно, а доу сильно качало. Море превратилось в маслянистую зыбь, его шелковисто-радужную поверхность периодически разрывали серебряные вспышки паникующей рыбы. Жара усилила зловоние от лазарета у меня под ногами. Дважды я заставлял себя спуститься туда, но каждый раз он был без сознания. Я хотел знать, что он сказал о масле, потому что выхлопные газы были черными, а пары дизельного топлива облаком висели над ютом. Я начал прислушиваться к двигателю, слыша странные стучащие звуки, но его ритм никогда не прерывался.

Вода и финики - это все, что у меня было, и, стоя там час за часом, медленно меняя курс с юга на юго-восток и глядя прищуренными глазами на поднимающийся и опускающийся в сиянии нос, мачту, раскачивающуюся на фоне голубого неба, все в движении, непрерывно и без пауз, я, казалось, не имел субстанции, существовал в оцепенении, которое совершенно увлекало меня, так что ничто не было реальным. В таком состоянии я мог бы легко выбросить его за борт. Видит Бог, там было достаточно рыбы, чтобы обглодать его в мгновение ока, а скелеты превращаются в безликие призраки, преследующие человека.

Я не могу понять, почему я этого не сделал. Я был в таком состоянии утомительной нереальности, что у меня не могло быть никаких угрызений совести. Я действительно спустился туда позже, ближе к концу дневной вахты — я думаю, с уверенностью, что он был мертв, и я мог бы избавиться от источника зловония.

Но он не был мертв. И он тоже не был без сознания. Он сидел, прислонившись спиной к бревнам кормы, и его глаза были широко открыты. Тогда это просто было невозможно. Я не мог поднять его и выбросить за борт, не когда его глаза вот так смотрели на меня. И как только он увидел меня, он начал говорить. Но не разумно. О вещах, которые произошли давным-давно - сражениях и поисках Бога, красивых женщинах и ужасном разрушении древних замков.

Он, конечно, бредил, его разум был в трансе. И все же он, казалось, знал меня, говорил со мной. Вот что сделало это невозможным. Я набрал немного морской воды и начал мыть его. Он дрожал. Я не знаю, было ли это от холода или лихорадки. Может быть, это был страх. Может быть, он знал, и именно поэтому он говорил — вы не можете бросить человека на съедение рыбам, когда он говорит с вами о вещах личного характера и возвращает ваши мысли назад, потому что он тогда говорил о своем доме в Уэльсе, о том, как они переехали в старые оловянные холмы над местечком под названием Фермеры, о полуразрушенный длинный дом, где размещали домашний скот на первом этаже, чтобы людям было тепло в спальне наверху. Было странно слышать, как он говорит об Уэльсе, здесь, в проливе, с Аравией по одну сторону от нас, Персией - по другую. ‘Но ты ведь не знаешь о Мабиногионе сейчас, не так ли?’ - выдохнул он.

Я сказал ему, что да, что я прочитал это, но он либо не услышал меня, либо не воспринял это. Его мысли были далеко, на холмах его юности. ‘ Каррег-и-Бвси, ’ пробормотал он. ‘Камень Хобгоблина. Ребенком я танцевал на нем при лунном свете, огромный кромлех на его склоне — и Черная гора, видимая за тридцать миль. Это никогда не причиняло мне никакого вреда, ’ добавил он шепотом. Затем его рука потянулась ко мне. ‘Или тогда я ошибаюсь? Был ли я проклят с того момента?’ Доу качнулось, увлекая его за собой, и он с криком схватился за животы.

Я поддержал его, и он перестал кричать, хватая ртом воздух и очень крепко держась за меня. Я расстегнул ширинку его брюк и в свете моего фонарика увидел аккуратную дырочку, пробитую пулей в его белом животе. Сейчас у него не было кровотечения, и рана выглядела вполне чистой, только кожа вокруг нее была синеватой и покрыта синяками; но я не осмелился перевернуть его, чтобы посмотреть, что было с другой стороны, сзади, где она, должно быть, вышла.

Я почистил его брюки, как мог, и все время, пока я это делал, он что-то бессвязно говорил о Mab-inogion, и я подумал, как странно; единственным человеком, который когда-либо говорил со мной об этом, была Карен. Она взяла его в передвижной библиотеке, специально попросив об этом. И когда она прочитала это, она настояла, чтобы я тоже прочитал это, четыре части этого, содержащие некоторые из старейших историй валлийских бардов. Странная книга, полная сражающихся мужчин, которые всегда были вдали от дома, и жен, которые отдавались любому отважному прохожему, и все, казалось, происходило трижды, все обман, вероломство, горящие надежды, которые привели к смерти. Некоторые из его одиннадцати историй имели странное сходство с жизнью племени на холмах, откуда происходили люди моей матери, — вражда, ненависть, мужество и жестокость. И этот человек говорил о стране над Лампетером, где мы с Карен провели одну ночь в убогой маленькой гостинице, где с нами почти ни слова не сказали по-английски.

Это было сразу после того, как мы поженились. Я был в отпуске в Заливе и одолжил машину ее отца, чтобы съездить в национальный парк Сноудония. Не доходя до Лланвертид-Уэллса, я повернул на север, чтобы посмотреть на плотину Рандирмуин, и мы выбрались из дикой лесистой местности за ней по старой римской дороге, называвшейся Сарн Хелен. Я даже мог вспомнить тот огромный кромлех, лежащий на боку, сияющее солнце, когда мы остановили машину и вышли, чтобы постоять на вершине земного круга, в котором он лежал, и поздний весенний снег был похож на мантия над холмистыми склонами далеких гор на юге. И когда я застегивал молнию на его брюках, надеясь, что он не испортит их снова, я увидел его мысленным взором, дикого валлийского мальчишку, танцующего на том камне при полном свете луны. Демонстрация природной порочности, или он действительно был проклят? Я слишком устал, чтобы беспокоиться, слишком устал, чтобы больше слушать его бред. И зловоние осталось. Я оставил ему немного воды и фиников и вышел, обратно под жаркое солнце и блеск моря и неба.

К заходу солнца море было маслянисто-спокойным, доу переваливалось на мелких волнах, лишь слегка покачиваясь. Теперь судно держало курс несколько минут кряду, так что я смог осмотреть старый ржавый дизельный двигатель в его отсеке под лазаретом. Я нашел топливный бак и кусок стального стержня, подвешенный на гвоздь в качестве щупа. Бак был заполнен едва на четверть. Это был довольно большой резервуар, но я понятия не имел, каков расход, поэтому не представлял, как далеко нас может унести четверть бака.

Закат был весь пурпурный и зеленый, с облаками, нависшими над восточным краем моря. Эти тучи должны были быть над Пакистаном, и я задавался вопросом, успеем ли мы, пока стоял там, жуя финик и наблюдая, как солнце опускается за зубчатые очертания оманских гор и краски неба тускнеют. По левому борту над Ираном уже опустилась ночь. На небе появились звезды. Я выбрал планету и ориентировался на нее. Вспышки маяков и движущиеся огни проходящих судов, темная путаница волн — вскоре мне так захотелось спать, что я был не в состоянии удерживать курс более нескольких минут за раз.

Ближе к полуночи нас обогнал танкер, направлявшийся из залива. Тогда я держал курс на юго-восток, теперь подальше от проливов и направлялся в Оманский залив. Танкер прошел мимо нас довольно близко, и были другие, движущиеся в сторону пролива. Однажды низко над головой пролетел самолет. Где-то около 02.00 я погрузился в глубокий сон.

Меня разбудила чья-то рука на моем лице. Было холодно и липко, и я сразу поняла, что он вернулся ко мне из моря, в которое я его бросила. Нет. я этого не делал. Ты, должно быть, упал. Я мог слышать свой голос, высокий и испуганный. А потом он сказал: ‘Ты должен продолжать бодрствовать. Я не могу управлять, ты видишь. Я пытался, но не могу — это так больно.’

Тогда я почувствовала его запах и поняла, что он реален, что мне это не приснилось. Я растянулась на палубе, а он склонился надо мной. ‘ И двигатель, ’ выдохнул он. ‘Это старое. Он пожирает нефть. Я слышу, как большие концы разбиваются вдребезги. Ему нужна нефть, чувак.’

Там были канистры с маслом, прикрепленные проволочной петлей к одной из рам моторного отсека. Не хватало крышки заливной горловины и щупа. Я налил половину банки и надеялся на лучшее. Двигатель, безусловно, звучал тише. Вернувшись на ют, я обнаружил, что он снова рухнул на ящик нактоуза, а дау был повернут носом к полярной звезде. Танкер прошел мимо нас совсем близко, на его палубе горели огни, фигуры двигались у вышек на миделе, которые поднимали отрезки труб. Как я завидовал этим ублюдкам — каюты, в которые можно ходить, душ с пресной водой, чистая одежда и напитки, все безукоризненно и без запаха. Я не мог решить, чего мне хотелось больше всего - еды или немного ледяного пива. Наверное, из-за холодного пива. Во рту у меня пересохло от соли, в глазах засвербело от недостатка сна. Чоффель лежал неподвижно, темной грудой на палубе, и минуты проходили, как часы.

Странно, как близость меняет чей-то взгляд на человека, фамильярность способствует принятию. Я не ненавидел его сейчас. Он был там, темный комочек, свернувшийся, как зародыш, на палубе, и я приняла его, молчаливого спутника, часть корабля. Мысль о том, чтобы убить его, стала довольно отдаленной. Конечно, это было мое душевное состояние. Я больше не был рационален, мое тело выполняло движения рулевого управления совершенно автоматически, в то время как мой разум витал в трансе, возвращаясь к моей жизни, реальности и фантазии, все перемешалось, и Карен слилась с Памелой. И эта черноглазая простуженная девушка проклинала меня по-французски и плевала мне в лицо. Гвиневра. Как странно назвать девочку Гвиневрой.

‘Это моя дочь", - сказал он.

Я моргнул глазами. Он сидел, уставившись на меня. ‘Дочь моя", - снова сказал он. ‘ Вы говорили о моей дочери.’ Наступило долгое молчание. Я мог видеть ее очень отчетливо, бледную чистую кожу, квадратные решительные черты лица, темные глаза и темные волосы. ‘Она пыталась остановить меня. Она не хотела, чтобы я снова выходил в море — никогда.’ Он внезапно заговорил о ней, его голос был быстрым и настойчивым. ‘У нас за домом есть несколько пещер. Champignons! Parfait pour les champignons, she said. Итак, мы выращивали грибы, и это сработало, за исключением того, что мы не могли продавать их. Не выгодно. Она сохранила бы нас. Это была ее следующая идея. Она была машинисткой. Видите ли, она прошла курсы секретарей после окончания школы. Я могу зарабатывать хорошие деньги, сказала она. Но мужчину нельзя так содержать, только не его дочь. Он не мужчина, если не может стоять на собственных ногах...’ Его голос затих, превратившись в отчаянный шепот, который был полон того, что он должен был сказать. ‘Петрос Юпитер", - выдохнул он. Всплыла рыба, круг фосфора на темной воде позади нее. ‘Она была в слезах, она была так зла. Они доберутся до тебя, сказала она. Они доберутся до тебя, я знаю, что доберутся. И я смеялся над ней. Я не верил в это. Я думал, с "Петрос Юпитер" все в порядке.’ Он поперхнулся, выплевывая что-то на палубу. ‘И теперь у меня пуля в кишках, и я, вероятно, умру. Это верно, не так ли? Ты проследишь за этим, и она скажет, что ты убил меня. Она убьет тебя, если ты позволишь мне умереть. Она такая. Она такая эмоциональная, такая собственница. Материнский инстинкт. Это очень сильно у некоторых женщин. Я помню, когда ей было около семи — понимаете, она была единственной, — и я вернулся после годичного скитания в старом ржавом ведре с во время войны Либерти называлась Сент-Олбанс, тогда она впервые начала заботиться обо мне. Нужно было кое-что починить — видите ли, она только что научилась шить — и готовить… живущие во Франции девушки начинают интересоваться кухней очень рано. Она была матерью всему, что попадалось ей на пути: раненым птицам, бездомным щенкам, ежам, даже рептилиям. Тогда это были люди и уход за больными. Она прирожденная медсестра, вот почему она работает в клинике, и красивая — как ее мать, такая красивая. Ее природа. Ты знаешь, что я имею в виду — так очень, очень красиво, так...’ Его голос прерывался, это был всхлипывающий звук.

Он плакал. Я не мог в это поверить, здесь, на этом вонючем дау, лежа там с пулей в кишках, и он плакал над своей дочерью. Прекрасная природа — ад! Маленький "спитфайр".

‘Это было после "Стеллы Розы". Ты знаешь о "Стелле Розе", не так ли?’

‘Сперидион’.

‘Конечно, ты упоминал о нем". Он кивнул, легкое движение головы в темноте. Сперидиону заплатили, чтобы он сделал это, только эта штука сработала преждевременно, разнесло половину его груди. Было расследование, и когда оно закончилось, я пошел домой. Она тогда еще училась в школе, но она читала газеты. Она знала, что все это значит, и у нее не было иллюзий. Ты отмеченный человек, папа. Она никогда не называла меня папочкой, всегда папа. Это было, когда она начала брать на себя ответственность, пытаясь быть мне матерью. Дженни была совсем не такой. Дженни - так звали мою жену. Она была очень пассивным, тихим человеком, так что я не знаю, откуда это у моей дочери.’ На этом он остановился, его голос ослаб; но его глаза были открыты, он все еще был в сознании, и я спросил его об Авроре Б. ‘Вы знали, что это было Аврора Б?’

Он не ответил, но я знал, что он услышал вопрос, потому что я мог видеть осознание этого в его глазах, догадался по широте их взгляда, что он знает, каким будет мой следующий вопрос. Да, он знал о команде. Он медленно кивнул. Он знал, что их держали взаперти в камере хранения с цепями. ‘Ты не мог не знать, не живя на борту, как я, больше недели’. А потом, когда они подали сигнал на главную якорную лебедку, он знал, что им придется вытаскивать заключенных из камеры с цепями, и он вышел на палубу, чтобы посмотреть, что с ними случилось. ‘Ты тоже это видел, не так ли?’ Его голос дрожал. И когда я кивнул, он сказал: ‘Вот тогда я и решил, что мне нужно уехать. Я увидел доу и понял, что это мой последний шанс. Утром он исчез бы. Именно тогда я принял решение.’ Его голос затих. ‘Всегда, прежде чем я останусь. Я никогда не верил, что это может случиться — не снова. И когда это случилось— ‘ Он покачал головой, пробормотав— ‘ Но не в этот раз. Не с простудой-

такой же кровожадный ублюдок, как Садек. И там был ты. Твое появление на борту— ‘ Его голос полностью затих.

‘Там два корабля", - сказал я. - Ты знал об этом? - спросил я.

Мне показалось, что он кивнул.

‘Что случилось с другим?’

Он не ответил.

‘Захват Авроры Б", - сказал я, хватая его за руку и почти встряхивая. ‘Это пошло не так, не так ли? Это был первый, и все пошло не так.’

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами, ничего не говоря. ‘А потом они захватили второй корабль, "Как дела, незнакомец". Ты видел ее?’

‘ Нет. ’ Он произнес это яростно, настойчивым шепотом. ‘Я ничего об этом не знаю. Совсем ничего.’

"Они собираются встретиться?" Поэтому они снаряжают "Аврору Б" офицерами и готовят к выходу в море?’ Его глаза были закрыты, тело обмякло. ‘Где они собираются встретиться? Куда они собираются пролить свою нефть? Они собираются выплеснуть это на побережье Европы. Разве это не план?’ Теперь я яростно тряс его, так яростно, что он кричал от боли, как подстреленный кролик.

‘Пожалуйста, ради Бога!’ Его голос был хриплым от крови и едва слышным.

- Где? - спросил я. Я кричал на него.

Но он потерял сознание, бормоча что-то о спасении, чего я не поняла, его тело обмякло в тисках моей руки. Я проклинал себя за то, что был слишком груб, мужчина сейчас в коме, его тело безвольно перемещается в такт движению корабля. Тогда я вернулся к штурвалу, и хотя я звонил ему несколько раз, повторяя свои вопросы снова и снова, он так и не ответил. Я проводил время, наблюдая, как всплывают рыбы, яркие лужицы в темноте, а наш след - исчезающая полоса искрящегося блеска. Теперь мы были далеко в Оманском заливе, рыбы было больше, чем когда-либо, и фосфоресцирование моря было довольно впечатляющим. Акулы прошли под нами, оставляя за собой следы, похожие на торпеды, и косяки рыб распались, как взрывающиеся галактики. Это было фантастическое пиротехническое шоу из сверкающих белых огней, формирующихся под поверхностью моря, а затем взрывающихся, постоянно исчезающих только для того, чтобы появиться снова, внезапно осветив еще одно пятно темной воды.

Наконец наступил рассвет, сереющий на востоке, по левому борту. Мой второй рассвет у руля доу, а из еды по-прежнему ничего горячего, только финики и некипяченая вода. Это произошло быстро, волшебный всплеск неистового цвета, вспыхнувший пламенем над горизонтом, а затем солнце, похожее на огромное изогнутое малиновое колесо, показало свой раскаленный железный обод и быстро поднялось, видимое движение.

Я расстался с танкерами в начале утренней вахты, держа курс чуть юго-восточнее, чтобы, как я надеялся, приблизиться к побережью в районе пакистано-иранской границы. Были моменты, когда мне казалось, что я вижу это, расплывчатое пятно, похожее на линию, проведенную коричневым карандашом по левому борту, прямо по носу от "тандербокса". Но я не мог быть уверен, мои глаза сыграли со мной злую шутку, а быстро усиливающийся жар солнца вытягивал влагу из моря, атмосфера сгущалась, превращаясь в молочную дымку. Еще восемнадцать часов! Я спустился вниз и затопил топливный бак. Он был почти пуст. Пятна засохшей крови покрывали палубу юта.

Глаза Чоффела были закрыты, голова безвольно свесилась. Черты его лица, все его тело, казалось, съежились за ночь, так что он был похож на восковую куклу, свернувшуюся калачиком у нактоуза.

Я закрепил штурвал и поднялся в "тандербокс", чтобы присесть там на корточки, свесив зад над перекладиной и обнаженный для волн, моя голова высунулась над деревянным ограждением, глядя на дау, раненого человека и пенящуюся мимо воду. После этого я разделся и окатил себя ведрами морской воды. А потом я отнес его обратно в лазарет.

Было слишком жарко для раненого человека на палубе. В любом случае, это то, что я говорила себе, но правда была в том, что я не могла выносить его там. Он начал бормотать себе под нос. Дженни! Он продолжал говорить "Дженни", поэтому я знал, что он обращается к своей жене. Я не хотел знать интимных подробностей их совместной жизни. Я не хотел сближаться с ним из-за знания о его собственном личном аде. Дженни, о, моя дорогая, я не могу помочь. Он поперхнулся словами. Мне больше нечего тебе дать. А потом он прошептал: "Опять желудок, да?" Он сказал, что принесет еще таблеток. Он кивнул, играя роль. Да, доктор скоро приедет, дорогая. Он будет здесь с минуты на минуту. Его глаза были закрыты, голос совершенно ясный, дрожащий от интенсивности воспоминаний. Доктор! Его глаза внезапно открылись, уставившись на меня, но невидяще. Ты привел их? Из-за боли. Это в животе… Я быстро опустил его на землю и убежал, обратно к солнечному свету и здравомыслию рулевого.

Несколько минут спустя двигатель издал первый пробный кашель. Я подумал, что, возможно, ошибся, потому что он продолжал, как и прежде, выдавать полную мощность. Но он снова кашлянул, останавливаясь, затем набирая обороты. Он усилился при наклоне носовой части, так что я знал, что теперь это зависит от того, что последние остатки топлива переливаются туда-сюда на дне бака. Я полагаю, мы преодолели еще две или три мили при все более неравномерной мощности, затем внезапно все стихло, слышался только плеск и бульканье воды у борта корабля. Двигатель окончательно заглох, румпель провис, когда мы сбились с пути.

Воздух был тяжелым и очень неподвижным, лишь случайные кошачьи лапы нарушали маслянистое спокойствие, которое простиралось во все стороны, пока не терялось в белом сиянии знойной дымки. Внезапный шепот брызг до старб'да, и вся поверхность моря взлетела, тысяча маленьких серебристых искорок рассекла поверхность, а за косяком дюжина королевских макрелей выгнула свои прыгающие тела в погоне, разбрасывая призмы радужных цветов в брызгах мириадов капель. Снова и снова они прыгали, косяки проносились перед ними в панике сверкающего серебра; затем внезапно все закончилось, маслянистая поверхность моря снова была нетронутой, такой нетронутой, какой ненасытная демонстрация сурового мира рыб внизу, возможно, никогда и не была.

Было очень влажно, не по сезону, поскольку все еще продолжался период северо-восточного муссона, и теперь, когда мы были в Аравийском море, мы должны были воспользоваться хотя бы бризом с того направления. Течение, которое было против часовой стрелки в течение следующего месяца, будет иметь западный уклон и, таким образом, будет против нас. Я потратил больше часа и всю свою энергию на разворачивание и установку тяжелого латинского паруса. Для этого мне пришлось поднять перекладину мясницким ножом из магазина и перерезать веревочные стяжки. Остальное было относительно простым, просто требовало тяжелой работы, используя блок и снасти, уже прикрепленные к рангоуту, и еще один, который выполнял роль полотнища для паруса. При таком слабом ветре он нависал надо мной складками, хлопая в такт медленному движению корабля. Но это обеспечило некоторую тень на палубе, и в одно мгновение я был втиснут в шпигаты и крепко спал.

Я проснулся от шума воды, проносящейся мимо, открыл глаза и увидел большой изогнутый парус, раздутый и наполненный ветром. Даже пока я смотрел, он начал дрожать. Я вскочил на ноги, окончательно проснувшись, и нырнул по ступенькам к румпелю, переворачивая его как раз вовремя, чтобы не быть застигнутым врасплох. Ветер был северо-западный, силой около 3, все еще в квартале шамал, так что я мог только прокладывать курс. Теперь берег был отчетливо виден. Дымка рассеялась, день был ярким и ясным, море искрилось, и солнце стояло почти над головой. Я взглянул на свои часы. Было 13.05. Я не мог в это поверить. Я проспал что-то около четырех часов.

Мы делали, я полагаю, около трех узлов, и к вечеру иранское побережье исчезло из виду. И поскольку слышимость все еще была хорошей, я подумал, что, вероятно, я был напротив залива Гвадар, который находится на границе между Пакистаном и Ираном. Это глубокий залив с солончаками и руслом реки, впадающей в него из Белуджистана. Визуализируя карту, которую я так часто раскладывал перед собой на столе с картами, я подсчитал, что мы были менее чем в сорока милях от Гвадара.

Теперь нет судов, указывающих путь, море пусто до горизонта, за исключением одного раза, когда кашалота сдуло примерно в полумиле от нас, и вскоре после этого он вылетел вертикально из воды, как какая-то огромная ракета подводной лодки, подпрыгнув так высоко, что я мог видеть только кончики его хвоста, прежде чем он с гигантским всплеском рухнул обратно в море. На закате мне показалось, что я могу разглядеть линию утесов низко по левому борту. Они были ослепительной белизны, вырезанные ветром в виде фантастических башен и минаретов, так что это было похоже на искаженный миражом вид какого-то невероятного хрустального города. Это было макранское побережье Белуджистана?

Наступила ночь, а я все еще стоял у руля, ветер отступал и крепчал, дау несся со скоростью шесть узлов или больше. Внезапно стало темно. Тогда мне пришлось начать думать о том, что я собираюсь делать, как я собираюсь добраться с дау до берега. Я имел лишь приблизительное представление о том, как далеко я продвинулся, но с такой скоростью, когда ветер все еще отступал и свежел, а на дау не было груза, казалось, что я мог бы быть у Гвадара около часа или двух ночи — при условии, конечно, что исчезновение берега в конце днем действительно были залив и речные отмели, которые отмечали границу. Я задавался вопросом, как далеко я смогу увидеть Гвадар ночью. При дневном свете это было видно на многие мили - огромная 500-футовая масса твердой скалы, торчащая из моря, как остров. На самом деле это был полуостров, по форме напоминающий акулу-молот, нос которой направлен на юг, а тело представляет собой узкую песчаную косу, порт Гвадар обращен в обе стороны, на восток и запад, так что в любой муссон была безопасная якорная стоянка — при условии, что судно сможет преодолеть скалы широкой части полуострова.

Годы, проведенные в море, подсказали мне, что разумнее всего было бы спустить большой боковой парус и позволить дау дрейфовать всю ночь, снова поднимаясь на рассвете, когда я смогу разглядеть, где нахожусь. Но что, если бы ветер продолжал усиливаться? Что, если я не смогу поднять эту чертову штуковину? Увидев его там, выпуклым на фоне звезд, я понял, что нужно несколько человек на снастях, чтобы быть уверенным в том, что удастся обуздать мощь этого паруса. И я устал. Боже! Я устал.

Благоразумие не может соперничать с апатичным желанием оставить все как есть, и поэтому я погрузился в ночь, полагаясь на то, что смогу включить автоматический свет на вершине мыса, игнорируя мучительное сомнение в моем разуме, которое говорило, что он, вероятно, вышел из строя. Если бы я не был таким уставшим; если бы у меня не было срочной необходимости связаться с властями и сообщить миру о Полярном Сиянии Б; если бы ветер только стих — по крайней мере, не задул так сильно на юг, где его не должно было быть в это время года; если бы свет работал, или я был бы в безопасности. принимая во внимание, что при юго-западном ветре течение может измениться на береговое… Если— если — если! Катастрофы полны "если", а я был опытным палубным офицером с сертификатом капитана — я должен был знать, даже если я не был моряком. Море никогда не прощает ошибок в суждениях, и это была ошибка из-за усталости. Я так чертовски устал, и этот грубый парус, развернутый брюхом влево, как черное крыло летучей мыши на фоне звезд.

Это накатило на меня, когда я был в полусне, рев разбивающихся волн и темнота, нависшая над носом, заслоняющая звезды. В одно мгновение я полностью проснулся, мое сердце колотилось где-то во рту, а адреналин лился рекой, когда я потянул за трос румпеля, перетаскивая тяжелую рулевую перекладину влево. Медленно, очень медленно дау повернул свой высокий нос по ветру. Я думал, что она никогда не доберется, что она упадет и понесется по ветру на утесы, но она, наконец, поднялась навстречу ветру и там повисла. Она не стала бы переходить через это на другой галс. И если это так, то я понял, что латинская оснастка требовала, чтобы весь лонжерон был поднят вертикально и закреплен человеком вокруг мачты. Невыполнимая задача для одного человека при ветре, дующем 5 или 6.

Я двигался недостаточно быстро. Теперь я это вижу. Я должен был закрепить штурвал и натянуть парусину, пока парус не будет спущен и натянут настолько туго, насколько это возможно. Но даже тогда я не уверен, что она довела бы дело до конца. Не с одним парусом, и в любом случае я не мог быть в двух местах одновременно. Ветер у самого берега был таким сильным, что все, что я мог сделать, это управлять рулем, и когда судно не шло по ветру, я просто оставался там, в моих мыслях не было ничего, парус трепало гигантскими хлопками, море и волны вносили свой вклад в шумовую неразбериху, а дау , захваченное врасплох, двигалось кормой к прибою, разбивающемуся о фосфоресцирующую пену света.

И пока я сидел там на корточках, держась за румпель, который и без того был сильно опрокинут, я с ужасом наблюдал, как нос судна отклонился влево, левый борт наполнился грохотом, подобным раскату грома, и дау перевернулось, практически боком войдя в водоворот разбитой воды, а скалы надо мной вырисовывались все выше и выше, половина звезд на небе погасла, и движение палубы подо мной внезапно стало очень диким.

Мы нанесли удар в 27.02.1. Я знаю это, потому что я посмотрел на свои часы, действие было полностью автоматическим, как будто я был в рулевой рубке настоящего корабля с приборами для проверки и журналом для заполнения. Мы налетели на скалу, а не на утесы. Скалы, которые я мог смутно видеть, черной массой нависали над белыми водами. Раздался глухой удар и раздирающий звук ломающихся досок, и мы повисли там в вихре разбитых волн, брызги обдавали нас, а доу билось и разрывало на куски.

Я понятия не имел, где нахожусь, был ли это полуостров Гвадар, на который мы наткнулись, или какая-то другая часть побережья. И я ничего не мог поделать. Я был совершенно беспомощен, ошеломленно наблюдая, как нос судна отклонился влево, все происходило в замедленном темпе и с ужасающей неизбежностью, бревна раскалывались в середине судна, дыра в палубе открывалась и неуклонно расширялась, поскольку судно буквально разрывалось на части. Годы пренебрежения и палящей жары сделали доски и шпангоуты ее корпуса слишком хрупкими, чтобы выдержать удары, и она сдалась без малейшего намека на борьбу, грот-мачта рухнула, огромный парус, подобный крылатому знамени, унесся прочь, чтобы утонуть в кипящем море. Затем передняя половина доу полностью оторвалась. Только что это было там, часть корабля, а в следующий момент его уносило в небытие, как кусок плавника. На мгновение я все еще мог видеть это, темный силуэт на фоне белой от волн воды, а затем внезапно это исчезло.

Я услышал крик и, посмотрев вниз с юта, увидел тело Чоффеля, выброшенное волной из лазарета и барахтающееся в том немногом, что осталось от шкафута. У меня был включен фонарик, и в его свете я увидел его белое лицо с открытым в каком-то нечленораздельном крике ртом, волосы прилипли ко лбу, а рука поднялась, когда его накрыла волна. Я помню, как подумал тогда, что море делает мою работу за меня, следующая волна обрушивается на него и уносит его прочь, и та же волна поднимает сломанную корму, наклоняя ее вперед и меня вместе с ней. Когда мы ударились о скалу, раздался треск, бизань упала совсем рядом со мной, а остатки доу, при этом я цеплялся за деревянную балюстраду на носовой оконечности юта, унесло течением в волну разбитой воды прямо под утесом.

Тогда не было никаких признаков Шоффеля. Он ушел. И я был по пояс в воде, палуба бешено вращалась, проседая подо мной, придавленная двигателем, а затем волна обрушилась на меня, прямо над моей головой, и мой рот внезапно наполнился водой, наступила темнота. На мгновение я перестал сопротивляться. Своего рода фатализм взял верх, настроение инш'Аллах, что это была воля Божья. Чоффел ушел, и на этом все закончилось. Я сделал то, что намеревался сделать, и я не сопротивлялся. Но затем внезапно до меня дошло, что это вовсе не конец, и когда я погрузился в плеск волн и тихое удушье, Карен, казалось, звала меня. Не песня сирены, а плач по всем жизням, которые будут уничтожены Садеком или извращенным разумом Халса, когда эти два танкера выпустят свою нефть на берега Европы. Тогда я боролся. Я начал бороться, молотя по поглощающему морю, заставляя себя вернуться к бьющейся, бурлящей белизне поверхности, глотая воздух и отчаянно пытаясь плыть.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Солнце прожигало дыры в моей голове, мои веки окрасились кровью, и меня рвало соленой водой. Я мог слышать мягкий удар и. всасывание волн. Я перевернулся, мой рот открыт, и из него текут слюни, горло болит от соли, пальцы впиваются в песок. Тихий голос звал, высокий писклявый голос звал меня на урду — Проснись, сахиб. Ты просыпаешься, пожалуйста. И чьи-то руки легли мне на плечи, нежно встряхивая меня.

Я открыл глаза. Их было двое, два маленьких мальчика, полуголых, с которых капала вода, они хватались за свои промокшие набедренные повязки, их глаза округлились от шока, вызванного тем, что они нашли меня, их тела были коричневыми от солнца и соли. Позади них на песок была вытащена лодка, маленькая открытая лодка, дерево которой выгорело на солнце до блекло-серого цвета, а корпус почернел от битума. Я медленно приподнялся, прищурив глаза от блеска песка. Ветер стих, море было спокойным и синим, с искрящимися волнами, лениво набегающими на отлогий берег. Слева, за лодкой, очень белое здание раскинулось корпусом вниз среди дюн. За дюнами я мог видеть коричневые верхушки домов из сырцового кирпича и вдалеке смутные очертания мыса. Два мула паслись на редкой траве дюн позади меня. - Как называется эта деревня? - спросил я. Я спросил.

Маленькие темные лица непонимающе уставились на меня. Я указал на белое здание и крыши за ним. Как тебязовут? Ты говоришь мне название деревни.’ Они смущенно рассмеялись. Затем я перешел на урду, говоря медленно, поскольку они были белуджи, и я знал, что мой акцент покажется им непривычным.

‘Береговая охрана", - сказали они, говоря почти в унисон. ‘Береговая охрана Гвадара’.

Гвадар! Я сидел, обхватив голову руками, чувствуя себя опустошенным. Итак, я сделал это. И теперь предстояла новая битва. Я должен был объясниться — по телефону в Карачи - поговорить с официальными лицами, с агентом Ллойда, со всеми людьми, которых нужно было предупредить. И я устал, так смертельно устал. Истощено было не только мое тело — это был мой мозг, мой разум, моя воля. Смутно я помнил, как плыл подальше от места крушения, цепляясь за кусок сломанной обшивки доу, и волны, захлестывающие меня, укачивающие в забвение от полного изнеможения. Кусок дерева, часть мачты, судя по виду, лежал, наполовину погруженный в воду, немного дальше по темному песку, мягко покачиваясь взад и вперед под ударами разбивающихся небольших волн.

Появился мужчина, бородатое, морщинистое лицо под лохмотьями тюрбана смотрело на меня сверху вниз. Он разговаривал с мальчиками быстрым высоким голосом, но слов я не мог разобрать, и они отвечали ему, возбужденно показывая на море. Наконец они убежали, и старик сказал: ‘Я посылаю их за Хавилдаром’.

Он знал, что ночью потерпело крушение доу, потому что его обломки вынесло на берег. Он спросил меня, чье это судно, откуда оно взялось, сколько еще человек было на борту — все вопросы, которые, я знал, будут повторяться снова и снова. Я покачал головой, притворяясь, что не понимаю. Если бы я сказал, что я был один, они бы мне не поверили. А если бы я рассказал им о Чоффеле… Я подумал о том, как это было бы, пытаться объяснить деревенскому старосте или даже какому-нибудь тупому солдату береговой охраны об "Авроре Б", о том, как мы захватили доу, освободив его под градом пуль… Как они вообще могли принять подобную историю? Они бы подумали, что я сумасшедший.

Должно быть, тогда я потерял сознание или заснул, потому что следующее, что я помнил, - колесо "Лендровера" было совсем рядом с моей головой, и раздавались голоса. Солнце припекало, и моя одежда, теперь сухая, стала жесткой от соли. Они подняли меня и посадили на заднее сиденье, солдат сидел, обняв меня одной рукой, чтобы я не свалился с сиденья, пока мы тряслись вдоль берега к зданию штаба, которое представляло собой квадратную белую башню с видом на море. Мне дали чашку сладкого черного кофе в кабинете адъютанта, в окружении трех или четырех офицеров, все с любопытством смотрели на меня. Большую часть вопросов задавал адъютант, и когда я объяснил обстоятельства все более скептически настроенной группе темнокожих лиц, меня провели к полковнику, крупному, впечатляющему мужчине с аккуратными усиками и взрывным голосом. Через открытый квадрат окна я обнаружил, что смотрю на коричневые скалы полуострова Гвадар. Мне дали еще одну чашку кофе, и мне пришлось повторить всю историю для него.

Я не знаю, поверил он мне или нет. Несмотря на кофе, я был в полусне, не особо заботясь в любом случае. Я говорил им правду. Было бы слишком сложно рассказать им что-нибудь еще. Но я мало что сказал о Чоффеле, только то, что в него стреляли, когда мы пытались спастись на дау. Казалось, никто не беспокоился о нем. Его тело не было найдено, а без тела их это не интересовало.

Полковник задал мне ряд вопросов, в основном о национальности людей на танкере и о том, куда, как я думал, они его везут. Наконец он взял свою шляпу и свою щегольскую трость и вызвал свою машину. ‘Следуйте за мной, пожалуйста", - сказал он и вывел меня на аккуратно выбеленный передний двор. ‘Теперь я должен отвести вас к помощнику комиссара, который сочтет это трудной проблемой, поскольку вы оказались у него на коленях, понимаете, без паспорта, без удостоверения личности и с самой необычной историей. Это отсутствие индивидуальности, с которым ему будет сложнее всего. Вы говорите, что были офицером корабля в Карачи. Ты знаешь кого-нибудь в Карачи? Кто-нибудь скажет, кто ты?’

Я сказал ему, что было много людей, которые знали меня — портовые чиновники, судоходные агенты, некоторые из тех, кто работал в клубе "Синд" и на стойке регистрации отеля "Метрополь". Также личные друзья. Он кивнул, выбивая тростью татуировку на колене, пока ждал свою машину. ‘Возможно, это поможет’.

Прибыла машина, на капоте развевался флаг береговой охраны, и когда мы выезжали с территории комплекса, он указал на длинное бунгало с верандой в здании сразу за участком песка, выложенного глинобитными кирпичами, выпекающимися на солнце: "Потом, если вам нужна больница, она там’.

‘Со мной все будет в порядке", - сказал я.

Он посмотрел на меня с сомнением. ‘Мы позвали доктора, чтобы он осмотрел тебя. Я не хочу, чтобы ты умирал со мной, когда у тебя есть такая интересная история, которую ты можешь рассказать.’

Мы проехали мимо одного из тех ослепительно ярких грузовиков, сплошь покрытых мишурой и витиеватыми росписями, похожих на искусно украшенную коробку из-под шоколада; убедительное доказательство блуждающему туману моего разума, что я действительно был в Пакистане. От мелкого песка и облака пыли мы перешли к асфальту. Проблески моря, длинные черные рыбацкие лодки, стоящие на якоре, их изогнутые мачты, танцующие на солнце — это была восточная сторона полуострова Гвадар, море все еще немного бурное, берег белый от прибоя. Повсюду был песок, солнце слепило глаза.

‘У нас есть опреснительная установка, хорошая морская вода, все на солнечной энергии’. Голос полковника был где-то далеко, фуражка водителя, сидевшая на его круглой черной голове, становилась размытой и неразличимой на фоне движущейся ткани открытых базарных киосков и зданий из сырцового кирпича. ‘Теперь мы видим Ахмада Али Ризиви’. Машина остановилась, полковник выходил. ‘Это то, что вы называете ратушей. Это дом помощника окружного комиссара.’

Мы были на маленьком пыльном открытом пространстве, что-то вроде площади. В дверях сидел уборщик в длинных одеждах. Я смутно осознавал присутствие людей, когда следовал за полковником вверх по ступенькам в темный интерьер. Клерк сидел на высоком табурете за старомодным письменным столом, другой провел нас во внутренний кабинет, где из-за простого деревянного стола, который мог быть столом, поднялся мужчина. Он указал нам на поспешно расставленные стулья. Было прохладнее, и на стенах висели карты в рамках и тексты — тексты из Корана, как я предположил. И неизбежный образ Джинны — Куэйд-и-Азам, человека, который вывел Пакистан из состава Империи, из Индии, к независимости и разделу. Картинки приходили и уходили, голоса превратились в мрачный шепот, когда горячая волна усталости накрыла меня, моя голова кивнула.

Принесли кофе, неизбежный кофе, полковник пожимает мне руку, помощник окружного комиссара указывает на чашку, холодная улыбка гостеприимства. Он хотел, чтобы я рассказал это снова, всю историю. - С самого начала, пожалуйста. - В его темных глазах не было теплоты. Его не волновало, что я была измотана. Он думал обо мне только как о проблеме, выброшенной морем на его территорию, как о выжившем после кораблекрушения человеке с невероятной историей, которая должна была доставить ему много неприятностей. Там был клерк, который делал заметки.

‘Он - Повелитель дня", - сказал полковник, кивая Ризиви и улыбаясь. ‘Он здесь Хозяин. Если он говорит "долой голову", значит, так тому и быть. ’ Он сказал это в шутку, но улыбка не коснулась его глаз. Это было предупреждение. Кто был Повелителем Ночи, размышляла я, пока пила горячий сладкий кофе, пытаясь привести в порядок свои мысли, чтобы в том, что я должна была ему сказать, была какая-то связность.

У меня сохранилось лишь самое смутное воспоминание о том, что я сказал, или о вопросах, которые он задавал. После этого последовала долгая пауза, пока он и полковник обсуждали это. Они, казалось, не осознавали, что я понимаю урду, хотя это вряд ли имело какое-либо значение, поскольку мне было все равно, верят ли они мне или что они решили со мной сделать, мои глаза закрывались, мой разум погружался в сон. Но не раньше, чем у меня сложилось впечатление, что они оба согласились по крайней мере в одном — передать проблему вышестоящему руководству как можно скорее. Люди приходили и уходили. Полковник на какое-то время остался со мной наедине. "Мистер Ризиви организует для вас авиаперелет на следующий рейс’. Помощник окружного комиссара вернулся. Он говорил с Кветтой по радио: ‘Ты отправляешься в Карачи сегодня днем. Мы уже консультируемся с Оманом, чтобы узнать, правдива ли ваша история.’

Тогда я должен был подчеркнуть, что "Аврора Б", вероятно, отплыла бы к тому времени, когда были приняты меры для разведывательного полета над кбауром, но мой разум был полностью сосредоточен на том факте, что меня доставляют самолетом в Карачи. Ничто другое не имело значения. Мы снова были в машине, и несколько минут спустя полковник и его водитель тащили меня по веранде, заполненной больными и их родственниками, в кабинет, где перегруженный работой врач в белом халате осматривал мужчину, грудь которого была покрыта кожными язвами. Он оттолкнул его, когда мы вошли, глядя на меня через очки с толстыми линзами. ‘Вы тот, кто выжил на потерпевшем крушение дау?’

Я кивнул.

‘Они ни о чем другом не говорят’. Он мотнул головой в сторону переполненной веранды. ‘Все, кого я вижу сегодня. Видите ли, у всех них есть теория о том, как это произошло. Как это произошло? Ты скажи мне. ’ Он приподнял мои веки темным большим пальцем, карие глаза пристально вглядывались в меня. ‘Они говорят, что наукбады нет, только одинокий англичанин. Это ты, да?’

Я кивнула, чувствуя, как его руки пробегают по моему телу. ‘Переломов нет. Несколько синяков, ничего больше.’ Он расстегнул мою рубашку, приставил к ушам стетоскоп, его голос продолжал звучать. Наконец он отступил, сказав мне, что со мной все в порядке, кроме недостатка сна и нервного истощения. Он дал мне несколько таблеток и заставил принять одну из них со стаканом воды прямо там, в душных пределах его маленькой приемной. После этого я вообще ничего не помню, пока не оказался в "Лендровере", который везли на аэродром, дул ветер и пыль, местность была плоской, пустынная с пассажирами и официальными лицами, стоящими под ярким солнцем, багаж лежал вокруг них на земле.

Самолет приземлился, "Фоккер Френджи", яркий, как стрекоза, на фоне ярко-синего неба, покрытое гравием летное поле подняло длинные полосы пыли, когда его колеса коснулись земли. Адъютант сам проводил меня в самолет и оставался рядом с ним, пока дверь фюзеляжа не была окончательно закрыта. Мы взлетели, и из моего окна мне был хорошо виден Гвадар, когда мы набирали высоту и заходили на вираж, полуостров с молотообразной вершиной, с участком воды и зелеными деревьями, похожими на оазис, на одном из углов его бесплодной вершины, а под ним, на песке, поблескивающий стеклом квадрат опреснительная установка, затем город, аккуратные акры коричневого цвета, белые здания береговой охраны и море по обе стороны с рыбацкими лодками, стоящими у берега или вытащенными на песок. И на фоне всего этого я внезапно увидел лицо Чоффела, его широко открытый рот, черные волосы, прилипшие к его белому лбу, и его поднятую руку, когда он скрылся из виду под накатом волны. Где-то там, внизу, его тело плавало в синем море, бледные кости скелета начали проступать, когда рыба обглодала его дочиста.

Я помню, как думал о глазах и о том, что я должен был что-то сделать, чтобы помочь ему. Черты его лица были такими ужасающе яркими, когда я смотрела в окно на линию побережья, простиравшуюся далеко внизу.

И затем колеса коснулись земли, и я открыл глаза, чтобы обнаружить, что мы приземлились в Карачи. Один из пилотов вышел на корму с летной палубы, настаивая, чтобы никто не двигался, пока я не выйду из самолета. Там меня ждала машина и несколько человек, в том числе Питер Браун, агент Ллойда. Никакой таможни, никакой иммиграции. Мы выехали прямо через неопрятную толпу в широких рубашках, которая толпилась у входа в аэропорт, на переполненную дорогу Хайдарабад-Карачи, и сразу же начались вопросы. Садек — я имел в виду человека по имени Садек. Кем он был? Как он выглядел? Но они уже знали. Они получили его описание от морского суперинтенданта нефтяной компании в Дубае. Они кивнули, оба, проверяя документы, извлеченные из цветного кожаного портфеля с дешевой металлической застежкой. Питер Браун сидел впереди с водителем, как всегда аккуратно одетый в тропический костюм, его седеющие волосы и несколько патрицианские черты лица придавали ему вид отличия. Он был сдержанным человеком с почти судейскими манерами. Вопросы задавали двое других, сидевших по обе стороны от меня на заднем сиденье. Тот, что поменьше ростом, был синдхи, черты его лица были мягче, темные глаза светились умом. Другой был более флегматичным типом с квадратным лицом, сильно изрытым оспинами, и в слегка затемненных очках в роговой оправе. Полиция или, возможно, армия — я не был уверен. ‘У него было другое имя’.

- Кто? - спросил я. Я думал о Чоффеле.

‘Этот Садек. Террорист, вы сказали.’ Невысокий мужчина просматривал стопку бумаг, лежащих на его портфеле. ‘Вот, посмотри сейчас, этот телекс. Это от мистера Перрина из офиса GODCO в Дубае." Он помахал им передо мной, держа его тонкими смуглыми пальцами, его запястье было тонким, как у девушки. ‘Он сказал — это ты, я цитирую из его телекса, который ты видишь… Он сказал, что Садек был иранским террористом, что у него было другое имя, но что он его не знал, что может быть правдой, поскольку это было несколько лет назад, во времена шахского режима.’ Он поднял глаза. ‘Теперь, когда вы встретились с ним снова, возможно, вы помните его другое имя.’ Он искоса поглядывал на меня, ожидая ответа, и было что-то в его глазах — темно-карим глазам трудно казаться холодными, но его были очень холодными, когда они смотрели на меня не мигая. ‘Пожалуйста, подумай очень тщательно’. Голос такой мягкий, английский такой совершенный, и в этих глазах я прочел угрозу от неизвестных вещей, о которых ходили слухи в отделе безопасности тюрем военного положения.

‘Касим", - сказал я, и он попросил меня произнести это слово по буквам, записав его яркой ручкой. Затем оба они стали задавать вопросы, на большинство из которых я не мог ответить, потому что не знал, какие преступления Касим совершил против шахского режима до революции Хомейни или что он делал на борту "Авроры Б" под именем Садек, почему он захватил корабль, каков был план. Я ничего не знал о нем, только его имя и тот факт, что полиция мертвого шаха назвала его террористом. Но они этого не приняли, и расспросы продолжались снова и снова. Меня допрашивали, и однажды, когда я задремал, маленький человечек ударил меня по лицу. Я слышал протест Брауна, но это ничего не меняло, вопросы продолжались и становились все более и более пытливыми. И затем, внезапно, когда мы были на окраине Карачи на двойной трассе Шахра-э-Фейсал, они остановились. ‘Сейчас мы отвезем тебя в "Метрополь", чтобы ты мог поспать. Тем временем мы попытаемся узнать еще что-нибудь об этом человеке, Чоффеле.’ Он наклонился к Питеру Брауну. ‘Пожалуйста, дайте нам знать, если у вас есть какая-либо информация об этих кораблях из Лондона’.

Агент Ллойда кивнул. ‘Конечно. И вы дадите мне знать о результатах разведки оманских военно-воздушных сил.’

Маленький человечек поджал губы, и улыбка получилась почти женской. ‘Тебе трудно поверить в эту историю, не так ли?’ Браун не ответил, и мужчина наклонился вперед. ‘Ты веришь ему?’ - спросил он.

Браун повернулся и посмотрел на меня. Я могла видеть неуверенность в его глазах. ‘Если он не говорит правду, значит, он лжет. И в данный момент я не вижу у него никаких причин лгать.’

‘Исчез человек’. Холодные темные глаза искоса взглянули на меня. Он взял газетную вырезку из пачки бумаг. ‘Это из газеты Карачи "Рассвет", короткая заметка о танкере, взорванном у английского побережья. Оно датировано девятым января. Карен Роден. Это была твоя жена?’

Я кивнул.

‘Здесь также говорится, что Интерпол разыскивает французского инженера Анри Шоффеля, обвиняемого в саботаже на танкере и посадке его на мель’. Снова хитрый косой взгляд. ‘Человека, который с вами на этом дау - человека, которого, по вашим словам, застрелили, когда вы спасались с "Авроры Б", — его тоже зовут Чоффел… Как его зовут по имени, это Генри?’

‘Да’. Я смотрела на него, очарованная, зная, о чем он думает, и внезапно почувствовав себя на краю пропасти.

‘И это тот же самый человек — человек, которого разыскивает Интерпол?’

Я кивнул.

‘Один на том дау с тобой, и твоя жена взорвалась вместе с танкером, который он разбил.’ Он улыбнулся и после этого больше ничего не сказал, позволив тишине произвести свое собственное впечатление. Бездна превратилась в пустоту, мой разум завис на ее краю, потрясенный выводом, который он делал. Тот факт, что я этого не делал, не имел значения. Это было то, что я планировал сделать, причина, по которой я был на Авроре Б. И этот маленький человек в Карачи сразу это увидел. Если бы это был такой очевидный вывод… Я думал, как это будет, когда я вернусь в Великобританию, как я мог бы избежать того, чтобы люди пришли к такому же выводу.

Машина замедлила ход. Теперь мы были на Клаб-роуд, подъезжая к тротуару, где широкие ступени вели к широкому портику "Метрополя". Мы вышли, и жара, пыль и шум Карачи поразили меня. Сквозь поток машин, за линией потрепанных старых машин такси, припаркованных у железной ограды напротив, я мельком увидел высокие деревья в тенистых садах клуба "Синд". Ванна и шезлонг в прохладе террасы, продолжительный напиток со льдом… ‘Приди, пожалуйста’. Крупный мужчина схватил меня за руку, разрушая воспоминания о моих днях в Драгонере, когда он почти потащил меня вверх по ступенькам в отель. Маленький человечек заговорил с администратором. Было упомянуто имя Ахмад хана и предъявлен ключ. ‘А теперь отдохните, мистер Роден’. Он передал ключ своему спутнику и пожал мне руку. ‘Мы поговорим снова, когда у меня будет больше информации. Также мы должны решить, что нам делать с тобой. ’ Он холодно улыбнулся мне, и "Метрополь" внезапно показался намного роскошнее. ‘Тем временем Маджид присмотрит за тобой’. Он кивнул в сторону своего спутника, который сейчас разговаривал с небритостью, небрежно одетым маленьким человеком, который маячил на заднем плане. "Могу я подвезти тебя?"’ спросил он агента Ллойда.

Питер Браун покачал головой. ‘Сначала я прослежу, чтобы Роден устроился’.

‘Как пожелаешь’. Затем он ушел, и я с чувством облегчения смотрела, как он уходит, его стройный силуэт сменился на светло-голубой, когда яркий уличный свет высветил его светлый аккуратный костюм. ‘Что он такое — Разум?’ Я спросил.

Браун пожал плечами. ‘Называет себя офицером правительственной информации’.

‘ А другой? - спросил я.

‘ Полагаю, охрана.’

Мы поднялись на лифте на второй этаж, шагая по бесконечным коридорам с цементным полом, где носильщики, подметальщики и другие прихлебатели бездельничали от чрезмерной занятости. "Метрополь" занимает целый квартал, большой квадрат зданий, построенных вокруг центрального двора. Первый этаж отведен под офисы, почти над каждой комнатой висит вывеска с названиями бесчисленных малых предприятий и агентств. Я взглянул на свои часы. Он все еще продолжался, время 17.36. Мы остановились у двери, и полицейский вручил ключ небритому коротышке, который сопровождал нас. Он, в свою очередь, передал его подателю, который теперь находился рядом. Комната была большой и просторной, с потолочным вентилятором, медленно вращающимся, и открытыми окнами, выходящими на огромный внутренний двор. Прилетали коршуны, чтобы устроиться на деревьях и подоконниках, большие, похожие на стервятников птицы, серые в тенях, отбрасываемых заходящим солнцем. ‘Здесь тебе будет очень удобно’. Полицейский взмахнул руками в жесте, который включал спартанские кровати и мебель, большие шкафы и потрепанный квадрат ковра, с ноткой зависти в голосе. "Метрополь" для него, вероятно, был верхом гламура.

Он обыскал ящики и шкафы, проверил ванную. Наконец он ушел, указав на небритого и сказав: ‘Хусейн присмотрит за тобой. И если есть что-то еще, что ты должен нам сказать, он знает, где меня найти.’

- А есть ли он? - спросил я. - Спросил Браун, когда дверь за ним закрылась.

‘Есть ли там что?’

‘Ты должен сказать им что-нибудь еще’.

‘Нет’.

‘И это правда, не так ли — насчет Aurora BV

Я кивнула, задаваясь вопросом, как я могла бы избавиться от него, не желая ничего, кроме как опустить голову сейчас и поспать, пока у меня была такая возможность. Это было для меня даже важнее, чем еда. Он подошел к телефону, который стоял на столике между двумя кроватями. ‘Не возражаешь, если я позвоню в офис?’ Он дал коммутатору номер, и я пошел в ванную, где водопровод был ненадежным, а темный цементный пол был мокрым от воды из протекающей трубы. Когда я закончил, я обнаружил, что небритый Хусейн устроился на стуле в маленькой прихожей, а Браун стоял у окна. "Думаю, я должен предупредить тебя, что многие люди сочтут эту твою историю довольно запутанной. Вы понимаете, что у нас нет записей о том, что танкер когда-либо был ограблен. Конечно, ни один VLCC раньше не был подключен к hi-jacket. Это обычное старомодное пиратство. И вы говорите, что это не один, а два — два танкера были взяты на абордаж и захвачены без малейшего сигнала по радио. Это почти непостижимо.’

‘Так ты мне не веришь?’

Он покачал головой, расхаживая взад и вперед по изодранному куску ковра. ‘Я этого не говорил. Я просто думаю, что это то, что людям будет трудно принять. Один, возможно, но двое...

‘Первый раз все пошло не так’.

‘Так ты сказал. И вы думаете, что в радиорубку была брошена бомба, граната, что-то в этом роде?’

‘Я не знаю, что случилось", - сказала я, садясь на кровать, желая, чтобы он ушел, пока я стаскивала туфли. ‘Я рассказал вам, что я видел: радиорубка, почерневшая от огня, и дыра, проделанная в стене. Я предполагаю, что они столкнулись с сопротивлением на мостике, обнаружили, что радист собирается послать сигнал бедствия, и разобрались с ситуацией единственным известным им способом.’

‘И это случилось не в Индийском океане, а когда "Аврора Б" все еще находилась в заливе?’

‘ Да. Вероятно, когда она была в проливе.’

‘Таким образом, радиосвязь с владельцами, состоявшаяся, когда судно должно было находиться где-то у берегов Катча, была полностью ложной. Ты это хочешь сказать, не так ли? — что этого никогда не было, или, скорее, это было сделано в совершенно другой местности, и не капитан отчитывался перед владельцами, а хай-джекеры обманывали их.’ Он кивнул сам себе. ‘Гениально, и это уже делалось раньше. Но обычно с несуществующими судами или грузами, и не в таком масштабе, не с вовлеченной нефтью и большими танкерами. Мошеннические страховые претензии, теперь мы много о них знаем, у меня самого были случаи. Но всегда суда для перевозки генеральных грузов. Маленькие, обычно старые и в плохом состоянии. По крайней мере, я помню четверых, все владельцы одного судна, двое из них только что сменили владельца. Все это были махинации с грузом, основанные на поддельных документах.’ Он начал описывать хитросплетения мошенничества, коносаменты, упаковочные листы, сертификаты производителей в двух случаях, даже сертификат происхождения ЕЭС в одном случае, все поддельные.

‘Я устал", - сказал я раздраженно.

Казалось, он не слышал меня, продолжая рассказывать запутанную историю о перегрузке автомобильных двигателей с небольшого грузового судна в разгар загруженности порта, когда целых восемьдесят судов стояли на якоре у Карачи в ожидании места на причале. Но затем он довольно внезапно остановился. ‘Конечно, да, я забыл — ты устал’. Он сказал это немного раздраженно. ‘Я просто пытался показать вам, что в то, что вы нам рассказали, на самом деле очень трудно поверить. Это не маленькие суда, и GODCO, безусловно, не является владельцем одного судна. Оба они, VLCC, находятся в хорошем состоянии и являются частью очень эффективно управляемого флота.’ Он смотрел в окно на сгущающиеся тени. ‘Может быть, они выбрали их по этой причине’. Он разговаривал сам с собой, не со мной. ‘Будучи судами GODCO, возможно, они думали, что их исчезновение будет принято — что-то похожее на исчезновение тех двух больших скандинавов. Они были в балласте и чистили цистерны со сварщиками на борту или что-то в этом роде. Взрывоопасная ситуация. Во всяком случае, это то, что я слышал.’

‘Это не имеет к этому никакого отношения", - сказал я. ‘Это совсем другое’.

‘Да, действительно. Совсем другой. И это не похоже на мошенничество.’ Он отвернулся от окна и уставился на меня. ‘Как ты думаешь, какова цель?’

‘Откуда, черт возьми, я знаю? Я был на борту корабля всего несколько часов.’

‘ И какова цена этого, ’ пробормотал он. ‘Им понадобились бы очень серьезные покровители, особенно для того, чтобы в кратчайшие сроки расширить операцию до второго танкера’. Он взглянул на свои часы. ‘Ты хочешь отдохнуть, а мне пора возвращаться в офис. В "Ллойде" найдутся люди, которые будут очень рады узнать, что "Аврора Б", во всяком случае, все еще на плаву. Я отправлю им телекс прямо сейчас.’

‘ Ты ведь свяжешься с "Фортрайтом", не так ли? - спросил я.

Он кивнул. ‘Завтра утром в их офисе их будет ждать полный отчет об этом. После этого мистер Солтли может предпринять любые действия, которые сочтет нужным.’ Он поднял голову, глядя на меня поверх своего длинного носа. ‘Если они обнаружат этот корабль, который, как вы говорите, называется "Аврора Б", тогда возникнут всевозможные проблемы. Морское право точно не предназначено для того, чтобы справляться с такого рода вещами. И вы будете в самой гуще событий, так что многое зависит от вашего заявления.’ И он добавил: ‘С другой стороны, если судно уплыло и последующие поиски не приведут к его обнаружению...’ Он сделал паузу, с любопытством наблюдая за мной. "Вот почему я остался , чтобы предупредить тебя. Что произойдет, если они тебе не поверят? Если они подумают, что вы лжете, тогда они захотят знать причину, и это может привести их к поспешным выводам.’ Он улыбнулся: ‘Это может быть неловко. Но давай принимать вещи такими, какие они есть, а?’ Он хлопнул меня по плечу. ‘Желаю хорошо отдохнуть. Увидимся утром.’

Сон пришел в мгновение ока, и я проснулся в поту от всплеска звука, мерцания красных огней и дикого голоса. Мое тело, обнаженное под грубыми простынями, казалось разбитым и болезненным, конечности ныли. Я понятия не имела, где нахожусь, уставившись широко раскрытыми глазами на большие лопасти вентилятора над моей кроватью, которые медленно вращались, отражая калейдоскоп цветов и этот голос. Я сел. Женщина пела, высокий мусульманский гимн, и нарастающий звук был восточным оркестром, визгом труб и биением тамтамов.

Я откинул простыню и, спотыкаясь, подошел к окну, ощущая скованность мышц, боль от глубокого ушиба в области таза, глядя вниз, во двор, который был залит светом, на девушек в ярких сари, на столы, заваленные едой и напитками. Свадьба? Так много мишуры, воздушных шаров и фонариков, а мужчины грубые и неловкие в своих ярких костюмах. Пение прекратилось. Музыка сменилась на западный джаз, заигравший быстро, и толпа смешалась, мужчины и женщины неуверенно прижимались друг к другу, танцуя в двойной такт. Птица взмыла ввысь как огромная летучая мышь, огни были красными, желтыми и зелеными, и кто-то показывал на меня пальцем, так что я быстро отпрянул, осознав, что стою там совершенно голый. Но это была та птица, на которую они указывали.

Рядом со мной шевельнулась тень. - С вами все в порядке, сахиб? - спросил я. Это был мой сторожевой пес.

После этого я долго не мог уснуть, слушая группу и высокий гул голосов, мерцание огней в моих закрытых глазах и думая о том, что произойдет, когда они найдут корабль. Арестуют ли они ее в открытом море? Кто бы это сделал — британцы, американцы, кто? А как насчет меня?

Никто не собирался благодарить меня за то, что я передал им такую проблему. Я задавался вопросом, что сделал бы Садек, когда на борт поднялся флот, какое объяснение он дал бы. Будет ли он по-прежнему размахивать серпом и молотом? И Болдуик — я внезапно вспомнил Болдуика. Болдуик не смог бы отплыть без доу. Он все еще был бы на борту. Каким будет его объяснение, или Садек избавится от него прежде, чем у него появится шанс заговорить? Я мог видеть Садека таким, каким я видел его мельком, когда я присел на корму, пистолет у него на поясе, бородатое лицо, застывшее в чем-то похожем на ухмылку, когда он выпускал пули с холодной профессиональной точностью, и Болдвика, отброшенного назад, его большой бочкообразный живот вспорот и с него содрана красная кожа. Шоффель — мой разум был в замешательстве. Это был Чоффель, чей живот был поражен. И я был в Пакистане с информацией, которую никто не был рад услышать ... кроме Памелы и тех двух парусников, ее отца и Солтли. Если бы я был сейчас в Англии, а не лежал здесь, в Карачи, на свадьбе, где гремят джаз и восточная музыка…

Полагаю, я был в состоянии полубессознательного состояния, которое является результатом шока и истощения, мой разум был в замешательстве, в калейдоскопе мыслей и представлений, таких же странных, как свет и музыка. В конце концов наступила темнота, и я уснул — сном таким мертвым, что, когда я наконец открыл глаза, солнце стояло высоко над крышей отеля, и Хусейн тряс меня. Теперь он был еще более небритым и все повторял: ‘Тиффин, тиффин, сахиб". Было почти десять часов, и на маленьком столике в центре стоял поднос с вареными яйцами, нарезанным белым хлебом, маслом, джемом и большим кофейником кофе.

Моя одежда исчезла, но банкноты и дорожные чеки, которые были в моем заднем кармане, лежали на столе рядом со мной. Воздушные змеи кружили в безоблачном небе. Я быстро принял душ и позавтракал, обернув вокруг живота полотенце. На столе лежал экземпляр "Рассвета". Основан Куэйд-и-Азамом Мохаммедом АХ Джинной, говорилось в нем, в Карачи, 21 Сафара 1400 года. Главная статья была об Иране, конфликте между ПИВТ и левыми моджахеддинами. Я не смог найти никаких упоминаний о дау, потерпевшем крушение у Гвадара, или о том, что кого-то там выбросило на берег. Носильщик принес мою одежду, выстиранную, выглаженную и достаточно сухую. Как только я оделся, я позвонил в офис агентов Ллойда рядом с таможней, но Питера Брауна не было, а единственный человек, которого я там знал, парсиец, не мог сообщить мне никакой информации. Тогда я сидел у окна, читал газету от корки до корки и наблюдал за воздушными змеями. Хуссейн категорически отказался выпустить меня из комнаты, и хотя мне позвонили из офиса Брауна, это было только для того, чтобы сказать, что он свяжется со мной, как только у него появится какая-либо информация. Я мог бы выпить, но отель находился под строгими исламскими законами и был суше, чем пески Белуджистана.

Сразу после полудня прибыл Ахмад Хан, пиджак его синего костюма был перекинут через плечо, галстук ослаблен. ‘Там нет корабля", - сказал он своим довольно высоким певучим голосом. Он стоял посреди комнаты, его темные глаза пристально наблюдали за мной. ‘Маскат сообщает, что их самолеты пролетели над всеми хаврами полуострова Мусандам. Там нет танкера.’ Он сделал паузу, чтобы дать этому осмыслиться. ‘Кроме того, Гвадар сообщает, что ни одно тело не было выброшено на берег’.

‘Были ли какие-нибудь признаки человека, который прыгнул за борт?’ Я спросил.

‘Нет, ничего. И никаких признаков корабля.’

‘Я говорил тебе, что они отплыли бы на следующее утро после нашего побега. Производили ли они поиск по маршруту следования танкера?’

‘Оманцы говорят, что они делают это сейчас. Я попросил свой офис сообщить мне сюда, как только мы получим отчет.’ Он бросил куртку на ближайшую кровать, снял телефонную трубку и заказал кофе. ‘ Не хочешь ли кофе? - спросил я.

Я покачал головой. Всего за два дня на полной скорости судно может оказаться в девятистах тысячах миль от проливов, вдали от Оманского залива и далеко в Индийском океане — чертовски много морей для поиска. ‘ А как насчет других кораблей? Они были предупреждены?’

‘Это вы спросите у мистера Брауна. У меня нет информации.’

Принесли его кофе, и когда официант ушел, он сказал: ‘Вы совсем не хотите изменить свои показания?’

Я покачал головой. ‘Нет, вовсе нет’.

‘Хорошо’. И после этого он сидел и молча пил свой кофе. Время шло, пока я думал о маршруте, которым мог следовать танкер, и задавался вопросом, почему он оказался здесь. Телефон зазвонил ровно в половине первого. Она была коричневой, и через мгновение он протянул ее мне. Все суда были подняты по тревоге предыдущей ночью. Пока ничего не поступало. ‘Я только что разговаривал с консулом. Боюсь, они настроены немного скептически.’

‘Ты хочешь сказать, что они мне не верят?’

‘Нет, почему они должны? Я не думаю, что вам кто-нибудь поверит, пока танкер на самом деле не материализуется.’

‘ А ты знаешь? - спросил я.

На мгновение возникло колебание. ‘Я мог бы, если бы не твоя история о Чоффеле. Давайте подождем, не так ли? Если тело обнаружат, или мы увидим этот танкер...’ Его голос с извиняющимся видом отдалился. ‘В любом случае, как ты себя сейчас чувствуешь — отдохнувший?’

‘Да, со мной все в порядке’.

‘Хорошо, хорошо’. Наступила пауза, пока он искал, что бы еще сказать. ‘Рад, что с тобой все в порядке. Что ж, если я что-нибудь услышу, я тебе позвоню.’ Раздался щелчок, и он исчез.

Разговор оставил во мне чувство одиночества и безутешности. Если он мне не поверил, то маленький разведчик из Синдхи, шумно потягивающий свой кофе, уж точно не поверил бы. Хусейн распорядился, чтобы из кафе внизу принесли обед: котлету со специями, острый перец чили, ломтики белого хлеба и немного консервированных фруктов. Ахмад Хан почти не разговаривал, и я размышлял о том, что должно было случиться со мной, когда выяснилось, что танкер исчез. Очевидно, что, оказавшись за пределами Оманского залива, он будет держаться подальше от судоходных путей. В белом сиянии над крышами собирались облака, и воздушные змеи кружили все ниже.

Внезапно зазвонил телефон. Это был офис Ахмада хана. Маскат сообщил, что оба самолета-разведчика вернулись на базу. Они находились в воздухе более 3 часов против 2 и покрыли практически весь залив от проливов вплоть до Рас-эль-Хада, к юго-востоку от Маската, а также пролетели 300 миль в Аравийском море. Из всех танкеров, которые они видели, только пять или шесть были размером примерно с "Аврору Б", и ни один из них не соответствовал описанию, которое я дал. Кроме того, с большинством замеченных кораблей установили контакт.по радио и никто не сообщил, что видел что-либо похожее на Полярное Сияние B. Все замеченные корабли находились на обычных судоходных путях. Они ничего не видели за пределами этих переулков, и теперь поиски были прекращены. Такой же негативный отчет был сделан морскими вертолетами, проводившими поиск на полуострове Мус-Андам и в предгорьях Джебель-эль-Харим. Этот поиск также был отменен.

Он положил трубку и взял свою куртку. ‘Мне поручено сопроводить вас в аэропорт и проследить, чтобы вы вылетели следующим рейсом в Великобританию. Пожалуйста, сейчас ты будешь готов.’

‘Есть какая-нибудь причина?’

Он поколебался, затем слегка пожал плечами. ‘Я не думаю, что важно, что ты знаешь. Ваши обвинения обсуждались в высших кругах. Они считаются очень чувствительными. Соответственно, ваш консул был проинформирован о том, что вы являетесь персоной нон грата в этой стране. Ты понимаешь?’

Я кивнул. Я внезапно почувствовал, как будто у меня какая-то заразная болезнь, все дистанцируются от меня. Но, по крайней мере, мне позволили уйти.

‘Пожалуйста, подойди сейчас’. Ахмад Кхан перекинул свою куртку через плечо и стоял, ожидая меня. У меня ничего не было, только рубашка и брюки, в которых я прибыл. ‘Мне понадобится свитер, что-нибудь теплое. В Лондоне зима.’

Но все, что он сказал, было: ‘Это для вашего консула. Проходите, пожалуйста. ’ Хусейн стоял с открытой дверью. Мы пошли обратно по цементным коридорам, носильщик с немного потерянным видом следовал за нами. Мы оставили его у лифта, бормочущим что-то себе под нос. У стойки регистрации нас ждал водитель, крупный, серьезный мужчина с черными усами и чем-то вроде тюрбана, который проводил нас к служебной машине. Сначала мы отправились на базар на Абдулла Харун-роуд, где я сфотографировался на паспорт, а после этого мы поехали по Хайабан-и-Иобал-роуд к британскому консульству, которое находилось недалеко от приморского курорта Клифтон. Я уже был там однажды. Это была долгая поездка через ухоженное поместье и сады.

Я попросил о встрече с самим консулом, но он тоже дистанцировался от всего этого дела. Он был недоступен, и мне пришлось довольствоваться седовласым, измученного вида пакистанцем, который выдал мне временные документы, а затем, совершив набег на несколько магазинов первой необходимости, достал пару залатанных серых фланелевых брюк и синюю моряцкую майку, носки и пару ботинок.

Именно в этой своеобразной экипировке тринадцать часов спустя я прибыл в Хитроу. Ахмад Кхан оставался со мной, пока я действительно не сел в самолет. На самом деле, он проводил меня до моего места в сопровождении старшего стюарда. Это был самолет PIA, набитый эмигрантами, направлявшимися к родственникам в Британию, путешествие представляло собой бедлам с переполненными туалетами и одним или двумя детьми, которые никогда в жизни не видели унитаза со сливом. Я не знаю, что сказали обо мне старшему стюарду, но он и хозяйка очень внимательно следили за мной, в результате чего у меня было превосходное обслуживание, каждое мое желание выполнялось немедленно.

Браун не счел нужным проводить меня, и мне было отказано в разрешении позвонить. Однако мне сказали, что он был проинформирован о времени моего вылета и номере рейса, и я предположил, что он передал это Солтли, чтобы тот знал мое расчетное время прибытия в Хитроу. Но там никого не было, чтобы встретить меня, и никакого сообщения. Меня задержали всего на несколько мгновений в иммиграционной службе, а затем я прошел и стал одним из великого потока человечества, который захлестывает аэропорт Хитроу. Нет ничего более удручающего, чем быть одному в одном из терминалы, весь Лондон перед тобой, и никто тебя не ждет, никаких планов. Время было 08.27, и это было воскресенье. Также сильно дул с северо-запада и шел дождь, температура была лишь немного выше нуля — типичный день в конце января. Я поменял свои затвердевшие от соли банкноты во франках на валюту Эмирата, налил себе кофе и сел за стол, выкурив сигарету из дьюти-фри и обдумывая все, что произошло с тех пор, как я уехал в Нант десять дней назад. Бесполезно звонить Фортрайту, офис был бы закрыт, а домашнего номера Солтли у меня не было.

В конце концов я сел на метро до Степни-Грин и чуть больше часа спустя снова был в той же подвальной комнате, лежал на кровати и курил сигарету, а ноги прохожих торчали над верхним краем покрытого грязью окна. Я снова смотрел на машинописный текст моей книги. ‘Ты оставила это ей", - сказала мне миссис Стейнвей, когда принесла это из своей комнаты в задней части первого этажа. ‘Девушка нашла это лежащим на полу под кроватью после того, как ты ушел’. От ленивого листания страниц, которые я начал читать, затем я был поглощен, всей нашей совместной жизнью и Балкер, Корнуолл, птицы — все это нахлынуло обратно, голая маленькая подвальная комната наполнилась волнами Атлантики, разбивающимися о скалы, криками морских птиц и голосом Карен. В словах, которые я написал, было странное умиротворение, ощущение близости к основам жизни. В этот момент, оглядываясь назад, это казалось существованием во сне, и я был близок к слезам, когда простота и богатство нашей жизни открылись так ярко, что я с трудом мог поверить, что это были мои собственные слова. И временами я ловил себя на том, что думаю о Чоффеле, об этих голых холмах и простоте его детства, о Корнуоллских утесах и холмах Уэльса, об одной и той же нити, и в конце мы вдвоем плывем вместе на этом доу.

На следующий день я позвонил Фортрайту, но секретарь Солтли сказал, что он все утро будет в суде. Однако он ожидал меня, и она сказала, что я мог бы увидеться с ним ближе к вечеру, около четырех, если это удобно. Я вернулся в мир морских адвокатов, страхования и пропавших танкеров.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Да, но каков мотив?’ Я сидел напротив Солтли через его стол, и когда я сказал ему, что не знаю, он сказал, что жаль, что я не остался на борту, вместо того чтобы прыгнуть на дау только потому, что я был полон решимости уничтожить Чоффела. ‘Если бы ты остался, то обнаружил бы их пункт назначения, и рано или поздно у тебя была бы возможность передать сообщение по радио’.

‘Маловероятно", - сказал я.

Он пожал плечами. ‘Всегда есть возможности’. И когда я указал, что, по крайней мере, теперь он знает, что танкер все еще на плаву, что было больше, чем он мог ожидать, когда нанимал меня, он сказал: ‘Я ценю это, Родин, но я верю только тебе на слово’.

‘Ты мне не веришь?’ Мой голос дрожал на грани гнева.

‘О, я верю тебе. Вы не могли бы это выдумать, не все люди и удивительное зрелище танкера на фоне скал в начале этого залива. Но корабля там больше нет. Чтобы добиться отмены иска на миллионы долларов, мы должны быть в состоянии доказать, что "Аврора Б" все еще на плаву.’

‘И моего слова недостаточно?’

‘Не по закону. Вот если бы Чоффель был все еще жив...’ Он облокотился на свой стол, сцепив руки на толстой папке, которую оставила ему секретарша. "Он сказал тебе что-нибудь еще, что имеет отношение к делу?" Что-нибудь вообще? Вы провели два дня на том дау вместе.’

‘Он был ранен и большую часть времени был без сознания, или почти без сознания’.

‘Да, конечно’. Но затем он начал рассказывать мне о каждом обмене словами, который у меня был с этим человеком. Мне было очень трудно вспомнить его точные слова, особенно когда он бессвязно рассказывал о своем детстве и своей жизни там, на голых холмах Уэльса, и все это время эти темные глаза смотрели на меня не мигая. Наконец Солтли спросил меня, почему, как я думал, он захватил дау. ‘Конечно, это было не просто для того, чтобы сбежать от тебя?’

‘Я не знаю’.

‘Ты действительно собирался убить его?’

‘ Возможно. Я не могу быть уверен, не так ли?’

‘Вы сказали, что его дочь сообщила ему в том своем письме, что вы собирались убить его. Это правда?’

‘Да, это то, что он сказал’.

Он долго молчал, размышляя. ‘Если бы я вызвал тебя в суд в качестве свидетеля, они бы сразу же из тебя это вытянули. Они бы сказали, что в то время ты был психически не в себе, что ты не отвечал за свои действия и что сейчас ты не знаешь, что правда, а что плод твоего воображения.’

‘Они узнают достаточно скоро", - сказал я ему сердито. "Через несколько недель "Аврора Б" появится в том или ином порту, и Садек выполнит свою миссию. Тогда они все поймут, все в порядке.’

Он кивнул. ‘И Чоффел ни разу не намекнул вам, в чем может заключаться это задание?’

‘Нет’.

‘Или пункт назначения?’

‘Говорю тебе, нет’.

‘Ты спросил его?’

‘ Насчет пункта назначения? - спросил я.

‘ Да. Ты специально спросил его, что это было?’

‘Думаю, да", - пробормотала я, уставившись на него и пытаясь вспомнить, чувствуя себя так, как будто я уже была на свидетельском месте, и он подвергал меня перекрестному допросу. ‘Я думаю, это было в ту первую ночь в море. Тогда мы проходили через пролив в Оманский залив, и он каким-то образом поднялся на ют, чтобы сказать мне, что двигателю нужно масло. Тогда он начал рассказывать о кораблях, на которых он был, о "Стелле Розе" и инженере, чье имя он взял. Я спросил его об "Авроре Б" и другом корабле, и что они собирались делать с нефтью, где они собирались ее разлить . Это должно было быть что-то подобное, и я подумал, что это, вероятно, европейский порт, поэтому я спросил его, где. Я помню, что продолжал спрашивать его, где он, и трясти его, пытаясь выбить это из него.’

‘И ты это сделал?’

‘Нет, я был слишком груб с ним. Он кричал от боли, его разум был в замешательстве. Он сказал что-то о спасении, по крайней мере, мне показалось, что он сказал именно это. Это не имело смысла, если только он не возвращался к первому кораблю, который он уничтожил, "Лаванду", который должен был затонуть на большой глубине, но вместо этого налетел на риф.’

‘Спасение’. Солтли повторил слово, глядя мимо меня в пространство. ‘Нет, я согласен. Это не имеет смысла. Как вы думаете, он знал, куда направлялся?’

Но я не могла ответить на это, и хотя он продолжал смотреть на меня, допытываясь своим мягким голосом, голубые глаза смотрели на меня таким сбивающим с толку взглядом, ничего хорошего из этого не вышло. ‘Ну что ж, ’ сказал он наконец, - нам просто придется смириться с тем, что ему не сообщили пункт назначения корабля’. Затем он расслабился, его искривленный рот расплылся в улыбке, которая внезапно сделала его человеком. ‘Прости. Я довольно сильно давил на тебя.’ Он убрал руки с папки и открыл ее, но не смотрел вниз, его мысли были где-то далеко. Наконец он сказал почти отрывисто: "Если мы примем ваш рассказ как верный, тогда можно сделать определенные предположения. Во-первых, "Аврора Б" находится на плаву с полным грузом нефти. Во-вторых, поскольку оманская воздушная разведка не обнаружила ее, она отплыла из бухты, где скрывалась, и находится в море где-то в Индийском океане. Пакистанские военно-воздушные силы также провели поиск. Ты знал об этом?’

Я покачал головой, и он постучал по файлу. ‘Вчера пришло сообщение. Поиски прекращены, ничего не обнаружено. Теперь мы подходим к основному предположению.’ Он колебался. ‘Боюсь, это не столько предположение, сколько чистая догадка. Вы думаете, Аврора Б направляется к евро-

порт пеан, что означает, что судно пройдет к югу от мыса и направится к атлантическому побережью Африки. В целях наших предположений мы скажем, что "Хаудо Незнакомец" значительно опередил ее — фактически прошел мыс в Атлантику. Это ваше понимание ситуации?’

‘ Это может быть где угодно, ’ осторожно сказал я. Этот человек был адвокатом, и я не собирался связывать себя обязательствами.

Он улыбнулся. ‘Первый хай-джек был испорчен. Это твоя теория, не так ли? Доказательством является поврежденная радиорубка и команда, запертая в камере хранения с цепями. Кстати, нет никаких сообщений о том, что человек, который прыгнул за борт, был найден, так что нам придется предположить, что он мертв. Затем они угнали второй танкер, и операция прошла успешно. Теперь у них два танкера. Один отправляется на свою миссию. Другой последует, когда его экипаж будет укомплектован теми, кого можно было бы назвать наемниками Болдуика. И поскольку сейчас отплыл второй, кажется очевидным, что план заключается в совместной операции. Это означает рандеву. Ты согласен?’

Я кивнул. ‘Это то, что я пытался вытащить из Шоффеля’.

‘Вы сказали, что это было место назначения, которое вы пытались от него получить — другими словами, цель’.

‘Это и то, где два корабля собирались встретиться’.

‘И он сказал что-то о спасении’.

‘Я думаю, это то, что он сказал. Но он был сбит с толку и испытывал боль. Я не могу быть уверен. Я был очень уставшим,’

‘Конечно’. На мгновение воцарилось молчание, затем он сказал: ‘Тогда все. Они где-нибудь встретятся, а затем будут действовать согласованно, вдвоем.’ Он откинулся назад и потянулся, зевая, чтобы снять напряжение тех получаса, которые он потратил на то, чтобы шаг за шагом рассказать мне мою историю. ‘Мы не знаем, где они встретятся. Мы не знаем ни цели, ни мотива. И если корабли не замечены, или, в качестве альтернативы, этот человек не найден живым на полуострове Мусандам, нет абсолютно ничего, что подтверждало бы вашу совершенно необычную историю — и я использую это слово в его первоначальном и точном значении.’ Он достал листок бумаги из открытой папки и протянул его мне. ‘Это было вывешено вчера в комнате у Ллойда. "Таймс" и "Телеграф" опубликовали это сегодня утром на своих страницах иностранных новостей.’

Уведомление было копией сообщения агентства Рейтер из Маската, в котором упоминались слухи, исходящие из Пакистана, о том, что российский танкер был скрыт на оманском побережье к югу от Ормузского пролива. В нем говорилось, что военно-воздушные силы, проведя тщательный обыск побережья и Аравийского моря, прилегающего к Оману, доказали, что слухи были совершенно необоснованными.

‘И это пришло сегодня утром’. Он передал мне другое сообщение Рейтер, датированное Карачи. В нем упоминалось мое имя как источника слухов — потерпевший кораблекрушение англичанин Тревор Родин репатриирован, его история о танкере, спрятанном в бухте на оманской стороне залива, оказалась неверной. Считается возможным, что у Родена могли быть политические мотивы и что его история была направлена на то, чтобы нанести ущерб дружественным отношениям, существующим между Пакистаном и Оманом, а также другими странами.

‘Я думаю, вы можете оказаться в центре определенного внимания официальных лиц", - добавил он, когда я вернул ему документ. ‘Весь район очень чувствителен’.

Предупреждение Солтли оказалось слишком точным. На следующий день, когда я вернулась с покупки одежды после открытия счета в местном банке и оплаты чеком, который он мне дал, миссис Стейнвей сообщила мне, что меня разыскивала полиция. ‘Ты ведь не сделала ничего плохого, правда, милая?’ Она была настоящей выходкой с Востока, и хотя она сказала это в шутку, ее глаза наблюдали за мной с подозрением. Потому что, если у тебя есть, ты не останешься здесь, ты понимаешь?’

Они спросили, когда я вернусь, поэтому я не был удивлен визитом офицера в штатском. Я думаю, он был Особой ветвью. Он был довольно молод, один из тех мужчин с закрытыми лицами, которые, кажется, быстро поднимаются в определенных сферах Истеблишмента. Его не интересовало, что я мог рассказать ему о спрятанном танкере или о Чоффеле, его беспокоили политические последствия, его вопросы основывались на предположении, что вся эта история была смесью лжи, придуманной, чтобы вызвать проблемы. Он спросил меня, каковы мои политические убеждения , был ли я коммунистом. Он проверил в паспортном столе, являюсь ли я владельцем британского паспорта, но был ли я резидентом Великобритании? Был ли кто-нибудь, кто знал меня достаточно хорошо, чтобы поручиться за меня? Он немного успокоился после того, как я сказал ему, что у меня есть коттедж на утесах недалеко от Лэндс-Энда и что моя жена погибла при взрыве на "Петрос Юпитер". Он помнил это и относился ко мне больше как к человеку. Но он все еще был подозрителен, записывал имена и адреса и, наконец, ушел со словами: "Мы все это проверим, и я не сомневаюсь, что мы захотим еще раз поговорить с вами. когда мы завершим наши расследования. Тем временем, вы, пожалуйста, сообщите полиции, если вы измените свой адрес или планируете покинуть страну, и это включает в себя доставку в качестве офицера на борту судна Великобритании. Это понятно?’ И он дал мне адрес местного полицейского участка и номер, по которому нужно позвонить. ‘Просто чтобы мы знали, где тебя найти’.

К тому времени, как он ушел, было темно, холодная, морозная ночь. Я надел анорак, который купил тем утром, и дошел пешком до реки. Я чувствовал себя изолированным и очень одиноким, совершенно отделенным от всех спешащих мимо людей. Огни на дальнем берегу отражались в приливе, а небо над головой было чистым и полным звезд. Я пытался сказать себе, что человек всегда одинок, что общение с другими - это всего лишь иллюзия, делающая одиночество более терпимым. Но трудно убедить себя в этом, когда одиночество действительно кусает. А как насчет моих отношений с Карен? Я облокотился на матовую каменную кладку старого причала, глядя на темную текущую воду и моля Бога, чтобы был кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить, кто-нибудь, кто знал, каково это - быть одному, совершенно одному.

В тот вечер я был очень подавлен, глядя на реку, дрожа от холода, и наблюдая за отметкой прилива. А потом, когда я вернулся, чтобы забрать машинописный текст, чтобы мне было что почитать за ужином, миссис Стейнвей вышла из своей задней комнаты с вечерней газетой в руке. ‘Я только что читал о тебе. Это ты, не так ли? ’ спросила она, указывая на абзац, озаглавленный "Пропавший танкист вернулся в Великобританию". Это была статья агентства Рейтер, датированная Карачи. Неудивительно, что за тобой следит закон. Это правда о танкере?’

Я рассмеялся и сказал ей, что, похоже, я был единственным, кто так думал.

‘Они тебе не верят, да?’ Смелые глаза жадно наблюдали за мной. ‘Ну, не могу сказать, что я их виню. Это забавная история.’ Она улыбнулась, глаза заблестели, тяжелые челюсти задрожали от восторга, когда она сказала: ‘Не бери в голову, милая. Может быть, есть такой, как Уилл. Там молодая женщина просила о встрече с тобой.’

‘Я?’ Я уставился на нее, думая, что она немного повеселилась. ‘Кто? Когда?’

‘Не назвала своего имени. Я не спрашивал ее, понимаете. Тебя не было около десяти минут, и она сказала, что это срочно, поэтому я сказал ей, что она может подождать в твоей комнате. Конечно, она может быть газетчицей. Но она так не выглядела. У меня они были раньше, понимаете, когда здесь был этот Эдди Сток, и они приняли его за парня, который ограбил дробовик "Лай" ...’

Но к тому времени я уже повернулся и спешил вниз по лестнице в подвал. Это должна была быть она. Больше не было никого, во всяком случае, никакой девушки, которая могла бы узнать, где я был. Если только Солтли не отправил своего секретаря с сообщением. Я не знаю, было ли то нетерпение, которое я почувствовал, вызвано моей отчаянной потребностью в компании или сексуальным влечением, которое я едва мог контролировать, когда спрыгнул с последних нескольких ступенек и распахнул дверь своей комнаты.

Она подняла глаза при моем появлении, ее челюсть была такой же решительной, но квадратное, почти невзрачное лицо осветила улыбка. Были и другие части ее тела, которые выделялись, потому что на ней были широкие брюки и очень облегающий свитер из джерси. На кровати лежало замшевое пальто на флисовой подкладке, а в руках она держала машинописный текст моей книги. Она встала и немного неловко повернулась ко мне лицом. ‘Я надеюсь, ты не возражаешь’. Она подняла машинописный текст с загнутыми краями. ‘Я не мог устоять’. Она была неуверенна в себе. ‘Сначала Солт был очень сдержан по этому поводу — я имею в виду адрес. Но в конце концов я вытянул это из него. Такая невероятная, изумительная история. Я просто должна была увидеть тебя’. У нее было что-то вроде сияния, ее глаза горели от возбуждения.

‘Значит, ты в это веришь?’

‘Конечно’. Она сказала это без малейшего колебания. ‘Солти сказал, что никто не мог этого изобрести. Но, конечно, ’ добавила она, ‘ мы хотим в это верить, в любом случае, папа, мама, я, Virgins Unlimited… Я рассказывал тебе о синдикате, не так ли? Грубое название, которым они это называют. И другие синдикаты тоже.’ Она нервничала, говорила очень быстро. ‘ Ты ведь не возражаешь, правда? Она аккуратно положила машинописный текст рядом со своим пальто. ‘Я прочитал пару глав, вот и все, но я узнал так много — о тебе и о том, чего ты хочешь от жизни. Я бы хотел забрать это с собой. Это так трогательно.’

‘Тебе это нравится?’ Я не знал, что еще сказать, стоя там, глядя на нее и вспоминая то письмо, которое я получил в Рас-эль-Хайме.

‘О, да. То, что я прочитал до сих пор. Если бы я мог одолжить это… в Торп-ле-Сокене живет издатель, наш друг...’ Ее голос затих. ‘Мне жаль. Я склонен командовать. Папа говорит, что я всегда пытаюсь управлять жизнями других людей за них. Это, конечно, неправда, но, боюсь, иногда у меня создается такое впечатление. Пожалуйста, присаживайтесь.’ Она быстро оглядела комнату, и я почти увидел, как она сморщила нос от неприкрытой мрачности обстановки. ‘Ты получил от меня письмо?’ Она сказала это небрежно, занимаясь тем, что собирала свое пальто и вешала его на крючок на двери. ‘Возможно, кровать будет более удобной. Могу тебе сказать, что это кресло - настоящий отбойник. ’ Она плюхнулась на дальнюю сторону кровати. ‘Ну, а ты сделал?’ Она пристально смотрела на меня, ее глаза блестели. ‘Да, я вижу, ты это сделал. Но ты так и не ответил.’

Я колебался, моя кровь начала пульсировать от приглашения, которое, как мне казалось, я мог видеть в ее глазах. ‘Да, доу принесло это мне’. Я сел на кровать рядом с ней и коснулся ее руки. ‘И я действительно ответил на это. Но если вы поверите моему рассказу о том, что произошло, вы поймете, что ответ все еще находится на борту этого танкера.’

Ее пальцы коснулись моих. ‘Я знаю только то, что Солти сказал мне. Мы с папой были в его офисе сегодня поздно днем. Он рассказал нам в общих чертах, но очень кратко. Папа был там, чтобы решить, какие действия следует предпринять в результате вашего отчета.’ Она сжала мою руку. ‘Когда я настояла, чтобы Солти дал мне твой адрес, и папа знал, что я намеревалась увидеться с тобой, он сказал передать тебе свою самую горячую благодарность за то, что рискуешь своей шеей и добиваешься — ну, добиваешься невозможного. Это были его слова. И Солти думал так же, хотя, конечно, он этого не сказал. Он сказал, что передал вам только то, о чем было условлено, но что если ваша информация приведет к отмене каких-либо претензий GODCO, то последует надлежащее вознаграждение.’

‘ У меня были свои мотивы, ’ пробормотал я.

‘Да, я знаю это. Но это просто невероятно, что ты сделал, и все это чуть больше чем за неделю.’

‘Удачи", - сказал я. ‘Я следовал за Шоффелем’.

Она кивнула. ‘Расскажи мне, что ты сказал, будь добр’.

‘ В Солтли? - спросил я. Я слегка покачала головой, вспоминая тот долгий перекрестный допрос и не желая проходить через все это снова. Но потом я подумал, что это могло бы помочь ей узнать, поэтому я начал рассказывать ей о том, что Болдуик приезжал повидаться со мной в Балкере. Но это было не то, чего она хотела. Это было письмо. ‘Что ты сказал — в том письме, которое я так и не получил. Пожалуйста, скажи мне, что ты сказал.’

Я покачал головой. Одно дело было написать это в письме, другое - сказать те же слова ей в лицо. Я убрал руку и встал. ‘ Я действительно не помню, ’ пробормотал я. ‘Я был тронут. Глубоко тронут. Я так и сказал. Кроме того, я был одинок — и тоже немного напуган — и твое письмо было большим утешением ... Знать, что кто-то где-то беспокоится о том, будешь ты жить или умрешь, это имеет большое значение.’

Она протянула руку и коснулась моей руки. ‘Спасибо тебе. Я не знал, что ты почувствуешь. Это было так— ‘ Она заколебалась, слегка покраснев и слегка улыбнувшись про себя. ‘После того, как я опубликовал это, я почувствовал себя немного дураком, что так увлекся. Но я ничего не мог с этим поделать. Это было то, что я чувствовал.’

‘Это было мило с твоей стороны", - сказал я. ‘В тот момент это очень много значило для меня’. И тогда я наклонился и поцеловал ее — в лоб, очень целомудренным поцелуем.

‘Продолжай", - сказала она и хихикнула, потому что не воспринимала это как приглашение. ‘Ты начал рассказывать мне о мужчине, который приходил в твой коттедж. Я прервал, но, пожалуйста… Я хочу знать все, что произошло после того, как я оставил тебя в тот день у Ллойда.’ Она похлопала по покрывалу рядом с собой. ‘На следующий день ты вылетел самолетом в Нант...’

Я начал с этого, и теперь она внимательно слушала, почти цепляясь за мои слова, так что на полпути, когда я рассказывал ей о своей жуткой ночной прогулке по палубе танкера, я вдруг не смог удержаться — я сказал: ‘Предупреждаю тебя, если ты останешься и выслушаешь все это, мне может быть очень трудно отпустить тебя’.

‘Я всегда мог бы заорать на весь дом’. Она внезапно засмеялась, и ее глаза выглядели довольно красивыми. Но затем она быстро сказала: ‘Продолжай, до — как вы с Чоффелом оказались вдвоем на том дау?’

Но в этот момент на лестнице послышались шаги. Раздался стук в дверь. ‘Могу я войти?’ Это был Солтли. Он остановился в дверях, улыбаясь нам двоим, сидящим на кровати, его быстрый взгляд охватил детали комнаты. ‘Так вот где ты отсиживался’.

‘Зачем ты пришел?’ Теперь я был на ногах, возмущенный вторжением.

Он расстегнул пальто и сел на стул. - К вам приходила полиция? - спросил я. И когда я рассказал ему о визите в Особый отдел, он сказал: ‘Это было неизбежно, и я предупреждал тебя’. Он смотрел на меня, улыбка исчезла, а глаза стали холодными. ‘Вы уверены, что не стреляли в Шоффеля?’

‘Почему ты спрашиваешь? Я рассказал тебе, как это было.’

И Памела, внезапно очень напряженная, спросила: ‘Что случилось?’

Он повернулся к ней и сказал: ‘Это было сразу после того, как ты ушла. Ко мне пришла девушка, темноволосая, решительная, очень эмоциональный тип человека. Секретарша в какой-то клинике во Франции, по ее словам, и ей чуть за двадцать. Она прилетела из Нанта этим утром, и агент Ллойда сообщил ей мое имя и адрес офиса.’

Я снова села на кровать, чувствуя его взгляд на своем лице. ‘Дочь Шоффеля’.

Он кивнул, и мое сердце упало, вспомнив ее слова, когда я уезжал в аэропорт. ‘Она утверждает, что ты убил его. Говорит, что пойдет в полицию и обвинит тебя в убийстве. Ты убил его?’

‘Нет. Я говорил тебе—‘

Он отмахнулся от моего протеста. ‘ Но ты намеревался убить его, не так ли? Вот почему вы поехали в Колчестер, чтобы проверить, какие еще имена он использовал, почему вы поехали в Нант, почему вы попросили агента Ллойда отвезти вас к его дочери. Вы выслеживали его с намерением убить. Разве это не правда?’

Я ничего не сказал. Не было смысла отрицать это.

‘Значит, девушка права’.

‘Но я не убивал его’.

Он пожал плечами. ‘Какое это имеет значение? Он мертв.

У тебя была возможность и намерение.’ Он наклонился вперед и схватил меня за руку. ‘Просто чтобы ты посмотрел на это с ее точки зрения. Я бы хотел, чтобы ты на время потерялся. Рано или поздно тело мужчины найдут. Они найдут пулю у него в кишках, и тебя арестуют.’ И он добавил: "Я не хочу, чтобы вас обвинили в убийстве до того, как эти танкеры материализуются’.

‘И когда они это сделают?’ Я спросил.

‘Посмотрим. Если они это сделают, то часть вашей истории будет подтверждена, и они, вероятно, поверят и остальной ее части. По крайней мере, это то, чего я ожидал.’ Затем он попросил меня продолжить рассказ, который я рассказывал Памеле. ‘Ближе к концу есть одна или две вещи, которые я хотел бы услышать снова’. Его причина была довольно очевидна; если я лгал, то было почти неизбежно, что я где-нибудь оступился, небольшие вариации появлялись с каждым рассказом.

Первое, на чем он меня зацепил, была ссылка Чоффела на Лаванду и то, что за этим последовало. ‘Его мать была больна. Это то, что ты сказал в моем кабинете. Она умирала, и он согласился затопить корабль, чтобы обеспечить ей необходимое лечение. Он говорил вам, что в то время был всего лишь юнцом, двадцати двух или двадцати трех лет?’

‘Да", - сказал я. ‘Двадцать два, он сказал мне’.

‘Это то, что сказала его дочь. Двадцать два и единственный корабль, который он когда-либо потопил. Он тебе это сказал?’

‘Нет, не в этих словах’.

‘Но он подразумевал это?’

Я кивнул, сцена вернулась ко мне, звук: море и вонючий лазарет, и барахтающееся дау. ‘Только один раз, - сказал он, - или что-то в этом роде. Он говорил о Лаванду, о том, что операция пошла не так, и "Ллойд" подстроил это. Я помню это, потому что это был странный способ выразить это.’

‘Ты мне этого не говорил. Почему бы и нет?’

‘Ну, это то, что ты ожидал от него услышать, не так ли?’

‘Ты говорил это раньше, когда пытался вытрясти из него предназначение’.

‘ Не пункт назначения, ’ поправил я его. ‘Да, я спрашивал его об этом. Но когда я тряс его и кричал, где? на него, это было то место, где два танкера собирались встретиться, я спрашивал его.’

‘И он не знал’.

‘Я не уверен, что он вообще понял. Его разум блуждал, не совсем в бреду, но чертовски близко к этому. Я думаю, он, вероятно, имел в виду один из кораблей, которые он разбил. Возможно, это даже был "Петрос Юпитер". Голландская спасательная команда пыталась вытащить ее со дна Котла еще до того, как он сошел на берег.’

‘И где, по-твоему, эти танкеры собираются встретиться?’

‘Ты спрашивал меня об этом раньше. Я не знаю.’

‘Ты думал об этом?’

‘Не совсем. У меня были и другие дела—‘

‘Ну, у меня есть. Как и Майкл.’ Он повернулся к Памеле. ‘Мы обсуждали это довольно долго после того, как ты ушел. Мы даже получили отправленные карты. Если пунктом назначения является Европа —‘ Он снова повернулся ко мне. "Это то, что вы думаете, не так ли — что цель находится где-то в Европе?"

Если это так, то от Ормузского пролива до западных подступов к Ла-Маншу более двенадцати тысяч миль. Это около сорока дней медленного хода или чуть более двадцати восьми на полной скорости; и они могут встретиться в бесчисленных точках вдоль западного побережья Африки.’ И он добавил: ‘Единственной альтернативой был бы Кейп, но я не знаю, чтобы иранцы когда-либо проявляли какой-либо интерес к Черной Африке. Итак, я согласен с вами, если есть цель, то это где-то в Европе, где в нескольких странах содержатся иранские заключенные, немцы и, конечно, мы сами.’

Мы обсуждали это некоторое время, затем он ушел, забрав с собой Памелу. Он оставил свою машину снаружи, и когда он сказал, что договорился встретиться с ее отцом, чтобы выпить в их клубе, она немедленно взяла свое пальто. ‘Могу я взять это?’ Она взяла машинописный текст и держала его зажатым под мышкой.

Я молча кивнул, стоя там и наблюдая, как адвокат помогает ей надеть пальто. ‘Я рад, что ты не убил того человека", - сказал он, глядя на меня через плечо и улыбаясь. ‘Его дочь была совершенно уверена, что "Лаванду" был единственным кораблем, который он разбил".

‘Она была обязана это сказать", - сердито сказал я ему.

Он кивнул. ‘Тем не менее, я нашел ее очень убедительной. Она сказала, что он дорого заплатил за то единственное преступное действие.’

Эта его фраза задела за живое, и после того, как они ушли, когда я стоял у окна, смотрел на улицу и думал о том, как она приняла его предложение подвезти, как будто визит ко мне был всего лишь интерлюдией, а ее собственный мир был намного приятнее, чем эта пустая маленькая комната и компания человека, которого в любой момент могли обвинить в убийстве, это вернулось ко мне. Шоффель использовал почти идентичные слова — видит Бог, я заплатил, сказал он, и он повторил слово "заплатил", сплевывая кровь. Неужели он действительно впал в такое отчаяние, что брался за работу, которую считал сомнительной, а затем, когда затонул корабль, оказался козлом отпущения, хотя и не принимал участия в самом затоплении? Может ли какой-нибудь человек быть настолько глупым, или отчаявшимся, или просто невезучим? Олимпийская Руда, Стелла Роза, Петрос Юпитер — это были три, о которых я знал, а также Лавандо, и он использовал три разных названия. Это казалось невероятным, и все же… зачем лгать мне так настойчиво, когда он должен был знать, что умирает?

Я много думал об этом, когда сидел в одиночестве за ужином в переполненном китайском ресторане. Также о его дочери, о том, как она была зла, назвав его невиновным человеком и плюнув мне в лицо, потому что я ей не поверил. Если бы она могла более или менее убедить такого хладнокровного адвоката, как Солтли…

Но мой разум избегал этого, вспоминая "Петрос Юпитер" и ту ночь в тумане, когда весь мой мир сгорел в огне. И внезапно я понял, где я буду лежать, ожидая, когда эти танкеры снова всплывут. Если бы они хотели арестовать меня, им пришлось бы сделать это именно там, имея доказательства того, что он сделал там, у них на глазах.

Я не сказал полиции. Я никому не говорил. Я уехал на рассвете, оплатив свой счет накануне вечером, и был в Паддингтоне как раз вовремя, чтобы успеть на междугородний экспресс до Пензанса. И когда я прибыл в Балкер, там все было так, как я его оставил, мебель и все остальное по-прежнему на своих местах, и никакой таблички с надписью "продается". Тогда было темно и холодно, ветра почти не было, а море в бухте внизу только тихо журчало. Я разожгла огонь и, развесив вокруг него постельное белье для проветривания, вернулась к Керрисонам и поужинала с ними. Они встретили меня в Пензансе, и Джин, казалось, была так рада меня видеть, что я готова была расплакаться.

Той ночью я спал на диване перед камином, не желая сталкиваться с сырым холодом пустой спальни наверху. Свечение торфа было теплым и дружелюбным, и хотя нахлынули воспоминания — даже диван, на котором я лежал, вызвал в воображении образ Карен, ее темные глаза горели от возбуждения, когда он был продан нам практически за бесценок в конце распродажи фермерского дома, — они больше не угнетали меня. Балкер все еще чувствовал себя как дома, и я был рад, что приехал, рад, что не выставил его на продажу немедленно, ключ все еще у Керрисонов.

В ту ночь не было ветра, воздух был очень спокоен, а плеск моря в бухте внизу был приглушен до шепота. Место было уютным, теплым и домашним, теперь мой разум обрел покой. Шоффель был мертв. Эта глава моей жизни была закрыта; теперь имело значение будущее.

Но утром, когда я подошел к мысу и стоял, глядя на тихое море, на огни длинных кораблей и пенящиеся волны Атлантики, разбивающиеся о прибрежные скалы, мне вспомнились слова несчастного человека — ты не можешь убежать, не так ли, ни от себя, ни от прошлого. Тогда я понял, что глава моей жизни, которая началась там, в тумане, той ночью, не была закрыта и никогда не будет закрыта.

Эта мысль не покидала меня, когда я бродил в одиночестве по тропинкам на вершине утеса или отправлялся ловить рыбу у Сеннена на лодке Энди. Погода была хорошей для конца января, холодной, с небольшим ветром и ясным бледным небом. На четвертый день, когда я ловил рыбу за Триббенсом, я больше всего почувствовал присутствие Чоффепса. Волна тогда была сильнее, и лодка раскачивалась; я полагаю, именно это * вызвало в памяти то доу и то, что произошло. И его слова… Я поймал себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове его бессвязные выпады: бледное лицо под щетиной, черные вьющиеся волосы, вонь, пристальный взгляд темных глаз. Все это вернулось ко мне, все, что он сказал, и я начал задаваться вопросом, и, задаваясь вопросом, я начал думать о его дочери, которая сейчас в Англии и ненавидит меня до глубины души за то, чего я не делал.

Леска натянулась на моей руке, но я не двигался, потому что внезапно столкнулся с фактом, что если я невиновен в том, что, по ее твердому убеждению, я совершил, то, возможно, он тоже невиновен. И я сидел там, лодка мягко покачивалась, а рыба дергала за леску, пока я смотрел поверх скал к югу от Триббенса, покрытых половодьем прилива, на прибой, кружащийся вокруг дна "Чайника", и единственную мачту, которая была всем, что осталось над водой от "Петрос Юпитер". Я платил и плачу. И теперь девушка обвиняла меня в убийстве, которого я не совершал.

Я вытащил леску, быстро, из рук в руки. Из всех существ это был краб, краб-паук. Я стряхнул это с себя и завел двигатель, прокладывая обратный путь через камни к причалу. Было время обеда, деревня опустела. Я припарковал лодку и пошел по скалистой тропинке к Краю Суши, быстро шагая, надеясь, что усилие убьет мои сомнения и успокоит мой разум.

Но этого не произошло. Сомнения остались. Ближе к вечеру со стороны моря надвинулась полоса тумана. Я только что вернулся в Сеннен, прежде чем он поглотил побережье. Тогда все было так похоже на ту ночь, когда Карен взорвала себя, что я некоторое время стоял, глядя в сторону моря, слыша слабое блеяние диафона Seven Stones и двойной хлопок с баркасов, достаточно громкий, чтобы разбудить мертвого. Дул юго-западный ветер, и я внезапно представил, как эти два танкера с грохотом несутся по Атлантике, чтобы прорваться сквозь клубящийся туман, и только я могу остановить их — я один, точно так же, как Карен была одна.

‘Подумай об этом", - сказал Солтли. ‘Если бы мы знали, где они собирались встретиться...’ И на этом он остановился, взяв девушку за руку и ведя ее по улице туда, где он припарковал свой Порше с низкой посадкой.

И когда я стоял там, внизу, у станции для спасательных шлюпок, думая об этом, Карен как будто шептала мне из тумана — найди их, найди их, ты должен их найти. Это был далекий туманный сигнал, и ему ответил другой. Мне нужен был атлас, карты, серия путеводителей по побережьям Африки, разделители для определения расстояний и дат. Медленно продвигаясь со скоростью одиннадцать узлов, это составляло 264 морские мили в день. Сорок дней, сказал Солтли, до Ушанта и Ла-Манша. Но "Аврора Б" шла бы на полной скорости, скажем, 400 паров в день, это составило бы тридцать дней, и она покинула свое убежище в Ормузском проливе девять дней назад. Осталось еще двадцать один… Я машинально повернул к коттеджу Энди над станцией спасательных шлюпок, что-то не давало мне покоя, но я не знал, что именно, сознавая только, что потерял большую часть недели, и далекий туманный сигнал, барабанящий в моих ушах своим скорбным ощущением срочности.

Именно Роуз открыла дверь. Энди там не было, и у них не было атласа мира. Но она угостила меня чашкой чая и, ненадолго оставив, вернулась с "Дайджестом мирового атласа", позаимствованным у бывшего смотрителя маяка в нескольких домах от нас, человека, по ее словам, который никогда не был за пределами британских вод, но любил представлять, откуда пришли все проходящие мимо него корабли. Сначала я открыл его на геофизических картах Африки. Их было два в самом конце Первого раздела, и на обоих побережьях между названиями портов и прибрежных городов были огромные пробелы. Восточное побережье, которое я знал. Во время муссонов моря были бурными, течения коварными, и было много судоходства. Сейшельские острова и Маврикий были слишком населены, там было слишком много пакетных туров, а острова ближе к Мадагаскару, такие как Альдабра и. Архипелаг Коморских островов, слишком вероятно, что он будет захвачен, весь район подлежит военно-морскому наблюдению.

В любом случае, я думал, что встреча была запланирована гораздо ближе к цели, и если это Европа, то она должна быть где-то на западном побережье. Затем я обратился к основным картам, которые были выполнены в большем масштабе (197 миль на дюйм), лениво разглядывая окраску побережья, где зеленый цвет открытой Атлантики переходил в белый по мере того, как континентальный шельф поднимался к прибрежным отмелям. Меня начало клонить в сон, потому что мы были на кухне, где плита на старомодной плите была раскалена докрасна, а атмосфера после холода и тумана на улице была невыносимой. Роуз налила мне еще чашку чая из чайника, который заваривался на плите. Тристан-да-Кунья, остров Святой Елены, Вознесение — все это было слишком далеко. Но на следующей странице, посвященной Северной и Западной Африке, были указаны Йерро, Гомера, Пальма, все внешние острова Канарских островов и прямой маршрут. Селвагены тоже, и Дезерты, и Порто-Санто у берегов Мадейры. Из них только Селвагены, возможно, Дезерты, могли рассматриваться как возможные, остальные были слишком густонаселены.

Чай был крепким и очень сладким, и я сидела, окутанная уютным теплом этой маленькой жаркой кухни, моя голова кивала, пока мой разум нащупывал что-то, что, я знала, было там, но не могла найти. Энди вернулся, а я остался и поужинал с ними. К тому времени, когда я уходил, туман рассеялся, и было очень близко к заморозкам, звезды над головой были яркими, как бриллианты, а вдали виднелись вспышки длинных кораблей и другие огни, мерцание судов, огибающих Лэндс-Энд, - все это казалось увеличенным в поразительной четкости.

На следующее утро с первыми лучами солнца я выехал на главную дорогу и сел в строительный фургон, направлявшийся в Пензанс. Оттуда я сел на поезд до Фалмута. Мне нужны были карты сейчас и взглянуть на лоцманы Адмиралтейства для Африки, мой разум все еще нащупывал ту неуловимую мысль, которая таилась где-то в моем подсознании, логика подсказывала, что, скорее всего, это было рандеву далеко от берега, в каком-то фиксированном месте, недоступном для всех судоходных путей.

Первое судно, которое я попробовал, когда добрался до гавани, было грузовым судном общего назначения, но оно регулярно ходило в Приморье, в основном в Галифакс, и не пользовалось африканскими картами. Помощник капитана указал на яхту, пришвартованную рядом с одним из буксиров у внутреннего конца волнореза. ‘Кругосветный’, - сказал он. ‘Пришел прошлой ночью с мыса Верд. У него должны быть карты для этой части африканского побережья.’ И он вернулся к работе, которую я обычно выполнял, проверяя груз, выгружаемый из трюма.

Яхта была океанским разбойником. Она управляла burgee с черным мальтийским крестом с желтой короной на белом фоне и красной мухой. Ее флаг был синим, а под именем на корме были буквы RCC. Корабль был деревянным, его блестящая обшивка была стерта солью и солнцем так, что местами сквозь лак проглядывало голое дерево, а его палубы представляли собой груду канатов, парусов и клеенки, сохнущих на холодном ветру. Шкипер, который также был владельцем, был маленьким и седовласым, с улыбкой, от которой морщинки в уголках его глаз разглаживались. У него были карты для большинства стран мира, у пилотов тоже. "Некоторые из них немного устарели", - сказал он. ‘Но сейчас они стоят целое состояние’.

Он усадил меня за штурманский столик с Бакарди и лаймом и оставил меня искать то, что я хотел. ‘Все еще нужно кое-что прояснить’. Он устало улыбнулся. ‘У Финистерре было немного неспокойно, и залив был в основном между семью и девятью часами. Действительно, глупое время года для возвращения в Англию, но моя жена была не слишком хороша. Сегодня утром ее отправили в больницу.’

Я никогда раньше не был на настоящей океанской яхте, штурманский столик такой маленький, втиснутый в правый борт напротив камбуза, но все, что мне когда-либо было нужно для навигации, было там — за исключением радара. У него не было ни радара, ни навигационной системы Decca. И не было никакого гирокомпаса. Но все остальное, включая УКВ и однополосное радио.

Я просмотрел все его карты, на которых была изображена любая часть Африки, и в конце концов мне стало не лучше, чем было с атласом смотрителя маяка. Это должен был быть последний участок, вплоть до Бискайского залива, но, скорее всего, где-то по соседству с теми испанскими и португальскими островами у побережья Испанской Сахары и Марокко. И из них наиболее вероятными казались Пустыни и Сейвагены, лишенные воды и, следовательно, более или менее безлюдные. Но даже тогда, с открытой передо мной книгой лоцмана, я этого не видел. Как и на карте, на ней обе группы островов обозначались их португальскими названиями. Не было никаких указаний на то, что может существовать англизированная версия названия Selvagen.

Пара морских ботинок появилась в проходе справа от меня, и владелец наклонил голову, заглядывая мне через плечо. ‘Ах, я вижу, вы читаете о переходе между Мадейрой и Канарскими островами, но я сомневаюсь, что ваши друзья отправились бы в "Дезерты" или "Сейвагены". Ни воды, ни безопасной якорной стоянки, и оба они, судя по всему, чертовски негостеприимные группы островов. Сам там никогда не был, но наш нынешний вице-коммодор, я, кажется, помню, он ходил на "Селвагенс" — кажется, в 1980 году… Он прошел мимо меня в салон, на ходу надевая очки-половинки и вглядываясь в задраенную книжную полку. ‘Вот мы и пришли’. Он протянул мне аккуратно завернутый в пластик номер журнала Королевского круизного клуба. ‘Есть проблеск того, что он называет Спасательными островами. Немного более описательный, чем Пилот.’

Это была короткая статья, всего на двух страницах, но именно название привлекло и удержало мое внимание — Взгляд на Спасательные острова. ‘Мы отплыли два дня назад из Фуншала...’ В среднем, вероятно, проходило не более 100 миль в день, что соответствовало данным Лоцмана, который определил расстояние от самой южной части пустыни до Сельвагем-Гранде в 135 миль. Названия тоже были те же, за исключением буквы "м", где она была в единственном числе — Сельвагем Гранде и Сельвагем Пекена, и, чтобы не оставалось никаких сомнений, он написал: "Я всегда надеялся посетить Сальваж (Salvagen) Острова.’Должно быть, он откуда-то позаимствовал английское название, и я предполагаю, что это был военно—морской флот - когда-то в далеком прошлом британские моряки англизировали его и назвали островами Спасения, точно так же, как они называли Он д'Эссан у побережья Бретани во Франции Ушан. И, взглянув на карту Атлантического океана 2127, я увидел, что там группа была названа Salvagen Is — a вместо e.

Это ли имел в виду Чоффел, когда говорил о спасении? Он имел в виду Сальвагенские острова?

Там были Сельвагем Гранде и Сельвагем Пекена, а также еще один, поменьше, под названием Фора. И я вспомнил, что помощник капитана, под началом которого я служил, однажды описал их мне, когда мы плыли между Гибралтаром и Фритауном — "Жуткие", - сказал он о меньшем "Селвагеме". ‘Самый богом забытый жуткий кусочек вулканического острова, который я когда-либо видел". И, читая журнал, вот дочь этого яхтсмена использовала почти те же слова — ‘Спуксвилл’, как она его назвала, и там был разбитый остов супертанкера, повисший на скалах, ее отец утверждал, что никогда не видел более ужасного места.

‘Они направлялись в Карибское море", - сказал владелец. ‘Только двое из них на отрезке к югу от Мадейры до Канарских островов’. Он налил мне еще выпить, немного поболтав со мной. Затем прибыл врач, и я оставил его наедине с печальным делом выяснения, что не так с его женой. Они были только вдвоем, и это был финиш их второго кругосветного плавания.

Я позвонил в Forthright's со станции, сделав это личным звонком за обратную плату. К счастью, Солтли был в деле, но когда я рассказал ему об островах Спасения, он сказал, что они со Стюартом уже рассматривали такую возможность и прочитали статью в RCC Journal. На самом деле, они зафрахтовали небольшой самолет с Мадейры, чтобы произвести разведку островов, и он получил отчет пилота этим утром. Единственным затонувшим судном, оказавшимся поблизости от островов, был затонувший корабль, выброшенный на скалы Сельвагем-Пекена. ‘Жаль, что у тебя нет даты для встречи. Это означает, что кто-то следит там.’Он проверил, нахожусь ли я в Балкере, и сказал, что свяжется со мной, когда снова поговорит с Майклом Стюартом.

Было почти темно, когда я вернулся в коттедж, и к двери была приколота записка. Это было написано рукой Джин. Солтли звонил, и это было срочно. Я поплелся обратно на холм, и она без слов передала мне сообщение. Я должен был сесть на следующий паром из Плимута до Роскоффа в Бретани, а затем отправиться в Гибралтар через Танжер. ‘В Гибралтаре, по его словам, вы можете спрятаться на яхте под названием "Просперо", которая стоит у причала в порту". И Джин добавила: ‘Это важно, Тревор’. Ее рука была на моей руке, ее лицо, пристально смотревшее на меня, было очень серьезным. ‘Джимми отвезет тебя туда сегодня вечером’.

‘Что случилось’, - спросил я. - Что еще он сказал? - спросил я.

‘Он не хотел, чтобы ты рисковал. Это то, что он сказал. Вполне возможно, что будет выдан ордер на ваш арест. И это было по радио во время ланча.’

"По радио?" - спросил я. Я уставился на нее.

‘Да, интервью с Гвиневрой Шоффель. Она рассказала всю историю, обо всех кораблях, на которых плавал ее отец, включая "Петрос Юпитер", но по—другому, чем вы нам рассказали. Она выставила его бедным, несчастным человеком, пытающимся заработать на жизнь в море, и которым всегда пользуются. Затем, в самом конце, она обвинила тебя в его убийстве. Она назвала ваше имя, а затем сказала, что пойдет в полицию сразу после программы. Это было необычное заявление, прозвучавшее по радио. Тогда они, конечно, ее отключили. Но интервью шло в прямом эфире, так что они ничего не могли с этим поделать.’

Я был в их гостиной, прислонился к двери и полез в карман за сигаретой. Я внезапно почувствовал, как будто мир черного и белого перевернулся с ног на голову, Чоффел объявил невиновным, а я теперь злодей. Я протянул ей пакет, и она покачала головой. ‘Месть", - сказала она с выражением грусти, которое внезапно сделало ее цыганские черты старше. ‘Это все из Ветхого Завета’.

- Я не убивал его. - Вспыхнула спичка, пламя слегка задрожало, когда я прикурил сигарету.

‘Это было в твоем воображении’.

Ей не нужно было напоминать мне. Я полуприкрыл глаза, вдыхая застоявшийся никотин из дьюти-фри, думая о Чоффеле. Ей не обязательно было читать мне нотации, не сейчас, когда меня выгоняли из страны. Мне было интересно, что он чувствовал, сочиняя истории, в которые никто не верил. А затем захватить это доу только потому, что я был на борту танкера, поставив его перед фактом вины. Это делает меня ответственным за пулю в его кишках?

‘Хочешь, я попробую увидеться с ней?’

‘Что, черт возьми, хорошего это даст?’

Она пожала плечами, качая головой. ‘Я не знаю’. В ее глазах стояли слезы. ‘Я просто подумал, что, возможно, стоит попробовать. Если бы я мог уговорить ее спуститься сюда. Если бы она увидела, где потерпел крушение "Петрос Юпитер", какой угрозой это было для всех наших жизней — если бы я рассказала ей, как женщина женщине, каким человеком была Карен, что она сделала и почему… Возможно, тогда бы она поняла. Ты не думаешь, что она бы это сделала?’ Ее голос дрогнул, и она отвернулась. ‘Я пойду и посмотрю, что задумал Джимми", - сказала она. ‘Ты позвонишь в Плимут и узнаешь, когда отходит паром’.

На самом деле, его не было до полудня следующего дня, поэтому я провел последнюю ночь в Балкере и сел на ранний поезд из Пензанса. Я чувствовал себя очень потерянным после прощания с Керрисонами, чувствуя, что никогда больше не увижу их или Балкера, и что теперь я был чем-то вроде парии, обреченного, как Чоффел, скитаться по миру под любым именем, кроме моего собственного, всегда оглядываясь через плечо, наполовину боясь собственной тени. Даже когда я поднялся на борт парома, мои временные документы удостоились лишь беглого взгляда, я встал у поручней так, чтобы видеть всех, кто поднялся на борт корабля, пока, наконец, трап не был убран, и мы не отчалили.

То же самое было, когда я добрался до Франции. При приземлении проблем не возникло, но я все равно нервно оглядывался через плечо на звук шагов, настороженный и подозрительный ко всем, кто шел в том же направлении, что и я. Конечно, все это было в моем воображении, и психиатр, вероятно, сказал бы, что у меня развивается мания преследования, но в то время для меня это было достаточно реально, это чувство, что за мной наблюдают. И такой же была глупость всего этого, абсолютное безумие всего этого. То, что происходило, было похоже на кошмар. Мужчина терпит крушение на корабле, ваша жена убивает себя, пытаясь ликвидировать разлив нефти, причиной которого он стал, и вы идете за ним — и из-за этого простого, естественного поступка все это рушится у вас перед носом: мужчина мертв, а его дочь обвиняет вас в его убийстве. И некому доказать твою невиновность.

Точно так же, как не было никого, кто мог бы доказать его невиновность. Эта мысль тоже была у меня в голове.

Как быстро вам могут промыть мозги, изменив обстоятельства или поведение других людей. Как странно уязвим человеческий разум, когда он замкнут в себе, наедине с собой, когда некому выступить в роли звуковой коробки, некому сказать, что ты прав - прав, думая, что он потопил те корабли, прав, полагая, что он был причиной смерти Карен, прав, веря в возмездие.

Ноющие сомнения остались одни. Око за око? Ветхий Завет, сказала Джин, и даже она не думала, что я был прав, настаивая, чтобы я делал то, что сказал Солтли. Лучшие друзья, на которых человек мог надеяться, и они не только помогли мне сбежать, но и настаивали, что у меня не было выбора. Адвокат, средства массовой информации, два таких хороших друга — и я не убивал его. Глупая маленькая сучка все перепутала, сделав поспешные выводы. Я мог бы выбросить ее отца за борт. Я мог бы отвести его обратно на танкер. Вместо этого я вымыл его, дал ему воды… Я снова и прокручивал это в уме всю дорогу до Танжера, и все еще это чувство нереальности. Я не мог в это поверить, и в то же время это чувство, что за мной наблюдают, ожидая, что какой-нибудь анонимный человек, представляющий Интерпол или какую-то другую организацию Истеблишмента, заберет меня в любой момент.

Я добрался до Танжера, и никто меня не остановил. В проливе дул левантер, и переход к скале был нелегким, арабов и жителей Гибралтара тошнило среди нагроможденной массы багажа. Никто не беспокоился обо мне. На причале в Гибралтаре меня не ждал полицейский. Я взял водное такси и поехал к пристани для яхт, вершина Скалы была окутана туманом, и начинал накрапывать мелкий дождь.

"Просперо", когда я его нашел, был около пятидесяти футов в длину, с широким брусом, широкой кормой и острым носом. Судно выглядело как огромный дротик из пластика и хрома с металлической мачтой, о которую непрестанно хлопали на ветру фалы, дополняя звенящую металлическую симфонию звуков, гремевшую по всей пристани. Териленовые тросы валялись в беспорядке, доски пола кабины были подняты, рулевое управление разорвано на куски. Мужчина в синих шортах и синем свитере работал над чем-то, похожим на механизм с автоматическим управлением. Он повернулся на мой оклик и пошел на корму. "Ты Тревор Родин, не так ли?"’У него были широкие открытые черты лица с широкой улыбкой. ‘Сегодня утром я получил телекс с сообщением о том, что жду тебя. Я Марк Стюарт, брат Памелы.’

Ему не нужно было говорить мне это. Они были очень похожи. Он отвел меня вниз, в отделанный деревом салон, и налил мне выпить. ‘В данный момент на лодке небольшой беспорядок, но, если повезет, мы уйдем к концу недели’. Изначально они планировали прибыть на Мальту как раз к Middle Sea Race, но его отец не смог выбраться, а Солтли, который обычно был их навигатором, был занят делом, которое, как он чувствовал, он не мог оставить. ‘Итак, мы все еще здесь", - сказал он. ‘Действительно повезло’. И он добавил: ‘Памела и старый

Соль будет здесь завтра. Это Тони Бартелло, мой друг из Гибралтара, ты и я. Это все. В любом случае, двигаясь на юг, мы не должны набрать ничего намного больше семи или восьми, так что все должно быть в порядке. Пэм не так хороша на носовой палубе — я имею в виду, не так хороша как мужчина, — но она чертовски хороша у руля, и она останется там почти навсегда, что бы ни происходило на борту.’

‘Куда мы направляемся?’ Я спросил.

‘ Разве Солт не проинструктировал тебя?

Я покачал головой. Нет смысла говорить ему, что мне предложили лодку в качестве убежища на две недели или около того, пока кто-нибудь где-нибудь не увидит эти танкеры.

Он подвел меня к столу с картами и из верхнего ящика достал карту № 4104 от Лиссабона до Фритауна. Он развернул его. ‘Вот так. Вот куда мы направляемся.’ Он протянул руку, указывая кончиком пальца на острова Сельваген.

Затем мы допили, и он повел меня на экскурсию по кораблю. Но я не воспринял этого всерьез. Я думал о селвагенах, о мрачности того описания, которое я прочитал, задаваясь вопросом, каково это - болтаться вокруг островов в разгар зимы в ожидании двух танкеров, которые, возможно, никогда не появятся.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧЕРНЫЙ ПРИЛИВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Гибралтар был странной интерлюдией, в некотором смысле совершенно нереальной: Скала, возвышающаяся над нами, и большинство людей на пристани в праздничной одежде и с праздничным настроением. Светило солнце, и днем было довольно тепло, за исключением сильного ветра, который дул с востока. Нужно было многое сделать, потому что с лодки сняли все, чтобы добраться до гидравлики, которая проходила по всей длине корпуса и дала течь, и нужно было достать запасы, загрузить воду и топливо. Каждый день я слушал новости Би-би-си по радио над таблицей графиков, наполовину ожидая услышать свое имя и моля Бога, чтобы этого не произошло.

Я, конечно, спросил Солтли, как только он прибыл на борт. Но, насколько ему было известно, никакого ордера на мой арест выдано не было. ‘Я совсем не уверен, что дело Чоффела подпадает под их юрисдикцию’. Тогда мы были в пустом салуне, его сумки были открыты на столе, пока он переодевался в рабочую одежду из джинсов и футболки. Памела переодевалась на носу, а Марк взял такси обратно в город. ‘Вероятно, вопрос в том, где произошло убийство’.

‘Его застрелили на дау’.

‘ Да, да.’ Я думаю, он немного устал после перелета, в его голосе звучало нетерпение. ‘Это арабская территория. Но дау было пришвартовано рядом с танкером, и если бы можно было доказать, что "Аврора Б" все еще была британским судном, тогда они обладали бы юрисдикцией, поскольку убийство произошло на британской территории.’ Он застегнул молнию на брюках и потянулся за напитком, который я ему налила. ‘Лично я не думаю, что у нее есть хоть какая-то надежда на то, что тебя арестуют. Так что просто расслабься и сконцентрируйся на текущей работе, которая заключается в поиске этого чертова танкера.’

‘Но если ты так думал, почему ты сказал Джин Керрисон посадить меня на следующий паром во Францию?’

Он посмотрел на меня поверх своего напитка, его кривое лицо и фарфорово-голубые глаза внезапно стали немного лукавыми. ‘Я не хотел рисковать, вот и все. Я хотел, чтобы ты был здесь.’ Он поднял свой бокал, улыбаясь. ‘Желаю удачи — нам обоим’. И он добавил: ‘Я не адвокат по уголовным делам, но я кое-что знаю о законе, применяемом на международном уровне. Чтобы эта девушка тебя арестовала, ей нужно либо доказать, что ты убил ее отца на британской территории, либо добиться, чтобы в какой бы стране это ни произошло — скажем, в Омане — был отдан приказ о твоем аресте, и поскольку эта яхта является британской территорией, это зависит от того, есть ли у нас договор об экстрадиции с Оманом.’

‘Но когда она обратилась в полицию… Джин Керрисон слушала программу по радио, интервью с ней, которое закончилось тем, что она сказала, что пойдет прямо в полицию и будет выдан ордер на мой арест по обвинению в убийстве. Она обратилась в полицию?’

Он пожал плечами. ‘Понятия не имею’.

‘Но если предположить, что она это сделала, что произошло бы дальше? Какие действия предприняла бы полиция?’

‘Я думаю, это будет зависеть от доказательств, которые она представила. Я полагаю, что это довольно сомнительно, но, если бы она убедила их, тогда ее заявление было бы отправлено в офис генерального прокурора с любыми комментариями, которые полиция сочла бы оправданными, вместе с результатами любых расследований, которые они, возможно, возбудили. Тогда это будет зависеть от государственного обвинителя.’

‘И что произойдет, когда они обнаружат, что я бежал из страны?’ Я вспоминал инструкции сотрудника Особого отдела сообщать в ближайший полицейский участок о любой смене адреса. Они почти наверняка проследили бы за мной до Балкера и допросили бы Керрисонов. Я был зол на него тогда, чувствуя, что он использует меня. Бегство из страны было самой ужасной вещью, которую я мог сделать.

‘Они могут уведомить Интерпол", - сказал он. ‘Но к тому времени, когда они проследят вас до Гибралтара, мы почти наверняка будем в море. Забудь об этом, ’ добавил он. ‘Если мы найдем тот танкер, который ждет нас там, у Селвагенов, тогда эта часть твоей истории подтвердится. Как только они поверят в это, они поверят и всему остальному.’

Я должен был принять это, поскольку это была моя единственная надежда, но я должен был остаться. Я должен был ответить на ее обвинения, подтвердив правду о том, что произошло. Вместо этого я сбежал по наущению этого безжалостного ублюдка, которого интересовали только поиски пропавших танкеров и спасение шкуры своего друга. Если бы у меня была хоть капля мужества, я бы тут же сошел с корабля и первым же самолетом вернулся в Лондон. Но я этого не сделал. Я оставался на борту и каждый день слушал новости Би-би-си, ожидая, всегда ожидая услышать упоминание моего имени.

Мы отплыли к Селвагенам в субботу, 6 февраля. Прошло всего шесть дней с тех пор, как Керрисоны отвезли меня в Пензанс, чтобы сесть на паром "Бретань", семнадцать дней с тех пор, как "Аврора Б" покинула свое убежище на полуострове Мусандам. ‘Она будет примерно на полпути", - сказал Солтли. ‘Вероятно, просто огибает мыс’. Мы стояли у штурманского стола, лодка накренилась, когда мы прокладывали себе путь через пролив, нас швыряло с наветренной стороны, носовая часть хлопала, а столбы брызг били в мачту со звуком, подобным выстрелу. "То есть, если она идет на полной скорости. Жаль, что мы потеряли этого левантера.’ Он улыбнулся мне, больше чем когда-либо похожий на гнома в своих громоздких непромокаемых куртках. ‘Надеюсь, ты хороший моряк. Это может быть тяжелый удар.’

Только накануне ветер сменился на юго-западный, и теперь он дул силой 5-6 баллов, что было встречным курсом, так как нам нужно было идти на юго-запад. ‘Я рассчитывал достичь островов менее чем за шесть дней, что составило бы двадцать второй день плавания "Авроры Б". Но если он будет продолжать дуть с юго-запада, мы значительно увеличим количество миль по воде. Это может изменить ситуацию на два или три дня.’

Мы видели Скалу и африканский берег в течение всего светового дня. Большую часть времени это был ветер против течения, с крутыми разбивающимися волнами и движением более сильным, чем я когда-либо испытывал ранее. Было невозможно стоять, не держась все время за один из поручней, и в кокпите мы все были пристегнуты ремнями безопасности, прикрепленными к крепежным проводам.

Ближе к сумеркам, когда ветер немного стих, я проделал свой первый трюк у штурвала под присмотром Памелы, остальные опустили головы, готовясь к долгим часам темноты, когда им предстояло нести одинокую вахту. Только тогда, когда мои руки вцепились в руль, я начал ценить необычайную мощь океанского гонщика. До этого я видел их только на расстоянии, но теперь, ощущая эту приводимую в движение ветром силу под своими руками и вибрацию по всему кораблю, я испытал чувство сильного волнения, чувство всепоглощающего восторга, как будто я был богом, плывущим по морю на белокрылом пегасе. И когда Памела похлопала меня по плечу и сказала: ‘Ты справишься, приятель", я почувствовал волну удовольствия, как будто я был ребенком и прошел какой-то тест. Затем она встала, опираясь рукой о туго натянутый грот-борт. ‘Теперь ты сам по себе. Мне нужно отлить, а еще нужно приготовить ужин.’

Тогда она предоставила меня самому себе, так что почти два часа судно было моим, и когда мы повернули на наветренную сторону, я обнаружил, что наслаждаюсь дополнительной тягой, которая получалась от небольших регулировок штурвала, тем, как я мог вести судно по самым сильным волнам, и время от времени Памела, наблюдавшая за мной с камбуза, слегка одобрительно улыбалась мне. Без макияжа, в старой грязной шерстяной шапочке, натянутой на голову, и в желтых непромокаемых штанах она больше походила на корабельного юнгу, чем на дочь владельца, и как она могла готовить, когда лодку качало и швыряло, я не мог себе представить. Когда Тони Бартелло наконец сменил меня, и я спустился вниз, я обнаружил, что меня не интересует еда, и мне пришлось опустить голову, иначе меня стошнит.

Морская болезнь длилась недолго, но юго-запад продержался. Ветер, казалось, установился в той части, оставаясь там почти неделю, иногда слабый, иногда почти штормовой, и всегда нас било.

Это была странная жизнь, нас пятерых, запертых вместе, в такой тесноте и в некоторых отношениях в таких суровых условиях, что это было почти равносильно службе моряком на флоте два столетия назад. Большая часть моей трудовой жизни прошла в море, так что поначалу мне было трудно понять, почему кто-то занимается этим ради удовольствия, особенно девушка. Так мало места и никакого уединения, яростное движение — и все же это сработало, нашими жизнями правили море и ветер, и у нас было мало времени или энергии, чтобы подумать, кто это был, оставил для меня теплую койку, когда я спускался вниз, уставший после смены паруса или долгого стояния у штурвала, с солеными брызгами, оседавшими на моем лице.

Большую часть светового дня светило солнце, а когда ветер стих, и у нас был включен двигатель, все мы сидели в кокпите с напитками в руках, тогда все было по-другому. Мы были расслаблены, непринужденно разговаривали о нашей жизни или размышляли о том, что мы найдем, когда селвагены появятся из-за горизонта. Найдем ли мы Незнакомца "Как дела", сидящего там и ждущего? И если да, то как бы он назывался сейчас, какое вымышленное имя они нарисовали бы на его носу и корме? Нам было очень весело придумывать названия для нее и для Авроры Б, громко смеяться над простыми шутками, например, объединять их в близнецы и называть Кастором и чушью собачьей. Мы много смеялись над глупыми обычными вещами, много ели и хорошо пили. На самом деле это был на редкость счастливый корабль, который, я думаю, стал еще более счастливым благодаря присутствию девушки, которая была хорошим поваром, хорошим моряком и хорошей компанией. Были времена, когда мне было трудно отвести от нее взгляд, потому что становилось все теплее, и, после того как Солтли решил, что нам нужно экономить топливо, на ней почти не было одежды во время полуденного ливня, и она проносилась в легком дуновении ветра.

Мы пили вино, не крепкий алкоголь, но это был крепкий испанский напиток, и я полагаю, что мой интерес к ней проявился. Это было на восьмой день, когда ветер, наконец, повернул на северо-запад, где он должен был быть все время. Я нес среднюю вахту, и когда я сменил Марка, он сварил нам по кружке какао и присоединился ко мне в кокпите. ‘ Прекрасная ночь, ’ сказал он, глядя на звезды. После этого он долго молчал, так что я знал, что у него что-то было на уме. Наконец-то он вышел с этим. "Послушай, Тревор, надеюсь, ты не возражаешь, но я думаю, что мне лучше рассказать тебе. Тут он сделал паузу, не глядя на меня, его лицо вырисовывалось силуэтом на фоне света компаса. ‘Насчет Пэм", - неловко продолжил он, уткнувшись лицом в свою кружку и говоря очень тихо. ‘Я знаю, что она восхищается тобой, на самом деле, думает, что ты отличный парень. И ты не совсем— ну, бескорыстен. Я не возражаю против себя, я имею в виду, что ты пялишься на нее. Но если я это заметил, то у Солта тоже будет, и он… ну, я полагаю, влюблен в нее. Общепризнано — в семье, я имею в виду, — что в конце концов она выйдет за него замуж. Видишь ли, он преследовал ее с тех пор, как она закончила школу — о, еще до этого ... с тех пор, как почти — увивался за ней, как пчела за горшочком с медом.’ Он допил какао и очень резко встал. ‘Надеюсь, вы не возражаете, что я упоминаю об этом, но если бы вы могли просто сосредоточиться на текущей работе ...’

Затем он нырнул в трап, оставив меня одного за штурвалом. Мальчик был смущен, и я знал почему. Солтли мог быть пожилым человеком с перекошенным лицом, но он ходил в правильные школы, принадлежал к правильным клубам. У него было подходящее образование, и, прежде всего, он был тем человеком, к которому обратился их отец, когда возникли проблемы с андеррайтингом. Кроме того, и, возможно, это раздражало больше всего, они знали о происхождении моей собственной семьи.

Я почти не спал той ночью, и утром Солтли попросил меня самому осмотреть окрестности в полдень и определить наше местоположение. Это навело меня на мысль, что он подговорил Марка к этому. Но сейчас мы находились под спинакером, плыли на широком просторе со скоростью чуть более шести узлов, и до того, как мы поднимем Селвагенса, оставался всего один день, и, очевидно, было разумно воспользоваться моими профессиональными возможностями и проверить его последнее исправление.

Я взял прицел, и когда я, наконец, определил позицию, до Сельвагем-Гранде оставалось всего миля или две, азимут 234 °, расстояние 83 мили. Прошло двадцать шесть дней с тех пор, как "Аврора Б" отплыла. Осталось всего два или три дня. Это зависело от того, насколько сильное течение Агульяс подняло ее, какую скорость она развивала. Она могла быть немного быстрее, чем мы рассчитывали, или медленнее. Было просто возможно, что встреча уже состоялась. Но Солтли так не думал. "На все всегда уходит немного больше времени, чем думают люди."Но он был убежден, что первый танкер будет на позиции по крайней мере на два дня раньше запланированного, на всякий случай", Это означает, что мы могли бы найти танкер уже там. Я не думаю, что это произойдет, но это просто возможно.’ Он одарил меня той кривой улыбкой. ‘Мы узнаем завтра’. И он добавил. ‘Ветер ослабляет свет. Возможно, нам придется запустить двигатель позже.’

Только сейчас, когда мы приблизились к нашей цели, мы начали осознавать тот факт, что если мы были правы, то мы были единственными людьми, которые могли предупредить страны, граничащие с Ла-Маншем и южной частью Северного моря, о возможности крупной морской катастрофы. Говоря об этом таким образом, я немного несправедлив к Солтли. Эта мысль постоянно была бы у него в голове, как и у меня. Но мы не говорили об этом. Мы не вынесли это на всеобщее обозрение как нечто, что могло бы изменить жизнь и смерть множества людей, возможно, уничтожить целые районы жизненно важной морской среды обитания.

И в тот вечер, сидя в кокпите и потягивая наше вино, когда последние лучи солнечного тепла опускались к горизонту, я начал понимать, насколько далеки от реальности этого путешествия были трое молодых членов экипажа. Пэм и Марк, они оба знали, что это может повлиять на их финансовое положение, но в их возрасте это было то, к чему они относились спокойно. Вот так плыть к каким-то неизвестным островам было весело, что-то вроде охоты за сокровищами, игры в прятки, чего-то, чем ты занимался ради удовольствия и приключений. Я должен был объяснить им это по буквам. Даже тогда, я думаю, они видели в этом что-то отдаленное, как смерть и разрушение на экране телевизора. Только когда я описал сцену в хавре, когда дау отошел от танкера, с Садеком, стоящим наверху трапа, с автоматом у бедра, поливающим нас пулями, только тогда, когда я рассказал им о Чоффеле и вонючей ране в его кишках, и о том, насколько чертовски уязвимыми мы могли быть там одни у Селвагенов перед двумя большими танкерами, которые были в руках кучки террористов, они начали думать об этом как об опасном упражнении, которое может положить конец всем нашим жизням.

Той ночью было очень тихо. В сумерках мы сменили спинакер на облегченную "геную", и лодка двигалась со скоростью около четырех узлов по ровному спокойному морю. Я сдался Марку в полночь, и моя койка была похожа на колыбель, мягко покачивающуюся на длинной атлантической зыби. Я проснулся где-то на рассвете, в окнах собачьей будки появлялся и исчезал кусочек луны, из кабины доносился гул голосов.

Я был в каюте пилота starb'd, все было очень тихо, и что-то в акустике корпуса заставляло их голоса доноситься в салон. Я не хотел слушать, но потом я услышал, как упомянули мое имя и

Марк говорит: "Я молю Бога, чтобы он был прав’. И голос Пэм ответил ему. ‘Что ты предлагаешь?’

‘Он мог лгать", - сказал мальчик.

‘Тревор не лжец’.

‘Послушайте, предположим, он действительно убил того французского инженера ...’

‘Он этого не сделал. Я знаю, что он этого не делал.’

‘Ты не знаешь ничего подобного. И говори потише.’

‘Он не может слышать нас, не в салуне. И даже если он действительно убил того человека, это не значит, что он ошибается насчет танкеров.’

Ее брат издал сердитый фыркающий звук. ‘Ты не спускал с него глаз с тех пор, как "олд Солт" отправил его на поиски "Авроры Б".

Я думаю, у него много мужества, вот и все. Попасть на борт этого танкера, а затем уплыть на дау с человеком, которого он искал. Это совершенно невероятно.’

‘ Вот именно. Солт думает, что это настолько невероятно, что должно быть правдой. Он говорит, что никто не мог все это выдумать. Следующее, что он произнес, - это Евангелие, так что вот мы здесь, в Атлантике, все зависело от этого единственного слова "спасение". И я думаю не только о деньгах. Я думаю о маме и папе и о том, что с ними будет.’

‘У всех нас есть перестраховка на случай непредвиденных убытков", - сказала она. ‘Мой за пятьдесят тысяч сверх тридцати. У папы я знаю намного больше. Возможно, это нас не спасет, но это поможет.’

‘Я же сказал тебе, я не думаю о деньгах’.

- Что тогда? - спросил я.

‘Если Тревор лжет… Хорошо, Пэм, допустим, он сказал нам правду, допустим, что все это Евангельская правда, но мы неправильно поняли, где они собираются встретиться, и у Селвагенса не ждет танкер, как мы можем доказать, что суда, которые мы застраховали, не лежат на дне моря? Мы должны показать, что они на плаву и находятся в руках террористов Персидского залива, иначе этот хитро сформулированный пункт об исключении из зоны боевых действий не действует.’

‘Танкер будет там. Я уверена, что так и будет. - Последовала долгая пауза, затем она сказала: ‘ Ты беспокоишься о папе, не так ли? Он не ответил, и через некоторое время она сказала: ‘Ты думаешь о самоубийстве, не так ли? Ты думаешь, он мог бы— Ты думаешь, он действительно мог бы?’

‘Боже мой!’ Его голос звучал потрясенно. То, как ты выражаешь это словами. Ты думаешь о самоубийстве — просто так, и твой голос такой чертовски прозаичный.’

‘Ты ходил вокруг да около’. Ее тон был резким и высоким. ‘Ты знаешь, что так и было, с тех пор как ты поднял вопрос о том, что мы найдем, когда доберемся до острова. Если Тревор ошибается и наш танкер не появится, если ничего не случится, чтобы доказать, что они двое все еще на плаву, тогда деньги, которые мы потеряем — это все, дом, эта лодка, все мамины драгоценности, даже ее одежда — это будет ничто по сравнению с ущербом, который понесет папа… все его друзья, весь его мир. В его возрасте он не может начать все сначала. Он все равно никогда не смог бы у Ллойда. Ты не сможешь вернуться , когда все знают, что ты стоишь своим именам почти каждого пенни, которым они владеют. Ты думаешь, я этого не знаю? Я жила с этим последний месяц или больше, зная, что для него это было бы концом света. Я не думаю, что он захотел бы продолжать жить после этого. Но зашел ли бы он так далеко, чтобы покончить с собой...’

‘Мне жаль, Пэм. Я не осознавал.’

Она, казалось, проигнорировала это, потому что продолжала так, как будто он ничего не говорил: ‘И не начинай нападать на Тревора, не задумавшись, каково это - видеть, как твоя жена сжигает себя в попытке спасти несколько чаек. И на меня тоже. Возможно, я и вывесил несколько флагов, как ты выразился, но что сделал ты или Солти, любой из нас? Он нашел танкер, и хотя он делал это не для нас — ‘Произошел сбой, и я услышал, как она сказала: ‘Черт! Это моя шляпа упала за борт.’ На палубе послышался топот ног, звук хлопающих парусов. Несколько минут спустя фигура девушки проскользнула мимо меня, когда она направлялась в свою каюту на носу.

Я проснулся от запаха жарящегося бекона, солнце уже прогоняло рассветные облака. Утро клонилось к закату, солнце было очень жарким, и Памела, одетая в шорты и рубашку свободного покроя, читала книгу на носовой палубе в тени спинакера. Только после обеда мы начали замечать пятно, похожее на крошечное облачко, растущее на горизонте. Это было прямо над носом и не могло быть ничем иным, кроме как Сель-вагем Гранде. Он неуклонно увеличивался в размерах, и хотя наши глаза постоянно искали, не было никакого спутникового пятна, которое могло бы представлять танкер.

К 15.00 мы могли видеть остров довольно отчетливо и изменили курс, чтобы пройти к северу от него. Это было что-то вроде Столовой горы в миниатюре, самая высокая точка

597 футов, по словам лоцмана Адмиралтейства, и отвесные скалы высотой до 400 футов. Эти утесы образовывали непрерывную линию, сильно изрезанную и окаймленную белой волной, их плоские вершины были засушливыми и пустынными, а шапка черного базальта лежала на красном песчанике, как шоколад на слоеном торте. Нигде ни деревьев, ни признаков растительности, только два слоя породы с новой легкой структурой, примостившиеся подобно белому прыщу на вершине одного из базальтовых пиков.

Ветер отступал к северу, и какое-то время мы были заняты управлением спинакером и установкой работающей генуи. К тому времени, как мы все уложили, ветер усилился до 3-4 баллов, и к тому времени мы были недалеко от северной оконечности острова, не видя никаких признаков какого-либо другого судна. Все еще оставался шанс, что танкер скрыт от нас южной частью острова, но наши надежды угасли, когда мы обогнули Пунто-ду-Риско и начали спускаться по западной стороне. Здесь было много буревестников, что является основной причиной, по которой португальское правительство объявило остров природным заповедником, но в остальном место выглядело совершенно безжизненным. У причала на юго-западной стороне стояло несколько лачуг, а к маяку круто поднималась обвязанная веревками тропинка, но, кроме этого, единственным признаком присутствия людей была масса коммунистических лозунгов, нарисованных на скалах. Это уродливое изображение гигантского граффити, предположительно, было нанесено там рыбаками, которые были горячими сторонниками революции.

От места высадки мы вернулись на наш первоначальный курс, направляясь в Сельвагем-Пекуэну, в десяти милях отсюда. Это остров совсем другого типа, он немногим больше надводного рифа, но с усилением ветра мы вскоре смогли различить белизну волн, разбивающихся о горизонт. К заходу солнца были видны останки затонувшего танкера, и мы могли видеть прямо через остров, туда, где волны разбивались о небольшой рифовый остров Фора примерно в миле к западу. От Форы на несколько миль к северу тянулась цепь надводных скал высотой от шести до двенадцати футов. Это была Рестинга-ду-Ильеу-де-Фора, но там не было ожидающего танкера, и теперь, когда видимость значительно улучшилась, мы могли видеть, что нигде в радиусе дюжины миль от нас не было даже рыболовецкого судна. Мы были единственным судном на плаву в окрестностях архипелага Сельваген.

Как только это дошло до нас, мы внезапно почувствовали себя очень одинокими. На островах была своя атмосфера. Если в море и было какое-то место, которое можно было бы назвать недружелюбным, я почувствовал, что это оно, и поймал себя на том, что вспоминаю слово "жуткий". Это было странное слово для обозначения группы островов, но теперь, когда я был среди них, я знал, что оно точно описывает их атмосферу. Они были жуткими, и я задавался вопросом, как долго Солтли был бы готов торчать рядом с ними в ожидании танкера, который, возможно, никогда не появится.

В тот вечер я высказал свои опасения не перед остальными, а только Солтли. Мы отлично пообедали, легли в дрейф стартовым галсом в четырех милях к востоку от Селвагем-Пекена, свет на главном острове был едва виден над носом. Я вызвал его на палубу под тем или иным предлогом и прямо сказал ему, что у меня нет реальной уверенности в том заключении, к которому мы пришли. Я даже не уверен, что Чоффел использовал слово ‘спасение". Это звучало именно так, вот и все. Если вы помните, я совершенно ясно дал это понять.’

Он кивнул. ‘Понял. Но мы с Майком не пришли к одному и тому же выводу исключительно на основании того, что ты мне сказал. Мы сами до этого додумались. Если они не собирались действовать независимо, они хотели бы встретиться как можно ближе к цели.’

‘Это не обязательно должен быть остров", - сказал я. ‘Там все побережье материка, или, еще лучше, фиксированное положение в море’.

Он покачал головой. ‘На материке было бы слишком рискованно, но мы много думали о месте встречи с фиксированным видом. Это то, что выбрали бы ты или я. Но мы навигаторы. Террористы, как правило, городские существа. Они не стали бы доверять рандеву, которое было достигнуто с помощью секстанта и таблиц, заполненных цифрами. Им нужна была бы фиксированная точка, которую они могли бы видеть.’ Мы тогда были на носу, и он держал руки в карманах, легко балансируя при резком покачивании судна. "Вы придирались к Селвагенам, мы тоже, и чем больше мы думали об этом, тем более идеальными они казались. И теперь я увидел их —‘ Он повернул голову по левому борту, глядя на запад, туда, где шум волн, бьющихся о Сельвагем-Пекену, доносился до нас непрерывным глубоким ропотом. ‘Ни один капитан корабля не захочет связываться с этой шайкой. Они обходят эту группу стороной, а глупый идиот, который направил свое судно на тамошние скалы, только подчеркивает, что это чертовски опасное место.’ Затем он повернулся и медленно пошел обратно к пустой кабине, освещенной слабым сиянием огней внизу. ‘Не беспокойся об этом", - сказал он. ‘Наш друг объявится. Я уверен в этом.’

‘Может быть", - сказал я. ‘Но, вероятно, не завтра, или послезавтра, или послезавтра — как долго ты готов торчать здесь?’

‘Если потребуется, на три недели", - сказал он. И когда я спросил его, достаточно ли у нас еды на борту, он коротко ответил: ‘Если нам придется оставаться так долго, проблема будет в воде, а не в еде’.

Я подумал, что это тоже могут быть люди, потому что перспектива болтаться по этим забытым богом островам в течение трех недель приводила меня в ужас. Но, как указывали его слова, теперь у нас были обязательства, и нет смысла уходить, пока мы не будем абсолютно уверены, что это не то место встречи.

В ту ночь он начал дуть. Несмотря на то, что мы были в дрейфе, было много движения, а шум ветра в снастях и разбивающихся волн мешал спать. Солтли, казалось, был на ногах большую часть ночи, проверяя наше местоположение по свету на Сельвагем Гранде, и где-то рано утром, я думаю, при смене вахты, корабль развернуло с сильным грохотом снастей и хлопаньем парусов, топот ног по палубе и чьи-то крики, чтобы прогонять его, когда кливерный лист был поднят на лебедке. Все это я слышал как во сне, вцепившись в свою койку, не желая пробуждаться от полусна, в котором я лежал. Холодный ветер ворвался в открытый люк, и когда, пробежав несколько минут, они снова развернулись, подставили нос ветру и легли в дрейф, я отчетливо услышал, как Марк крикнул: ‘Свет погас’. И мгновение спустя — ‘Идет дождь. Я ни черта не вижу.’ Когда я снова проваливался в сон, я думал о лозунгах красной краской на скалах и волнах, разбивающихся о рифы Пекена и Фора, моля Бога, чтобы Солтли знал свое дело как прибрежный штурман.

Следующее, что я помню, это как первый серый свет унылого рассвета просачивался в салон. Тони Бартелло яростно тряс меня. ‘Мы снимаемся с якоря. Вставай, пожалуйста.’ И когда я пошевелился, он прокричал мне в ухо— ‘Непромокаемые плащи и морские ботинки. В кокпите много воды, и идет адский дождь.’

Утро было отвратительное, ветер почти штормовой, видимость плохая. Я повидал множество бурных волн, но одно дело наблюдать за ними с высоты, в уюте рулевой рубки большого корабля, и совсем другое - сталкиваться с крутыми набегающими волнами практически с уровня моря. Солтли велел мне встать за штурвал, пока остальные, все, кроме Памелы, которая все еще крепко спала, ставили грот-мачту, а затем переключились на штормовой кливер, и все это время слышался грохот волн, бьющихся о корпус, брызги, летящие через палубу, и все стучало и плескалось, когда судно вздрагивало и кренилось, а ветер налетал яростными порывами.

‘Где находятся острова?’ Я крикнул Солтли, когда он наполовину ввалился в кабину. Нас снова отнесло в дрейф, и ничего не было видно, кроме унылого круга взбаламученной штормом воды и серых несущихся облаков.

‘Вон там", - крикнул он, надевая свою упряжь и делая неопределенный жест в сторону вант иллюминатора.

За весь тот день мы видели их только один раз, но этого раза было достаточно, чтобы сильно напугать нас, потому что мы внезапно увидели сильные волны, бушующие совсем близко от носа "Старб'да", и когда мы разворачивались, я мельком увидел надстройку этого разрушенного танкера, смутный призрак очертаний, видневшийся сквозь пелену дождя и брызг. После этого Солтли не стал рисковать, и мы бежали на юг в течение доброго часа, прежде чем развернуться и снова начать движение.

Позже дождь утих и ветер стих, но мы были ужасно напуганы, и даже когда облаков больше не было, а звезды побледнели до яркости молодой луны, мы все еще несли вахту вдвоем. Наступил рассвет, на востоке запылали высокие пики, когда взошедшее солнце осветило края старых грозовых облаков. Никаких признаков островов, ни одного корабля в поле зрения, море мягко вздымается и пусто до горизонта во всех направлениях.

К счастью, мы смогли получить солнечные прицелы и зафиксировать наше местоположение. Мы находились примерно в двадцати милях к востоку-юго-востоку от Селвагем-Пекены. Мы уже вытряхнули рифы и теперь ставим облегченную "Геную". Контраст был невероятным: корабль быстро скользил по воде, море было почти абсолютно спокойным, палубы сухими, ни капли брызг не долетало до борта.

Солтли воспользовался возможностью, чтобы проверить свою камеру. Это был хороший снимок с несколькими объективами, включая 300-миллиметровый телеобъектив. Он также достал из своего портфеля несколько официальных фотографий GODCO как "Хаудо Стрендж", так и "Авроры Б.". Он попросил нас внимательно изучить их, чтобы, если появятся наши танкеры, какими бы краткими они ни были, мы все равно смогли бы их идентифицировать. Позже он положил их в верхний ящик картографического стола, чтобы, если нам понадобится уточнить какие-либо детали, они были под рукой.

Была середина дня, когда мы поднялись на Селвагем-Гранде. Мы проплыли вокруг него, а затем спустились к Пекене и Форе. Ни танкера, ничего, дует очень слабый ветер, на море почти ровный штиль с рябью, которая отражала косое солнце в ослепительных бликах. Было довольно жарко, и к сумеркам появилась дымка. К вечеру он сгустился, превратившись скорее в морской туман, так что у нас была еще одна тревожная ночь без признаков света на Сельвагем Гранде, без звезд и луны, не более чем призрачный отблеск непрозрачного света.

В конце концов мы повернули на восток, плывя в течение трех часов курсом 90 °, разворачиваясь и проплывая ответные три часа под углом 270 °. Мы проделали это дважды в течение ночи, и когда наступил рассвет, все тот же густой липкий туман и ничего не видно.

Тогда мы направлялись к Сельвагем-Гранде, и к тому времени, когда завтрак закончился и все было вымыто и уложено, солнце начало прогонять туман, и его было видно только как золотой диск, висящий в золотистом сиянии. Вода радужными каплями стекала с выкрашенного в золотой цвет металла главного гика, и единственным звуком на палубе было звенящее журчание воды, стекающей по корпусу.

Вскоре после 10.00 я передал штурвал

Памела. Солтли дремал на своей койке, которая была стартовой койкой на четверть кормы за штурманским столом, а Тони и Марк были на носу, обслуживая конец крепления спинакера на топ-мачте, который показывал признаки натирания. Я нанес визит в the heads, побрился, а затем начал проверять положение доктора Солтли. Я как раз отмерял дистанцию на каждом ночном курсе, когда позвонила Памела и спросила, как далеко от острова предполагалось находиться.

‘ Согласно точному исчислению, на десять часов примерно девять миль, ’ сказал я. ‘Почему — ты видишь это?’

‘Я думаю, да’.

‘Мчаться по воде?’ Я спросил.

Она проверила электрический журнал и сообщила о 4,7 узлах. Мы преодолели, возможно, 2 на 2 мили с момента последней записи в журнале. ‘Теперь я потеряла это", - крикнула она вниз. ‘Туман приходит и уходит’.

Тогда я нырнул в кокпит, потому что, если она действительно видела остров, он должен быть намного ближе, чем показывали расчеты Солтли. Бледный диск солнца был едва виден, туман переливался всеми цветами радуги и был так полон света, что болели глаза. Видимость была чуть больше мили. Она указала на левый борт. ‘Пеленг был примерно в два тридцать’.

‘Остров должен быть по правому борту", - сказал я ей.

Не знаю.’ Она кивнула, глядя в туман, ее глаза сузились, все ее волосы, включая брови, блестели от влаги. ‘Я только мельком увидел его, очень бледный и совершенно прозрачный’. Но в тумане так легко представить, что вы можете увидеть то, что ожидаете увидеть. ‘Я уверен, что это были те утесы из песчаника’.

Я остался с ней, ощущая ее близость, ее женский аромат, находя прямоту ее рук на руле, сосредоточенность ее квадратного решительного лица чем-то привлекательным. Она была такой очень способной девушкой, такой бесстрастной, полной противоположностью Карен. Была ранняя утренняя вахта, когда все еще спали, и она присоединилась ко мне в кокпите, сидя так близко, что каждый раз, когда лодка качалась, я чувствовал давление ее тела на мое. Я прикоснулся к ней тогда, и она позволила мне, пока, не сказав ни слова, но тихо улыбаясь про себя, она не спустилась вниз, чтобы приготовить завтрак. Но это было два дня назад, когда нас отнесло в дрейф во время шторма.

‘Вот так!" Она указала, и я увидел, что туман поредел. Что-то мерцало на грани видимости. Лодку подняло на волне, и я потерял ее за вантами левого борта. ‘Снова ушел", - выдохнула она. Это было так, как будто мы плыли вдоль края облака, затерянного мира, все ослепительно белое, море и воздух слились воедино, и мимолетные проблески синевы над головой. Затем я увидел это сам, как бледный утес, поднимающийся из непрозрачных миазмов, которыми был горизонт.

Ее смуглые руки переместились на штурвал, лодка развернулась, чтобы приблизить бледный отблеск скалы по левому борту к носу, и мы увидели его без парусов. Теперь я стоял, прищурив глаза от яркого солнца, туман приходил и уходил, и больше ничего не было видно, кроме мерцающей пустоты. ‘Что ты думаешь?’ - спросила она. ‘Я рулю в два сорок. Мне придержать это или вернуться к двести семидесяти?’

Я колебался. Действительно ли мы видели скалы Сель-вагем-Гранде, или это была игра тумана в сбивающем с толку сиянии скрытого солнечного света? Я смахнула влагу с ресниц, наблюдая, как снова появляется горизонт. ‘Тогда я буду держаться", - сказала она. ‘Я уверен, что это были скалы’.

Я кивнул, воображая, что снова что-то увидел. Но когда я переводил взгляд, я мог видеть ту же самую расплывчатую форму на границе видимости, куда бы я ни посмотрел. Игра света. Я закрыл глаза, защищая их от яркого света, а когда я открыл их, я увидел, как проступает горизонт, и там, за носом, был тот утес, бледно сияющий в этом непрозрачном мире тумана и солнца. "Что-то там есть", - пробормотал я, потянувшись за биноклем, и она кивнула, теперь уже стоя и держа руль босой ногой, ее волосы были распущены и все блестели от влаги, как осенняя паутина. Завитки тумана и легкий ветерок, ласкающий поверхность моря. Бинокль был бесполезен, что усугубляло туман. Затем завеса отодвинулась, проплывая за нашей кормой, и внезапно мы оказались в солнечном свете, подернутом дымкой, горизонт вытянулся в линию, а те скалы снова появились и образовали воронку.

Теперь нет сомнений, что это был корпус корабля - внизу перед нами. Я крикнул Солтли, мой голос эхом повторил голос Памелы, и остальные высыпали на палубу, ветер усиливался, и мы двигались по воде со скоростью добрых пяти узлов. Никто не произнес ни слова, все мы пристально смотрели, желая, чтобы это был тот корабль, который мы искали. Медленно тянулись минуты, корпус постепенно поднимался над горизонтом, пока, наконец, мы не поняли, что это танкер. Более того, судно находилось в дрейфе; либо это, либо оно стояло на якоре, поскольку пеленг не изменился.

Было 11.17. Дата 19 февраля. Тридцатый день с момента отплытия "Авроры Б". Солтли повернулся к Памеле. ‘Думаю, я хотел бы, чтобы ты загорал на носовой палубе. Будь добра, Пэм, бикини и полотенце, чтобы ты могла помахать, когда мы подойдем вплотную к их корме. Я буду внизу и буду фотографировать через люк.’

Марк встал у руля, и Солтли очень точно проинструктировал его. Чего он хотел, так это четкого фотографического подтверждения названия и порта приписки, нарисованных на корме танкера. Затем мы подплывали к судну по левому борту, и он делал снимки названия на носу.

К тому времени, когда Памела снова вышла на палубу, раздетая почти догола и загорелая, как юная амазонка, туман за кормой превратился в грязное пятно, а с ясного голубого неба сияло солнце. Ветер усилился, лодка накренилась и быстро скользила по воде, воздух становился теплее. Танкер лежал носом на север. Она была примерно в трех милях от нас, а за ней, на северо-западе, мы могли видеть только черные базальтовые вершины Сельвагем Гранде, поднимающиеся над горизонтом.

В бинокль уже можно было разглядеть, что надстройка, которая казалась почти белой, мерцая на нас сквозь туман, на самом деле была выкрашена в изумрудно-зеленый цвет, а труба - в белый с ярко-красной полосой и двумя золотыми звездами. Корпус был черным, и как только все детали судна стали отчетливо видны, Солтли сверил их с фотографиями, разложенными на сиденьях кокпита. Трудно было быть уверенным в ее тоннаже, но все остальное соответствовало, за исключением цвета. "Хаудо Незнакомец" был выкрашен в цвета GOD CO: синий корпус с синей воронкой над песочно-желтой надстройкой.

Ни у меня, ни у Солтли не было особых сомнений. Каждая мелочь в планировке палубы соответствовала друг другу, и когда мы приблизились к ней, стараясь пройти вплотную под ее кормой, я знал, что она была примерно такого же тоннажа. ‘Не забудь", - сказал Солтли Марку, когда тот нырнул ниже. ‘Проходи прямо под его кормой, затем поворачивай’.

Мы приближались к нему очень быстро, черный корпус рос, пока не возвышался над нами, массивный, как железный волнорез. Высоко на крыле мостика была небольшая группа людей, наблюдавших за нами. Я насчитал семерых, разношерстную группу, только один из которых был одет в какую-либо форму. Памела лежала, вытянувшись, на носовой палубе. Двое мужчин в комбинезонах появились на верхней палубе прямо под спасательной шлюпкой, один из них указал на Памелу, которая села и повернула голову. Затем она лениво поднялась на ноги. Они помахали, и мы помахали в ответ, группа на мосту наблюдала за нами. Я увидел вспышку бинокля, а затем мы потеряли его из виду, когда проходили под массивной стальной стеной ее кормы. И там, близко над нами, было название "Шах Мохаммед — Басра", выделенное белым цветом и поразительно четкое на фоне черного корпуса.

К мужчине, перегнувшемуся через кормовой поручень, присоединились другие, и все они махали. Яхта вильнула, разворачиваясь. ‘Пригнись!’ Солтли закричал. Гик с треском перевернулся, парус захлопал, все в беспорядке, а внизу Солтли, пригнувшись, скрывается из виду, камера с телескопическим объективом направлена на название судна, щелкает затвор. Даже невооруженным глазом мы могли видеть вторую букву "О" в оригинальном названии, проступающую как слабая приподнятая тень в промежутке между Shah и Mohammed.

Все было очень тихо, ни звука двигателей, пока мы разбирались с палубой, разворачивались левым галсом и плыли вверх по борту танкера. При перекраске корпуса они, по-видимому, использовали только один слой, потому что кое-где сквозь черный проглядывали проблески старого синего цвета, и когда мы добрались до носа, там снова была тень буквы "О", едва видимая в середине "Шах Мохаммед", которая снова была выкрашена в белый цвет, чтобы выделяться с большой четкостью.

Солтли передал аэрозольный противотуманный сигнал, и Марк дал три сигнала, когда мы отклонились от курса, вернувшись на наш первоначальный курс. Танкер хранил молчание, та же небольшая группа наблюдателей теперь переместилась на левое крыло мостика. Через очки я мог видеть, как один из них жестикулировал. Затем, когда мы были почти в миле от нас, "Шах Мохаммед" внезапно издал две глубокие протяжные рыгающие сирены, как бы выражая облегчение по поводу нашего отъезда.

Теперь вопрос заключался в том, направляемся ли мы в ближайший порт с имеющимися у нас доказательствами или ждем появления "Авроры Б"? Я хотел уйти сейчас. Мне не понравился вид маленькой группы на крыле мостика. Вся первоначальная команда, должно быть, заперта в ее каком-то-

где и чем раньше ее арестуют, тем больше шансов, что их выведут живыми. Но Солтли был непреклонен в том, что мы должны подождать. ‘Как ты думаешь, кто собирается ее арестовать?’

‘ Конечно, военно—морской флот ...

‘В международных водах? Разве ты не видел, какой флаг она развевала, в какие цвета они ее раскрасили? Черный, белый и зеленый, с красным и двумя звездами на подъемнике, это цвета Ирака. Я думаю, список Ллойда покажет, что "Шах Мохаммед" должным образом зарегистрирован как иракское судно. Они, несомненно, сделали это законным до такой степени, и если они это сделали, то военно-морской флот не мог действовать без разрешения правительства, и вы можете только представить, что британское правительство санкционировало захват судна, принадлежащего Ираку. Это может расстроить арабский мир, спровоцировать крупный международный скандал.’

Я думал, его извращенный юридический склад ума хватался за соломинку. ‘И если мы подождем, ’ сказал я, ‘ пока у нас не будет доказательств встречи двух кораблей — что это изменит?’

Он пожал плечами. ‘Не так уж много, я признаю. Но встреча двух кораблей у одинокой группы островов наводит на мысль о какой-то цели. По крайней мере, это то, с чем я могу поспорить.’

‘ Но у тебя уже есть доказательства, ’ настаивал Марк. ‘Это тот самый незнакомец с приветом, который где-то там. В этом нет сомнений. Перекрашен. Переименован. Но это все тот же корабль, тот, который папа застраховал, и владельцы утверждают, что он исчез. Он там. И у вас есть фотографии, чтобы доказать это.’

‘ При наличии времени и суда. Солтли кивнул. ‘Да, я думаю, мы, вероятно, могли бы это доказать. Но я должен убедить государственных служащих высшего уровня в Министерстве иностранных дел сообщить государственному секретарю, что он прав, санкционируя то, что равносильно вопиющему нарушению международного права. Я должен убедить их, что нет никакого риска для них или для страны, что то, что они найдут на борту, абсолютно докажет враждебный и смертоносный характер операции.’ Он стоял в люке и наклонился вперед, положив руки на тиковый настил. "Если вы можете сказать мне, что это за операция… Он сделал паузу, его глаза уставились на меня, очень синие под темной фуражкой. ‘Но ты не знаешь, не так ли? Ты не знаешь, что все это значит, и тебе никогда не приходило в голову расспросить об этом Чоффела. ’ Его взгляд переместился на неподвижный танкер. - Значит, мы ждем "Аврору Б.", Согласен? Он мгновение смотрел на нас, затем, когда никто ему не ответил, он резко повернулся и спустился в салон.

Мгновение спустя он вернулся со стаканами и бутылкой джина - примирительный жест, потому что я не думаю, что ему это понравилось больше, чем мне. Мы выпили в угрюмом молчании, теперь никто из нас не сомневался, что Аврора Б появится в должное время, но всем было интересно, сколько пройдет времени, прежде чем нас освободят от нашего одинокого бдения.

Остаток дня выдался прекрасным и безоблачным. Мы легли в дрейф у западного побережья Сельвагем-Гранде до наступления ночи, затем сместили нашу станцию на две мили к северу по световому пеленгу 145 °. Не было никаких признаков танкера. Я был уверен, что она все еще там, лежит в дрейфе без огней. Солтли тоже был уверен, но когда взошла луна, а от нее все еще не было никаких признаков, он поднял парус, и мы вернулись к тому месту, где мы первоначально нашли ее.

Мне это не понравилось, и я так и сказал. Я был уверен, что наша металлическая мачта будет видна как четкая точка на экране их радара. Через некоторое время мы повернули на юго-запад к Селвагем-Пекене, уменьшив парусность, пока не стали двигаться со скоростью чуть более трех узлов. Мы услышали, как волна разбивается о скалы, прежде чем смогли разглядеть остров, а затем внезапно увидели наш танкер, стоящий прямо к югу от Форы.

Затем мы повернули, направляясь на север, обратно к Сельвагем-Гранде. ‘Я думаю, она увидела нас’. Марк наблюдал через бинокль. ‘Он в пути и направляется к нам’.

Мы снова подняли "Геную" и, казалось, какое-то время держались особняком, затем она очень быстро подошла к нам, идя полным ходом и поднимая гору воды перед своим широким, глубоко нагруженным носом. Мы изменили курс на starb'd, как будто направляясь к месту посадки на Сельвагем-Гранде. Танкер также изменил курс, так что носовая часть была менее чем в кабельтове от нас, когда он поравнялся с нами. Прожектор пронзал ночь с высоты ее надстройки, огибая воду вокруг нас, пока не поднял e наших парусов и не остановился на нас, ослепляя, когда длинный черный корпус пронесся мимо. Вонь дизельных паров окутала нас за несколько секунд до того, как нас подхватила массивная носовая волна и швырнула вбок, чтобы засосать и разбить такую массивную громаду, несущуюся по воде со скоростью около пятнадцати узлов.

На мгновение показалось, что весь ад вырвался на свободу. Тони

Бартелло бросило на меня так, что я оказался полусогнутым над одной из лебедок с резкой болью в нижней части грудной клетки. Памела стояла на коленях, цепляясь за поручень, а внизу грохот посуды и других незакрепленных предметов, летающих по салону, был почти таким же громким, как хлопанье парусов и грохот гика. И все это время прожектор оставался направленным на нас.

Затем внезапно мы оказались вне зоны действия океана, все было неестественно тихо. Чернота сомкнулась над нами, когда погас прожектор. Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Кто-то сказал: ‘На корабле были включены навигационные огни’. Теперь я мог видеть широкую спину судна, белый кормовой фонарь и иракский флаг, выделяемый дымящимся светом на кормовой мачте. Лунный свет постепенно обнажал поверхность моря. Был ли это ее последний отъезд? Прибыла ли "Аврора Б" в темноте? Мы осмотрели горизонт, но никаких признаков другого танкера, и вскоре после 03.00 мы потеряли из виду шаха Мохаммеда за темными очертаниями Селвагем Гранде.

Когда забрезжил рассвет, море было пустым, и ни одного судна не было видно.

Тогда мы сами были к северу от острова, все мы очень устали и устало спорили о том, что нам следует делать. В конце концов, мы повернули с подветренной стороны с намерением проверить, не вернулся ли танкер на свою прежнюю позицию к югу от Форы. Вскоре после полудня я услышал, как Тони Бартелло разбудил Солтли, чтобы сообщить ему, что он заметил острова поменьше и танкер, лежащий к югу от них.

Тогда мы все были на ногах, разворачивались и меняли паруса, чтобы лечь в дрейф, а танкер был виден как отвесная скала на границе видимости. Мы держали его в поле зрения весь день, сонно лежа на палубе, раздетые по пояс и греясь на солнце.

К вечеру ветер начал стихать, воздух сгущался до такой степени, что мы больше не могли видеть танкер. Маленькая лодка вышла из-под подветренной стороны Пекены, ее нос был поднят и быстро двигался. Это была надувная лодка с тремя мужчинами внутри. Мы могли слышать звук его подвесного мотора, чистый и резкий, сквозь нарастающий рокот прибоя у рифов, когда он направлялся прямо к нам. Только когда до него оставалось несколько ярдов, человек за рулем заглушил двигатель и развернул его бортом к нам. Один из троих встал, схватившись за верхнюю часть лобового стекла, чтобы не упасть. "Кто здесь капитан?""У него было узкое лицо с носом с высокой горбинкой и маленькими черными усиками, а его акцент был похож на акцент Садека.

Солтли шагнул в кабину, наклонился вперед и ухватился за поручень. ‘Я капитан", - сказал он. ‘Кто ты такой?’

‘Что вы здесь делаете, пожалуйста?’ - поинтересовался мужчина.

- Вы португалец? - спросил я.

Мужчина поколебался, затем покачал головой.

- Вы с того танкера? - спросил я.

‘Да’.

‘Тот самый шах Мухаммед?’

Снова колебания. ‘ Я спрашиваю тебя, что ты здесь делаешь? ’ повторил он. ‘Почему вы ждете на этих островах?’

‘Мы ждем, когда к нам присоединится другая яхта. А ты — почему ты ждешь здесь?’

‘Сколько времени до прибытия яхты?’

‘День, два дня — я не знаю’.

‘А когда он придет, куда ты тогда отправишься?’

‘Острова Зеленого Мыса, затем через Атлантику в Карибское море. Вы капитан "Шаха Мохаммеда"?!’

‘Нет’.

‘Что ж, скажи своему капитану, что прошлой ночью он подошел слишком близко. Я, конечно, сделаю доклад. Ты скажешь ему.’

‘Пожалуйста? Я не понимаю.’ Но, очевидно, он это сделал, потому что он что-то сказал человеку за рулем, и двигатель с хрипом ожил.

‘Чего ты здесь ждешь?’ Солтли крикнул ему.

Мужчина махнул рукой водителю, и двигатель заглох до урчания. ‘Мы ждем здесь указаний. У нас новые владельцы. Они перепродали наш груз, поэтому мы ждем, чтобы знать, куда мы плывем. ’ Он всем весом оперся на надувной борт лодки. ‘Ты был на островах Сельваген до этого?’ И когда Солтли покачал головой, мужчина добавил: ‘Очень плохое место для маленьких судов, португальские рыбаки никуда не годятся. Понимаешь? Они поднимаются на борт ночью, убивают людей и бросают их акулам. Понятно?’

‘Ты хочешь сказать, что они пираты?’ Солтли улыбнулся ему. ‘Ты понимаешь слово "пиратство"?"

Мужчина кивнул. ‘ Да, пираты. Это верно. Эти очень опасные острова. Ты уходишь сейчас. Встреться с друзьями на Кабо-Верде. Понятно?’ Не дожидаясь ответа, он похлопал водителя по плечу. Мотор взревел, носы поднялись, и они сделали занос, направляясь обратно в Пекуэну.

‘Что он имел в виду, говоря о пиратах?’

Солтли оглянулся на Марка. ‘Наверное, предупреждение. Зависит от того, удовлетворил ли я его, что мы отправлялись за атлантику’

В ту ночь, на всякий случай, двое из нас все время были на страже. Ветер продолжал отступать, пока не стал юго-западным с тонким слоем облаков. К рассвету облака сгустились, и начал моросить дождь. Видимость была немногим более мили, и никаких признаков танкера. После того, как мы почти два часа осторожно пробирались на юго-запад, мы вдруг увидели, что у основания единственной скалы бурлит вода. Это оказался Ильеус-ду-Норте, самый северный из цепи скал, поднимающихся от Форы. Мы повернули строго на юг, взяли курс на Сельвагем Пекена, огибая остров с востока в сгущающейся видимости.

Мы потратили более двух часов на поиски в южном направлении, прежде чем повернуть на северо-восток и направиться к Сельвагем-Гранде. Мы бежали тогда под проливным дождем и устали, так что, когда мы увидели смутные очертания корабля на нашей правой четверти, нам потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это не "Шах Мохаммед". Он надвигался на нас довольно медленно и под косым углом, его очертания на мгновение терялись в ливне, затем появлялись снова, ближе и гораздо четче. Его корпус был черным, надстройка - бледно-зеленой, а белая труба имела красную полосу и две звезды; те же цвета, что и у Shah Mohammed, но были отличия в компоновке, кормовая палуба была длиннее, шлюпбалки располагались дальше на корме, а вышки имели другую форму. Тогда я узнал ее. ‘Это Аврора Б.", - сказал я, и Солтли кивнул, стоя в люке с фотографиями GODCO в руке.

Теперь судно называлось "Газан Хан", название было нанесено белой краской на носу и очень четко выделялось на фоне черного корпуса. Она прошла мимо нас довольно близко, развивая скорость около восьми узлов, решетчатая платформа наверху поднятого трапа была отчетливо видна, воспоминание о Садеке, стоящем там и стреляющем в нас, внезапно ярко всплыло в моей памяти. Мы изменили курс, чтобы пересечь его кильватерную полосу, и снова на корме было написано имя "Газан хан", а портом приписки - Басра.

День тридцать второй, время 14.47. ‘Ну, вот и все", - сказал Солтли. ‘Что нам сейчас нужно, так это фотография их двоих вместе’.

Мы получили это чуть более часа спустя, два танкера находились на расстоянии кабельтова друг от друга примерно в миле к востоку от Сельвагем-Гранде. Мы подошли достаточно близко, чтобы телескопический объектив Солтли смог запечатлеть имена, написанные белой краской на двух толстых кормах, затем отклонились, чтобы сфотографировать их обоих в профиль. Мы не подходили близко, потому что на "Газан Хане" был спущен трап, а рядом стояла быстроходная надувная лодка "Шах Мохаммед". Они могли, конечно, обсуждать планы своей операции, но мне пришло в голову, что они могли также обдумывать, что делать с нами. Мы развернулись и направились на юго-восток, к Тенерифе, плывя с близкого расстояния по неспокойному и бугристому морю.

Ветер все еще отступал, и с наступлением темноты Солтли принял почти фатальное решение, приказав Пэм встать за штурвал и развернуть судно, в то время как остальные из нас ослабили штормовки и повели судно на максимальной скорости с подветренной стороны. Это было, конечно, намного комфортнее, и хотя остров Мадейра находился дальше, чем Канарские острова, если бы ветер продолжал дуть с юга весь следующий день, было бы намного быстрее, а ему нужно было как можно скорее добраться до телефона.

Курс привел нас к западу от Сельвагем-Гранде, и когда мы уловили слабый отблеск света сквозь пелену дождя, я пожалел, что Стюарт не оснастил свою яхту радаром. Предполагая, что танкеры теперь отправились к своему конечному пункту назначения, я хотел бы знать, каким курсом они следовали. Солтли присоединился ко мне за столом с картами, и мы некоторое время обсуждали это, все различные возможности, пока аромат лука доносился до нас с камбуза, пока Памела жарила хэш из солонины.

Я заступил на первую вахту, сменив Марка, как только покончил с ужином. Курс был точно к западу от северного, дождь перешел в кратковременные ливни, а ветер за кормой почти стих, так что мы неслись как гусиные крылышки, держа грот по левому борту, а "Генуя" с грохотом развернулась на старбак. Один за рулем, я внезапно очень остро осознал тот факт, что я был лишним человеком. Остальные четверо были частью яхты, частью жизни владельца, двигались в мире, полностью отличающемся от моего. Через люк я мог видеть, как они сидели за чашкой кофе и бокалами испанского бренди, возбужденно разговаривая. И вполне могли, потому что у них были доказательства, в которых они нуждались.

Но как насчет меня? Что я получил от путешествия? Я вернулся к неопределенности того дикого обвинения, к страху ареста, возможно, суда и осуждения. Со стороны Солтли было бы очень хорошо сказать, что, как только танкеры снова появятся, характер их операции станет известен, тогда подтверждение сделанных мной заявлений будет включать принятие моей версии того, что случилось с Шоффелем. Но уверенности в этом не было, и я уже испытывал то чувство отчуждения от других, которое неизбежно, когда человек знает, что ему суждено выбрать другой путь. Размышляя об этом, сидя за штурвалом этой раскачивающейся яхты, когда ветер дует мне в спину, а волны с шипением проносятся мимо, кругом темно, за исключением освещенного салона и Памелы, с обнаженными до локтей руками и в свитере с водолазным вырезом, плотно облегающем грудь, оживленно разговаривающей — я чувствовал себя изгоем. Я чувствовал себя так, как будто я уже был предан забвению, не-человеком, которого другие не могли видеть.

Смешно, конечно! Просто часть той случайности рождения, которая преследовала меня всю мою жизнь, меня тянуло на Ближний Восток, но я не был его частью, ни христианином, ни мусульманином, просто одинокой, потерянной личностью без настоящих корней. Тогда я думал о Карен, моем единственном реальном спасательном круге - не считая моей бедной матери. Если бы только Карен была все еще жива. Если бы только ничего из этого не случилось, и мы все еще были вместе, в Балкере. В темноте я мог видеть огонь и ее, сидящую в том старом кресле, изображение, наложенное на освещенный салон внизу и скрывающее его. Но ее лицо… Я не мог видеть ее лица, черты были размытыми и нечеткими, память угасала.

И именно тогда, когда мои мысли были далеко, я услышал звук, перекрывающий шипение волн и покачивание носа, низкий рокот, похожий на приближающийся шквал.

Звук донесся с кормы, и я оглянулся через плечо. В парусах дул сильный ветер, и снова шел дождь, но звук, донесшийся до меня при внезапном порыве ветра, был глубоким пульсирующим шепотом. Двигатели корабля. Я крикнул Солтли и остальным. - На палубу! - крикнул я. Я закричал, потому что во внезапной панике интуиции я понял, что это значит. ‘Ради ваших жизней!’ И когда они, кувыркаясь, приближались, я увидел это в темноте, тень, приближающуюся к нам сзади, и я потянулся вперед, нажимая на самозапуск и переводя двигатель на передачу. И когда я крикнул им, чтобы убрали гик с "Генуи", я почувствовал первый подъем массы воды, направлявшейся к нам.

Тогда все произошло в спешке. Солтли схватил штурвал, и когда с "Генуи" сняли гик, он сделал то, чего я бы никогда не сделал — развернул яхту, крича мне, чтобы я пометил ее на листе "Генуя". Марк и Тони вернулись в кокпит, лебедка завизжала, когда большой фок-мачту подняли на место, яхта накренилась и набирала скорость, поворачиваясь с наветренной стороны, оседлав носовую волну танкера, брызги летели сплошными полосами, когда черный корпус с грохотом пронесся мимо нашей кормы, обдав нас волной своего прохода. В то время мы двигались вдоль борта танкера, задыхаясь и пытаясь расчистить себе путь, кончик нашей мачты почти касался черных плит, когда мы рыскали. И затем мы оказались в кильватерной струе, все внезапно пришло в ужасающий беспорядок, лодку залило водой. Она накрыла нас с головой.

Кто-то захлопнул люк, пытаясь закрыть двери собачьей будки, когда его с криком боли швырнуло на ограждения. Я схватил его, затем потерял, когда меня унесло на корму, мои ноги наполовину свесились с кормы, прежде чем я смог за что-нибудь ухватиться.

Я был таким на мгновение, а затем мы были свободны, Солтли все еще сжимал штурвал, как утопленная пиявка, остальные из нас распределились по всей зоне кокпита. - Ты видел свет? - спросил я. Марк кричал мне в уши. ‘Кто—то зажег фонарь на корме. Клянусь, так и было.’ Его волосы прилипли к черепу, с лица стекала вода. ‘Выглядело как азбука Морзе. Много вспышек, затем даа-даа… Это "М", не так ли?’ Голос Памелы крикнул снизу, что в салуне на фут воды. ‘Или Т. Это могло бы повториться.’ Я потерял все остальное, слушая что-то другое.

Солтли тоже услышал это, глубокий рокот двигателя, разносимый ветром прямо перед нами. ‘Сбавь обороты!" - закричал он и крутанул штурвал, когда нос второго танкера вынырнул из темноты впереди, как скала во время прилива. Яхта развернулась к старпому, но слишком медленно, стена воды подхватила нас по левому борту, перевернула, затем подняла и пронесла из конца в конец. Мы приняли его зеленым, море захлестнуло мою грудь и швырнуло меня к Солтли. Кто-то схватил меня за лодыжки, когда меня понесло к старб'д, а затем грохочущий гигант проскользнул мимо нашей старб'д четверти, и паруса натянулись, унося нас прочь от этой скользящей стальной стены. Волна накрыла нас, когда танкер проходил мимо, но не так сильно, как раньше. Внезапно все стихло, и мы смогли подняться, лодка плавно заскользила по воде, и звук двигателей растворился в ночи, как дурной сон.

Нам повезло. Никто из нас не был пристегнут ремнями безопасности, и хотя все мы страдали от ушибов и порезов и находились в состоянии шока, никого не смыло за борт и ни одна кость не была сломана.

Только после того, как мы вернулись на курс, на палубе все разобралось и внизу начало проясняться, я вспомнил о сигнальном огне, который Марк видел вспыхивающим на корме того первого танкера. Но он не мог сказать, была ли это вспышка фонарика или включаемый и выключаемый свет в каюте, вспышки, видимые через круг иллюминатора. Это мог быть даже случай, когда кто-то случайно выключил сигнальную лампочку на спасательном круге.

В одном мы не сомневались: два корабля, которые вот так надвигались на нас, были преднамеренными, попыткой задавить нас. Это не могло быть ничем другим, потому что они держали курс на запад от норта, и на этом курсе нигде в северной Атлантике после Мадейры ничего не было, пока они не достигли Гренландии.

Мы прикончили бутылку бренди, чтобы заглушить шок от столь близкой катастрофы, затем остаток ночи дежурили по двое. А утром, когда ветер начал меняться на западный и небо очистилось от легкой перистости, мы могли видеть, как Пустыня поднимается над горизонтом, а облака нависают над высокими горами Мадейры.

Весь день острова становились все отчетливее, и к ночи Фуншал был виден просто как искрящийся огнями подъем по крутым склонам за портом. Тогда дул западный ветер, и падал свет, спокойное море с длинной волной, которая поблескивала в лунном свете. Я наблюдал за рассветом, и это было прекрасно, цвета менялись от сине-зеленого до розового и оранжево-огненного, голые скалы Пустыни казались кирпично-красными в нашей звездной четверти, когда солнце подняло свой огромный алый край над восточным горизонтом.

Я знал, что это будет последний день на борту. Впереди меня Мадейра вздымала свою гористую громаду в лазурное небо, и Фуншал был отчетливо виден, его отели и дома белыми пятнами выделялись на фоне зеленых склонов позади. Я мог видеть только серую вершину волнореза с его фортом и линию военных кораблей, направляющихся к нему. Всего несколько часов, и я бы вернулся к реальности, к миру, каким он был на самом деле для человека без корабля. Это было такое чудесное утро, все сверкало, и ветер доносил аромат цветов, который теперь дул с северо-запада, так что мы были близки к цели.

Тогда я начал думать об этой книге. Возможно, если бы я записал все это так, как это произошло… Но я, конечно, не знал, чем все закончится, мои мысли переключились на Балкер, на то утро, когда все началось с первого измазанного тела, выброшенного на берег, и я начал играть словами, планируя, как все начнется. Двенадцатая ночь и черные лохмотья колючек, носящиеся взад и вперед там, в бухте, под плеском волн.…

‘Доброе утро, Тревор’. Это была Памела, лучезарно улыбающаяся, когда она поднялась в кабину. Она постояла там мгновение, глубоко дыша, осматривая сцену, ее волосы, почти золотые, развевались на ветру, отражая солнечный свет. Она выглядела очень статной, очень молодой и свежей. ‘Разве это не прекрасно!’ Она села с подветренной стороны, откинувшись назад и уставившись в пространство, ничего не говоря, крепко сжав руки. Я почувствовал нарастающее напряжение и задался вопросом, что это было, возмущаясь вторжением, слова все еще вертелись у меня в голове.

Рябь всколыхнула поверхность моря, серебряная вспышка, когда прыгнула рыба. ‘ Я должна тебе кое-что сказать. ’ Она выпалила эти слова тихим напряженным голосом. ‘Я восхищаюсь тобой — тем, что ты сделал за последний месяц, тем, что ты за человек, твоей любовью к птицам, всем тем, что ты написал. Я думаю, что ты совершенно исключительный...’

‘Забудь об этом", - сказал я. Я знал, что она пыталась сказать.

‘Нет. Это не так просто. ’ Она наклонилась вперед на подъемнике лодки и положила свою руку поверх моей на руле. ‘Видишь ли, я не жалею об этом письме. Просто я не знаю.’ Она покачала головой. ‘Я действительно не понимаю себя, но я думаю, что это было — я стремился к новому измерению. Это то, что ты представлял для меня, что-то другое, с чем я никогда раньше не сталкивался. Ты вегетарианец?’

‘Я съел все, что мне дали, не так ли?’ Я сказал это легко, пытаясь рассмешить ее из-за напряженной серьезности ее настроения.

‘Но в Корнуолле вы были вегетарианцем, не так ли?’

‘Карен была. Я подчинился. Я должен был. У нас не было денег, чтобы купить мясо, и мы выращивали овощи сами.’

‘Да, конечно. Кстати, у меня все еще есть машинописный текст. Но что я пытался сказать — я был похож на человека, который всю свою жизнь был плотоядным и внезапно столкнулся с идеей стать вегетарианцем. Это так совершенно по-другому. Вот что я имел в виду под новым измерением. Ты понимаешь?’

Я кивнул, не уверенный, сделал я это или нет. Ни одному мужчине не понравится, когда привлекательная девушка заявляет об отказе, и уж точно не на рассвете, когда встает солнце, а море, небо и земля впереди сияют надеждами на новый день. ‘Забудь об этом", - снова сказал я. ‘У тебя нет причин упрекать себя. Я буду хранить письмо у себя под подушкой.’

‘Не говори глупостей’.

‘И когда я чувствую себя особенно подавленным...’ В люке показалась голова Солтли, и она убрала руку.

‘ Спасибо тебе, ’ выдохнула она. ‘Я знал, что ты поймешь’. И она вскочила на ноги. ‘ Два яйца за штурвал? ’ весело спросила она. ‘Наш последний завтрак и все такое замечательное. Два яйца и четыре ломтика.’ Она кивнула и исчезла внизу, на камбузе. Солтли мгновение смотрел на меня, затем его голова исчезла, и я снова остался один, мои мысли больше не о книге, а о Карен и о том, что я потерял. Будущее выглядело как-то мрачнее, чувство разлуки с другими было более интенсивным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Было вскоре после полудня, когда мы обогнули конец фуншальского волнореза, спустили паруса и направились к причалу рядом с португальским буксиром. До этого я был на Мадейре только один раз, плывя на старом корабле "Либерти", и тогда длинный пыльный волнорез был почти пуст. Теперь там было многолюдно, потому что там проходили какие-то учения НАТО с военными кораблями полудюжины стран, стоявшими рядом, а МЫ, свободные от дежурства моряки, уже тренировались в бейсболе среди кранов и штабелей контейнеров.

Солтли не стал дожидаться таможни и иммиграционной службы. В конце причала, за сложным нагромождением мачт и радара, с развевающимися на ветру канадскими и голландскими флагами, стоял ракетный эсминец с белым флагом энсина. Аккуратно одетый в свою береговую экипировку рефрижератора, синие брюки и фуражку с козырьком, он пересек буксир и сразу же затерялся среди грузчиков, обслуживающих два грузовых судна, зарегистрированных в Панаме. Ему предстоял долгий путь, потому что буксир, к которому мы пришвартовались, прошел всего треть пути вдоль причала, прямо за кормой португальской подводной лодки и всего в нескольких ярдах от форта, его каменная стена отвесно поднималась из скалы, на которой он был построен.

Казалось, никто не заинтересовался нашим прибытием, и мы сидели на палубе, греясь на солнце, попивая пиво и наблюдая за калейдоскопом туристических красок по ту сторону гавани, где многолюдные улицы круто поднимались от набережной, а тонкие ленты дорог исчезали в крутых изгибах на высоте тысячи футов над домами, утопающими в бугенвиллеях. Я мог видеть башни-близнецы Монте и мощеную дорогу Кратера, отвесно спускающуюся в город, а на западе скопление больших отелей заканчивалось мысом с красными крышами Рида и висячими садами, спускающимися к морю.

Первым прибыл офицер медицинской службы, сразу после того, как мы закончили очень поздний обед. Он все еще был в салуне, совершенствуя свой английский за стаканчиком скотча, когда Солтли вернулся. Он связался с Lloyd's и сообщил, что два танкера GODCO все еще на плаву, но под разными названиями. Подкрепленный гостеприимством военно-морского флота, он затем подождал, пока "Ллойд" свяжется с властями и проверит у их разведывательных служб наличие каких-либо списков "Шах Мохаммед" и "Газан хан". Прошел почти час, прежде чем он получил информацию, которую хотел. Оба танкера недавно были приобретены иракской компанией с офисами в Триполи, и оба были зарегистрированы в Ираке 16 января, порт приписки Басра. Насколько можно было установить в результате быстрой проверки, "Ллойд" не располагал информацией об их нынешнем местонахождении, возможном пункте назначения или характере груза, если таковой имелся. ‘И власти не проявляют ни малейшего желания вовлекать Британию", - добавил Солтли, когда Памела поставила перед ним тарелку с консервированной ветчиной и яичным майонезом.

Был уже поздний вечер, когда нас отпустили, и к тому времени капитан эсминца был на борту с контр-адмиралом Блейзом, который отвечал за учения НАТО, маленьким человеком в очках без оправы, с лицом яйцевидной формы и очень гладким, так что у него был холодный враждебный взгляд, пока он не засмеялся, что он делал довольно часто. Предложение Солт-лея остановить танкеры и обыскать их, если они войдут в Ла-Манш, было отклонено. ‘Военно-морской флот не уполномочен, - сказал адмирал, - предпринимать такого рода действия в открытом море в мирное время. Однако я могу сказать тебе вот что. Ввиду того факта, что мистер Родин находится здесь на борту вместе с вами, и общественного интереса, который был вызван определенными заявлениями, которые он сделал перед отъездом из страны, Министерство обороны передает предоставленную вами информацию министру иностранных дел, копию - в Министерство торговли. Я полагаю, что подразделение морской пехоты DoT будет следить за ситуацией через береговую охрану ее величества. О, и личная просьба от Второго Морского Лорда. По-моему, ты сказал, что он твой друг по парусному спорту.’

‘Я встречался с ним несколько раз", - сказал Солтли.

‘Он просил меня передать, что считает важным, чтобы ты как можно скорее вернулся в Лондон и привез с собой Родена. Я поручаю одному из моих офицеров проверить сейчас и сделать предварительные заказы на первый рейс, будь то в Гатвик, Хитроу или Манчестер. С тобой все в порядке?’

Солтли кивнул, и адмирал расслабился, откинувшись на спинку кресла пилота. ‘Теперь, возможно, я смогу узнать всю историю из первых рук’. Его глаза остановились на мне. ‘Я думаю, возможно, если бы вы вкратце рассказали о своей версии этого, о событиях, которые привели к тому, что все вы отправились на сомнительное рандеву на островах Сельваген’. Он рассмеялся. ‘Жаль, что они не дали мне полномочий организовать поиски. Это было бы хорошей тренировкой для разношерстной толпы, которой я командую в данный момент.’ Он снова засмеялся, затем резко замолчал, потягивая свой розовый джин и ожидая, когда я начну.

Это был первый из множества случаев, когда меня просили повторить мою историю в течение следующих нескольких дней. И когда Солтли закончил описывать встречу танкеров и то, как они чуть не задавили нас в темноте, адмирал сказал: "Я думаю, что в сложившихся обстоятельствах я бы очень внимательно следил за ними после того, как они войдут в Ла-Манш, и предупредил другие страны о наших подозрениях. Как только они войдут в территориальные воды, тогда заинтересованная нация должна предпринять любые действия, которые сочтет уместными.’

‘Будете ли вы консультировать мод по этому поводу?’ - Спросил Солтли.

‘Я, конечно, сделаю репортаж’.

‘Это не то, о чем я спрашивал, адмирал.’ Солтли перегнулся через стол, его голос был настойчив. ‘На скорости двадцать узлов западные подходы находятся всего в трех днях пути от того места, где мы видели их в последний раз, к западу от Сельвагем-Гранде. Завтра в это же время они могут войти в канал. Они могли бы быть в Гавре, Саутгемптоне, даже Портсмуте, с первыми лучами солнца на следующее утро. Вот насколько это срочно’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Брест ...’

Раздался стук в крышу собачьей будки, и лейтенант военно-морских сил заглянул вниз через люк, чтобы сказать, что на первом самолете, вылетающем утром, есть только одно свободное место, это был регулярный рейс TAP через Лиссабон. Он забронировал это, а также место на туристическом чартерном самолете до Гатвика позже в тот же день.

‘Сегодня вечером рейсов нет?’ - Спросил Солтли.

‘Никаких, сэр. Следующий рейс - в Лиссабон.’ И он продолжил рассказывать нам, что капитан португальского буксира должен был встретить входящее грузовое судно и потребовал, чтобы мы немедленно сменили место стоянки.

Мы сделали это, как только адмирал ушел, переместив наши "варпы" на подводную лодку, на которой теперь выстроилась очередь из португальских туристов, заходящих через носовой люк и выходящих на корме, причем некоторые из более грузных дам серьезно проверяли серьезное поведение матросов, выделенных для оказания им помощи. Как только мы были пришвартованы, Солтли и я собрали наши сумки, и мы все отправились на берег в Казино Парк, большой круглый отель из бетона и стекла, построенный на возвышенности с видом на старый город и гавань. Нашей первоочередной задачей были горячие ванны, и, забронировав два номера и убедившись, что мы никак не сможем быстрее добраться до Лондона, Солтли позвонил Майклу Стюарту, пока Памела мылась в его номере, а остальные из нас делили мою ванную и душ.

Я спустился вниз и обнаружил, что ночь за пределами застекленной приемной очень тихая и усыпана звездами. Я заказал бокал sercial и встал у окна, потягивая крепленое вино и глядя на залитый светом замок и мириады огней, мерцающих на склонах высоко вверху. Памела присоединилась ко мне, и мы вышли с напитками на улицу, прогуливаясь по садам с лужайками к каменному парапету с видом на гавань. Вода под нами была маслянисто спокойной, огни кораблей вдоль причала отражались в плоской черной поверхности. Мы стояли там некоторое время, тихо разговаривая, мы оба странно расслабленные и непринужденные. Но потом, когда мы допили наши напитки и начали медленно возвращаться, Памела вдруг сказала: ‘Думаю, я должна предупредить тебя насчет соли. Он довольно безжалостен, ты знаешь. Он будет использовать тебя. Как видишь, он хорош в своей работе.’ Она посмотрела на меня, улыбаясь немного нерешительно. ‘Когда-нибудь я, вероятно, выйду за него замуж, так что я знаю, что он за человек, каким целеустремленным он может быть. Прямо сейчас у него только один интерес, и он не совпадает с твоим. На самом деле его не беспокоит ущерб, который могут нанести эти танкеры, за исключением случайного возможного страхового возмещения. Он просто хочет доказать свою истинную сущность. Это позволяет синдикатам моего отца раскрыться и записывает на его счет еще один успех. Ты понимаешь?’ Она остановилась у клумбы с розами, ее грубые пальцы играли с темно-красным цветком, когда она наклонилась, чтобы понюхать его. ‘Там, где замешано мошенничество, он как ищейка. Он пойдет по следу, не считаясь ни с кем другим.’

‘Да, но все, что я скажу, может только подтвердить его правоту’.

Она кивнула, ее глаза были большими и светились в тусклом свете. ‘Я думаю, ты прав, но после этого мы больше не будем одни, и я почувствовал, что должен предупредить тебя. На борту вы, возможно, увидели его с лучшей стороны. Но на работе помните, что он настоящий профессионал и полон решимости быть признанным лучшим, какой только есть. В любом случае, удачи, когда доберетесь до Лондона.’ Она резко улыбнулась, затем прошла в отель, чтобы присоединиться к остальным, которые теперь стояли у бара.

Позже мы взяли такси до Гавинаса, рыбного ресторана, построенного над морем за старой китобойной станцией к западу от Фуншала. Помню, у нас был рыбный суп, эспада - черная рыба в ножнах, характерная для Мадейры, легкий напиток "виньо верде" и свежая клубника на закуску. Это был странный ужин, потому что это было отчасти празднование, отчасти прощание, и, сидя за чашкой кофе с Мальмси, мы все были немного подавлены, Солтли и я столкнулись теперь с проблемой убеждения властей, остальным троим предстояло путешествие примерно в 800 миль. И все это время волны разбиваются о бетонные пирсы под нами.

Мы выехали вскоре после десяти, и последнее, что мы видели из истощенной команды, были три лица, которые прощались из темного салона такси, когда оно везло их из парка казино в гавань. ‘Думаешь, с ними все будет в порядке?’ - Пробормотал Солтли. ‘Марк переправился на лодке из Плимута в Хэмбл и один раз пересек Ла-Манш, но с Мадейры на Гиб ...’ Он с сомнением уставился на задние огни такси, когда оно сворачивало на Авенида ду Инфанте. ‘ И Памела тоже, ’ пробормотал он. ‘Майк никогда бы мне не простил, если бы с ними что-нибудь случилось’.

"С ними все будет в порядке", - сказал я.

‘ Знаешь, ему всего девятнадцать. Такси скрылось за холмом, и он резко свернул к отелю. ‘Что ж, давайте выпьем. Я думаю, ты прав.’

Именно за выпивкой он внезапно сказал мне: ‘Возможно, ты обнаружишь некоторую задержку, когда доберешься до Гатвика. Если есть, не волнуйся. Следующие несколько дней могут быть очень беспокойными, поэтому для решения любой небольшой проблемы, с которой вы столкнетесь, может потребоваться некоторое время.’

Его слова могли означать только одно. ‘ Ты что—то слышал - когда был на разрушителе.’

Он не ответил, и я вспомнила, что Памела сказала о нем. ‘Они арестуют меня, ты это имеешь в виду?’

‘Нет, я так не думаю. Но поскольку мы не будем вместе на обратном пути, я подумала, что будет справедливо предупредить тебя ’. Что, конечно, означало, что он и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне, если это его не устроит и он не подумает, что я могу быть полезна. ‘Сроки поджимают", - пробормотал он наполовину самому себе. ‘Если они будут на подходах к Западу завтра вечером, то я должен поднять самолеты и определить местонахождение кораблей к следующему утру’.

‘Возможно, они направляются не в Ла-Манш’.

‘Как ты думаешь, куда они направляются — в Штаты?’ Он криво улыбнулся мне и пожал плечами. Американцы загнали бы их в угол и взяли на абордаж еще до того, как они оказались бы в нескольких милях от восточного побережья, и они это знают. Они будут в Канале завтра ночью, я уверен, что будут.’

Вскоре после этого мы разошлись по своим комнатам, а утром он ушел. Настал момент реальности. Я снова был предоставлен самому себе, и хотя я был готов к этому, это все равно стало шоком после нескольких недель жизни в тесной компании других людей. Но затем прибыл автобус, и на некоторое время мои мысли были отвлечены долгой поездкой вдоль побережья в Санта-Крус и аэропорт с видом на пустыню и одиноко стоящий белый маяк на восточной оконечности Мадейры.

Мы летели против солнца, так что к тому времени, когда мы были над Ла-Маншем, уже стемнело. Мужчина рядом со мной мирно спал под фоновый гул двигателей, все в самолете притихли, даже стюардессы больше не суетились. Весь полет я размышлял над тем, что сказал Солтли прошлой ночью, и теперь, над Ла-Маншем, со странным ощущением в животе, что эти танкеры были где-то внизу подо мной, я обнаружил, что принял решение. Если они собирались задержать меня в аэропорту — а я был уверен, что Солтли знал что—то, чего не сообщил мне, - тогда мне нечего было терять. Я вырвал страницу из бортового журнала Highlife и нацарапал на пустом месте: "Пожалуйста, попросите представителей ПРЕССЫ или других средств массовой информации в Гатвике встретиться с Тревором Родином по прибытии — ожидается, что 2 иракских танкера "Шах Мохаммед" и "Газан Хан" скоро прибудут в Ла-Манш. Террористы на борту. Цель пока не известна. СРОЧНО, СРОЧНО, СРОЧНО. Роден. Я протянул руку и позвонил стюардессе.

Она была высокой и слегка раскрасневшейся, ее волосы начали растрепываться, и от нее исходил слабый запах пота, когда она наклонилась над лежащей фигурой рядом со мной и спросила, может ли она принести мне что-нибудь. Я протянул ей листок бумаги, и когда она прочитала его, она продолжала смотреть на него, ее руки слегка дрожали. ‘Все в порядке", - сказал я. ‘Я вполне в своем уме’.

Ее глаза метнули на меня быстрый взгляд, затем она поспешила прочь, и я увидел, как она совещается со старшей стюардессой возле буфетной, обе они смотрели в мою сторону. Через мгновение старшая девочка кивнула и проскользнула через дверь на летную палубу. Я откинулся на спинку стула, внезапно почувствовав себя расслабленным. Это было сделано сейчас. Я взял на себя обязательство, и даже если капитан не сообщит по радио заранее, девочки почти наверняка проболтаются.

Через несколько минут ко мне по проходу подошла старшая стюардесса. ‘ Мистер Роден? - спросил я. Я кивнул. ‘Не могли бы вы пройти со мной, сэр. Капитан хотел бы поговорить с вами.’

Он встретил меня в буфетной, высокий, худой, озабоченный мужчина с морщинами от переносицы и седеющими волосами. Дверь на летную палубу была плотно закрыта. ‘Я кое-что читал о тебе, несколько недель назад. Верно?’ Он не стал дожидаться ответа. ‘Боюсь, я не могу общаться со средствами массовой информации. Это вопрос к администрации аэропорта. Если они сочтут нужным, они свяжутся с ними.’

‘Но ты расскажешь им о танкерах, не так ли?’ Я спросил.

‘Я скажу им, да. Но тебе придется убедить их после того, как мы приземлимся. Понятно?’ Он полуобернулся к двери на летную палубу, затем проверил. "Ты имеешь в виду то, что ты здесь написал, не так ли?’ Он держал вырванный клочок из Highlife у меня под носом. ‘Террористы. Ты уверен?’

‘Совершенно уверен", - сказал я.

‘Ты сбежал на дау. Теперь я вспомнил. Серые, встревоженные глаза на мгновение уставились на меня. ‘Но это было в заливе. Откуда вы знаете, что эти танкеры сейчас будут в Канале?’

Я рассказал ему, как мы плыли к островам Сельваген, видели, как они встретились там, а затем их чуть не задавили в преднамеренной попытке уничтожить нас. ‘ То, как ты это говоришь— ‘ Он очень внимательно наблюдал за мной. ‘Я не знаю’. Он покачал головой. ‘Почему ты сам по себе? Что случилось с морским адвокатом?’ И когда я сказал ему, что Солтли вылетел ранним рейсом через Лиссабон, в его глазах внезапно появилась настороженность, и я почувствовал, как в нем нарастает напряжение. Он взглянул на стюардессу. ‘Возьми Дика, будь добр. Он мой штурман, - сказал он и начал говорить о скорости полета, ветрах и нашем расчетном времени прибытия в Гатвик, его голос внезапно стал деловым.

Штурман был крупным мужчиной, и как только он закрыл дверь кабины пилотов, капитан повернулся ко мне и тихим, слегка напряженным голосом сказал: "Не возражаете, если мы вас проверим?’

- Ты имеешь в виду оружие? - спросил я.

‘На всякий случай’. Он кивнул штурману, и они вдвоем двинулись вперед, оттесняя меня к задней части кладовой, где капитан просунул руки мне под мышки и между ног, мышцы его шеи напряглись, а штурман стоял в стороне, сжав кулаки наготове.

‘Это необходимо?’ Спросила я, когда он выпрямился, выдыхая, его тело расслабилось.

‘Мы должны быть осторожны’. В его глазах все еще был тот настороженный взгляд. ‘Вы, я полагаю, знаете о забастовке диспетчеров в Лиссабоне?’

Я уставилась на него, чувство шока пронзило меня. ‘Нанести удар? Я ничего не знаю о забастовке.’ Я думал о Солтли, брошенном в Лиссабоне, и о себе одном, и некому подтвердить мою историю.

‘Вы могли услышать об этом в аэропорту. Персонал был полон этого.’

‘Я ничего не слышал. Я не спрашивал.’

Его рот был сжат в жесткую линию, мышцы челюсти были видны, когда он наблюдал за мной. ‘Нет, ну, тогда ты, наверное, не знал. Они ушли утром, согласно расписанию укомплектования, которое нам сообщили. Но мы скоро причалим. У меня нет времени связываться с Лисбон. Им может потребоваться час или больше, чтобы убедиться, застрял там ваш человек или нет.’

‘Значит, ты ничего не будешь делать?’ Я полагаю, мои собственные страхи, напряжение в моем голосе, что-то передалось ему, потому что в его глазах снова появилось настороженное выражение.

‘Я, конечно, доложу в Гатвик. Я это уже говорил.’

‘А средства массовой информации?’

Он колебался. ‘Я поговорю с пиарщиком, если он все еще там. Ему нравится знать, когда есть— ‘ Он осекся. Я подумал, что, возможно, он собирался сказать ‘когда на борту есть псих’. ‘Когда происходит что-то необычное. Это тебя удовлетворяет?’

Я не знал, поверил он мне или нет, но я знал, что это лучшее, на что я мог надеяться от него. Я кивнул, и он выпустил меня из буфетной, попросив нейтральным, официальным тоном вернуться на свое место. Я чувствовал, что они двое и старшая стюардесса наблюдают за мной, когда я протискивался мимо очереди в туалет и шел обратно по проходу. К тому времени, как я снова оказался на своем месте, офицеры исчезли, дверь в кабину пилотов была закрыта, а стюардессы выполняли последние просьбы, поскольку у них была последняя уборка. Мужчина рядом со мной все еще спал, двигатели теперь шептались очень тихо, когда мы теряли высоту. Все снова было нормально.

Единственное, что не было нормальным, это мое душевное состояние. Я не мог думать ни о чем, кроме того факта, что Солтли не будет рядом, когда мы приземлимся в Англии. Я был бы предоставлен самому себе, единственный доступный властям человек, который видел, как эти танкеры встретились в Селвагенсе. Поверили бы они мне без физического присутствия Солтли, чтобы подтвердить это? Голос по телефону из Лиссабона был совсем не тот. Поверят ли они всему, что я скажу? Я думал о капитане, об осторожности, напряжении, о том, как он собрал самых сильных из своей команды, о поисках оружия. Помогли бы Фортрайт или Ллойд — обнаружили бы их разведывательные службы что-нибудь, подтверждающее мою историю?

Загорелся знак "пристегнись", закрылки выскользнули из крыльев, и я услышал грохот опускающейся ходовой части. Меня внезапно затошнило, в животе образовалась пустота, а кожа покрылась испариной. Это были нервы, напряжение ожидания, гадание, что должно было произойти. А потом мы снижались, мимо мелькали огни взлетно-посадочной полосы, и я собрался с духом, глубоко дыша, говоря себе, что мне нечего бояться, что правда есть правда, что меня нельзя поколебать, так что в конце концов они должны мне поверить.

Самолет остановился, и холодный ветер подул внутрь, когда дверь фюзеляжа была откинута. Мы вышли мимо старшей стюардессы, которая произнесла свою обычную фразу, надеясь, что у меня был хороший полет, и я увидел, как ее глаза расширились в замешательстве, когда она поняла, кто это был. И когда я сел в автобус, один из сотрудников аэропорта сел вместе со мной и не спускал с меня глаз всю дорогу до зоны прилета.

Время было сразу после 19.30 по Гринвичу, когда я присоединился к очереди на паспортном столе Великобритании. Все произошло так быстро, что через мгновение я уже передавал свои временные документы сотруднику иммиграционной службы. Он взглянул на них, а затем на меня, в его очках отражался свет, в его глазах было легкое любопытство. ‘Что случилось с вашим паспортом, сэр?’

‘Я потерял это’.

- Где? - спросил я.

‘Я оставил это на борту танкера в Персидском заливе’.

Он посмотрел на какие-то бумаги на столе рядом с ним. ‘И это ваше настоящее имя — Тревор Макал-истер Родин?’ Он повернулся и кивнул мужчине у стены. ‘Теперь этот джентльмен позаботится о тебе’. Мужчина быстро вышел вперед, встав у моего локтя. Он взял мои документы и сказал: "Сюда, пожалуйста’.

Он провел меня в таможенный зал, где организовал оформление моего багажа и доставил его мне. ‘Я арестован?’ Спросила я, не уверенная, был ли он из полиции аэропорта или CID.

‘Всего несколько вопросов, и это все на данном этапе’. Мы поднялись наверх и зашли в один из офисов аэропорта, и когда он усадил меня за стол лицом к себе, я попросил показать его удостоверение. Он был детективом-инспектором полиции Суррея. Тогда я начал рассказывать ему о танкерах, но он почти сразу остановил меня. ‘Боюсь, это не имеет ко мне никакого отношения. Мне сказали, что информация, которую вы передали капитану вашего самолета о танкерах и террористах, уже передана соответствующим властям. Меня беспокоит гораздо более раннее заявление, которое вы сделали, о том, как вы спаслись на каком-то туземном судне в Персидском заливе с французским инженером по имени Шоффель. Я был бы рад, если бы вы сейчас повторили это еще раз, чтобы я мог подготовить заявление для вашей подписи.’

Я пытался поспорить с ним, но он был настойчив и, как обычно, предупредил меня о возможности использования улик против меня. И когда я рассказал ему о заявлении, которое я уже сделал в Лондоне месяц назад, он сказал: ‘Это столичный регион, Специальное отделение, судя по звучанию’. Он был обычным человеком, вполне человечным. ‘У меня есть приказ, вот и все’.

‘ От кого? - спросил я.

‘Главный констебль’.

‘Но не из-за того, что я сказал об этих танкерах. Это потому, что дочь Чоффела обвинила меня в убийстве ее отца, не так ли?’

‘Да, она сделала заявление’. ‘Но ордера на мой арест нет’. Тогда он улыбнулся. ‘Никто не говорил мне сделать что-то большее, чем получить от тебя показания, ясно?’ ‘ И это перейдет к главному констеблю?’ Он кивнул. ‘Затем он передаст это в офис генерального прокурора или нет, как сочтет нужным. Вот почему я должен был предупредить вас. ’ Он придвинул свой стул к столу и достал ручку. ‘Теперь, может быть, мы начнем? Я не думаю, что ты хочешь быть над этим всю ночь больше, чем я.’

Тогда ничего не оставалось, как рассказать всю историю с самого начала, и на это ушло время, потому что он по ходу дела подводил итоги и записывал все от руки. К 08.30 я добрался только до моего прибытия на танкер и открытия, что это была Аврора Б. Он позвонил кому-то, чтобы из кафетерия принесли сэндвичи и кофе, и это было, когда мы ели их, и я описывал, как Садек стоял наверху трапа, стреляя вниз на палубу дау, когда дверь открылась, и я обернулся, обнаружив, что смотрю на замкнутое лицо и жесткие глаза человека, который посетил меня в моем подвале в Степни.

Он протянул детективу листок бумаги. ‘Приказ свыше’. - Чей? - спросил я.

‘Не знаю. Я должен доставить его в министерство обороны.’ Он повернулся ко мне. ‘Вы выскользнули из страны, не поставив нас в известность. Почему?’ Я начал объяснять, но потом подумал, какого черта — я говорил полтора часа, и с меня было достаточно. ‘Если вы не потрудились выяснить, почему я вернулся сюда, в Англию, тогда мне нет смысла тратить ваше или мое время’.

Ему это не понравилось. Но он мало что мог с этим поделать, ему было приказано просто сопровождать меня, а местный инспектор ждал, когда его показания будут заполнены. Потребовалось еще полчаса сосредоточенной работы, чтобы придать ему приемлемую для меня форму, так что прошло почти десять минут, прежде чем я его подписал. К тому времени двое журналистов выследили меня, и хотя сотрудник Специального отдела пытался вытолкать меня из терминала, у меня было время изложить им суть истории. Мы добрались до полицейской машины, репортеры все еще задавали вопросы, когда меня запихнули внутрь и захлопнули дверь. Замкнутый сел рядом со мной, и когда мы выезжали из аэропорта, он сказал: ‘Господи! У тебя богатое воображение. В прошлый раз это был танкер, скрывающийся в Персидском заливе, и иранский революционер, стреляющий из пистолета-пулемета, теперь это два танкера и целая куча террористов, и они направляются в Ла-Манш, чтобы учинить погром где-нибудь в Европе.’

‘Ты мне не веришь?’

Он посмотрел на меня, его лицо было невозмутимым, в его глазах не было и проблеска реакции. ‘Я недостаточно знаю о тебе, не так ли?’ Он мгновение пристально смотрел на меня, затем внезапно улыбнулся, и я мельком увидел лицо, которое знали его жена и дети. ‘Не унывай. Предположительно, кто-то знает, иначе наше отделение не попросили бы забрать вас. Улыбка исчезла, его лицо снова замкнулось, и я подумала, что, возможно, у него нет семьи. ‘Повезло, что местное уголовное управление проявило к тебе интерес, иначе ты мог бы залечь на дно в другом подвале Ист-Энда.- И он добавил, его голос стал более жестким, более официальным: ‘ Вы можете быть уверены, что с этого момента мы будем следить за вами, пока не узнаем, настоящие эти танкеры или вы просто чертов маленький лжец с чрезмерной способностью к выдумке.

После этого особо нечего было сказать, и я закрыл глаза, мои мысли сонно блуждали в тепле машины. Кто-то в Адмиралтействе хотел получить отчет из первых рук о нашей встрече с этими танкерами. Второй морской лорд — твой друг, адмирал в Фуншале, - сказал Солтли адмирал в Фуншале, — а Солтли здесь не было. Это был Второй Морской Лорд, который хотел меня видеть? Кто бы это ни был, мне придется повторить все это снова, и завтра заявление, которое я подписал, будет на столе главного констебля, и он передаст его дальше. Любой чиновник сделал бы. Это была такая очень странная история. Он оставил бы это на усмотрение генерального прокурора. А если эти танкеры взорвали сами себя… Тогда некому было бы доказать, что я не убивал Чоффела. Они все были бы мертвы, и не было бы очевидцев того, что сделал Садек.

Это чувство пустоты вернулось, пот выступил на моей коже и уверенность в том, что реакция этого человека с закрытым лицом будет реакцией всего чиновничества — меня заклеймят лжецом и убийцей. Сколько лет это будет означать? ‘Какого черта!’ Прошептал я сам себе. Какого черта я вообще согласился вернуться в Англию? В Танжере было бы так легко исчезнуть — новые документы, другое имя. Даже от

Фуншал. Мне не нужно было садиться на тот чартерный рейс. Я мог бы подождать и сесть на следующий рейс до Лиссабона. Нет. Там бастовали контролеры. Я снова подумал о Солтли, задаваясь вопросом, где он сейчас, и поддержит ли он меня, смогу ли я положиться на него как на свидетеля защиты, если те танкеры будут полностью уничтожены?

Было уже за одиннадцать, когда мы достигли Уайтхолла, повернув направо напротив Даунинг-стрит. ‘Главные двери закрываются после половины девятого вечера", - сказал мой сопровождающий, когда мы остановились у входа в здание Министерства обороны на Ричмонд-Террас. Внутри он жестом попросил меня подождать, пока он подойдет к стойке регистрации, чтобы выяснить, кто меня разыскивал. Охранник немедленно снял трубку и после короткого разговора кивнул мне и сказал: ‘Не задержу вас ни на минуту, сэр. Помощник 2LS по военно-морским делам сейчас спустится.’

Мой сопровождающий настоял на том, чтобы подождать, но осознание того, что двое таких высокопоставленных людей вернулись в свои офисы, чтобы повидаться со мной, придало мне внезапный прилив уверенности. То, что меня ждал сам Второй морской лорд, подтвердилось, когда появился очень худой, слегка сутуловатый мужчина с острыми, довольно проницательными серыми глазами и, представившись младшим лейтенантом Райтом, сказал: ‘Сюда, сэр. Адмирал Фитцовен ждет встречи с вами. ’Сэр очень помог, и мне казалось, что я иду по воздуху, когда я быстро следовал за ним по гулким коридорам.

Адмирал был крупным круглолицым мужчиной в сером костюме, который, казалось, гармонировал со стенами его кабинета. Он вскочил из-за своего стола, чтобы поприветствовать меня. ‘Солтли сказал мне, что ты можешь рассказать мне все подробности. Я разговаривал с ним по телефону в Лиссабон этим утром.’

‘Он все еще там, не так ли?’ Я спросил.

Но он так не думал. ‘Сказал мне, что сядет на поезд или что-то в этом роде до Испании и оттуда полетит дальше. Должен быть здесь завтра в какое-то время. Теперь о тех танкерах.’ Он указал мне на место.

"Они в канале?" - спросил я.

‘Пока не знаю, не уверен. ПРЕМАР УН — это французский адмирал в Шербуре — его офис сообщил нам, что два танкера были засечены их радаром наблюдения в Ушанте примерно в сорока милях от берега, двигаясь на север. Они изменили курс на восток как раз перед тем, как выйти из зоны действия сканера "Ушант". К тому времени, когда мы получили их отчет, уже стемнело, и погода не очень хорошая, но сейчас над районом поиска должен быть "Нимрод", и французы отправили на их поиски один из своих кораблей ВМС.’ Тогда он начал задавать мне вопросы, в основном о форме и расположении судов. У него на столе были фотографии танкеров GODCO. ‘Значит, Солтли прав, это и есть пропавшие танкеры’.

Я рассказал ему о незнакомце О Хаудо, все еще слабо виднеющемся в промежутке между шахом и Мохаммедом. ‘Солт высказал ту же точку зрения. Говорит, что его фотографии докажут это.’ Он наклонился ко мне. ‘Итак, каковы их намерения?’ И когда я сказал ему, что не знаю, он спросил: ‘Какое у тебя предположение? Ты, должно быть, думал об этом. Когда-нибудь рано утром мы узнаем их точное местоположение. Если они в Канале, я должен знать, каким будет их наиболее вероятный курс действий. Ты был на Авроре Б. Вот что здесь сказано — ‘ Он помахал передо мной листом с описанием дураков. ‘Когда вы были в Англии, до того, как Солтли увез вас на той яхте, вы выдвинули то, что в то время звучало как очень дикие обвинения. Ладно...’ Он поднял руку, когда я начал прерывать его. ‘На данный момент я приму их все как истину. Но если вы были на "Авроре Б", то вы должны были что-то уловить, какой-то признак их намерений.’

‘У меня был разговор с капитаном", - сказал я.

‘И этот человек, Садек’.

‘Очень коротко о нашей предыдущей встрече’. Я изложил ему суть этого, и я мог видеть, что он был разочарован.

‘И англичанин, который тебя завербовал - Лысый вик. Неужели он ничего не знал о цели?’

Я покачал головой. ‘Я так не думаю’.

‘Тогда расскажи мне о своем разговоре с капитаном’. Он взглянул на свои записи. ‘Pieter Hals. Голландец, я так понимаю.’

Прошла большая часть часа напряженного разговора, прежде чем он окончательно убедился, что я не могу сказать ему ничего, что указывало бы на цель, с которой были захвачены танкеры. В какой-то момент, устав повторять все это снова, я сказал: ‘Почему бы тебе тогда не взять их на абордаж? Как только ты узнаешь, где они—‘

‘У нас нет полномочий подниматься на борт’.

‘О, ради всего святого!’ Мне было все равно, был ли он Морским Лордом или кем-то еще, я чертовски устал от этого. ‘Два пиратских корабля, и флот не может взять их на абордаж. Я не верю в это. Кто несет ответственность за то, что происходит в канале?’

‘Флаг-офицер, Плимут. Но я боюсь, что силы СИН-ТЯН очень ограничены. У него, конечно, нет никаких полномочий на арест. В отличие от французов.’ Он пожал плечами, криво улыбнувшись, и продолжил: ‘Помните "Амоко Кадис" и что вода, вытекшая из этого обломка, сделала с побережьем Бретани? После этого они установили полосы движения у Ушанта. Позже они настояли на том, чтобы все танкеры и суда с опасными грузами заходили в третью полосу и оставались в третьей полосе по крайней мере в двадцати четырех милях от побережья, пока они не окажутся в правильном восточном направлении, которое находится на французской стороне, когда они движутся вверх по каналу. И у них есть корабли для обеспечения соблюдения своих правил. Очень типично для британцев использовать добровольную систему — MAREP, Marine Reporting.’ И он добавил, снова расплываясь в кривой улыбке: "Мне сказали, что это работает, но, конечно, не для той ситуации, которую вы с Солтли представляете’.

Я снова поднял вопрос об абордаже, прямо в конце нашей встречи, и адмирал сказал: ‘Даже французы не претендуют на право ареста за пределами двенадцатимильной зоны. Если эти танкеры подошли с английской стороны, французы ничего не смогут с этим поделать.’

‘Но если они на английской стороне, - сказал я, ‘ то они должны были двигаться на восток в западном направлении. Конечно, тогда...

Он покачал головой. ‘Все, что мы можем сделать, это взлететь с самолета береговой охраны, сделать фотографии и в надлежащее время сообщить об их поведении в страну регистрации и потребовать действий’.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя себя опустошенным и странно потрясенным очевидной беспомощностью военно-морского флота. Все годы, когда я рос, думая о военно-морском флоте как о всемогущем присутствии, и теперь, прямо на пороге собственной Британии, мне говорят, что они бессильны что-либо предпринять. ‘ Должен же кто-то быть, ’ пробормотал я. ‘Какой-нибудь министр, который может отдать приказ об их аресте’.

‘И Солтли, и вы сами подтвердили, что они зарегистрированы в Басре и плавают под иракским флагом. Даже министр иностранных дел не мог приказать взять эти корабли на абордаж.’

‘ Тогда премьер-министра, ’ сказал я с беспокойством. ‘ Конечно, премьер—министр...

‘Премьер-министру понадобились бы абсолютные доказательства’. Он пожал плечами и поднялся на ноги. "Боюсь, то, что вы мне рассказали, и то, что Солтли сказал мне по телефону, не является доказательством’.

‘Так что ты просто будешь сидеть сложа руки и ждать, пока они наполовину разнесут какой-нибудь европейский порт’.

‘Если они действительно выйдут в фарватер, тогда мы будем отслеживать их передвижения и при необходимости оповещать другие страны’. Дверь позади меня открылась, и он кивнул. ‘В таком случае, мы, несомненно, увидимся снова’. Он не пожал руку. Просто этот короткий, пренебрежительный кивок, и он отвернулся к окну.

Назад по гулким коридорам, затем, чтобы найти Затворника, все еще ожидающего. Для меня был забронирован номер в отеле на Стрэнде, и когда он оставил меня там с моими сумками, он предупредил меня, чтобы я больше не пыталась исчезнуть. ‘На этот раз мы будем приглядывать за тобой’.

Утром, когда я вышел из отеля, я обнаружил, что это было буквально правдой. Мужчина в штатском пристроился рядом со мной. ‘Вы далеко собираетесь идти, сэр?’ И когда я сказал, что думаю дойти до Чаринг-Кросс и купить газету, он сказал: ‘Я бы предпочел, чтобы вы остались в отеле, сэр. Ты можешь взять там газету.’

Я никогда раньше не был под наблюдением. Я полагаю, что очень немногие люди видели. Я нахожу это нервирующим опытом. В некотором смысле немного жутковато, что человек, которого ты никогда раньше не встречала, следит за каждым твоим движением — как будто тебя признали виновной и приговорили без суда. Я купил несколько газет и просмотрел их — ничего. Я не смог найти никаких упоминаний о том, что я сказал тем двум журналистам в Гэтвике, нигде никаких упоминаний о возможности пиратских танкеров, курсирующих по Ла-Маншу.

Это могло просто означать, что они подали свои рассказы слишком поздно, но это были лондонские издания, и едва пробило десять часов, когда я поговорил с ними. Неужели они мне не поверили? У меня внезапно возникла картина, как они идут в один из баров аэропорта, смеясь над этим за выпивкой. Это было то, что произошло? И все же их вопросы были конкретными, их поведение заинтересованным, и они делали заметки, все из которых, казалось, указывали на то, что они отнеслись к этому серьезно.

Я не знал, что и думать. Я просто сидел там, в фойе, чувствуя себя подавленным и немного потерянным. Я ничего не мог сделать сейчас, совсем ничего, кроме как прислуживать другим. Если бы они мне не поверили, то рано или поздно генеральный прокурор принял бы решение и, возможно, был бы выдан ордер на мой арест. Тем временем… тем временем казалось, что я был каким-то не-человеком, мертвой душой, ожидающей там, где души мертвых ожидают будущего.

И затем внезапно человек из Особого отдела оказался у моего локтя. У дверей стояла машина, и я должен был немедленно уехать в Дувр. На мгновение я подумала, что меня депортируют, но он сказал, что полиция тут ни при чем. ‘Министерство торговли — полагаю, сам министр, и вас следует доставить туда как можно быстрее’. Он подтолкнул меня к полицейской машине, припаркованной у обочины с мигалкой синего цвета и двумя полицейскими в форме впереди. ‘И не пытайся переправиться на другую сторону’. Он улыбнулся мне, по-человечески, бросая мои сумки вслед за мной. ‘Тебя встретят на другом конце’. Он хлопнул дверью, и машина быстро влилась в поток машин, поворачивая направо против светофоров на подъезде к мосту Ватерлоо.

Все произошло так быстро, что у меня не было времени расспрашивать его дальше. Я предполагал, что он пойдет со мной. Вместо этого я был один на заднем сиденье, глядя на коротко стриженные шеи и кепки мужчин впереди, когда мы обогнули замок Элефант Энд си и выехали на Олд Кент Роуд. Тогда в движении был перерыв, и я спросил, почему меня везут в Дувр. Но они не знали. Их инструкциями было доставить меня в Лэнгдон Бэттери как можно быстрее. Они не знали почему, и когда я спросил, что такое батарея Лэнгдона, человек, сидящий рядом с водителем, повернулся ко мне и протянул листок бумаги. ‘Оперативный центр CNIS, батарея Лэнгдона. Это все, что здесь сказано, сэр. И патрульная машина Дувра встретит нас на последней кольцевой развязке перед доками. Понятно?’

Была включена сирена, и мы прокладывали себе путь сквозь поток машин у станции Нью-Кросс. Казалось, через несколько мгновений мы пересекали Блэкхит, направляясь через район Бексли к M2. Утро было серым и продуваемым ветром, отдаленные виды городов Медуэя на фоне бескрайнего неба над устьем Темзы и мое настроение поднялось, почти приподнятое. Но все, что люди впереди могли мне сказать, это то, что их инструкции поступили из офиса заместителя министра морской пехоты в Министерстве торговли в Хай-Холборне. Они ничего не знали ни о каких танкерах. Я откинулся назад, наблюдая за мелькающим лесом по обе стороны, уверенный, что корабли, должно быть, были замечены. Зачем еще этот внезапный призыв о моем присутствии в оперативном центре недалеко от Дувра?

Полчаса спустя мы миновали Кентербери и в 11.22 сбавили скорость на второй кольцевой развязке недалеко от Дувра, где шоссе А2 резко сворачивает между поросшими кустарником холмами к гавани. Местная полицейская машина ждала там, где автострада А258 сворачивала налево, и мы последовали за ней, когда она свернула на кольцевую развязку, повернув направо на узкую дорогу, ведущую прямо к квадратной каменной громаде Дуврского замка. Слева я мельком увидел проливы, серо-зеленое с белыми крапинками море, корабли, неуклонно идущие на запад. Солнечный луч осветил побережье Франции, в то время как на востоке морской пейзаж почернел от ливня. Не доходя до замка, мы повернули налево, повернули назад и резко нырнули к узкому мосту через А2, откуда открывался вид на доки с лодкой на подводных крыльях, которая только что вышла из восточного входа в море брызг.

Дорога, указывающая на Сент-Маргарет, круто взбиралась по неровным склонам в низинах, огибая крутой поворот, и через мгновение мы уже сворачивали через узкие ворота на территорию МО, слева от нас над вершиной холма возвышались высокие радиомачты.

Батарея Лэнгдона оказалась разрушающейся огневой точкой времен Первой мировой войны, бетонный редут едва виднелся над плоской гравийной площадкой, где было припарковано с десяток или более автомобилей. Но в восточной части огневой точки доминировало странное, очень модернистское здание, своего рода версия диспетчерской вышки аэропорта из "Звездных войн". Мы остановились рядом с белым изогнутым бетонным участком, и офицер из местной полицейской машины открыл мне дверь. ‘ Что это за место? - спросил я. Я спросил его.

‘Хм, Береговая охрана", - сказал он. ‘CMS — Информационная служба навигации по каналам. Они следят за движением, проходящим через проливы.’

Мы вошли через двойные стеклянные двери. Там был стол и секретарша в приемной, которая пила кофе из чашки государственного образца. Мой сопровождающий назвал ей мое имя, и она взяла микрофон. ‘Капитан Эванс, пожалуйста… Мистер Роден только что прибыл, сэр.’ Она кивнула и улыбнулась мне. ‘Капитан Эванс сейчас спустится’.

Напротив приемной находился полукруглый анклав с информационными стендами, описывающими работу Оперативного центра — карта проливов с указанием полос движения с востока на запад и пределов радиолокационного наблюдения, диаграммы, показывающие объем движения и заметное снижение числа столкновений в результате разделения движения, радиолокационное наблюдение и сообщения капитанов, перевозящих вредные и опасные грузы, фотографии патрульного самолета береговой охраны и Операционного зала с его экранами радаров и компьютерной консолью. ‘ Мистер Роден? - спросил я.

Я обернулся и увидел невысокого, широкоплечего мужчину с живым лицом и гривой седеющих волос. ‘Дэвид Эванс", - сказал он. ‘Я региональный контролер’. И когда он повел меня вверх по лестнице слева от стойки администратора, он добавил: ‘SoS скоро должен быть здесь — государственный секретарь по торговле, то есть. Он прилетает из Шотландии.’ ‘Значит, танкеры были замечены?’ ‘О да, за ними следит Нимрод’. Зона первого этажа была построена как диспетчерская вышка. ‘Операционный зал", - сказал он. "Это смотровая площадка, обращенная к морю, а внутреннее святилище, отгороженная шторами зона в задней части, - это радиолокационная рубка. Здесь у нас есть три экрана наблюдения, а также VDU компьютерного ввода — мы не только можем видеть, что происходит, мы можем получить практически мгновенный курс и скорость, а в случае столкновения - ожидаемое время до столкновения. Последняя позиция, которую мы определили для этих двух танкеров, была в направлении 205 ° от Бичи-Хед, расстояние четырнадцать миль. Военно-морской флот отправил "Тигрис", один из фрегатов класса "Амазонка", для перехвата и сопровождения их вверх по каналу.’

‘ Значит, они миновали Спитхед и Солент? Он проверил лестницу, ведущую на верхнюю палубу. ‘Ты думал о Саутгемптоне, не так ли?’ Я кивнул.

‘Вы действительно думали, что они собирались повредить один из портов Ла-Манша?’

Я ничего не сказал. Он был валлиец, с кельтской быстротой ума, но я мог видеть, что он не понял последствий, сомневался во всем этом.

‘Они, конечно, негодяи’. Он рассмеялся. ‘Это наш термин для кораблей, которые не подчиняются КОЛРЕГАМ. Они не сообщили ни французам, когда были у Ушанта, ни нам, и теперь они на нашей стороне Ла-Манша, держа курс на восток в западном направлении. Это несколько раз делает их негодяями, но, как я понимаю, они выступают под иракским флагом.’ Он сказал это так, как будто это был какой-то удобный флаг. ‘Что ж, поднимайся и познакомься с нашим боссом, Гордоном Бэзилдон-Смитом. Он отвечает за морское подразделение Министерства торговли. У нас здесь что-то вроде вспомогательной операционной.’

Это была полукруглая комната, почти галерея, потому что с одной стороны стеклянные панели открывали вид на смотровую площадку внизу. Там было несколько стульев и стол с коммуникационной консолью, за которой сидела молодая женщина из вспомогательной береговой охраны. Группа мужчин стояла и разговаривала у окна, выходящего на запад, откуда открывался вид на гавань и массивную громаду Дуврского замка. Одним из них был человек, который выступал на собрании в Пензансе в ночь, когда Карен уничтожила "Петрос Юпитер". ‘Хорошо, вы как раз вовремя", - сказал он, когда капитан Эванс представил меня. Казалось, у него не было ни малейшего подозрения, что он каким-либо образом связан с ее смертью. ‘Я хочу услышать всю историю, все, что произошло, все, что вы видели на тех островах. Но пусть это будет покороче. Мой министр будет здесь с минуты на минуту.’

Он хотел убедиться, что это действительно были пропавшие танкеры, внимательно слушал и не перебивал, пока я не рассказал ему о фотографиях, сделанных Солтли, и о том, что старое название все еще едва различимо на корме "Шах Мохаммед". ‘Да, да, это было в отчете, который мы получили от адмирала Блейза. К сожалению, у нас пока нет фотографий. Но капитан Эванс вылетел со своего патрульного самолета береговой охраны с инструкциями подойти поближе... Он повернулся к региональному контролеру. ‘Это верно, не так ли, Дэвид? Он улетел?’

Эванс кивнул. ‘ Да, сэр. Поднялся—‘ Он взглянул на свои часы. ‘ Три минуты назад.’

Последовал внезапный шквал движения, когда голос объявил о прибытии государственного секретаря по торговле. В одно мгновение я остался почти один, и когда я посмотрел вниз сквозь стеклянные панели, я увидел высокого темноволосого мужчину с редеющими волосами и оттопыренными ушами, которого представляли офицерам стражи и вспомогательным силам. Он сказал каждому по нескольку слов, двигаясь и улыбаясь, как актер, играющий свою роль, затем он поднимался по лестнице на верхнюю палубу, и я услышал, как он сказал чистым, серебристым голосом: ‘Французов, конечно, предупредили? И капитан Эванс ответил: ‘Мы очень тесно сотрудничаем с ними, сэр. На самом деле, именно ПРЕМАР УН изначально предупредил нас — это было, когда они проходили мимо Ушанта и не смогли доложить о прибытии.’ Он представил нас, но мысли министра были заняты проблемой, с которой он сейчас столкнулся. ‘А как насчет других стран — бельгийцев, голландцев?’ Эванс сказал, что не может ответить на этот вопрос, и

Присутствующий офицер военно-морского флота спросил, следует ли ему проконсультироваться с флагманским офицером Плимута. ‘Я уверен, что это было сделано, сэр. Как канал Си-в-Си, он обязан был сообщить своим коллегам во всех странах НАТО информацию, которую адмирал Блейз передал нам из Фуншала.’

‘Проверьте, будьте добры", - сказал министр.

Женский голос объявил по громкой связи, что танкеры теперь зафиксированы сканером Dun-geness. Курс 042°. Скорость 18,3 узла. ‘И немцы", - сказал министр. ‘Убедитесь, что немцы были уведомлены. У них под стражей по меньшей мере две курдские группировки.’ Он повернулся к Бэзилдон-Смиту. ‘Как ты думаешь, Гордон — оставить все как есть или сообщить премьер-министру?’

Бэзилдон-Смит колебался. ‘Если мы привлекаем к этому премьер-министра, тогда нам нужно четко представлять, какой совет мы собираемся предложить’. И в последовавшей паузе валлийский голос Эванса тихо произнес: "А как насчет журналистов, сэр?" Они все утро давили на меня, требуя заявления.’

‘Да, Гордон рассказал мне’. Голос министра зазвучал резче, и он провел рукой по глазам. - Сколько их? - спросил я.

‘Сейчас их, должно быть, двадцать или больше’.

Он повернулся ко мне, его темные глаза были враждебны. ‘Тебе следовало держать рот на замке. В чем заключалась идея?’ Он уставился на меня, и я внезапно вспомнил, что он был адвокатом, прежде чем заняться политикой. ‘Пытаешься оказать на нас давление, не так ли? Или пытаешься отвлечь внимание от своих собственных проблем. Вы обвиняетесь в убийстве француза. Это верно?’ И когда я не ответил, он улыбнулся и кивнул, поворачиваясь к Эвансу. - Где они? - спросил я.

‘В конференц-зале, сэр’.

‘Ах, эта ваша милая, круглая, очень дорогая комната с прекрасным видом на пролив’. Он подошел к столу и сел, его глаза снова остановились на мне, когда он достал из кармана листок бумаги. ‘На данный момент мы предположим, что ваше утверждение верно в том, что касается этих танкеров. В этом смысле ваш рассказ подтверждается этим морским адвокатом— ‘ Он взглянул на свою служебную записку. - Солтли. Есть какие-нибудь новости о нем?’ Наступила тишина, и он кивнул. ‘Тогда мы должны считать, что он все еще застрял в Лиссабоне. Жаль! Обученный, логичный и бесстрастный... Он снова смотрел на меня — ‘свидетель был бы мне очень полезен. Однако...’ Он пожал плечами. И затем, работая над своим делом на одном листе, он начал перекрестный допрос меня. Был ли я уверен в личности второго танкера? Какими были условия, когда мы его увидели? ‘Ты, должно быть, тогда устал. Ты уверен, что это была Аврора Б?’ И затем он спрашивал меня о той ночи, когда они вдвоем пытались задавить нас. ‘Это то, что делает вашу историю не совсем убедительной. И он добавил: ‘Моя трудность, видите ли, заключается в том, что в море находятся три свидетеля, которых невозможно найти, а этот человек, Солтли, по-видимому, всееще потерян где-то между этим местом и Лиссабоном’.

Я, конечно, указал, что Солтли присутствовал, когда адмирал Блейз поднялся на борт "Просперо" в Фуншале, но все, что он сказал, было: ‘Да, но опять же это из вторых рук. И все же...’ Он забросал меня еще несколькими вопросами, в основном о людях, которые посетили нас на надувной лодке у Селвагем-Пекуэны, затем встал и немного постоял у окна, глядя в гавань на странного вида судно с надстройкой из плит и кучей гигантских крыльев, балансирующих на корме. ‘Все в порядке’. Он повернулся, улыбаясь, его манеры внезапно изменились. "Давайте разберемся со средствами массовой информации. И ты, - сказал он мне, - ты тоже придешь и подтвердишь то, что я говорю.’

‘А премьер-министр, сэр?’ - Спросил Бэзилдон-Смит.

‘Мы оставим это до тех пор, пока не увидим этих жукеров через пролив’.

Конференц-зал был большим и круглым, с комбинированными столами и креслами, изготовленными на заказ по изгибу, чтобы соответствовать его форме. Венецианские жалюзи закрывали окна. Место было полно людей, и там были телевизионные камеры. Во внезапной тишине нашего входа шум ливня напомнил о незащищенном положении комнаты высоко над Дуврским проливом.

Министр теперь улыбался, выглядя очень уверенным, когда он обратился к ним кратко, кратко обрисовав ситуацию и завершив словами: ‘Я бы попросил вас всех иметь в виду, что эти суда зарегистрированы в Ираке и плавают под иракским флагом. Мы не знаем, что они планируют зло. Все, что мы знаем как факт, это то, что они не доложили французам в Ушанте и что сейчас они движутся на восток по полосе движения в западном направлении, подвергая большой опасности другие суда.’

‘И избежать ареста, держась подальше от французского побережья", - сказал голос.

‘Да, это совершенно обоснованное замечание. Как вы знаете, у нас все еще нет полномочий на арест, даже в наших собственных водах. Как бы нам ни хотелось, чтобы эти силы—‘

‘Тогда почему бы тебе не принести счет?’ - спросил его кто-то.

‘Потому что у нас не было такого опыта, как у французов. На английском побережье не было ничего подобного катастрофе "Амоко Кадис".’ Естественно, его спросили, был ли проинформирован премьер-министр, но вместо ответа на вопрос он повернулся ко мне, и я услышал, как он сказал: ‘Большинство из вас помнят имя Тревора Родина в связи с пропавшим танкером "Аврора Б", и некоторые из вас, возможно, видели опубликованный этим утром отчет агентства Рейтер, содержащий заявления, сделанные им вчера вечером после того, как он прилетел с Мадейры. Поскольку эти заявления нужно будет иметь в виду , когда мы подойдем к решению, какие действия мы предпримем, если таковые будут, я подумал, что будет правильно, если вы услышите, что он хочет сказать, из его собственных уст.’

Он кивнул мне, улыбаясь, когда те, кто был рядом со мной, отошли в сторону, так что я остался изолированным и незащищенным. ‘Могу я предложить, мистер Родин, чтобы вы начали с изложения сути информации, которую вы передали Второму Морскому Лорду прошлой ночью, затем, если возникнут какие-либо вопросы ...” Он отступил назад, и я осталась наедине со всей комнатой, уставившейся на меня. Продолжай. Расскажи нам, что ты сказал. Делай то, что говорит министр. Подстрекаемый их голосами, я прочистил горло, проклиная мужчину за его ловкость переключить их внимание на меня и сорваться с крючка. Затем, когда я начал говорить, я внезапно обрел уверенность, слова полились из меня. Я мог чувствовать, как их внимание становится прикованным, они достали блокноты, яростно что-то записывая, и слабое жужжание поворачивающихся камер.

Я рассказал им все, начиная с того момента, как мы достигли островов Сельваген, а затем, отвечая на вопросы, я вернулся к тому, что произошло в заливе, к необычному зрелищу "Авроры Б", пришвартованной к тем охристо-красным скалам. Это была такая замечательная возможность изложить свое дело, и я только начал рассказывать им о моем побеге и о том, что произошло на дау, когда кто-то сказал, что поступил отчет от пилота патрульного самолета береговой охраны. Я потерял их тогда, все столпились вокруг пресс-офицера DoT. Я говорил почти двадцать минут, и я думаю, что их внимание начало отвлекаться задолго до того, как поступило сообщение, подтверждающее тень старого имени, появляющуюся на "Шах Мохаммеде".

Я вышел, миновал нескольких офицеров и винтовую лестницу, ведущую вниз, в недра старого форта, к застекленному проходу. Ливень переместился в Северное море, и столб водянистого солнечного света отразился от волн, разбивающихся о стенки гавани. Мне показалось, что я вижу атомную электростанцию в Дандженессе, и я задался вопросом, многое ли из того, что я сказал, попадет в печать, или все это утонет в угрозе, исходящей от Садека и его двух танкеров? Что-то должно было произойти там, за диким разломом морей, но что? Внизу, за горизонтом, за черными хмурыми тучами того ливня, порты северной Европы лежали незащищенные и уязвимые. Я должен был это сказать. Мне следовало поговорить о загрязнении окружающей среды и Питере Халсе, а не зацикливаться так сильно на своих собственных проблемах. Если бы Карен была там, она бы позаботилась о том, чтобы я больше беспокоился об угрозе для жизни, об абсолютной грязи и разрушении нефтяных пятен.

Я все еще стоял там, пытаясь подсчитать, сколько времени пройдет, прежде чем эти танкеры появятся в поле зрения, когда один из сотрудников отдела телевизионных новостей Би-би-си спросил, могут ли они дать интервью. ‘Некоторое время ничего не произойдет, так что это кажется хорошей возможностью’.

Для меня это тоже была хорошая возможность. Они снимали это снаружи, на смотровой площадке и проливах на заднем плане, и я смог направить это так, чтобы часть времени я говорил о проблемах загрязнения и о том, за что боролись такие люди, как Халс.

‘Мы впервые слышим о том, что Халс находится на борту. Вы все время утверждали, что они террористы. Зачем капитану Халсу присоединяться к ним?’

Я не мог ответить на это. ‘Возможно, он был в отчаянии и нуждался в работе", - сказал я. ‘Или он мог подумать, что действительно катастрофическое бедствие в одном из крупнейших европейских портов заставит правительства принять закон против безответственных владельцев танкеров’.

"Например, в Европорте. Ты это хочешь сказать — что они нападут на Европорт?’

‘Возможно’. Я вспоминал фактические слова Халса, когда он сказал, что ничего не будет сделано - ничего, пока странам, которые требуют нефти, самим не будет угрожать загрязнение в огромных масштабах. В тех танкерах было почти четверть миллиона тонн нефти. Маас, канал Норд-Зее, Эльба — все они были главными целями.

У меня была аудитория из нескольких журналистов, и я все еще говорил о Hals, когда кто-то позвонил нам, что флагманский офицер "Плимута" разговаривает по телефону с министром, запрашивая инструкции теперь, когда фрегат ВМС находится в непосредственной близости от одного из танкеров и идентифицировал его как Aurora B. Люди устремились в конференц-зал, и я остался стоять там в компании только бдительного полицейского.

Я был рад на мгновение остаться один, но вскоре после этого министр вышел с Бэзилдоном-Смитом, и их увезли на служебной машине — в Замок, сказал офицер полиции, добавив, что уже перевалило за час, а в столовой можно заказать сэндвичи и кофе. Несколько журналистов и большинство телевизионщиков уехали на своих машинах, направляясь к барам отеля в Сент-Маргарет. Очевидно, что некоторое время ничего не должно было произойти. Снова пошел дождь.

Я вернулся в Операционный центр и перекусил, стоя и глядя в окна конференц-зала. Время текло медленно. Я выпил вторую чашку кофе и закурил сигарету, дождь хлестал по окнам. Позже я прогуливался по застекленному проходу к смотровой площадке. Там были один или два репортера, и вахтенный офицер разрешал им по очереди смотреть в большой бинокль. Никто не обращал на меня никакого внимания, пока капитан Эванс не пришел проверить последнюю позицию танкеров. Он также проверил последнюю информацию о погоде , затем повернулся ко мне и сказал: ‘Хотите увидеть их на радаре?’ Я думаю, он устал объяснять все сухопутным жителям, рад был поговорить с моряком.

Он провел меня через тяжелые светонепроницаемые шторы в задней части зала. ‘Следи за шагом’. Было темно после яркого дневного освещения смотровой площадки, единственным источником света было слабое свечение компьютерной консоли и трех экранов радара. Это был левый экран, который был подключен к сканеру Дандженесса, и круговая развертка показала два очень отчетливых, очень ярких, вытянутых пятна к югу и востоку от Дандженесса. ‘Какой сейчас курс и скорость?’ - Спросил Эванс.

‘Одну минуту, сэр. Они только что изменили курс, чтобы очистить Варн.’ Вахтенный офицер наклонился, ввел три пеленга на центральный экран мониторинга, и нажатием кнопки компьютер выдал ответ: ‘Сейчас ноль-шесть-ноль градусов, сэр. Скорость не изменилась - чуть больше восемнадцати.’

‘Похоже на легкое судно Sandettie и глубоководный канал’. Эванс говорил скорее сам с собой, чем со мной. ‘За пределами французского двенадцатимильного предела на всем пути’. Он оглянулся на меня. ‘Должен быть в состоянии увидеть их с минуты на минуту’. И он добавил: ‘Этот твой друг, Солтли — он прибудет в аэропорт Дувра примерно через час. Очевидно, он зафрахтовал небольшой испанский самолет.’ Он быстро повернулся и вышел за занавески. ‘Попробуй вызвать их на 16-м канале", - сказал он женщине-помощнице, отвечавшей за радио. ‘По имени’.

‘Который из них, сэр? Газан-хан или—‘

‘Нет, не иракские имена. Попробуй вызвать капитана Халса с "Авроры Б.", посмотрим, что получится.’

Именно в то время, когда она безуспешно пыталась это сделать, вахтенный офицер на смотровой площадке доложил, что был виден один из танкеров. Государственный секретарь вернулся с ланча с губернатором Дуврского замка, и тех, кто не работал на смотровой площадке, выпроводили.

Налетел еще один шквал, и на некоторое время дождь закрыл пролив, так что все, что мы могли видеть, - это размытые очертания гавани. Солтли прибыл в самый разгар событий. Тогда я был на верхней палубе, смотрел вниз через стеклянные панели и мог видеть, как он стоит у табло состояния готовности перед большой картой, что-то срочно говоря министру и Бэзилдон-Смиту, его руки начали размахивать. Он был там около десяти минут, затем они втроем скрылись из виду в радиолокационной рубке. Вскоре после этого он поспешил на галерею, быстро кивнул мне в знак приветствия и попросил помощника соединить его с Адмиралтейством. ‘Если Точка ничего не сделает, возможно, это сделает флот’. Он выглядел усталым и напряженным, выпученные глаза покраснели, его волосы все еще были мокрыми и трепал ветер. Он хотел, чтобы танкеры были арестованы или, по крайней мере, остановлены и обысканы, чтобы установить личности людей, управляющих ими, и были ли у них заключенные на борту.

Шквал прошел, и внезапно появились они, ясно видимые невооруженным глазом, с фрегатом в непосредственной близости. Они находились почти точно к югу от нас, примерно в семи милях, их черные корпуса сливались с дождевыми облаками над французским побережьем, но две надстройки казались далекими утесами в штормовом луче солнечного света.

Солтли не удалось дозвониться до адмирала Фитцовена, и после долгого разговора с кем-то еще в Адмиралтействе он позвонил Стюарту. ‘Я чертовски хорошо подумываю о том, чтобы самому связаться с премьер-министром", - сказал он, присоединяясь ко мне у окна. ‘Два пиратских корабля, плывущие под вымышленными именами с военно-морским эскортом, и мы ничего не предпринимаем. Это чертовски глупо.’ Я не знаю, был ли это гнев или усталость, но в его речи была легкая неуверенность, которой я никогда раньше не замечал. За все время, что я был с ним в тесноте "Просперо", я никогда не видел его таким расстроенным. ‘ Только в корпусах задействовано тридцать или сорок миллионов, еще больше - в грузах. Я сказал министру, и все, что он говорит, это то, что андеррайтинг - это рискованный бизнес, и никто, кроме дурака, не становится членом Lloyd's, не будучи готовым потерять свою рубашку. Но это не обычный риск. Кучка террористов — вы не можете предъявить им встречный иск в суде, нет правовой защиты. Кровавый человек должен действовать — под свою собственную ответственность. Для этого у нас есть служители. Вместо этого он как маленький мальчик на пирсе, наблюдающий за проплывающими мимо красивыми кораблями.’

Направление движения танкеров очень медленно менялось. Оба канала - УКВ и R / T - наполняли эфир гневными комментариями с судов, обнаруживших, что они направляются прямо к носовому столкновению, вахтенный офицер CMS постоянно предупреждал движение в западном направлении, чтобы оно придерживалось прибрежной части суши и внимательно следило за радаром во время ливней.

Теперь все они были начеку: министр, Бэзилдон-Смит и капитан Эванс, а Солтли маячил на заднем плане, и все наблюдали, будут ли танкеры держаться за легкое судно "Сэнд-этти" и глубоководный канал или повернут на север. Журналист рядом со мной пробормотал что-то о том, что если они взбесятся на Экофиске или любом из крупных нефтяных месторождений Северного моря, может произойти катастрофическое загрязнение.

Именно в этот момент меня внезапно вызвали на смотровую площадку, и, войдя в большую полукруглую застекленную комнату, я услышал, как министр спрашивает, в каком состоянии готовности находится Подразделение по контролю за загрязнением. Его голос был резким и напряженным, и когда Эванс ответил, что он разговаривал с адмиралом Денли как раз перед обедом и вся организация MPCU была поднята по тревоге, но склады с диспергаторами еще не были перемещены, он сказал: ‘Да, да, конечно. Ты уже говорил мне. Нет смысла начинать перемещать огромное количество химических аэрозолей, пока у нас не будет лучшего представления о том, где они понадобятся.’

‘Возможно, они вообще не понадобятся, сэр", - сказал Эванс.

Министр кивнул, но выражение его лица, когда он отвернулся, указывало на то, что он не очень надеялся на это. ‘Я должен был выступать на большом партийном митинге в Абердине сегодня днем’. Его голос был высоким и раздраженным. ‘О нефти и окружающей среде’. Он смотрел на главу своего подразделения морской пехоты так, как будто тот был виноват в том, что тот привел его на юг, возможно, потеряв драгоценные голоса. Но потом он увидел меня. ‘Ах, мистер Роден, этот человек Халс. Он не отвечает. Мы неоднократно пытались использовать УКВ и радио. Кто-то должен достучаться до него.’

Его глаза были прикованы к моим. ‘Ты встречался с ним. Ты говорил с ним. Я отправляю тебя туда. Посмотрим, сможешь ли ты достучаться до него.’

‘Но—‘ Я думал о дау, о том, как я покинул корабль. - Как? - спросил я. Я спросил. ‘Что ты имеешь в виду — достучаться до него?’

‘Тигрис" высылает за тобой вертолет. Его уже увезли, так что он должен быть здесь с минуты на минуту. Теперь об этой истории о том, как кто-то зажег свет на одном из танкеров. Солтли говорит, что вы и молодой человек на этой яхте оба подумали, что это был какой-то сигнал. Азбука Морзе. Это правда?’

‘Я сам этого не видел", - сказал я и начал рассказывать ему об обстоятельствах. Но он отмахнулся от этого. ‘Буква М, это то, что Солтли здесь только что сказал мне. Это правда?’

‘ Несколько быстрых вспышек, затем две длительные, ’ сказал я. ‘ Тогда мы были в кильватере танкера...

‘Два длинных, это "М" азбукой Морзе, не так ли?’

‘Или два "Т". Но нас швыряло отовсюду—‘

‘Ты думаешь, это могло быть частью названия’. Он снова повернулся к Солтли. ‘Один из членов экипажа, захваченный в плен на борту, подает сигналы фонариком или выключателем, пытаясь указать вам место назначения’. Он двинулся вперед так, что оказался у монитора радара, его глаза снова остановились на мне. ‘Что ты скажешь, Роден? Вы довольно категорично заявили, что в случае с "Авророй Б" члены экипажа находились в плену. Как вы думаете, было ли это попыткой связаться с вами и указать вам цель, к которой стремятся эти террористы?’

‘Это возможно", - сказал я.

‘ Не более чем возможность?’ Он медленно кивнул. И единственным, кто это видел, был этот мальчик. Он был в панике, не так ли? Тебя чуть не задавило.’

‘Взволнован’, - сказал я ему. ‘Мы все были, но в его способности точно наблюдать не было ничего плохого’.

Он слабо улыбнулся. ‘Тогда жаль, что он не смог расшифровать больше послания — если это было послание. В названиях нескольких наших устьев есть буква "М": Темза, Хамбер—‘.

‘ И Маас, ’ резко сказал Эванс. ‘В таких портах, как Амстердам, Гамбург, Бремен и Роттердам, есть два T там’. Он указал на участок, отмеченный на крупномасштабной карте, разложенной на плоской поверхности под обзорными окнами. ‘Если они направляются к нашему побережью, им скоро придется повернуть, иначе им преградят путь банки Фейри и Норт-Хиндер’.

‘Предположим, целью были нефтяные месторождения в Северном море?’

Эванс покачал головой. ‘Эти танкеры уже загружены. У них не было бы оправдания.’

Сквозь стеклянные окна слабо доносился звук вертолета "чоп-чоп-чоп". Я повернулся к Солтли. ‘Это твоя идея?’ Я вспомнил предупреждение Памелы в тот вечер в Фуншале. ‘Это ты вложил это ему в голову?’ Я мог видеть, как меня опускают лебедкой на палубу "Авроры Б". ‘Ну, я не полечу", - сказал я, с ужасом наблюдая, как вертолет выныривает из-под дождя, бочком приближаясь к нам наперерез ветру.

‘Не будь дураком’, - сказал он. ‘Все, чего мы хотим, это чтобы они увидели тебя на мосту через Тигр. Громкий оклик. Это более личное, чем голос в эфире.’

Я думаю, министр, должно быть, почувствовал мое нежелание, потому что он подошел и взял меня за руку. ‘Не о чем беспокоиться. Все, чего мы хотим, это чтобы ты поговорил с ним, заставил его образумиться. И если ты не можешь этого сделать, тогда попробуй вытянуть из него пункт назначения. В любой террористической ситуации важно прорваться, установить контакт — вот что важно.’

‘Халс не террорист", - сказал я.

Он кивнул. ‘Я так понимаю. Ты и он — вы говорите на одном языке. Вы оба обеспокоены загрязнением окружающей среды. Он не будет говорить с нами здесь, но он может поговорить с вами, когда увидит вас рядом с собой. Коммандер Феллоуз получил свои инструкции. Вступи с ним в контакт , это все, о чем я прошу. Выясни, какова цель. ’ Он кивнул офицеру связи ВМС, который взял меня за другую руку, и, прежде чем я смог что-либо с этим сделать, меня поспешили вниз по лестнице и на автостоянку. Шум вертолета был очень громким. Он опустился низко над смотровой площадкой, и я наблюдал, чувствуя себя так, будто нахожусь на краю другого мира, когда он, подобно большому комару, устроился в щели между кустами дрока. Пилот подал нам сигнал, и мы нырнули под лопасти винта. Дверь скользнула в сторону, и я едва успел оказаться внутри, как она взлетела, не утруждая себя подъемом, а направляясь прямо через Дуврские скалы к Тигру.

Пять минут спустя мы причалили к площадке на корме фрегата, и меня доставили прямо на мостик, где меня ждал капитан. ‘Феллоуз", - сказал он, пожимая мне руку. ‘Сейчас мы идем рядом. Надеюсь, ты сможешь извлечь из них немного смысла. Они довольно странно выглядят.’

Мост был построен на изгибе, похожем на смотровую площадку, но изменившийся вид из окон был довольно драматичным. Из берегового оперативного центра танкеры казались не более чем отдаленными силуэтами низко на горизонте. Теперь, внезапно, я увидел их крупным планом, огромные куски стальной обшивки, низко сидящие в воде, "Аврора Б" вырисовывалась все больше и больше, поскольку относительно крошечный фрегат приближался к ней со скоростью почти тридцать узлов. "Мы снизим их скорость, когда поравняемся с надстройкой, тогда идея в том, чтобы вы вышли на открытую палубу и поговорили напрямую.- Он протянул мне громкоговоритель. ‘Просто нажми на спусковой крючок, когда захочешь заговорить. Не кричи, иначе ты оглохнешь сам. Это довольно громко сказано. ’ Он повернул голову, слушая, как по УКВ выкрикнули название корабля. Это была береговая охрана Дувра, желавшая знать, был ли уже установлен контакт с "Авророй Б". Он потянулся к микрофону и ответил напрямую: ‘Тигрис вызывает береговую охрану. Только что прибыл вертолет с пассажиром. Мы все собрались здесь. Я сейчас закрываюсь. Закончился.’

Мы заходили с запада под косым углом, громада "Авроры Б" постепенно заслоняла очертания другого танкера, который находился примерно в миле к востоку. Скалы Дувра виднелись грязно-белым пятном по левому борту, а в западном направлении стояло несколько кораблей, на носу у них была пена, когда волны разбивались о них. Совсем близко на горизонте танцевали два маленьких дрейфующих судна, а почти прямо перед нами я мог разглядеть неуклюжие очертания легкого судна, освещенные фонарями. ‘Сандетти", - сказал сержант Феллоуз. ‘Мы будем в глубоководном канале через десять-пятнадцать минут. Позади него из радио внезапно полился поток французской речи. Это было судно рыбоохраны, которое сейчас следило за танкерами с восточного направления. Мы могли видеть его только за кормой "Авроры Б", идущей на северо-восток впереди большого рудовоза. ‘ Готовы? - спросил я. Феллоуз спросил меня, и я кивнул, хотя совсем не чувствовал себя готовым. Что, черт возьми, я собирался сказать Халсу?

Я все еще думал об этом, держа в руке громкоговоритель, когда он вывел меня на палубу звездного борта под высокой квадратной иглой радарной мачты. "Тигрис" разворачивался, его скорость замедлялась по мере того, как мы приближались к надстройке танкера. Я мог видеть длину его палубы, все трубы и смотровые люки, о которые я споткнулся ночью, длинную линию мостков. И прямо надо мной теперь рулевая рубка с лицами, которые я узнал, в обрамлении ее больших окон. Там были Садек, канадец Род Селкирк и двое мужчин, которых я не знал, оба смуглые и бородатые. И затем появился Халс, его светлые волосы и борода отражались в стекле двери крыла мостика. Я поднесла громкоговоритель к губам. Капитан Халс. Я крепко держал палец на спусковом крючке, и даже мое дыхание вырывалось громкими вздохами. Это Роден. Тревор Роден. Я был с тобой в заливе, в том хавре — помнишь? Это Роден, - повторил я. Пожалуйста, выходите на крыло мостика. Я хочу поговорить с тобой.

Я думал, он собирался. Я видел неуверенность на его лице, почти мог прочитать его намерения в выражении его глаз. Казалось, мы были так близко. Я должен поговорить с тобой, Питер. О загрязнении. Затем он двинулся. Я уверен в этом, протягивая руку, чтобы открыть дверь. Но потом Садек оказался рядом с Хум амом, одним из остальных. Мгновение спустя они ушли, все трое, стеклянная панель опустела.

‘Спроси о его пункте назначения", - сказал Феллоуз. ‘Это то, чего хочет ЧИНЧАН, и ему в затылок дышит сигнал SoS. Попробуй еще раз.’

Но это было бесполезно. Я продолжал звать по громкоговорителю, но ответа не было. И никаких лиц в иллюминаторе, мостик теперь казался слепым, когда танкер плыл дальше. ‘Ну, вот и все, я полагаю’. Феллоуз отвернулся и быстро пошел обратно в свою рулевую рубку. Я остался там, ветер дул мне в лицо, ощущая крен судна, когда "Тигрис" оторвался от танкера, отступая назад, пока за тупой закругленной кормой не стало видно легкое судно. Теперь он был так близко, что название SANDETTlE очень четко выделялось на его корпусе. Мы были в глубоководном канале.

Именно тогда, как раз когда я поворачивался, чтобы последовать за капитаном обратно в укрытие мостика фрегата, что-то произошло там, на высокой надстройке танкера. Дверь в крыло мостика внезапно открылась, и четверо мужчин, спотыкаясь, вышли в облаке густого клубящегося дыма. И танкер разворачивался. Я мог видеть, как нос корабля удаляется от нас, очень медленно. Судно поворачивало к Старбаду, к банке Сандетти, к другому танкеру. И ее скорость увеличивалась. Судно продвигалось вперед, его корма поворачивалась к нам так, что я больше не мог видеть, что происходит, крыло мостика было пустым, никаких признаков присутствия кого бы то ни было, только дым, висящий дымкой за надстройкой. Я нырнул обратно в рулевую рубку фрегата и, проходя через дверь, услышал голос Феллоуза, зовущий: "Тигрис вызывает береговую охрану. Происходит что-то странное. "Аврора Б" меняет курс. Она поворачивается к Старб'д. Также она в огне. Из рулевой рубки валит дым. Похоже, что она намеревается закрыть другой танкер. Закончился.’

‘ Есть какие-нибудь изменения в скорости? Это был голос Эванса.

‘Да, она увеличилась по меньшей мере на узел. Его нос теперь направлен по диагонали через канал. И она все еще поворачивает...’

‘Аврора Б. Аврора Б.’ Это снова был Эванс, его голос был немного выше. ‘Ты стоишь в опасности. Газан Кхан. Это береговая охрана Дувра. Ты у нас на радаре. Вы приближаетесь к курсу столкновения. Я повторяю — курс на столкновение. Ты стоишь в опасности.’

Затем наступила тишина. Гробовая тишина на мостике фрегата, а танкер все еще разворачивается. И прямо под облаками, тяжело кружа, был "Нимрод", пилот спокойно подтвердил, что с того места, где он находился, прямо над танкерами, столкновение казалось неизбежным. Затем, внезапно, новый голос: ‘Тигрис. Это государственный секретарь по торговле. Я хочу, чтобы ты остановил этот танкер, выстрелил по носу. Подтверждаю.’

‘Я не могу, сэр", - ответил Феллоуз. ‘ Не в данный момент. Она кормой к нам, а другой корабль прямо перед ней, на линии огня.’ И почти на том же дыхании он диктовал сигнал ЧИНЧАНУ и приказывал орудийным расчетам сомкнуться. Громкоговоритель снова ожил, и другой голос спокойно доложил: ‘Курс на столкновение". Это был вахтенный офицер, дежуривший в радиолокационной рубке в четырнадцати милях отсюда. ‘Две минуты сорок семь секунд до столкновения’.

‘Боже мой!’ Это снова был священник. ‘Тигр’. Его голос внезапно стал твердым и решительным. ‘Этот танкер-разбойник. Немедленно открывайте огонь. На корме. Снимите руль, винт тоже.’

‘ Это приказ, сэр? - спросил я. И когда министр сказал: "Да, да, приказ", - сказал голос, в котором я узнал голос Солтли, - "Если этот военный корабль откроет огонь, я должен сказать вам, что позже может быть доказано, что вы были ответственны за последующее столкновение’.

Наступило короткое молчание. Феллоузу передали сигнал, орудийные расчеты докладывали, и фрегат набирал скорость, разворачиваясь к старб'д. Я мог видеть нос "Авроры Б", теперь всего в полумиле от длинных низких очертаний корабля, который она собиралась таранить, и в этот момент у меня возникла четкая мысленная картина рулевой рубки и Халса, стоящего там в дыму и пламени, ведущего свой корабль к полному уничтожению. Это было преднамеренно. Это должно было быть. Как Карен — жертвоприношение, смерть, это не имело значения, объект - катастрофа, которая заставит Европу действовать. И в тишине голос министра, кричащий: "Открывай огонь, парень. Поторопись! До конца едва ли осталась минута.’

Я услышал, как Феллоуз отдал приказ, и в тот же момент в эфире раздался новый голос: ‘Роден! Ты здесь? Ты меня слышишь?’ Это был Питер Халс. ‘Теперь все исправлено. Они ничего не могут сделать.’ Раздался грохот, из носовой орудийной башни вырвался столб пламени, и мгновенно такое же извержение произошло на корме танкера. Это было низко над ватерлинией, один выстрел, и весь тупой конец "Авроры Б" мгновенно превратился в стальной клубок, как банка из-под сардин, разорванная с одного конца. Корабль пошатнулся от удара, в море брызнули дым и пламя, а также обломки вырванного рулевого устройства и кнехтов. Но это не имело никакого значения. Зияющая дыра и набегающее море — это не изменило ее курса, это не остановило ее продвижение по воде. С внутренностями рулевого управления, свисающими с кормы, она продолжала бороздить, и во внезапной тишине Халс закричал: ‘Все исправлено, говорю вам. Ты ничего не можешь с этим поделать. Осталось несколько секунд...’ Раздался звук, похожий на треск рвущегося ситца, звук сильного вдоха воздуха — ‘Го-о-о!’

Я слышал это, но почему-то не воспринял, момент смерти Питера Халса. Мой взгляд, все мое сознание было приковано к носу "Авроры Б". Теперь они поворачивали, возвращаясь на прежний курс — но слишком медленно. Неуклонно, неумолимо они сокращали расстояние, отделявшее их от другого танкера. Больше не было приказа стрелять, "Тигрис" ничего не мог сделать, заполненный нефтью корпус танкера двигался вперед, и все, затаив дыхание, ждали момента столкновения.

Это произошло, как ни странно, без единого звука, сминая носовую часть, скручивая и разрывая стальные пластины под надстройкой "Хаудо Странника", все в замедленном темпе. И это продолжалось и продолжалось, потому что столкновение было под косым углом, и "Аврора Б" разрезала весь длинный борт другого танкера, вспарывая его от края до края, и звук этого потрошения донесся до нас как низкий скрежет, который продолжался и продолжался, бесконечно.

В конце концов, казалось, прошло немало времени, и два "левиафана" с черными корпусами наконец остановились, разделенные всего двумя или тремя кабельтовами открытой воды, воды, которая стала темной и грязной, почти черной, из-за того, что из них пузырилась сырая нефть, а волны были сплющены ее весом. Никакого огня. Дыма нет. Просто нефть, пузырящаяся из-под моря, как извергающийся вулкан.

"Нимрод" медленно пролетел над местом происшествия, пилот докладывает: "С того места, где я сижу, кажется, что оба танкера сели на мель на Сандетти. У одного полностью разрушен левый борт. В момент столкновения судно шло кормой вперед, так что его действительно порезало. У нее все еще включены двигатели на полную мощность за кормой. Я вижу, как пропеллер вспенивает морское дно, много коричневой грязи и песка смешивается с нефтью, вытекающей из его резервуаров. У другого танкера — "разбойника" — у него, конечно, пробита носовая часть, и, похоже, что у него пробоина на старб'd борту вплоть до буровых вышек. Из нее тоже вытекло много масла...’

И Питер Халс мертв. Я был совершенно уверен, что он мертв. Этот звук был стрекотанием автоматики. ‘Похоже, что побережье Кента примет на себя основной удар", - тихо сказал Феллоуз. По прогнозу, западные ветры сменятся юго-восточными и усилятся до штормовой силы в южной части Северного моря. И поскольку нефтяные пятна движутся со скоростью примерно в одну тридцатую от скорости ветра, он рассчитал, что первая порция нефти выйдет на берег прямо под операционным центром батареи Лэнгдона примерно в полдень следующего дня.

Два дня спустя, после наступления темноты, я наконец вернулся в Балкер, спотыкаясь на тропинке в скале при свете звезд, приземистые очертания коттеджа казались черными на фоне бледного мерцания моря. Там будет приветственный костер, сказала Джин, когда я позвонил ей из Лондона, и теперь я мог видеть, как дым от него лениво поднимается вверх. Я мог слышать удары волн в бухте, звук их набегающих на скалы. Внезапно я почувствовал, что никогда не уезжал, все так знакомо. Я поднимал щеколду, и Карен прибегала…

Ключ был там, в двери, и она не была заперта. Я поднял щеколду и толкнул ее, открывая. Яркий свет камина освещал интерьер, тени мерцали на стенах, и я думал о ней, когда закрывал дверь, заглушая шум моря в бухте. А потом я обернулся, и мое сердце замерло.

Она сидела в кресле. В ее собственном кресле. Сидит там у огня, ее руки на коленях, ее голова повернута ко мне, и ее лицо в тени. Она наблюдала за мной. Я чувствовал на себе ее взгляд, и мои колени были как вода.

‘Карен!’, я услышал, как я выдыхаю ее имя, и фигура поднялась со стула, ее освещенная огнем тень поднялась от стены к потолку, такая большая, что заполнила комнату.

Затем она заговорила, и это была не Карен, это был ее голос.

‘Мне так жаль’, - сказала она. ‘Боюсь, я испугал тебя, голос был плавным, с мягкой мелодичностью, похожей на валлийский, как у Карен, но с другой интонацией. ‘Джин Керрисон —* она произнесла это Жарне. ‘Они выходят сегодня вечером в Сент-Айвз. Итак, она дала мне ключ, сказала, что я могу подождать тебя здесь.’

‘Почему?’ Теперь я узнал ее, и мой голос звучал враждебно, когда я думал о милях пляжей, черных от нефти, обо всех этих кораблях, о людях, работающих круглосуточно — снова "Петрос Юпитер", и теперь дочь Чоффела здесь, на Балкере. Нашли ли они его тело? Это было все? Был ли он все еще жив? ‘Почему?’ Я сказал еще раз. ‘Зачем ты пришел сюда?’

Она пожала плечами. ‘Чтобы сказать, что я сожалею, я полагаю’. Она отвернулась так, что отблески огня падали на ее лицо, и я мог видеть решительную линию подбородка, широкий лоб под иссиня-черными волосами. "Джарн сказал тебе, что она приходила... повидаться со мной?" В Лондоне. Это было почти месяц назад. Она пришла в мой отель.’

‘Джин — в Лондон!’ Я все еще смотрел на нее.

‘Она хочет рассказать мне о корабле, на котором находится мой отец, "Петрос Юпитер", и о том, как вы были на лодке, разыскивая свою жену в тумане, когда она уничтожила его. Она также хотела рассказать мне, что ты за человек, чтобы я знал, понимаете, что вы не были тем человеком, который убил моего отца.’ Я подошел к огню, и языки пламени осветили ее лицо, когда она посмотрела на меня, выражение ее лица было странно безмятежным. ‘Я думаю, ты ей очень нравишься’. И она добавила: "Тебе повезло, что у тебя есть такие люди, как Джарн и Джим Керрисон, которые так много сделают для тебя. Видишь, она почти убедила меня.’

‘Так ты все еще думаешь, что я убил его?’

‘Значит, это правда. Ты не знаешь.’ Она слегка покачала головой, снова садясь и мягко улыбаясь сама себе. ‘Я не верю этому, когда она говорит мне, что ты не знаешь’.

Я уставился на нее, внезапно почувствовав сильную усталость. ‘Что все это значит? Почему ты здесь?’

‘Я говорю тебе, чтобы сказать, что я сожалею. Я не верила тебе, но теперь я знаю’. И тогда она выпалила это: ‘Я забрала все - все, что я говорила о тебе. Я должен был сделать это после того, как Ярн увидел меня, но вместо этого я вернулся во Францию. Я ничего не говорю, не тогда. Но теперь… Есть полное заявление пакистанской команды. Все, что вы говорите о том, как в моего отца стреляли и он был ранен, подтверждается. Это был тот человек, Садек.’ Она колебалась, и в ее глазах стояли слезы. Затем она сказала, ее голос почти задыхался от эмоций: ‘Итак, теперь я здесь. Чтобы извиниться перед тобой и спросить тебя кое о чем…’Снова колебания. ‘Услуга’. Наступило долгое молчание. Наконец она сказала: "Пожалуйста, расскажи мне, что произошло на "Авроре Б", когда ты встретишься с моим отцом и позже, особенно позже, когда вы будете вместе на дау’.

Я плюхнулся в свое обычное кресло, неспособный думать ни о чем в тот момент, кроме того факта, что я был оправдан. Свободен! Теперь свободен от всего, кроме прошлого. Как он и сказал, никто не может избежать этого.

‘Пожалуйста", - сказала она. ‘Я хочу знать’.

‘Все это есть в моем заявлении’.

‘Я знаю, что это так. Я прочитал это. Но это не то же самое, не так ли сейчас? Я бы хотел, чтобы ты сам мне сказал.’

Пройди через все это снова! Я покачал головой.

‘Пожалуйста", - умоляла она. И внезапно она вскочила со стула, присев на корточки на тростниковую циновку у моих ног. ‘Неужели ты не понимаешь? То, что я сделала с тобой, обвинения, гнев, ненависть — да, ненависть — было потому, что я любила его. Он был таким мягким, незлобивым человеком, и после смерти моей матери он был всем, что у меня было. Он воспитал меня, и все, что он сделал не так, было сделано из любви к моей матери. Постарайся понять, ладно — и прости.’ Затем тишина, и отблески камина отражаются на ее лице, ее глаза смотрят на меня очень широко раскрытыми. "О чем вы говорили на том дау?" Что он сказал? Должно быть, он много чего сказал. Все это время вместе, два дня. Целых два дня.’

Я медленно кивнул, воспоминание о нем в той вонючей каморке под кормой вернулось. И теперь, глядя на нее сверху вниз, сидящую на корточках у моего собственного камина, я понял ее потребность. Она была его дочерью. Она имела право знать. Итак, в конце концов, я рассказал ей все, даже признался ей, что, когда я присоединился к нему на дау, это было с намерением убить его.

Она не прокомментировала это. Она ни разу не перебила меня, и пока я говорил, ее лицо было таким сосредоточенным, ее темные глаза, казалось, цеплялись за мои слова, это было все равно, что снова разговаривать с Карен.

Хэммонд Иннес

Разгневанная гора

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ян Тучек сильно изменился. Широкие плечи поникли, его каштановые волосы поредели, а глаза запали в темные глазницы. Для меня было шоком увидеть, как он сократился до среднего возраста. ‘Дик Фаррелл! Так это ты. ’ Его плечи расправились, когда он пошел мне навстречу. Рука, которую он протянул, была мягкой и белой с аккуратно наманикюренными ногтями. На краткий миг, когда я пожимал ему руку, я мельком увидел Яна Тучека, которого знал раньше. Он улыбнулся. ‘Надеюсь, я не заставил вас ждать."По тому, как он говорил, и по внезапной горячности его приветствия я обнаружил, что мои мысли перенеслись на десять лет назад, к виду разбитого лобового стекла, забрызганного маслом, вспышке пламени, когда я входил в пике, и голосу в моих наушниках, говорящему: " Думаю, я достал его для тебя, Дик". На мгновение, когда я держал его за руку, я приветствовал безрассудного, фанатичного чешского летчика-истребителя. Затем воспоминания были затоплены настоящим, и я смотрел в усталые, отрешенные глаза Яна Тучека, главы Тучекского металлургического завода в Пльзене.

‘Сядь, пожалуйста’. Он указал мне на стул рядом со своим столом. Секретарь, который привел меня, невысокий, щеголеватый человечек с неловкой улыбкой, вышел и закрыл дверь. Затем я осознал присутствие в комнате другого человека. Он стоял, прислонившись к стене, долговязый мужчина с длинными конечностями и лицом захудалого интеллектуала. Он стоял там с сознательной и продуманной ненавязчивостью, которая громко кричала о его присутствии. Когда я с беспокойством взглянул на него, Ян Тучек сказал: "Вы видите, до чего мы доведены здесь, в Чехословакии. Это моя тень. Он всегда со мной.’

Мужчина резко ожил: ‘Млувте чески!’ В том, как он говорил, была какая-то озадаченная напряженность.

Ян Тучек посмотрел на меня через стол. ‘Ты не говоришь ни на каком другом языке, кроме английского, ты понимаешь?’ Это был не вопрос. Это было утверждение. Он знал, что это ложь, и прежде чем я успел что-либо сказать, он повернулся к тени и быстро заговорил по-чешски: ‘Мистер Фаррелл не говорит ни на каком языке, кроме английского. Я был с ним, когда мы сражались с немцами за Англию. Он здесь в качестве представителя британской фирмы производителей станков. В нашей встрече нет ничего политического.’

‘Я не могу позволить вам говорить без переводчика’, - ответил мужчина.

‘Тогда тебе лучше найти кого-нибудь", - отрезал Тучек, - "потому что я не собираюсь обращаться со старым товарищем по оружию как с незнакомцем только потому, что ты настолько плохо образован, что не говоришь по-английски’.

Мужчина сердито покраснел. Затем он повернулся и поспешил вон.

‘Теперь мы можем поговорить’. Ян Тучек улыбнулся. В солнечном свете блеснули золотые зубы. Но улыбка не коснулась его глаз. ‘Но мы должны поторопиться. Скоро он вернется с переводчиком. Скажи мне, где ты остановился?’

‘Отель Континенталь’, - ответил я.

- Номер комнаты? - спросил я.

‘ Сорок четыре.’

‘Хорошо. Видите ли, только в мое рабочее время они держат при мне своих шпионов. Как долго ты останешься?’

‘До пятницы", - ответил я.

‘Два дня. Это ненадолго. И после этого — куда ты идешь в пятницу?’

‘В Милан’.

‘В Милан?’ Впервые я увидел выражение, появившееся в его глазах — оживление интереса. ‘ Если бы я пришел в твою комнату очень поздно — ’ Он не закончил, потому что дверь распахнулась, и вошла его тень, сопровождаемая довольно невзрачной девушкой в красном шарфе и брошью с серпом и молотом. ‘И вы работаете в этой компании по производству станков?’ - быстро спросил он, как будто продолжая прерванный разговор. ‘Почему ты больше не летаешь?’

Я выставил ногу, чтобы он увидел.

‘Значит, ты потерял ногу, да?’ Он сочувственно прищелкнул языком. ‘Выше колена?’

Я кивнул.

‘Но, тем не менее, это не должно помешать тебе летать’.

‘Это не помогает", - быстро сказал я. И затем, поскольку я думал, что он собирается продолжить расследование, я добавил: ‘Конкуренция сейчас довольно острая, так как многие трудоспособные пилоты остались без работы’.

Он сочувственно кивнул. ‘Я понимаю. Но когда это произойдет? Когда моя эскадрилья будет размещена, с вами все будет в порядке.’

‘О, это случилось намного позже. В Италии. Я разбился недалеко от перевала Фута между Флоренцией и Болоньей.’

‘Значит, ты пленник?’

‘Чуть больше года", - ответил я. ‘Они провели три операции’.

‘Три операции?’ Его брови приподнялись. ‘Но, конечно, одного достаточно для ампутации’.

Я почувствовал, как у меня на лбу выступил пот. Даже сейчас я мог чувствовать нож и скрежещущий укус пилы. ‘Им вообще не нужно было оперироваться", - услышал я свой голос. ‘Мою ногу можно было спасти’. Почему-то я был не против поговорить с ним об этом. Он был таким далеким, кем-то из другого мира. Здесь, за железным занавесом, то, что случилось со мной, казалось, не имело такого большого значения.

‘Тогда почему?’ - спросил он.

‘Они хотели, чтобы я поговорил’.

Это вырвалось прежде, чем я смог себя сдержать. Я увидела, как его глаза уставились на меня, а затем они скользнули к фотографиям на его столе. ‘Но ты свободен’, - сказал он. ‘Свободен распоряжаться своей жизнью так, как ты хочешь ею распоряжаться’.

‘Да", - сказал я. ‘Да, я полагаю, что так’. Он имел в виду, что я был свободен от постоянного надзора, который окружал его. Но я не был свободен. Ты никогда не сможешь освободиться от прошлого. ‘ Эти фотографии, - сказал я, чтобы сменить тему. ‘Они из твоей семьи?’

‘Да. Моя жена и дочь.’ Он вздохнул и взял фотографию большего размера. ‘Это моя жена. Она мертва. Нацисты убивают ее. Ее задержали на швейцарской границе в ту ночь, когда я летел в Англию в 1939 году. Я ее больше не увижу.’ Он аккуратно положил фотографию на большой стол красного дерева. ‘Та другая - моя дочь. Сейчас она в Италии с чешской командой по настольному теннису.’

Он протянул фотографию мне, и я обнаружил, что смотрю на лицо девушки с широким лбом, высокими скулами и дружелюбной улыбкой. Ее каштановые волосы ниспадали на плечи и блестели там, где на них падал свет. Что-то в выражении ее лица, в том, как она держала голову, напомнило мне, что Ян Тучек не всегда выглядел уставшим и измученным. ‘Ее мать была итальянкой", - сказал он. ‘Из Венеции’.

Итак, волосы были настоящего тициана. ‘Она очень красивая", - сказал я.

Он рассмеялся. ‘Я думаю, фотограф был добр к ней. Веснушек не видно.’

Для меня не имело значения, были у нее веснушки или нет. Красивым было не столько лицо, сколько человек, скрывающийся за этим лицом. Что-то в выражении глаз, изгибе рта, вызывающем наклоне подбородка, казалось, тянулось ко мне из простой серебряной оправы. Это было лицо девушки, которая обладала сочувствием и пониманием — и чем-то еще; уверенностью в себе, способностью стоять на собственных ногах. Каким-то образом, в моем одиночестве, я почувствовал, что выражение ее лица было чем-то, что тронуло меня лично благодаря моей старой дружбе с ее отцом.

Тучек снова отложил фотографию. ‘К счастью, она очень хорошо играет в настольный теннис’. То, как он это сказал, слова, казалось, несли в себе послание, и снова, на мгновение, я осознал сходство между его лицом и лицом на фотографии.

‘Мне жаль, что я ее не увижу", - сказал я.

‘Возможно, ты это сделаешь — в Милане’. И снова его слова, казалось, приобрели дополнительный смысл. Затем, как будто он боялся, что я могу сделать какое-нибудь замечание, он взглянул на свои часы и отодвинул стул. ‘Мне жаль. У меня сейчас конференция. Я отправлю тебя к руководителю нашего отдела технического перевооружения. Также я позвоню ему, чтобы он знал, кто ты. Я не сомневаюсь, что есть вещи, которые нам нужны, и которые у вас есть ”.

Я встал. ‘ Возможно, мы могли бы встретиться— ’ начал я. Но что-то в его глазах остановило меня.

‘Мне жаль. Я очень занятой человек.’ Он обошел большой, богато украшенный стол и пожал мне руку. ‘Было приятно увидеть тебя снова’. Когда я повернулась, чтобы уйти, его рука легла на мою руку, и он повел меня к двери. ‘Скажи мне. Ты слышал что-нибудь о Максвелле в эти дни?’

- Максвелл? - спросил я. Я вздрогнул, задаваясь вопросом, какого дьявола ему понадобилось говорить со мной о Максвелле. ‘Нет", - сказал я. ‘Нет. Я не видел его с тех пор, как покинул Италию.’

Он кивнул.’ Он здесь, в Пльзене. Если ты увидишь его, скажи ему— ’ Казалось, он колебался, не зная, что сказать, а затем, так тихо, что я едва расслышал, прошептал: ‘ В субботу вечером.’ Затем вслух он сказал: ‘Скажи ему — я всегда буду помнить времена, которые мы провели на Биггин-Хилл’. Он открыл мне дверь, позвал свою секретаршу и сказал ей отвезти меня в пан Мари. ‘Прощай’, - сказал он. ‘Я позвоню ему, что ты приедешь’. И он закрыл тяжелую дверь.

Мое интервью с Мари длилось почти час. Я осознал вид на одну из доменных печей через высокие, затянутые дымом окна и бдительные глаза, близоруко всматривающиеся сквозь толстые стекла очков без оправы в мои характеристики. Из деталей разговора я ничего не помню. Это было в основном техническое задание. Мы были одни и разговаривали по-английски. Я помню, что на многие из его вопросов я отвечал совершенно автоматически, снова и снова прокручивая в голове свое интервью с Яном Тучеком. Почему он хотел прийти и увидеть меня однажды поздно ночью? Почему он передал мне это сообщение Максвеллу? Я чувствовал себя так, как будто прикоснулся к краю чего-то, что могло существовать только по эту сторону железного занавеса.

Мое интервью с Мари закончилось вскоре после четырех. Он сообщил мне, что изучит некоторые спецификации со своими техническими экспертами и позвонит мне завтра. Затем он позвонил своему помощнику и приказал ему вызвать одну из заводских машин. Когда я поднялся на ноги и запихнул свои бумаги обратно в портфель, он спросил: ‘Вы давно знаете / ran Тучека, мистер Фаррелл?’

Я объяснил.

Он кивнул, а затем, бросив быстрый взгляд на закрытую дверь, тихо сказал: ‘Это ужасно для него. Он прекрасный человек, и он оказал большую услугу этой стране в 1939 году, когда прилетел в Англию с чертежами всех новых вооружений, над которыми здесь ведутся работы, включая модификации пистолета Брен. Его жена убита. Его отец, старый Людвик Тудек, умирает в концентрационном лагере. Затем, после войны, он вернулся и реорганизовал Тучковый оцеларни, то есть здешние работы. Он работал как человек с дьяволом внутри себя, весь день, каждый день, чтобы сделать все так, как есть, прежде чем придут немцы. А теперь— ’ Он пожал плечами.

‘Он выглядит очень усталым", - сказал я.

Мари пристально посмотрел на меня через свои очки. ‘Мы все очень устали", - тихо сказал он. ‘Дважды в жизни — тяжело сражаться дважды. Ты понимаешь? Это дух, который устает, мистер Фаррелл. Возможно, однажды— ’ Тут он замолчал, так как вошел его помощник, чтобы сказать, что машина ждет. Он пожал мне руку. ‘Я позвоню тебе завтра", - сказал он.

Облака снаружи скрыли весеннее солнце, и огромный сталелитейный завод изрыгал дым в серое небо. Я сел в ожидавшую меня машину, и меня вывезли через ворота на серые, выложенные кирпичом улицы.

Вернувшись в отель, я сделал несколько телефонных звонков, а затем попросил принести мне в номер чай и немного поработал. Я был за этим с тех пор, как начал путешествие. Я объехал Скандинавию и Центральную Европу, постоянно приспосабливая свой разум к разной атмосфере, разным языкам, и я чувствовал усталость. Было трудно сосредоточиться. И хотя я оставался в своей комнате до седьмого вечера, я сделал очень мало работы. Мои мысли продолжали прокручивать мое интервью с Яном Тучеком, и всегда возвращались к тому сообщению Максвеллу. Скажи ему — в субботу вечером. Что Макс делал в Пльзене? Почему Тучек был так уверен, что я должен его увидеть?

В конце концов я запихнул свои бумаги в чемодан и спустился в гостиную. Это странная вещь, быть одному в чужой стране. Впечатления усиливаются, все производит гораздо более яркое впечатление. И чувство одиночества сильно. В Праге у меня были контакты. Но здесь, в Пльзене, моим единственным личным контактом был Тучек, и, сидя в одиночестве среди тяжелой, чрезмерно богато обставленной мебели в холле отеля, я чувствовал себя зажатым — такое же чувство я испытывал в течение тех бесконечных месяцев плена. Место было совершенно обычным, люди, которые входили и выходили или сидели вокруг, курили и разговаривали, были совершенно обычными. И все же за обыденностью всего этого я почувствовал силу чего-то чуждого. Я подумал о самоубийстве Мазарика и сопоставил его с манерой поведения Тучека. И тогда я начал думать о Максвелле.

Это странная вещь - пытаться убежать от прошлого. Я порвал с полетами, со всеми своими старыми контактами. Я добровольно согласился на работу, которая заставила бы меня скитаться по Европе, как кочевника. И здесь, за Железным занавесом, мне передали сообщение одному из трех мужчин, которые знали мою историю. Я вспомнил, каким добрым был Максвелл, когда я отчитывался перед ним в Фодже - его проклятая доброта научила меня ненавидеть себя. И теперь.... Во рту у меня было сухо и резко. Звон бокалов в баре притягивал меня, как магнит. Месяцами я держался подальше от этой дряни. Но сейчас мне нужно было выпить. Мне просто нужно было выпить. Я прошел в бар и заказал сливовицу, которая представляет собой сливовый бренди и не тот напиток, от которого хочется продолжать.

Тем не менее, я пропустил ужин в тот вечер и взял бутылку конака к себе в комнату. И вот я сидел с бутылкой и стаканом передо мной, смотрел на огни в домах напротив, курил сигарету за сигаретой, ожидая прихода Максвелла. Я не знаю, почему я думал, что он придет, но я пришел, и я был полон решимости быть пьяным, когда он придет. Я попытался проанализировать свое душевное состояние. Но я не мог. Это было за пределами анализа, что-то глубоко внутри меня ненавидело себя за слабость, которая когда-то переполняла меня. Я вытянул ногу перед собой, ту, которая мне не принадлежала, и уставился на нее. Я ненавидел эту ногу. Это было бы со мной до самой смерти, всегда напоминая мне о жаре, мухах и криках, которые вырывались из моего собственного горла в той больнице с видом на озеро Комо. И когда я умру, они снимут это с меня и отдадут какому-нибудь другому бедолаге, который потерял ногу из плоти и крови.

Было почти одиннадцать, и бутылка была наполовину пуста, когда я услышала шаги, приближающиеся по коридору возле моей комнаты. Шаги были тяжелыми, твердыми и решительными. Я знал, что они принадлежали Максвеллу, еще до того, как он открыл дверь. Боже! Разве я не слышал эти шаги ночь за ночью в столовой на Биггин Хилл, ночь за ночью в нашей квартире в Фодже? И я знал, что он придет — знал это с тех пор, как Тучек передал мне то сообщение. Я сидел там, ожидая его, пытаясь напиться достаточно, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Ну, теперь мне было все равно. Пусть они все придут и посмотрят на меня теперь я был пьян. Мне было на них всех наплевать, черт возьми. Они не участвовали в битве за Британию, не совершили более шестидесяти боевых вылетов на бомбардировщиках менее чем за два года, а затем … Черт бы их побрал! Они не знали, каково это - чувствовать свои нервы ....

Максвелл закрыл дверь и стоял там, глядя на меня. Он не сильно изменился. Может быть, его лицо было немного худее, в уголках глаз появилось немного больше морщинок, но в нем была та же быстрая жизнерадостность, тот же выпяченный вперед подбородок. - Выпьешь, Макс? - спросил я. Я спросил. Он ничего не сказал, но подошел и придвинул стул. ‘Ну, так ты хочешь выпить или нет?’ Мой голос звучал натянуто и резко.

‘Конечно", - ответил он и потянулся к раковине за зубным стеклом. Он посмотрел на меня, когда взял бутылку и налил себе выпить. ‘Так ты стал коммивояжером?’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Почему ты не остался в авиации? Человек с вашим опытом—’

‘Ты очень хорошо знаешь почему", - сердито ответил я.

Он вздохнул и сказал: ‘Ты не можешь убежать от самого себя, ты знаешь, Дик’.

‘Что ты имеешь в виду?’

‘Ты сам себе злейший враг. Черт возьми, чувак, никто, кроме тебя самого...

‘Неужели ты не можешь оставить прошлое в покое?’ Я накричал на него.

Он схватил меня за руку. ‘Ради Бога, говори потише. Никто не знает, что я здесь. Я поднялся по пожарной лестнице.’

‘У пожарной лестницы?’ Я уставился на него. ‘Что ты делаешь в Пльзене?’

Он ничего не сказал на мгновение. Он сидел там, уставившись на меня и поигрывая своим стаканом, его глаза изучали мое лицо, как будто искали что-то внутри меня, в существовании чего он не был уверен. Наконец он сказал: ‘Ты помнишь Алека Риса?’

Я вскочил на ноги, опрокинув свой напиток. Рис! Какого черта он должен был говорить о Рисе? Рис все равно был мертв. Он погиб, пытаясь сбежать. Ширер тоже. Они оба были мертвы. Я не хотела думать о Рисе. Я познакомил его с Максвеллом — нашел ему работу. Он так отчаянно хотел добиться успеха в той первой миссии к партиджани. Он был частью меня, которую я хотела забыть — Рис и его сестра Элис. Предложения из ее последнего письма беспорядочно проносились в моей голове. / хотел гордиться тобой…. Я простил тебя, но ты должен понять, что это невозможно…. Я нащупал на ковре свой стакан, поднял его и потянулся за бутылкой. Но Максвелл взял ее у меня из рук и положил на другую сторону стола. ‘Садись, Дик", - сказал он. ‘ Я не понимал...

‘Чего ты не понял?’ Я вмешиваюсь. ‘Разве ты не знал, что я был помолвлен с Элис Рис, что она разорвала помолвку, когда узнала? Как ты думаешь, почему я так расклеился? Разум мужчины не может— ’ Тут я остановился. Комната начала вращаться, и я быстро села. ‘Она думала, что я убил его", - услышал я свой собственный медленно произносимый голос. ‘И, черт возьми, она была права. Во всех смыслах и задачах—’

‘Алек Рис жив’, - сказал он.

Я уставился на него. ‘Живой?’

Он кивнул.

‘Я в это не верю’.

‘Это правда’.

— И ... и Ширер? - спросил я. Я спросил.

‘Он тоже жив. Разве ты не знал?’

Я покачал головой.

‘Он остался в Италии и купил виноградник. Он живет...’

Я не слышал остального. Казалось, с меня сняли огромный груз. Я кладу голову на руки и позволяю чувству облегчения затопить меня. Когда я осознала, что он трясет меня, я поняла, что плачу. Я почувствовал, как край стакана прижался к моему рту. Напиток, казалось, придал мне сил. ‘Прости’, - пробормотал я.

‘Я не знал, что ты был помолвлен с Элис Рис", - сказал он.

‘Нет", - сказал я. ‘Я не сказал тебе, потому что хотел, чтобы Рис получил эту работу по заслугам. Я боялся, что ты подумаешь— ’ Я остановился и пожал плечами. ‘Сейчас это не имеет значения. Но я думал, что они мертвы — они оба. Это то, что мне сказали в штаб-квартире, я думал, что убил— ’ Затем он встряхнул меня, и я взял себя в руки. ‘Почему ты спросил меня о Рисе?’ Я спросил его.

Он неуверенно замолчал. Затем он тихо сказал: ‘Мы с ним оба все еще находимся в Разуме. Сейчас он ждет меня в Милане, чтобы...

‘В Милане?’ У меня возникло внезапное, ужасное видение нашей встречи лицом к лицу. Мне пришлось бы пропустить Милан. Каким-то образом мне пришлось бы убедить свою фирму .... Но Максвелл схватил меня за руку. ‘Возьми себя в руки, Дик. Я пытаюсь тебе кое-что сказать. Мне нужна твоя помощь. Послушай. Вы представляете компанию B. & H. Evans, производителей станков из Манчестера. Это дает вам повод посетить любого из крупных промышленников в этом городе. Ян Тучек здесь, в Пльзене. Помните Яна Тучека, который командовал чешской эскадрильей на Биггин-Хилл в 1940 году?’

‘Да", - сказал я. ‘Я видел его сегодня днем’.

‘ Вы видели его сегодня днем? - спросил я. Он тихо выругался. ‘Тогда тебе придется увидеть его снова. Я не осмеливаюсь идти туда. И я тоже не осмеливаюсь пойти к нему домой. За ним слишком пристально наблюдают. Мои контакты с военнослужащими чешских ВВС. Но я должен передать ему сообщение. Как только я услышал, что ты...

Тунец, ’ сказал я. ‘Он передал мне сообщение для тебя’.

Максвелл внезапно напрягся. ‘ Что это было за послание? ’ быстро спросил он.

"Я должен был сказать тебе — в субботу вечером", - ответил я.

Он кивнул. ‘Проблема в том, что этого недостаточно скоро. Это должно произойти завтра вечером. Ты должен увидеть его и сказать ему это. Завтра ночью — понимаешь? Ночь четверга.’ Он наклонился вперед, вдалбливая это в меня, как будто думал, что я слишком пьян, чтобы понимать, что он говорит. "Ты можешь увидеть его первым делом завтра утром?" Это срочно, Дик — очень, очень, срочно. Ты понимаешь?’

Я кивнул.

‘Ты можешь увидеть его завтра утром?’

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Мэрик, глава их отдела инструментов, звонит мне завтра утром. Я должен быть в состоянии договориться с ним о встрече на вторую половину дня.’

‘Тогда все в порядке. День. Но ты должен увидеть Тучека. Скажи ему, что в субботу может быть слишком поздно. Это должно быть завтра вечером — в четверг. Понимаешь? Ты знаешь книжный магазин прямо напротив, на углу?’ Я кивнул. ‘Я буду там в пять. Не говори со мной открыто. Просто скажи мне, нормально это или нет, когда будешь проезжать. Понял это?’

Я кивнул.

‘Не подведи меня, Дик’. Он допил остатки своего напитка и поднялся на ноги. ‘Удачи!’ - сказал он, сжимая мое плечо. ‘Увидимся завтра в пять’.

Когда он повернулся, чтобы уйти, я сказал: ‘Подожди минутку, Макс. Что все это значит? У Яна Тучека неприятности?’

‘Не задавай вопросов’, - пробормотал он.

‘Вы вывезете его из страны - это все?’ Я потребовал.

Он сердито повернулся ко мне. ‘Ради бога, говори потише’.

‘Это то, что происходит?’ Я настаивал, понизив голос.

‘Я ничего тебе не говорю, Дик. Будет лучше, если—’

‘Ты хочешь сказать, что не доверяешь мне", - сердито обвинил я его.

Он посмотрел на меня. ‘Если тебе нравится воспринимать это таким образом, но —’ Он пожал плечами, а затем добавил: ‘Не могли бы вы выглянуть в коридор, чтобы убедиться, что там все чисто?’

Я открыла дверь и выглянула наружу. Коридор был пуст. Я кивнул ему. Он быстро спустился до конца и повернул направо. Я вернулся в свою комнату, закрыл дверь и вылил остатки из бутылки в свой стакан.

К тому времени, когда я лег спать, я был очень пьян — пьян и счастлив. Рис был жив. Ширер был жив. В конце концов, я их не убивал. Мне удалось отстегнуть ногу и снять большую часть одежды. Затем, когда я упал в постель, у меня внезапно возникло ощущение, что я допустил ошибку в отчете, над которым работал ранее вечером. Я скатился с кровати, включил свет и достал отчет из своего чемодана. Последнее, что я помню, это попытки расшифровать размытые письмена сквозь веки, которые продолжали закрывать мне зрение.

Я проснулся от слепящего света, бьющего мне в глаза. Я вспомнил, что заснул с включенным светом, и протянул руку, чтобы выключить его. Именно тогда я обнаружил, что свет был выключен и что это солнце светило мне в лицо. Я села, пытаясь отделить рев уличного движения за окном от звуков в моей голове и задаваясь вопросом, когда ночью я выключила свет. Я посмотрел на свои часы. Было только семь тридцать, и в комнате еще не должно было быть прислуги. Должно быть, в какой-то момент ночью я проснулся и выключил его. Я лежал в ярком солнечном свете, думая о Максвелле. Его визит казался нереальным, как сон.

Мне позвонили в восемь тридцать. Как только я оделся, я спустился к завтраку. В вестибюле я остановился, чтобы купить газету. ‘Доброе утро, пэйн’. Это был ночной портье. Он как раз надевал свои уличные вещи, и на его лице была доверительная ухмылка. Я заплатил за газету и отвернулся. Но прежде чем я прошла половину комнаты, мужчина оказался рядом со мной. Он все еще пытался натянуть пальто. ‘Надеюсь, вы не возражали, что я пустил посетителя в вашу комнату так поздно", - сказал он.

Я остановилась и посмотрела на него сверху вниз. Он был маленьким человечком с крысиным личиком, выпученными голубыми глазами и тонким, жадным ртом. ‘Никто не приходил в мою комнату прошлой ночью", - сказал я.

Он пожал подбитыми подкладкой плечами своего пальто. ‘Точно так, как говорит пана’. Он стоял там, и было совершенно ясно, чего он ждал. Я проклинал Максвелла за то, что он был так беспечен. Он, должно быть, неправильно истолковал мою нерешительность, потому что добавил: ‘Час дня - это очень поздно для англичанина, принимающего посетителей в отеле в Чехословакии’.

‘Час дня!’ Я уставился на него. Максвелл ушел вскоре после одиннадцати.

Он склонил голову набок. ‘И пан Тучек - хорошо известная фигура здесь, в Пльзене’. Он снова пожал плечами. ‘Но, конечно, если пана говорит, что его никто не навещает, тогда я верю ему, и я также говорю, что его никто не навещает’.

Я вспомнил, что свет был выключен, когда я проснулся, и как Ян Тучек сказал, что придет навестить меня в отеле. Но если он пришел, какого дьявола он не разбудил меня? Я мог бы передать ему сообщение Максвелла тогда. Носильщик неуверенно смотрел на меня снизу вверх. ‘Пана должен понимать, что я должен сообщать Партии обо всем необычном, особенно если это касается англичанина или американца. ’ Его губы растянулись в улыбке. ‘Но жизнь здесь, в Чехословакии, трудная. Мне нужно думать о жене и семье, пэйн. Иногда экономика более важна, чем партийная лояльность. Вы понимаете, панель’

‘Идеально", - сказал я. Он был похож на маленького воробья, который в холодное время года решительно ищет объедки. Я достал бумажник и сунул ему пятьдесят крон.

‘Декудзи изменчивый. Dekuji.’ Записки исчезли в кармане его брюк. ‘Теперь я вспомнил. Все именно так, как говорит пана. В час ночи не было никакого посетителя.’

Он отворачивался, когда я остановил его. ‘Ты сам проводил этого посетителя наверх?’

‘О нет, пэйн. Он проходит прямо через вход и поднимается по лестнице. Я знаю, что он не местный, поэтому я следую за ним. Этого от меня ожидают.’

‘Вполне", - сказал я. ‘И вы узнали этого человека?’

‘О, да, пэйн’. Затем он улыбнулся. ‘Но, конечно, нет, пэйн. Теперь я его больше не узнаю. Я не знаю, в какой номер он пошел. ’ Он ухмыльнулся и, слегка поклонившись, повернулся и быстро вышел через вход в отель.

Я прошел в зал для завтраков. Выкурив несколько сигарет и выпив бесчисленное количество чашек черного кофе, я ни на шаг не приблизился к решению вопроса. Носильщик не врал. Я был уверен в этом. Он был слишком уверен, что получит жирные чаевые. Но если Тучек пришел повидаться со мной так поздно ночью, у него, должно быть, была причина, и важная. Тогда почему он не разбудил меня?

Проблема была со мной все то утро. Я принял пару таблеток аспирина, чтобы прочистить голову, и вышел на яркое весеннее солнце. На черных, как дым, каштанах через дорогу блестели жирные и липкие почки. Над грохотом трамваев пели птицы, а девушки были в летних платьях. За утро я сделал три звонка и уладил кое-какие дела. Когда я вернулся в отель, я с облегчением обнаружил, что Мари позвонила мне. Я должен был позвонить и увидеться с ним в половине четвертого. Тогда я мог бы передать свое сообщение Тучеку.

На заводе Тучека один из заводских полицейских сопроводил меня в главное офисное здание. С Мэричем были два его технических эксперта. Мы обсуждали технические характеристики. С деловой точки зрения встреча прошла успешно. Когда конференция закончилась, я остался сидеть. Мэрик взглянул на меня сквозь свои толстые очки. Он очень быстро избавился от остальных, а затем, когда дверь закрылась, повернулся ко мне и сказал по-английски: ‘Вы хотите видеть меня наедине, мистер Фаррелл?’

‘ Ну— ’ я колебался. ‘Я не думал, что должен уйти, не попрощавшись с мистером Тучеком. Видишь ли, мы с ним были вместе...

‘Вполне, вполне’. Мари кивнула и села за его стол. Он снял очки и протер их. Затем, когда он снова нацепил их на нос, он посмотрел на меня.

‘Но я не думаю, что ты можешь его видеть’. Его пальцы сомкнулись на листе бумаги, и он медленно скомкал его в шарик.

‘Он на совещании?’ Я спросил. ‘Если так, я буду ждать’.

Казалось, он собирался что-то сказать. Затем его маленькие голубые глазки скрылись за очками. ‘Я не думаю, что ждать будет какой-то смысл. Но, возможно, если вы хотите увидеть его секретаря— ’ Его голос звучал неопределенно.

это "Да", - сказал я. ‘Я хотел бы видеть его секретаря’.

Он кивнул и позвонил своему помощнику. Внезапная решительность его движений вызвала чувство облегчения. Вошел его помощник, и он велел ему отвести меня к личному секретарю Тучека. ‘До свидания, мистер Фаррелл’. Он бросил скомканный комок бумаги в корзину для мусора и пожал мне руку. Его пальцы были мягкими и влажными в моей хватке.

Его ассистент провел меня вниз по двум пролетам бетонной лестницы и по коридору, который был полон шума пишущих машинок. Затем мы прошли через распашные двери с надписью "Справу заводу" и оказались в административном блоке, где звук наших шагов терялся в густом ворсе коврового покрытия коридора. Это был тот же самый коридор, по которому я шел днем ранее. Мы остановились у двери с надписью "Людвик Новак, главный редактор". Мой гид постучал, и меня провели в кабинет личного секретаря Тучека. ‘Входите, мистер Фаррелл." Это был щеголеватый маленький человечек с неловкой улыбкой , которого я видел накануне. В его приветствии не было теплоты. ‘Ты очень скоро снова вернешься. Была ли ваша встреча с паном Мари неудовлетворительной?’

‘Идеально", - сказал я.

‘Тогда что я могу для тебя сделать?’

‘Я хотел бы увидеть мистера Тучека, прежде чем уйду’.

‘Мне жаль. Это невозможно’. Он одарил меня натянутой улыбкой.

‘Тогда я подожду, пока он освободится", - сказал я.

‘Сегодня у вас нет возможности увидеть пана Тучека’. Его глаза были совершенно пустыми.

Я чувствовал себя так, словно уперся в каменную стену. ‘Ты хочешь сказать, что его здесь нет?’ Я спросил.

‘Я уже говорил вам, мистер Фаррелл. Ты не можешь его увидеть. - Он подошел к двери и открыл ее. ‘Мне жаль. Мы сегодня очень заняты.’

Я подумал о странном визите Максвелла прошлой ночью. Это срочно, Дик, очень, очень срочно. ‘Занят ты или нет, ’ сказал я, ‘ я хочу видеть мистера Тучека. Пожалуйста, скажи ему.’

Глаза мужчины смотрели на меня, не мигая. ‘Почему тебе так не терпится увидеть пана Тучека?" - спросил он.

‘Я был с ним в самые критические дни нашей борьбы с немцами", - сказал я. ‘У меня нет привычки покидать город, не попрощавшись со старыми друзьями’. Я понял, что должен проникнуть под холодную официальность человека внизу. ‘Ты его личный секретарь", - сказал я. ‘Вы, должно быть, сражались против немцев. Конечно, ты можешь понять, что я хочу увидеть его перед отъездом?’

На мгновение в его глазах появилось тепло и сочувствие. Затем они снова были совершенно пустыми. ‘Мне жаль. Сегодня вы не сможете увидеть пана Тучека.’

Я больше ничего не мог сделать. Он открыл дверь. Я вышел. Только после того, как за мной закрылась дверь, я понял, что он никого не позвал, чтобы проводить меня с работы. Я начал спускаться по коридору, прежде чем осознал это. Я остановился и оглянулся. В дальнем конце коридора была большая дверь из красного дерева. На ней я увидел — Яна Тучека, председа врчни редителя. Я тихо вернулся по своим следам и остановился за дверью. Внутри послышался звук чьего-то движения. Я повернул ручку и вошел.

Затем я остановился. Напротив меня был большой книжный шкаф со стеклянной панелью. Стеклянные двери были широко распахнуты, и книги валялись на полу. Мужчина остановился, перелистывая страницы тома в позолоченном переплете. ‘Чего ты хочешь?’ Он говорил по-чешски, и его голос был твердым и авторитетным. Я быстро взглянул в сторону стола. В кресле, которое накануне занимал Ян Тучек, сидел другой человек. Все ящики были выдвинуты на пол. Ковер был завален папками. И из середины кучи на меня смотрело улыбающееся лицо дочери Тучека. Стальные картотечные шкафы у стены у окон также были взломаны. ‘Чего ты хочешь?’ Мужчина за столом теперь тоже смотрел на меня. Внезапный холодок паники пробежал по моему позвоночнику. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я искал пана Новака’.

К счастью, мой чешский довольно хорош. Двое мужчин подозрительно посмотрели на меня. Затем тот, что сидел за столом, сказал: ‘В соседнем кабинете’.

Я пробормотал извинения и быстро закрыл дверь. Я старался не спешить, когда шел обратно по коридору. Но каждый момент я ожидал услышать звук открывающейся двери Тучека и голос, призывающий меня остановиться. Но, по-видимому, они ничего не заподозрили. Тем не менее, только после того, как я прошел через вращающиеся двери и услышал звук своих шагов по бетонному проходу за ними, чувство паники покинуло меня.

У лестницы я заколебался. Если я уйду сейчас, не узнав, что произошло, Максвелл подумает, что я напуган. Я поспешил подняться на два лестничных пролета и вошел в отдел Мари. ‘Кажется, я оставил свои перчатки в кабинете пана Мари", - сказал я его помощнику. ‘Могу я войти?’ Я не стал дожидаться его ответа, а прошел прямо в кабинет Мари. Он сидел за своим столом, глядя в окно. Он обернулся, явно вздрогнув, когда я вошла.

‘О, это вы, мистер Фаррелл’. Внезапная паника исчезла из его глаз, оставив их невыразительными — такими же пустыми, какими были глаза Новака, когда я попросил о встрече с Тучеком. ‘Есть ли что—то, по поводу чего вы хотели меня видеть?’ Его голос был нервным, и он теребил линейку на своем столе.

‘Да", - сказал я. Я посмотрела в сторону двери, а затем понизила голос. ‘Что случилось с Яном Тучеком?’

‘Я не знаю, что ты имеешь в виду. ’ Его голос был деревянным.

‘Да, ты понимаешь", - сказал я.

Затем он встал. ‘Пожалуйста, уходи", - сказал он. Он был очень взволнован. ‘ Мой помощник— ’ уголки его рта опустились.

‘Я уйду, как только ты расскажешь мне, что случилось с Тучеком", - сказал я. ‘Я только что был в его офисе. Там двое мужчин, обыскивают ее. По всему полу были разбросаны папки и книги.’

Затем он сел и на мгновение замолчал. Его тело, сгорбившееся в большом кресле, внезапно показалось сморщенным и старым. ‘ Ян Тучек арестован, ’ медленно произнес он.

‘ Арестован?’ Думаю, я знал это с тех пор, как вошел в его офис. Но услышать, как это прямо облекается в слова, потрясло меня.

‘Почему?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Почему сегодня в Чехословакии кого-либо арестовывают? Он воевал в Англии во время войны. Одного этого достаточно, чтобы вызвать у него подозрения. Кроме того, он промышленник.’ Его голос был низким и каким-то фаталистичным. Он как будто увидел в этом начало конца для себя.

‘Он в тюрьме?’ Я спросил.

Он покачал головой. ‘Они еще не зашли так далеко. Вот почему они обыскивают его офис. Они ищут доказательства. На данный момент он прикован к своему дому. Возможно, его освободят завтра. И тогда — возможно, нет.’ Он слегка пожал плечами. ‘Такого рода вещи нависают над всеми нами, жителями старой Чехословакии. Так много людей уже исчезло.’

‘Но что он сделал?’ Я спросил.

‘Я не знаю’. Он снял очки и начал протирать их, как будто боялся показать какие-то эмоции. Между нами повисла тяжелая, отчетливо слышимая тишина. Наконец он вытащил газету из-под стопки бумаг, внимательно просмотрел ее, а затем протянул мне. ‘Вторая колонка, - сказал он, - История Ринкштейна’.

На нижней странице была совсем небольшая статья под заголовком: АРЕСТОВАН ТОРГОВЕЦ БРИЛЛИАНТАМИ — РИНКШТЕЙН ОБВИНЯЕТСЯ В НЕЗАКОННЫХ ВАЛЮТНЫХ СДЕЛКАХ. ‘Кто такой Ринкштейн?’ Я спросил его.

‘Исаак Ринкштейн - один из крупнейших ювелиров в Праге’.

‘Какое отношение его арест имеет к Тучеку?’

‘Все — ничего. Я не знаю.’ Он пожал плечами. ‘Все, что я знаю, это то, что он торгует бриллиантами и драгоценными камнями’.

‘Но он был арестован за незаконные валютные операции", - указал я.

Он криво улыбнулся. ‘Это законное оправдание. Я думаю, что власти заинтересуют его сделки с драгоценными камнями.’ Он сгибал линейку двумя руками, пока я не подумал, что она сломается. ‘Я очень боюсь, что Ринкштейн заговорит’. Он внезапно встал и забрал у меня газету. ‘Ты должен идти сейчас. Я и так уже слишком много наговорил. Пожалуйста, ничего не повторяйте — ничего, вы поняли?’ Он смотрел на меня, и я видел, что он напуган. ‘Шестнадцать лет я работаю в компании Tucek’. Он пожал плечами. ‘До свидания, мистер Фаррелл’. Его рука была холодной и мягкой.

‘Я вернусь в Пльзень примерно через три месяца", - сказал я, когда он проводил меня до двери. ‘Тогда я буду с нетерпением ждать встречи с тобой снова’.

Его губы изогнулись в тонкой улыбке. ‘Я надеюсь на это", - сказал он. Он открыл дверь и позвал своего помощника, чтобы тот подал мне машину. Я испытал чувство облегчения, когда меня вынесло через заводские ворота на улицы Пльзеня. С запада надвигались черные тучи, и когда я вышел из своего отеля, первые капли дождя упали на сухие тротуары.

Я позвонил в аэропорт и проверил, что мой перелет в Мюнхен и далее в Милан был забронирован. Затем я взял свой плащ и поспешил через дорогу в книжный магазин на углу. Было не совсем пять. Я просматривал бумажные корешки, не сводя глаз с двери. В соседней церкви пробило пять часов. Максвелла нигде не было видно. Я оставался до закрытия магазина в половине шестого. Но он не пришел. Я купил несколько книг и, немного подождав в дверях, вернулся в отель. На стойке регистрации для меня не было сообщения. Я распорядился, чтобы мне принесли чай в номер, и попытался закончить свой отчет. Но мой разум не мог сосредоточиться ни на чем, кроме ареста Тучека. Также я беспокоился о Максвелле.

В конце концов я спустился в бар. Некоторое время я пытался убедить себя, что Тучек и Максвелл не имеют ко мне никакого отношения. Но это было бесполезно. То, что произошло, наполнило меня чувством беспомощности. Мне снова захотелось напиться, поэтому я пошел поужинать. А после ужина я пошел в кинотеатр, где показывали старый английский фильм. Я вернулся незадолго до одиннадцати. Для меня не было никакого сообщения, и никто не звонил, чтобы повидаться со мной. Я взял напиток и отнес его к себе в комнату. Я остался наверху, ожидая Максвелла.

Но он не пришел, и когда церковные часы пробили полночь, я лег спать. Прошло много времени, прежде чем я смог заснуть. Я продолжал думать о Яне Тучеке, находящемся где-то по другую сторону Пльзеня под домашним арестом, и задавался вопросом, что стало с Максвеллом.

Мне позвонили в восемь тридцать на следующее утро. Дождь барабанил в открытое окно, а облака были низкими и гонимыми ветром. Это было похоже на грязное путешествие через Альпы. Но меня это не волновало. Я был рад покидать Чехословакию. Я знал, что был на краю политического водоворота, и было приятно узнать, что я выбираюсь, прежде чем меня затянуло в него.

Я позавтракал, оплатил счет и взял "дроздку". Вылет был запланирован на одиннадцать тридцать. Я сделал один звонок по дороге в аэропорт и прибыл задолго до одиннадцати. Я проверил свои сумки, а затем отправился в пункт оформления пассажиров. Я протянул свой паспорт служащему. Он посмотрел на нее, пролистал страницы, а затем кивнул мужчине, стоящему рядом со мной. Мужчина вышел вперед. - Пэн Фаррелл? - спросил я.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Я знал, кем он был.

‘Пожалуйста, ты пойдешь со мной’. Он говорил по-чешски. ‘Есть несколько вопросов, которые мы должны вам задать’.

‘Я не понимаю", - сказал я, делая вид, что ничего не понимаю. ‘Кто ты?’

‘Я из S.N.B.’ - Его рука была на моей руке. ‘Пройдите сюда, пожалуйста. Нас ждет машина.’

Я быстро огляделся по сторонам. У меня возникло внезапное, настоятельное желание сбежать отсюда. Я уже проходил через все это раньше. Я знал, на что это было похоже. Я потерял ногу и почти потерял рассудок тоже. Но хватка на моей руке усилилась. По другую сторону от меня был еще один из них. И вдруг я разозлился. Я ничего не сделал, совсем ничего. Они не могли арестовать меня без причины. Я высвободил руки и повернулся к ним лицом. ‘Вы меня арестовываете?’ Я потребовал.

‘Мы хотим задать вам вопрос, пан Фаррелл’. Ответил меньший из двоих, тот, кто говорил раньше. Он был очень широк в плечах, а его маленькие глазки были защищены рыжеватыми ресницами, которые очень быстро моргали.

‘Тогда, пожалуйста, задавайте мне свои вопросы здесь. Мой самолет вылетает в одиннадцать тридцать.’

Уголки его губ слегка опустились. ‘Боюсь, ты опоздаешь на свой самолет. Мои инструкции таковы: отвести вас в Центр восстановления С.Н.Б.’

‘Тогда я арестован", - сказал я. ‘В чем обвиняют, пожалуйста?’

‘Мы только хотели допросить вас’. Его рука снова была на моей руке, его лицо было совершенно невыразительным. Я знал, что бесполезно пытаться обмануть его. У него были свои инструкции. В моей голове была только одна мысль: увидеть, что кто-то знает, что произошло. ‘Тогда очень хорошо. Но сначала я должен позвонить в свое посольство в Праге.’

‘Ты можешь сделать это позже’.

‘Я сделаю это сейчас", - отрезал я. ‘Вы арестовываете меня без предъявления каких-либо обвинений, а затем пытаетесь лишить меня права информировать мое собственное посольство о том, что произошло’. Я перегнулся через стол и поднял трубку телефона, который был там. Он двинулся, чтобы остановить меня, но я сказала: "Либо я звоню, либо устраиваю сцену. Здесь, в аэропорту, наверняка будут англичане или американцы. Если они сообщат о случившемся, вы обнаружите последствия на гораздо более высоком уровне.’

Он, казалось, оценил суть, потому что пожал плечами. К счастью, я дозвонился сразу и смог дозвониться до третьего секретаря, человека по имени Эллиот, с которым я познакомился на вечеринке в Праге всего несколько дней назад. Я объяснил, что произошло, и он пообещал принять немедленные меры.

Я положил трубку. ‘Теперь, если ты найдешь мои сумки для меня, ’ сказал я, ‘ я пойду с тобой. Но, пожалуйста, поймите, у меня деловые встречи в Милане, и я возлагаю на ваш офис ответственность за то, чтобы у меня был заказан билет на следующий самолет.’ Я забрал свой паспорт у клерка, который все это время таращился на нас с разинутым ртом, и, забрав два моих чемодана, мы вышли к ожидавшей нас полицейской машине.

Момент неподдельного гнева, который довел меня до телефонного звонка в посольство, теперь испарился, и я признаю, что, когда мы ехали обратно через пригород Пльзеня, я был изрядно напуган. То, что я ничего не сделал, было правдой. Но если они проверили меня.... Предположим, они арестовали Максвелла и знали, что он пришел ко мне через пожарную лестницу? Держал ли ночной портье рот на замке о визите Яна Тучека? А что насчет двух мужчин, которым я помешал обыскивать офис Тучека? Если бы они тщательно проверили меня, у меня была бы работа убедить их, что я совершенно не связан со всем этим бизнесом. И что это был за бизнес, в любом случае? Что случилось, что заставило их внезапно арестовать меня? И тогда я начал потеть. Предположим, они схватили бы Максвелла? Предположим, они столкнули Максвелла со мной? Он бы подумал, что я его выдала. Боже мой! Он бы подумал, что простая угроза неприятностей напугала меня и заставила заговорить. Все мои другие страхи внезапно потеряли значение. Они были ошеломлены этой новой и для меня гораздо более пугающей возможностью.

В отеле Reditelstvi меня поместили в маленькую темную комнату ожидания, окна которой выходили на руины разбомбленного здания. В комнату со мной поместили полицейского в форме. Он стоял у двери, ковыряя в зубах и наблюдая за мной без интереса. На стене были часы. Медленно и неумолимо отсчитывались минуты. Это была старая техника. Я пытался расслабиться, не обращать внимания на медленное течение времени. Но когда стрелки часов медленно двинулись по циферблату, я почувствовал, как тишина действует мне на нервы. Я попытался завязать разговор со своим охранником. Но у него были свои инструкции. Он просто покачал головой и ничего не сказал.

Через сорок минут вошел полицейский и сказал мне следовать за ним. Меня провели по каменному коридору и подняли по лестнице без ковра, охранник следовал за мной. На втором этаже меня провели в кабинет. На окне были ставни, и помещение было освещено электрическим светом. За столом сидел невысокий бородатый мужчина в штатском. ‘Я сожалею, что заставил вас ждать. Пожалуйста, присаживайтесь.’ Он указал мне на место.

Я сел. Он порылся в бумагах на своем столе. Его лицо, которое я помню, было очень бледным, почти желтым, и у него были яркие глаза-пуговки. Тыльная сторона его тщательно ухоженных рук была покрыта черными волосами. Он нашел газету, которую искал, и сказал: ‘Вы Ричард Харви Фаррелл?’ Он говорил по-чешски.

Я кивнул.

‘И вы представляете компанию B. & H. Evans из Манчестера’.

‘Да", - сказал я. ‘Я должен был успеть на самолет в Мюнхен и Милан сегодня в одиннадцать тридцать утра. Не будете ли вы так добры сказать мне, почему меня арестовали?’

Он посмотрел на меня, слегка приподняв свои пушистые брови. ‘Арестован, пан Фаррелл? Приходите сейчас — все, чего мы хотим, это задать вам несколько вопросов.’

‘Если бы я мог как-то помочь вам, - сказал я, - то, конечно, было бы достаточно послать офицера в отель перед моим отъездом?’

Он улыбнулся. Мне не понравилась эта улыбка. Это было немного садистски. Он был похож на психиатра, чья карьера приняла какой-то своеобразный оборот. ‘Мне жаль, что вам причинили неудобства’. Он ясно дал понять, что ему нравится причинять людям неудобства. Я подождал, и через мгновение он сказал: "Я полагаю, вы знали пана Тучека?’

‘Это верно", - ответил я.

‘Ты был с ним, когда он был в Англии в 1940 году’.

Я кивнул.

- И вы видели его позавчера в Тучковом оцеларни? - спросил я.

‘Да’.

‘О чем вы говорили?’

Я передал ему суть нашего разговора в присутствии переводчика. Его глаза продолжали опускаться к бумаге на его столе, и я знал, что он сверяет мой счет с отчетом переводчика. Когда я закончил, он кивнул, как будто удовлетворенный. ‘Ты очень хорошо говоришь на нашем языке, пан Паррел. Где ты этому научился?’

‘В военно-воздушных силах", - ответил я. ‘Я обнаружил, что языки даются мне довольно легко, и я несколько месяцев служил в чешской эскадрилье Тучека’.

Он улыбнулся. ‘Но в среду, когда ты видишь Тучека, ты не говоришь ни на каком языке, кроме английского. Почему?’ Вопрос был задан мне внезапно, и его маленькие глазки-пуговки уставились на меня. ‘Зачем ты лжешь и заставляешь искать переводчика?’

‘Я не лгал", - горячо ответил я. ‘Это Тучек сказал, что я не говорю ни на чем, кроме английского’.

‘Почему?’

Я пожал плечами. ‘Откуда мне знать? Вероятно, он чувствовал, что не очень приятно разговаривать со старым другом в присутствии шпиона.’ Теперь я говорил по-английски и видел, как он напрягается, переводя.

‘Ты уверен, что не пришел с посланием к нему?’ Тот факт, что он теперь запинаясь говорил по-английски, вместе с негативной формулировкой вопроса ясно давал понять, что он не имел против меня ничего определенного.

‘Какое послание я мог бы ему передать?’ Я спросил. ‘Я не видел его больше десяти лет’.

Он кивнул, а затем сказал: "Пожалуйста, дайте мне отчет обо всем, что вы сделали с момента прибытия в Пльзень. Я хочу, чтобы каждая минута была учтена, пан Фаррелл.’

Что ж, я рассказал ему обо всем, начиная с момента моего прибытия в отель Continental. Когда я закончил, он сидел, глядя на бумаги на своем столе, барабаня пальцами. ‘Не могли бы вы сказать мне, почему вы считаете необходимым допрашивать меня об этой встрече между мной и Тучеком?’ Я спросил его.

Он посмотрел на меня. ‘Этот человек политически подозреваем. У него много связей в Англии.’ Он резко остановился там и крикнул кому-то в соседнем офисе. Дверь открылась, и вошел человек, который остановил меня в аэропорту. На какой-то ужасный момент я подумала, что он собирается устроить мне конфронтацию с ночным портье отеля "Континенталь". ‘ Отвези пана Фаррелла обратно в его отель, ’ приказал он. Затем он повернулся ко мне. ‘Пожалуйста, оставайтесь в своем отеле. Если у нас больше нет к вам вопросов, вам будет разрешено улететь завтрашним самолетом.’

Я ничего не сказал, но последовал за полицейским из комнаты. Снаружи Редительстви ждала полицейская машина. Я вошел. Когда мы отъезжали, я обнаружил, что дрожу. Реакция нарастала, и мне захотелось выпить. Пропитанный дождем запах улиц был очень приятным после мертвенной затхлости штаб-квартиры S.N.B. Постепенно мои нервы расслабились. Полицейская машина остановилась у отеля, и я вышел. Офицер поставил мои сумки на тротуар, и машина уехала. Я отнес свои вещи в отель и прошел в бар. Я заказывал выпивку, когда голос позади меня произнес по-чешски: ‘Может быть, пана будет так любезен дать мне прикурить?’ Я обернулся. Это был Максвелл. Он не подал никакого знака узнавания, и когда я чиркнул спичкой и прикурил его сигарету, он поблагодарил меня и вернулся на свое место в углу бара.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Было очевидно, что Максвелл хотел поговорить со мной. В зеркальной задней части полок за барной стойкой я мог видеть его, сидящего за одним из маленьких столиков, подальше от света окон. Он читал газету и ни разу не взглянул в мою сторону. Я подождал, пока бар не заполнился. Затем я налил себе еще выпить и подошел к его столику. ‘Позволь мне, пане", - сказал я по-чешски и сел на стул напротив него.

‘Я начал беспокоиться о тебе, Дик", - сказал он, не отрывая взгляда от газеты. ‘За тобой наблюдают?’

‘Я так не думаю", - ответил я.

‘ХОРОШО. Они позволят тебе сесть на самолет завтра?’

‘Я думаю, да. Кажется, они ничего не имеют против меня, кроме того факта, что я видел Яна Тучека в среду. Как вы узнали, что меня арестовали?’

‘Я был в аэропорту’.

‘Ты успевал на тот самолет?’

‘Нет. Я ждал встречи с тобой. ’ Я увидел белки его глаз в тени его лица, когда он быстро оглядел комнату. Затем он расправил свой документ на столе и слегка наклонился вперед. ‘Вы, вероятно, уже знаете, почему полиция S.N.B. задержала вас для допроса’. Я покачал головой, и он сказал: ‘Мы вывезли Тучека из страны прошлой ночью. Вот почему я не смог встретиться с тобой, как договаривались. Нужно было многое сделать.’

‘Ты вывез его из страны!’ Я уставился на него. ‘Но — он был под охраной. Как—’

- Небольшое развлечение. Загорелся дом по соседству. Но не беспокойтесь о деталях. На аэродроме Бори нас ждал старый "Энсон". Их было двое — Тучек и старший офицер чешских ВВС генерал летектва Лемлин.

Они должны были быть в Милане сегодня рано утром.’ Он говорил очень быстро, его губы едва шевелились. ‘Рис не ожидал бы их раньше воскресного утра, но они знали, где с ним связаться, и я должен был получить подтверждение об их прибытии телеграммой сегодня утром.’ Он сделал паузу, а затем сказал: ‘Я очень беспокоюсь, Дик. Я ничего не слышал. Когда ты завтра приедешь в Милан, я хочу, чтобы ты поехал прямо в Albergo Excelsior, напротив Центрального вокзала. Скажи Рису, чтобы он немедленно телеграфировал мне. Ты сделаешь это?’

‘Эксельсиор! Рис остановился там?’ Я спросил его.

Он кивнул, и я проклял удачу, которая забронировала мне номер в том же отеле. Я не хотела видеть Риса. Я думаю, Максвелл знал это, потому что он добавил: ‘Это очень срочно, Дик. Возможно, они потерпели крушение.’

‘Хорошо", - сказал я. ‘Я увижу Риса.’

‘Хороший человек. И еще кое-что. Сообщение от Тучека. Он просил меня передать тебе, что хотел бы увидеться с тобой, как только ты прибудешь в Милан. Он был очень настойчив.’

‘Хорошо", - сказал я.

Появился официант и забрал наши бокалы. Максвелл сложил свою газету. ‘Не хотел бы Пэйн взглянуть на газету?’ он сказал по-чешски. Я поблагодарил его и взял газету. Он собрал свой портфель и поднялся на ноги. ‘Прощай, Дик", - прошептал он. ‘Когда-нибудь увидимся снова’. И он прошелся вдоль бара и вышел через дверь на улицу.

Я выпил еще, а затем пошел обедать. Остаток того дня время тянулось очень медленно. Я допил его, наблюдая, как стрелки часов над баром неуклонно движутся от полудня к вечеру. Аэропорт без проблем перенес мое бронирование на следующий день. Вопрос был только в том, отпустит ли меня полиция? Казалось, все зависело от того, будет ли ночной портье держать рот на замке по поводу необычного визита Тучека в мой номер. Чем больше я думал об этом, тем более странным это казалось. Если он пришел повидаться со мной, тогда почему он не разбудил меня? Возможно, я был так пьян, что он не смог меня разбудить? Но тогда почему он захотел увидеть меня, как только я добрался до Милана?

Эти размышления становились все более и более запутанными в моем сознании, пока я пил весь вечер. И их смутило мое обещание увидеться с Рисом. Я не хотела видеть Риса. Живой или мертвый, я не хотел его видеть. Он был таким ожесточенным. Он настроил свою сестру против меня, разбил мою жизнь. Ширер, я не так уж сильно возражал. Ширер был старше. Он знал, через что я прошла. Но Рис был молод. Он не понимал. Он никогда в жизни не сталкивался с настоящей болью. Те письма, которые он писал ей из больницы — он рассказал мне, что он писал ей. Таким образом он вывел меня из себя. Внезапно мне стало наплевать на чешскую полицию безопасности. Я больше не хотел покидать Чехословакию. Пусть они арестуют меня. Мне было все равно. Все, что я знал, это то, что я не хотел ехать в Милан и встречаться с Рисом. Боже! Насколько я знал, Элис могла быть там. Я начал петь Алису в синем платье. Это было, когда они вывели меня из бара, и я обнаружил, что ночной портье помогает мне подняться в мой номер.

Когда мы достигли площадки, он сказал: ‘Я слышал, пэйн, что у тебя сегодня проблемы с S.N.B.?’ Его маленькие жадные глазки уставились на меня. Я хотел ударить его по лицу. Я знал, чего он хотел. Он хотел денег. ‘Ты отправляешься в ад!’ Я сказал.

Я не мог сфокусировать его лицо, но я знал, что он злобно смотрит на меня. ‘Возможно, я пойду в полицию’.

‘Ты можешь идти к дьяволу, мне все равно", - пробормотал я.

Он открыл дверь моей комнаты и помог мне войти. Я попыталась стряхнуть его и упала на кровать. Он закрыл дверь и подошел ко мне. ‘Также я слышал, что пан Тучек сбежал. Возможно, его визит к тебе важнее, чем пятьдесят крон, которые ты мне даешь, а?’ Он стоял рядом с кроватью, глядя на меня сверху вниз.

‘Убирайся отсюда к черту, ты, маленький мошенник", - заорал я на него.

‘Но, пэйн, задумайся на мгновение, пожалуйста. Если я расскажу полиции то, что знаю, это будет очень плохо для пэйна.’

Мне было уже все равно. Пока мне не нужно было видеть Риса, я не возражала. ‘Иди в полицию", - устало сказал я. ‘Это не имеет значения. Иди и расскажи им, что ты знаешь.’ Я увидел озадаченный, разочарованный взгляд на его лице, и это было последнее, что я помню. То ли я отключился, то ли просто заснул, я не знаю. Все, что я знаю, это то, что я проснулся полностью одетым и очень замерзшим, чтобы обнаружить себя растянувшимся на своей кровати в темноте. Было тогда сразу после половины второго. Я разделся и лег в постель..

Утром я чувствовал себя ужасно. А еще мне было страшно. Все намного проще, когда ты пьян. Возможно, это потому, что желание жить стало меньше. В любом случае, в трезвом сером свете дня я знал, что предпочел бы встретиться с Рисом в Милане, чем быть задержанным чешской полицией здесь, в Пльзене. Я был дураком, отказавшись от денег носильщика. Я быстро оделся и спустился вниз, чтобы найти его. Но он уже ушел. Тогда я был в панике, опасаясь, что он пошел в полицию. Я пытался успокоиться с помощью чашек черного кофе и сигарет. Но мои руки дрожали и были липкими, и я знал, что все время ждал, когда назовут мое имя, ждал, когда выйду и найду мужчину с рыжеватыми ресницами, стоящего у стойки регистрации. Но мое имя не было названо, и в конце концов я встал и вышел, чтобы оплатить свой счет. Как только я заглянул в свой бумажник, я понял, почему полиция не приехала за мной. Большая часть моих денег пропала — все фунтовые банкноты и лиры. Маленькая свинья оставила мне ровно столько крон, чтобы оплатить мой счет.

Я спустил свои сумки и сел в "дрозку" до аэропорта. Я вспотел, и у меня кружилась голова, когда я шел к отделу оформления пассажиров. Я изучал лица мужчин, стоящих в комнате. Несколько из них, казалось, наблюдали за мной. Я подошел к стойке регистрации и предъявил свой паспорт. Там дежурил тот же клерк. Он с легкой улыбкой отмахнулся от паспорта и отпустил какую-то колкость по поводу того, что сегодня утром для меня не будет приемной комиссии. Я получил газету и сидел, ожидая, когда объявят мой рейс. Я пытался читать, но от текста болели глаза, и я не мог сосредоточиться. Я наблюдал за главным входом, подозрительно относясь к каждому мужчине, который входил без багажа.

Рейс был назначен на одиннадцать пятнадцать. Я вышел к самолету с четырьмя другими пассажирами. Когда мы выстроились в очередь на посадку в самолет, мое сердце ушло в пятки. Служащий проверял имена пассажиров. Рядом с ним стоял мужчина в серой фетровой шляпе. Я был уверен, что он из S.N.B. Наконец-то пришла моя очередь. - Назовите, пожалуйста? - спросил я.

‘Фаррелл’. У меня пересохло во рту. Мужчина в серой фетровой шляпе посмотрел на меня холодными, враждебными глазами. Служащий поставил галочку напротив моего имени. Я колебался. Мужчина в фетровой шляпе не пошевелился. Моя нога казалась более неуклюжей, чем обычно, когда я преодолевал три ступеньки лестницы. Я нашел сиденье в передней части фюзеляжа и плюхнулся в него. Я вспотел и вытер лицо и руки своим носовым платком.

Тогда я достал свою газету и притворился, что читаю. Команда вошла и прошла в кабину пилотов. Соединительная дверь скользнула на. Я сидел там и ждал. Я чувствовал, как сквозняк из открытой двери фюзеляжа обдувает мне спину. Неужели они никогда не закроют это? Ожидание было ужасающим. Забраться так далеко.... Дьявол всего этого был в том, что я знал, что это была просто игра в кошки-мышки, которую они любили. Все это было частью процесса смягчения.

Левый двигатель завелся и заработал. Затем двигатель правого борта. Дверь в кабину откинулась, и один из членов экипажа заглянул внутрь и приказал нам пристегнуть ремни безопасности. Настал момент, когда они пришли за мной. Я услышал внезапное движение у входной двери. Я больше не мог себя контролировать. Я развернулся на своем месте. К моему изумлению, ступени были убраны. Дверь с лязгом захлопнулась и была закрыта изнутри. Двигатели взревели, и мы начали выруливать на взлетно-посадочную полосу.

Чувство облегчения, охватившее меня, было подобно внезапному погружению в бессознательное состояние. По моему позвоночнику пробежал приятный холодок, а глаза увлажнились. Я не помню, как взлетел. Я чувствовал себя слишком ошеломленным. Я знаю только, что рев двигателей внезапно сменился на ровное мурлыканье, и сиденье сильно прижалось к основанию моего позвоночника. Автоматически я нащупал запирающее устройство моего ремня безопасности, только чтобы обнаружить, что я так и не застегнул его. Через окно с моей стороны подо мной расстилался весь Пльзень, накренившийся под углом, когда мы накренились. Я мог видеть луковичный купол водонапорной башни пивоваренного завода в Пльзене и километры подъездных путей вдоль крупных заводов. Сквозь клубящийся дым я мельком увидел металлургический завод в Тучеке. Затем Пльзень исчез под самолетом, когда мы выровнялись по нашему курсу.

Мое чувство облегчения было недолгим. Были еще Прага и Вена. На каждой из этих остановок меня могли арестовать. Но никто не побеспокоил меня и даже не спросил мои документы, и 25 мая мы поднялись в ясный солнечный свет над Веной, а впереди поблескивали заснеженные вершины Альп. Я откинулся на спинку сиденья, расслабившись впервые за два дня. Я был по правую сторону железного занавеса. Они не смогли бы тронуть меня сейчас. Тогда я заснул и не просыпался, пока мы не оказались в Италии.

Самолет пролетел над предгорьями Доломитовых Альп, а затем мы оказались на краю долины По, направляясь на запад в сторону Милана. Я начал думать о том, что было впереди, о моей встрече с Рисом. Было странно, что это должно быть в Милане, так близко к озеру Комо. Именно там, на Вилле д'Эсте, я видел его в последний раз.

Это было в апреле 1945 года, когда он и Ширер сбежали. И это была та маленькая свинья доктор, которая была так похожа на Ширера, которая все это им вылечила. Он помог им сбежать, а затем вышиб себе мозги.

От одной мысли о нем у меня на лбу выступил пот. Джованни Сансевино — дотторе, как они его называли. Я мог слышать голос санитара, говорящий: ‘Сегодня утром к вам придет доктор, синьор Капитан’. Как часто я слышал это, и всегда с лукавым удовольствием? Санитар — тот, с бородавкой на носу, которого звали Луиджи, — он любил боль. ‘Доктор придет повидаться с тобой. После этого он оставался в палате, наблюдая за мной своими неестественно бледными глазами, наблюдая за тем, как я лежу, обливаясь потом, гадая, будет ли это одним из небольших светских визитов доктора, как он их называл, или другой операцией.

Направляясь через иллюминатор самолета к зубчатому краю Альп, я увидел в плексигласе не свое отражение, а лицо доктора. Я мог бы вспомнить это так ясно. Казалось невозможным, что он был мертв более пяти лет. Это было вовсе не неприятное лицо. Если бы не усы, это могло бы быть лицо Ширера, а Ширер мне понравился. Это было круглое, довольно пухлое лицо, очень синее на подбородках, с широким лбом и оливковым цветом лица под черным отливом волос. Только глаза были как-то не так. Они были слишком близко друг к другу, слишком маленькие. Он спрятал их за темными очками. Но когда он оперировал, он оставил очки, и я помнила, как смотрела в эти маленькие темные зрачки и видела странное, садистское возбуждение, которое разгоралось в них, когда его руки касались моей кожи, лаская со звериным наслаждением плоть, которую он собирался отрезать. Затем его дыхание становилось быстрым, резким, как будто он ласкал женщину, и его язык скользил по губам.

Сидя там, в самолете, я почувствовал, как сокращаются мои мышцы, когда я заново пережил прикосновение этих рук. Мне не составило труда вспомнить их ощущения. Моей проблемой было забыть. Слишком часто я просыпался ночью с криком, напрягая все свое тело, заставляя себя осознать, что моей левой ноги больше нет, что ее клочьями унесло в канализацию Виллы д'Эсте, и что прикосновение этих рук, которое я все еще чувствовал даже после пробуждения, было всего лишь хитростью нервных нитей, которые были разорваны давным-давно.

Удивительно, как нервы могут вспоминать прикосновения в таких деталях. Медленное, поглаживающее движение кончиков его длинных, чувствительных пальцев было неизгладимо зафиксировано в нервной системе моего мозга. Этот человек был прекрасным хирургом, и его пальцы были умными и сильными. И все же каким-то образом в своих прикосновениях им удалось передать тонкое наслаждение болью. Он, должно быть, провел сотни операций, и все это время я чувствовал, что он терпеливо ждал момента, когда меня доставят к нему и он сможет продемонстрировать пациенту свое мастерство, оперируя без анестезии.

И всегда, когда его пальцы гладили мою плоть, он говорил: "Вы думаете, мне нравится оперировать вас без анестезии, не так ли, синьор Фаррелл?" Но я хирург. Мне нравится делать хорошую работу. Ты знаешь, в этом нет необходимости. Почему бы не быть разумным? Почему бы не рассказать гестапо то, что они хотят знать, а?’ Это была формула, которая вылетала, как скороговорка фокусника на сцене. Он не хотел, чтобы я говорила. Он хотел, чтобы я хранил молчание, чтобы он мог действовать. Я мог сказать это по тому, как участилось его дыхание в нарастающем возбуждении, и по сужению черных зрачков его глаз. Вскоре от нее остались только останки ноги, которую он так нежно поглаживал, так лаская. Затем наступил день, когда он сказал: ‘От этой ноги мало что осталось. Скоро мы должны начать другую, да?’ Его нежный, свистящий голос был слышен в гуле двигателей, и я мог чувствовать всю свою потерянную ногу, как будто она все еще была из плоти и крови, а не жестяной болванчик.

Я останавливаю свое воображение, вытираю пот со лба и возвращаюсь в настоящее, наклоняясь вперед и глядя в окно. Падуя была внизу, и за правым крылом белые зубы Доломитовых Альп разрывали темный облачный пейзаж. Но, глядя на.Альпы не вытеснили мысли о Рисе из моей головы. Он был там в прошлом, как был всегда. И теперь он тоже был впереди меня. Когда я добрался до Милана, я должен был встретиться с ним лицом к лицу, передать ему послание Максвелла — и почему-то я не чувствовал, что у меня хватит смелости встретиться с ним лицом к лицу. Они доставили его на Виллу д'Эсте с пулей в легком всего через несколько часов после той последней операции. Они положили его на соседнюю кровать с моей и позволили ему постепенно выяснить, как получилось, что его подобрали.

Ширера они подобрали примерно в то же время. Но он отправился в лагерь военнопленных. Он был доставлен на Виллу д'Эсте в начале 1945 года после курса лечения ядовитым газом. Это был горящий газ, и они использовали его как подопытного кролика, частично чтобы заставить его говорить, частично в качестве эксперимента. Они положили его в кровать по другую сторону от меня, и il dottore был отправлен работать над ним. Там, в самолете, я все еще мог слышать его крики. Я думаю, они были хуже, чем мои собственные крики, которые я помнил. И все это время через зарешеченное окно мы смотрели на синеву озера Комо с белыми виллами напротив и швейцарской границей всего в нескольких километрах.

Сансевино проделал хорошую работу над Ширером. В течение двух месяцев он был почти здоров. Однажды маленький доктор сказал ему: ‘Я переживаю из-за вас, синьор, потому что вы так похожи на меня. Мне не нравится видеть изуродованным человека, который так похож на меня.’ Сходство, безусловно, было необычайным.

В апреле нас троих перевели в отдельную палату. Именно тогда Сансевино впервые намекнул, что поможет им сбежать. Его условием было, чтобы мы все трое подписали заявление о том, что он был добр и внимателен ко всем пациентам союзников и что он не принимал участия в немецких экспериментах с морскими свинками. ‘Теперь союзники выиграют войну", - сказал он. ‘И я не хочу умирать из-за того, что они заставляют меня делать здесь’. Сначала мы отказались. Я вспомнил, что мне понравилась мгновенная вспышка страха, которую я увидел в его глазах, когда мы отказались. Но в конце концов мы подписали документ, и после этого нас стали лучше кормить. Это было почти так, как если бы он откармливал нас. Он особенно интересовался состоянием Ширера, неоднократно взвешивал его, осматривал снова и снова, как будто он был призовым экспонатом на какой-то предстоящей выставке. Это особое отношение обеспокоило Ширера. Он тоже был обеспокоен своим сходством с итальянским доктором. Он стал одержим идеей, что именно из-за этого его привезли на Виллу д'Эсте, и его наполнило предчувствие, что он никогда больше не увидит Америку.

Что касается меня, то я думал, что все это было частью извращенного мышления маленького доктора, что он должен привезти этих двоих, Риса и Ширера, в больницу, а затем перевести нас в отдельную палату. Для меня было адом сидеть взаперти в той крошечной комнате, вынужденной находиться в компании двух мужчин, которых я уничтожил. Они должны были быть на холмах над Болоньей, организуя partigiani. Только тот факт, что мой самолет был сбит акк-акком и разбился после того, как сбросил их, привел к тому, что они были схвачены. Иметь их в компании было адом — худшим адом, чем ужасная боль во время этих операций. Я думаю, Ширер понял. Он был немолод и повидал немало страданий на угольных шахтах Питтсбурга, который был его домом. Тот факт, что он был американским итальянцем, также, вероятно, имел к этому какое-то отношение — это сделало его более чувствительным и, возможно, его кодекс не был таким жестким.

Рис, с другой стороны, был цельным и лишенным воображения. Он происходил из Норфолка, из длинной линии пуританских предков, и для него добро и зло были так же ясны, как белое и черное. Два года в Милане в качестве студента-инженера скорее ожесточили, чем смягчили его взгляд на жизнь. С того дня, как он прибыл на Виллу д'Эсте и Сансевино объяснил ему, как случилось, что он попал в плен, он ни разу не заговорил со мной. Тот факт, что я был помолвлен с его сестрой, сделал его реакцию еще более бурной. Он не поверил Сансевино на слово. Он устроил мне перекрестный допрос. И когда он понял, что это правда, что третья операция прикончила меня, тогда он замкнулся в себе, ненавидя меня за то, что я был причиной того, что он не закончил работу, для выполнения которой его послали.

В большом приходе было не так уж плохо. Но когда нас переселили в маленькую комнату с видом на озеро, это было для меня пыткой. Я все еще мог чувствовать тишину. Это росло и росло, пока внезапно Ширер не нарушал его, делая все возможное, чтобы поговорить со мной. Он сделал маленький шахматный набор, и мы играли по часам. Но все это время я осознавала присутствие Алека Рексе, зная, что рано или поздно он сообщит своей сестре о случившемся.

Воспоминания о тех днях были настолько яркими, что даже звуки самолета и вид Альп, белеющих вдоль горизонта, не смогли стереть их из памяти. Затем, слава Богу, они вдвоем ушли. Сансевино устроил это. В то время я был на ногах, привыкая культей к боли от того, что приходится переносить свой вес на деревянную ногу, которую мне дали. Но я не мог пойти. И я был рад, что не смог пойти.

Они уехали 21 апреля. Сансевино выдал им гражданскую одежду и все необходимые документы. Они ушли сразу после полуночи — сначала Ширер, затем Рис. Они должны были встретиться на автостоянке, взять машину скорой помощи и отправиться в Милан, где за ними присмотрят друзья Сансевино.

В то время я думал, что Сансевино полагался на документ, который мы все подписали, чтобы спасти его от ареста за военные преступления, когда война закончится. Мне никогда не приходило в голову, что, организуя их побег, он пытался примириться со своей совестью. И все же это, должно быть, было причиной его внезапного акта великодушия, потому что на следующее утро он был мертв за своим столом. Его ординарцу было приказано привести меня к нему первым делом утром, в 7 часов. Это мы нашли его. Он был в парадной форме со всеми своими фашистскими орденами, ссутулившись в кресле, его голова откинулась назад, а на плече виднелось черное пятно крови. Маленькая "Беретта", из которой он застрелился, все еще была сжата в его руке. Как ни странно, его темные очки все еще прикрывали глаза, хотя от силы взрыва они съехали почти на кончик носа. Должно быть, какое-то странное чувство справедливости побудило его устроить все так, чтобы я действительно был одним из тех, кто увидел его после того, как он покончил с собой.

Что касается Риса и Ширера, что-то пошло не так. Позже я услышал, что они были остановлены на неожиданном дорожном заграждении и были убиты при попытке подняться к швейцарской границе. Это то, что мне сказали, и я никогда не сомневался в правдивости этого. Конечно, я не предпринимал никаких попыток проверить это. Почему я должен? Самое последнее, что сказал мне Рис, было: "Я написал Элис, рассказав ей все. Это письмо может не дойти до нее, и я могу не пройти. Но да пребудет с тобой Божье проклятие, Фаррелл, если ты когда-нибудь попытаешься увидеть ее снова. Ты понимаешь?" И я кивнул, слишком эмоционально уничтоженный, чтобы что-то сказать. Его письмо, однако, дошло. Ее ответ ждал меня, когда я присоединился к своему подразделению в Фодже. Максвелл сам вручил ее мне.

Боже! Я мог бы вспомнить все это так ясно. И вот я здесь, лечу через долину По, чтобы снова увидеть Риса. Впереди нас я мог видеть озеро Маджоре, похожее на кусок свинца, распластанный в коричневой складке холмов. А за ней, в золотом мерцании солнечного света, раскинулась, как карта, равнина Ломбардии. Я вытер пот со лба и взял газету. Мои глаза бесцельно блуждали по заголовкам, пока их не зацепила статья, озаглавленная "ИСААК РИНКШТЕЙН ПРИЗНАЕТСЯ". Один абзац выделялся на фоне остальных: Ринкштейн признался в крупных продажах бриллиантов и других драгоценных камней определенным промышленникам, главным из которых является Ян Тучек, председатель и управляющий директор Tuckovy ocelarny. Это расценивается как указание на то, что он был активен против государства. Люди, которые вкладывают свое состояние в такие легко переносимые товары, как драгоценные камни, обычно имеют нечистую совесть. Считается, что Тучек продавал западным державам жизненно важную промышленную и военную информацию.

Я отложил газету и уставился в окно. Теперь мы были над Вероной, и дорога из Венеции в Милан серой лентой прорезала зеленую полосу Ломбардии. Я надеялся, что если Тучек разбился, как опасался Макс, то он разбился за чешской границей. По крайней мере, тогда у него был бы шанс. Но через дальнее окно я мог видеть зазубренные коренные зубы Альп, скрежещущие по черному своду бури. Я знал, каково это — разбиться - вздыбленный, сокрушительный удар, а затем внезапная тишина от сильной боли, запаха бензина и страха пожара. Вот как это было, когда я разбился на перевале Фута. Но там мне удалось найти открытый участок вересковой пустоши. Здесь, в Альпах, они бы врезались в заснеженную вершину или в какой-нибудь поросший соснами склон. В этом была вся разница в мире.

Думая о Тучеке, я забылся, и только когда звук двигателей затих и левое крыло опустилось, я снова выглянул в окно. Милан лежал вдоль горизонта, солнечный свет поблескивал на длинных струях дыма, гонимого ветром из высоких фабричных труб на окраине. Навстречу нам поднялась массивная громада газометра. Затем мы скользили по шпилю церкви и бежали к ряду пилонов. На индикаторе загорелся индикатор, приказывающий пристегнуть ремни безопасности. Дверь в кабину откинулась и один из членов экипажа повторил приказ. Выжженная солнцем равнина аэродрома поднялась нам навстречу, и через мгновение бетон взлетно-посадочных полос заструился мимо, и мы приземлились в Милане.

Главный зал Миланского аэропорта выглядел почти так же, как тогда, когда я проходил через него по пути в Фоджу в мае 1945 года, после капитуляции Германии. Те же воздушные карты, развешанные по стенам, рекламировали империю Муссолини. Но теперь солнце светило сквозь высокие матовые окна на пеструю гражданскую одежду, а система громкой связи объявляла рейсы на итальянском, французском и английском языках.

Я сдал багаж и паспорта и как раз направлялся к ожидающему автобусу, когда увидел Риса. Он был у входа на аэродром, разговаривая с маленьким бородатым итальянцем. Наши взгляды встретились поверх голов толпы. Я увидела внезапное узнавание и шок удивления в его глазах. Затем он намеренно отвернулся и продолжил свой разговор с итальянцем.

Я колебался. Мне нужно было передать ему сообщение, и чем скорее он его получит, тем лучше. Но почему-то я не мог с этим смириться. Пустота, которая последовала за этим внезапным взглядом узнавания, казалось, заблокировала меня. Я обнаружил, что дрожу, и тогда я понял, что должен выпить, прежде чем встретиться с ним лицом к лицу. Я быстро вышел к автобусу и забрался внутрь. ‘Голубь, синьор?’ Служащий подозрительно уставился на меня.

‘Эксельсиор", - ответил я.

‘Эксельсиор"? Bene.’

Через несколько минут автобус тронулся. Тогда я понял, что мне следовало подойти к Рису и передать ему сообщение Максвелла. Я проклинал себя за то, что позволил своим нервам взять верх надо мной. В конце концов, это “было давным-давно и … Но все, что я помнил, был пустой взгляд, который последовал за узнаванием. Это вернуло меня прямо в ту маленькую комнату на Вилле д'Эсте. Казалось, он совсем не изменился. Возможно, немного полнее в лице, но та же широкая, коренастая фигура и решительная линия рта и подбородка. Что ж, рано или поздно мне пришлось бы с этим столкнуться. Я бы пропустил стаканчик-другой и подождал его в отеле.

Отель Excelsior находится на площади Герцога Аостского, напротив Центрального вокзала, этого величественного памятника фашистским идеалам, который больше похож на колоссальный военный мемориал, чем на железнодорожную станцию. Носильщик взял два моих чемодана, я поднялся по ступенькам и вошел в вестибюль отеля с мраморными колоннами. У стойки администратора клерк спросил: ‘Ваш дом, пожалуйста, синьор?’

‘Фаррелл", - ответил я. "У меня забронировано жилье’.

‘Si si, signore. Подпишите, пожалуйста. Numero cento venti.’ Он вызвал страницу. ‘Accompagnate il signore alcento venti.’ Комната была маленькой, но удобной. С нее открывался вид через площадь на железнодорожную станцию. Я принял ванну и переоделся, а затем спустился в гостиную, чтобы дождаться разведки. Я заказал чай и отправил страничку на свою почту. Там было немного: письмо от моей матери, счет за костюм, который я купил перед отъездом из Англии, и обычная посылка от моей фирмы. Последнее включало письмо от управляющего директора. Мы ожидаем от вас больших свершений в Италии .... Пробыв в Милане неделю, пришлите мне отчет о целесообразности создания постоянного агентства.... У вас есть мое разрешение проводить там отпуск, когда вам заблагорассудится, и я верю, что вы сможете совместить приятное с полезным, установив социальный контакт с потенциальными покупателями наших станков. Она была подписана Гарри Эвансом. Я сложил письмо и убрал его в свой портфель. Затем я откинулся на спинку стула, размышляя о возможностях отпуска в Италии, и пока я это делал, мой взгляд блуждал по комнате и остановился на дальнем углу.

За маленьким столиком у окна в одиночестве сидела Элис Рис. Ее вид поразил меня, как удар ниже пояса. Словно привлеченная моим взглядом, она повернула голову и увидела меня. Ее глаза на мгновение прояснились, когда они встретились с моими через этот тускло освещенный холл. Затем они, казалось, стали холодными и мертвыми, как у ее брата, и она отвернула голову.

Я думаю, если бы я колебался, я бы убежал в свою комнату. Но меня охватило какое-то странное желание оправдаться. Я поднялся на ноги и прошел через комнату к ее столу. Она увидела, как я приближаюсь. Зелень ее глаз сверкнула в солнечном свете, льющемся из окна. Она посмотрела мне в лицо, а затем ее взгляд упал на мою ногу. Я увидел, как она нахмурилась, и она снова отвернулась к окну. Теперь я был за ее столиком, стоял над ней, видел, как солнечный свет окрашивает мягким золотом ее волосы и как ее руки сжимают сумку.

‘Не возражаешь, если я присяду на минутку?’ Спросила я, и мой голос дрожал.

Она не остановила меня, но когда я выдвинул стул напротив нее, она сказала: ‘Это никуда не годится, Дик. ‘Она говорила тоном жалости.

Я сел. Теперь ее лицо было в профиль, и я увидел, что она стала старше, более зрелой. На ее лбу и в уголках рта появились морщинки, которых раньше там не было. ‘Восемь лет - долгий срок", - сказал я.

Она кивнула, но ничего не сказала.

Теперь, когда я был здесь, сидел напротив нее, я не знал, что сказать. Никакие слова не могли преодолеть пропасть между нами. Я знал это. И все же были вещи, которые я хотел сказать, вещи, которые не могли быть написаны. ‘Надеюсь, у тебя все хорошо", - сказал я глупо.

‘Да", - тихо ответила она.

‘ И счастлива?’

Она не ответила, и я подумал, что она не слышала. Но потом она сказала: ‘У тебя было все, что было во мне от счастья, Дик’. Она внезапно повернулась и посмотрела на меня. ‘Я не знал о ноге. Когда это случилось?’

Я сказал ей.

Она снова отвернулась, к окну. ‘Алек никогда не рассказывал мне об этом. Это сделало бы это проще — для понимания.’

‘Возможно, он не хотел, чтобы тебе было легче это понять’.

‘Возможно’.

Между нами повисло неловкое молчание. Это разрасталось так, что я чувствовал, что в любой момент наши нервы могут не выдержать, и мы заплачем, или рассмеемся вслух, или сделаем что-нибудь столь же глупое.

‘Что ты делаешь в Милане?’ Я спросил.

‘Праздник’, - ответила она. - А ты? - спросил я.

‘Дела", - ответил я.

Снова тишина. Я думаю, мы оба знали, что светская беседа между нами не годится. ‘Ты долго здесь пробудешь?’ Я спросил. ‘Я имею в виду — не могли бы мы встретиться с кем—нибудь...’

Она остановила меня сердитым движением руки. “Не усложняй ситуацию, Дик", - сказала она, и я заметил дрожь в ее голосе.

Ее слова вывели нас за грань светской беседы, вернув в прошлое, которое мы разделяли; отпуск в Уэльсе, Игры в Бремаре, где мы впервые встретились, ее светлые волосы, развеваемые ветром на яхте в Бродсе. Я мог видеть ее стройное тело, рассекающее воду, когда она ныряла, видеть ее лицо, смеющееся надо мной, когда мы плыли в тени старого дуба в лесу над Сольвой. Воспоминания нахлынули на меня, принося с собой горькую мысль о том, что могло бы быть между нами — дом, дети, жизнь. Затем ее руки оказались на столе, слепо двигаясь среди чайных принадлежностей, и я понял, что она не была замужем.

‘ Разве мы не можем вернуться— ’ начал я. Но выражение ее глаз повергло меня в шок. Она не вышла замуж, но пути назад не было. Глаза, которые встретились с моими, были полны печали. ‘Пожалуйста, уходи сейчас, Дик", - сказала она. ‘Алек скоро вернется и —’

Но внезапно мне стало наплевать на Алека. ‘Я подожду", - сказал я. ‘У меня для него сообщение — от Максвелла из Чехословакии’.

Ее глаза напряглись, и тогда я понял, что она имела некоторое представление о том, что делал ее брат. ‘Ты тоже в этом участвуешь?" - спросила она. ‘ Я думала— ’ Тут ее голос оборвался.

‘Я оказался втянут в это случайно", - быстро сказал я.

Теперь ее глаза изучали мое лицо, как будто она ожидала увидеть в нем какие-то изменения. Внезапно она сказала: ‘Расскажи мне о своей ноге. Было ли это очень плохо? У вас был хороший хирург?’

Я рассмеялся. Затем я рассказал ей, что произошло. Я ничего не утаил. Я погряз в саморазрушении, объясняя, каково это - когда кость перепиливают без всякого обезболивания, зная, что это будет происходить снова и снова. Я видел, что причиняю ей боль. Но она не остановила меня, и я пошел дальше. ‘Видишь ли, я ничего не помню. Все, что я знал, это то, что я снова провалился под воду, крича и находясь в полубреду, а когда я пришел в себя, мне сказали, что больше операций не будет, что у них все ...

Я внезапно остановился, потому что осознал фигуру, стоящую над нами. Я посмотрел вверх. Это был Алек Рис. Я увидел, как напряглись мышцы его горла и кровь прилила к лицу, когда гнев охватил его. ‘Я однажды сказал тебе, Фаррелл, что сверну тебе шею, если ты еще раз попытаешься заговорить с моей сестрой’. Я поднялся на ноги. ‘Я полагаю, ты думал, что я в безопасности на аэродроме’. Его влияние было очевидным, и я почувствовал, что мой гнев растет в соответствии с его.

‘ Сядьте, вы оба. ’ голос Элис был спокоен. Я видел, как ее рука схватила ее брата за руку. ‘У Дика для тебя сообщение от Макса’.

В его глазах было недоумение, когда он спросил: ‘Где ты видел Максвелла?’

‘Вчера в Пльзене", - сказал я. Я повернулся к Элис. ‘Извините, мы на минутку’. Он последовал за мной к окну. ‘Тучек прибыл?’ Я спросил.

Он уставился на меня. ‘Что насчет Тучека?’ - спросил он. Он не доверял мне. Я мог это видеть.

‘Ян Тучек был арестован в четверг", - сказал я ему. Максвелл увез его на аэродром Бори той ночью. Тучек и старший офицер чешских ВВС вылетели на трейнере Anson. Они должны были прибыть в Милан вчера рано утром.’

‘Я не верю ни единому слову из этого’, - сказал он.

‘Меня не интересует, верите вы мне или нет", - сердито воскликнул я. ‘Максвелл попросил меня встретиться с вами, когда я доберусь до Милана, и сказать, чтобы вы сообщили ему, прибыли они или нет. Он боится, что они, возможно, потерпели крушение, поскольку им было сказано связаться с вами немедленно по прибытии, а от вас ничего не слышно.’

Тогда он засыпал меня кучей вопросов. Наконец он сказал: ‘Какого дьявола ты не передал мне это сообщение на аэродроме?’

‘Ваше собственное отношение сделало это невозможным", - ответил я.

‘Что ты делал в Пльзене?’

Я рассказал ему.

"У вас есть какие-либо доказательства того, что вы представляете эту компанию по производству станков?’

Он все еще был подозрителен.

‘Да", - сказал я. ‘Но тебе, черт возьми, придется поверить мне на слово’.

‘Хорошо", - сказал он. ‘Я начну проверять. Но я предупреждаю тебя, если я обнаружу, что ты играешь в какую-то свою собственную игру— ’ Он повернулся на каблуках, а затем остановился. ‘И держись подальше от Элис, пока ты здесь’. Затем он вернулся к своей сестре. Он на мгновение склонился над ней, разговаривая с ней, затем, бросив быстрый взгляд на меня, он поспешил из гостиной.

Я подошел к столу. Я снова почувствовал ее пристальный взгляд на своей ноге. Она начала расставлять чайные принадлежности так, как будто собиралась вынести их сама. Поскольку она ничего не ответила, я спросил: ‘Как долго ты пробудешь в Милане?’

‘Недолго", - сказала она. ‘Я собираюсь в Рапалло, а затем погостить у друзей Алека в Каннах’.

‘ Надеюсь, ты хорошо проведешь время, ’ пробормотал я.

‘Солнце будет приятным, и я думаю, мы насладимся нашим отдыхом’. Ее голос был едва слышен. Затем она внезапно сказала: ‘Пожалуйста, уходи сейчас, Дик’.

Я кивнул. ‘Да. Я пойду сейчас. Тогда прощай.’

‘Прощай’.

Она не смотрела вверх. Я вернулся к своему столу и собрал свои вещи. Когда я проходил мимо нее на выходе, она не посмотрела на меня. Она смотрела в окно. Я замешкался в дверях. Но она не подала никакого знака, и я поднялся в свою комнату.

На следующее утро они ушли. Я не знаю, в какой отель они отправились. Все, что я знаю, это то, что я не видел их за завтраком, и когда я спросил на стойке регистрации, мне сказали, что они ушли.

В тот день было бесполезно пытаться заниматься какими-либо делами. Было воскресенье. Итак, я пошел прогуляться. В Милан пришла весна. Солнце сияло с безоблачного неба, и широкие трамвайные улицы сияли теплом. Столики стояли прямо на тротуарах, а в некоторых кафе даже были опущены навесы. Я поднялся по Виа Виттор Пизани и зашел в паблик Джардини. Я не думал ни о чем, кроме того факта, что девушки были в летних платьях и что смуглокожие, смеющиеся толпы выглядели веселыми и счастливыми. Тайна исчезновения Тучека и моя встреча с чешской полицией безопасности казались очень далекими, частью другого мира. В садах деревья были покрыты молодой зеленью. Все вокруг бурлило жизнью. Я сел на одно из сидений и позволил солнечному теплу просочиться сквозь меня. Было чудесно просто посидеть там и расслабиться. Завтра нам нужно будет поработать. Но сегодня все, что мне нужно было делать, это сидеть на солнышке.

Я всегда помню тот час, который я провел, сидя в паблике Giardini. Она выделяется в моем сознании, как оазис в пустыне. Это была моя единственная передышка — момент, который кажется почти прекрасным, потому что он не имел отношения к тому, что было до или что было после. Я помню, там была маленькая девочка и большой желтый резиновый мяч. Она неустанно следовала за ним, сверкая зубами, блестя черными волосами и ее темные глаза искрились смехом. А ее мать сидела, незаметно укачивая младенца под шалью, и рассказывала мне, как она надеется в этом году съездить в отпуск в Геную. И все это время мимо проносился Милан, их веселая одежда и постоянная, текучая болтовня казались такими беззаботными после мрачной атмосферы Чехословакии. Это было все равно, что слушать Россини после курса Вагнера.

Чувствуя себя согретым и счастливым, я вышел на Виале Витторио Венето и немного посидел за одним из столиков кафе, попивая коньяк. Я сидел там до половины первого, восстанавливая свой итальянский, слушая обрывки разговоров, которые текли вокруг меня. Затем я вернулся в отель. Когда я пересекал вестибюль по направлению к лифту, клерк за стойкой регистрации окликнул меня: ‘Синьор Фаррелл’.

‘ Да? - спросил я. Я сказал.

‘У меня для тебя сообщение’. Он вытащил листок бумаги из ячейки с пометкой F. ‘Синьор Сисмонди звонил полчаса назад, чтобы сказать, не могли бы вы позвонить ему, пожалуйста". Он протянул мне листок бумаги, на котором был нацарапан номер телефона и фамилия Сисмонди.

‘Кто он — ты знаешь?’ Я спросил.

‘Синьор Сисмонди? Я думаю, возможно, это синьор Риккардо Сисмонди. У него большая фабрика на Виа Падуя, синьор.’

‘Как называется его компания?’ Я спросил.

‘Я не знаю, тот ли это самый человек, синьор. Но тот, о ком я говорю, является директором феррометаллического завода в Милане.’

Я поднялся к себе в комнату и достал записную книжку со списком итальянских фирм, с которыми Б. и Х. Эванс вели дела до войны. Среди них я нашел миланские феррометаллы. Я поднял телефонную трубку и попросил номер Сисмонди. Ответил женский голос. Дом Сисмонди. Chi Parla?’

‘Это мистер Фаррелл", - ответил я. ‘Могу я поговорить с синьором Сисмонди?’

‘Мгновение’. Очень слабо я услышал, как женский голос позвал ‘Риккардо’. Затем на проводе раздался мужской голос, довольно резкий и скрежещущий. ‘Подписавший Фаррелл? Bene. Возможно, ты знаешь, кто я такой?’

‘Ferrometalli di Milano?’ Я спросил.

‘Си си, синьор, я вел дела с вашей компанией до войны. Я слышал, вы прибыли в Милан вчера — из Пльзеня?’

‘Это верно", - пробормотал я.

‘Виделись ли вы с синьором Тучеком из Тукового оцеларни, когда были в Пльзене?’

Это была внезапность вопроса, которая потрясла меня. Я этого не ожидал. Я, естественно, подумал, что он позвонил мне по делу. Вместо этого он спрашивал меня о Тучеке. Счастливый, смеющийся Милан, по которому я шел тем утром, поблек в моей памяти. Я чувствовал себя так, словно длинная рука протянулась через границы Чехословакии, чтобы вернуть меня в лапы чешской полиции безопасности.

‘Ullo, ‘ullo, signore. Ты здесь, пожалуйста?’ Голос звучал нетерпеливо — более резко и скрежещущий.

‘Да?" - сказал я.

‘Я спрашиваю вас, видитесь ли вы с синьором Тучеком, когда бываете в Пльзене?’

‘Да’.

‘Возможно, вы его друг - с войны?’

‘Да", - сказал я.‘Почему?’

‘И он знает, что ты приезжаешь в Милан?’

‘Да’.

‘Хорошо. Тогда, возможно, не все потеряно.’

‘Смотри", - сказал я. ‘Не могли бы вы рассказать мне, что все это значит?’

‘Очень хорошо. Я говорю тебе. Я деловой друг синьора Тучека. У него очень плохие дела в Чехословакии. Он намерен покинуть страну, и мы собираемся начать совместный бизнес с новой фабрикой здесь, в Милане. Я жду его здесь уже три дня. Но он не прибывает. Я очень обеспокоен, синьор Фаррелл.’

‘Какое это имеет отношение ко мне?’ Я спросил его.

‘Я говорю тебе. Мы должны начать новый бизнес вместе. Он привозит с собой спецификации некоторых новых типов машин, которые мы собираемся производить. В пятницу я получаю от него письмо, в котором говорится, что он не принесет их сам. Это слишком опасно. Он отдает их англичанину, который на следующий день улетает в Милан. Я справился в аэропорту, синьор Фаррелл. Вы единственный англичанин, который приезжает из Чехословакии с тех пор, как я получил его письмо.’

‘И ты думаешь, у меня для тебя посылка от Тучека?’ Я спросил.

‘Нет, нет. Я думаю, возможно, у вас есть посылка, как вы говорите, для доставки Тучеку сюда. Но Тучека здесь нет. Он не прибывает. Это ужасно. Я не знаю, что случилось. Но бизнес есть бизнес, синьор Фаррелл, и у меня есть специальные рабочие, готовые приступить к изготовлению инструментов для изготовления этих новых машин. Если бы я мог, пожалуйста, получить спецификации —’

‘Но у меня нет для тебя никакой посылки", - сказал я ему.

‘Нет?’ Голос немного повысился. Она была твердой и металлической. ‘Но синьор Фаррелл, в своем письме он говорит —’

‘Меня не волнует, что он сказал тебе в своем письме", - перебил я его. "Я могу только повторить, у меня нет посылки для тебя. Я видел его однажды в Пльзене, вот и все. Это было в его офисе, и официальный переводчик был с нами все время.’

Он начал что-то говорить, а затем его голос внезапно оборвался, как будто он прикрыл ладонью трубку телефона. Последовала пауза, а затем он сказал: ‘Вы уверены, что видите его только один раз, синьор?’

‘Совершенно уверен", - ответил я.

‘Он не приходит повидаться с тобой в твоем отеле?’

Было ли это моим воображением или в его словах был внезапный акцент? ‘Нет", - ответил я.

‘ Но он сказал мне...

‘Раз и навсегда, - сказал я сердито, - пожалуйста, пойми, что у меня нет посылки ни для тебя, ни для Тучека’.

Последовала еще одна пауза, и я подумал, что, возможно, он повесил трубку. Я вспотел и вытер лицо своим носовым платком. ‘Возможно, синьор Фаррелл, мы не понимаем друг друга, не так ли?’ Голос был мягче, почти шелковистый. ‘Видите ли, если у меня будут спецификации и я смогу приступить к организации нового завода, тогда мне понадобятся несколько станков, изготовленных вашей компанией. Возможно, они мне понадобятся в срочном порядке, и я заплачу тебе премию за организацию быстрой доставки, а? Теперь вам нужно еще раз просмотреть свой багаж, синьор. Возможно, ты не сможешь вспомнить, что в ней, пока я тебе не напомню, а?’

Это была прямая взятка, и я хотел сказать ему, что я о нем думаю. Но, в конце концов, он был потенциальным клиентом, поэтому все, что я сказал, было: ‘Извините, мистер Сисмонди. У меня просто нет того, чего ты хочешь. Я зайду к вам позже в ваш офис, если позволите, и поговорю об оборудовании для Феррометаллического завода в Милане.’

‘ Но, синьор Фаррелл...

‘Мне жаль", - быстро сказал я. ‘Я не могу тебе помочь. До свидания’. И я кладу трубку обратно на рычаг.

Некоторое время я стоял там, глядя в окно на колоссальную громаду Центрального вокзала. Серый камень выделялся почти белым на фоне темного подбрюшья кучевых облаков, которые собирались по всему небу. Сисмонди знал, что Тучек навестил меня в отеле "Континенталь". Это было то, что занимало первое место в моем сознании. Я сказал себе, что мне это померещилось. Сисмонди никак не мог знать. Но мысль осталась там, и я почувствовал, как пальцы той воображаемой руки, протянутой через чешскую границу, сомкнулись вокруг меня. Солнечный свет, льющийся в открытое окно, померк. Площадь Герцога д'Аоста внезапно показалась серой и пустынной. Я вздрогнула и закрыла окно.

Я направился к двери, а затем остановился. Предположим, Тучек положил пакет среди моих вещей той ночью. Я не рылся в своих чемоданах. Она могла бы лежать там так, что я бы этого не заметил. Мои руки дрожали, когда я доставал ключи и открывал два шкафа. Но хотя я обыскал даже карманы своих костюмов и ощупал подкладку, там ничего не было. Я обыскал одежду, которая была на мне, и мое пальто, а также просмотрел бумаги в моем портфеле. Я ничего не нашел и с чувством облегчения спустился в бар.

Было время обеда, и заведение было наполовину пустым. Я сел в баре и заказал напиток. Я чувствовал себя менее одиноким с бокалом в руке, и коньяк действовал успокаивающе. На барной стойке лежала газета, и я сосредоточился на ней, пытаясь забыть Сисмонди и тот проклятый телефонный разговор. Но даже в газете было что-то, что напомнило мне о Тучеке. На внутренней странице я нашел абзац, озаглавленный "ЧЕШСКАЯ ЗВЕЗДА НАСТОЛЬНОГО тенниса СОБИРАЕТСЯ ОСТАТЬСЯ В ИТАЛИИ". История началась — когда чешская команда по настольному теннису, которая гастролировала по Италии, вчера покинула Милан, регина Хильда Тучек все еще была в своем отеле. Она отказалась возвращаться в Чехословакию. Она намерена пока остаться в Италии. Хильда Тучек - дочь…

Я уставился на абзац, вспоминая, как сказал Ян Тучек: "К счастью, моя дочь хорошо играет в настольный теннис". Так вот что он имел в виду. Отец и дочь планировали быть вместе и сейчас. … Я оттолкнул газету. Бедный ребенок! Она, должно быть, гадает, что случилось.

Чья-то рука коснулась моей руки, и я резко обернулась.

Это был Алек Рис. ‘Могу я перекинуться с тобой парой слов?" - сказал он.

‘О чем?‘Я спросил.

Я не хотел с ним разговаривать. С меня было достаточно для одного дня. Я внезапно почувствовал себя очень усталым.

‘Подойди сюда’. Он отвел меня в уединенный уголок бара. Мы сели. ‘Что у тебя на ужин?’

‘Коньяк", - ответил я.

‘Должный коньяк", - сказал он официанту. Затем он наклонился вперед. ‘Я навел справки о Тучеке", - сказал он.

Его лицо выглядело бледным, а вокруг рта залегли напряженные морщинки. ‘Энсон" прибыл в здешний аэропорт вскоре после четырех утра в пятницу’.

‘Значит, он в Милане?’ Я почувствовал облегчение. Это не имело ко мне никакого отношения. Но я был рад, что он был в безопасности.

‘Нет", - сказал Рис. ‘Его нет в Милане. И дьявол всего этого в том, что я не знаю, где он — или что с ним случилось. Самолет встречали двое итальянцев. Я так понимаю, что ни Тучек, ни Лемлин так и не выбрались оттуда. Самолет был заправлен и немедленно снова взлетел. Я проверил все аэропорты в Италии, а также в Швейцарии, Франции и Австрии. Я также пробовал Грецию и Югославию. Самолет и его пассажиры полностью исчезли.’

Он смотрел на меня так пристально, как будто я был в ответе.

‘Зачем пришел ко мне?’ Я спросил.

‘Я подумал, что ты, возможно, что-то знаешь", - сказал он.

‘Смотри", - устало ответил я. ‘Я ничего не знаю об этом бизнесе’.

‘Ты видел Максвелла в Пльзене’.

‘Да. И он дал мне послание, которое я должен передать тебе.’

‘Это было до или после вашего интервью с полицией?’

‘После’. Потом я увидел, к чему он клонит, и я мог бы его сбить. Он думал, что я, возможно, вырвался из лап чешской полиции безопасности, передав им информацию. Я поднялся на ноги. ‘Я не вижу смысла продолжать эту дискуссию", - сказал я. ‘Я рад знать, что Ян Тучек не разбился. Что касается того, где он сейчас, я не могу вам помочь.’

‘Ради бога, сядь", - сказал он. ‘Я не предполагаю, что ты имеешь к этому какое-то отношение. Но я должен найти его. Это жизненно важно. Садитесь, пожалуйста. ’ Я колебался. Он запустил пальцы в свои светлые волосы. Он выглядел чертовски уставшим.

‘Хорошо", - сказал я, возвращаясь на свое место. ‘Итак, что ты хочешь знать?’

‘Просто расскажи мне все, что случилось с тобой в Пльзене — все, каким бы незначительным оно ни было. Это может помочь.’

Итак, я рассказал ему всю историю. Когда я закончил, он сказал: "Почему Тучек так хотел, чтобы ты увидел его, когда приедешь в Милан?’

‘Понятия не имею’.

Он нахмурился. ‘ И он приходил к вам в отель той ночью? Он посмотрел на меня через стол. ‘Кто-нибудь пытался связаться с вами с тех пор, как вы были в Милане?’

‘Да", - сказал я. Тогда я рассказал ему о телефонном разговоре, который у меня только что состоялся. Каким-то образом ощущение угрозы, которое я связывала с этим, казалось, отступило, когда я рассказала об этом Рису.

Когда я закончил, он некоторое время ничего не говорил, но сидел, погруженный в свои мысли, поигрывая напитком, который принес ему официант. Наконец он пробормотал имя Сисмонди, перекатывая его на языке, как будто, повторяя его вслух, он мог установить контакт с чем-то, спрятанным в его памяти. Но затем он покачал головой. ‘Это название мне ничего не говорит.’ Он снова и снова разливал светлую жидкость своего коньяка по бокалу, как будто не мог решить, какой линии придерживаться. ‘Молю Бога, чтобы Максвелл был здесь", - сказал он. Затем он внезапно опрокинул стакан. "Я хочу, чтобы ты кое-что сделала", - тихо сказал он, наклоняясь ко мне через стол. ‘Тебе, вероятно, это не понравится, но—’ Он пожал плечами.

‘Что это?‘ Спросил я.

‘Я хочу, чтобы ты поехал и встретился с Сисмонди’.

‘Нет", - быстро сказал я. ‘Я не хочу иметь с этим ничего общего. Это не мое дело. и—’

‘Я знаю, это не твое дело. Но Тучек был твоим другом, не так ли? Вы вместе участвовали в битве за Британию.’

Я снова подумал о том разбитом лобовом стекле, из которого валил черный масляный дым, языки пламени, вырывающиеся из капота двигателя, и голос в наушниках, говорящий: "Хорошо, я достану его для тебя, Дик". Джен, вероятно, спасла мне жизнь в тот день. ‘Да", - сказал я.

‘Тогда очень хорошо. Ты не можешь просто бросить беднягу, потому что боишься быть вовлеченным во что-то неприятное. Все, что я хочу, чтобы ты сделал, это поехал и увидел Сисмонди.

‘Выясни, что ему известно. Очевидно, он думает, что у тебя есть то, чего он хочет. Сыграй на этом.’

Я вспомнил, каким вкрадчивым тоном Сисмонди предложил мне эту взятку. Ад! Это был не мой голубь. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘ Я не хочу впутываться...

‘Черт возьми, Фаррелл, неужели ты не понимаешь, что жизнь Тучека может быть в опасности. Послушай! Это второй раз за два месяца, когда кто-то важный проходит с другой стороны, а затем исчезает здесь, в Италии. Были и другие, тоже. Нашим людям предложили информацию, которую могли донести только люди, которые полностью исчезли. Им пришлось дорого за это заплатить. Теперь ты понимаешь? На карту поставлена жизнь этого человека.’

‘Это твое дело", - ответил я. ‘Вы с Максвеллом организовывали это дело. От тебя зависит, чтобы он был в безопасности.’

‘Хорошо", - ответил он тоном внезапного гнева. ‘Я оступился. Я признаю это. Теперь я пришел к тебе. Я прошу тебя помочь мне. ’ Он старался контролировать свой голос, подавляя гнев, отчаянно пытаясь изобразить смирение.

‘Я оказал тебе всю возможную помощь", - ответил я. ‘Я рассказал тебе все, что произошло. Я предоставил вам полный отчет о моем телефонном разговоре с Сисмонди. Теперь все зависит от тебя. Иди и посмотри на него. Выбей из него правду.’

Но он покачал головой. ‘Я думал об этом. Это бы не сработало. Сисмонди не тот человек, которого мы ищем. Он, вероятно, знает очень мало. Но если бы вы предположили, что у вас были документы, за которыми они охотятся ...

‘Нет", - сказал я. ‘Я завязал с такого рода играми. Ты должен знать это лучше, чем кто-либо другой, ’ добавила я с внезапной горечью в голосе.

‘Значит, ты не поможешь?’

‘Нет’. Я почувствовал упрямство. Максвелл, вероятно, смог бы меня убедить. Но не Рис. Там был личный барьер. Я допил свой напиток и поднялся на ноги.

Рис тоже встал и обошел стол. Он больше не предпринимал никаких попыток сыграть на моей дружбе с Тучеком. Он даже не пытался сказать мне, что мой долг как англичанина - помочь ему. Он просто сказал: ‘Хорошо. Я боялся, что ты можешь чувствовать то же самое, поэтому я привел кое-кого с собой. Я думаю, тебе будет сложнее сказать ей "Нет".’

На какой-то ужасный момент я подумала, что он прихватил с собой Элис. Но он, должно быть, понял, что было у меня на уме, потому что быстро сказал: "Это тот, кого ты никогда раньше не встречал. Давайте пройдем в гостиную.’ Тогда он держал меня за руку, и у меня не было другого выбора, кроме как пойти с ним.

Она сидела в дальнем углу — маленькая рыжеволосая девочка, склонившая голову над газетой. Когда мы приблизились, она подняла глаза, и я сразу узнал ее. Она была дочерью Яна Тучека. Рис познакомил нас. ‘Я слышала о тебе от моего отца", - сказала она. Пожатие ее руки было твердым. Подбородок был таким же решительным, как у ее отца, а глаза, довольно широко посаженные по обе стороны маленького вздернутого носа, смотрели прямо на меня. ‘Он часто говорил о своих друзьях в Королевских ВВС". Она посмотрела вниз на мою ногу, а затем придвинула мне стул. "Мистер Рис сказал, что вы могли бы нам помочь.’Ее голос был довольно хриплым, и она говорила по-английски со странной смесью акцентов.

Я сел, сравнивая девушку передо мной с воспоминанием о фотографии в кабинете Тучека. Какая-то игра света заставила ее волосы блестеть именно так, как они блестели на фотографии. У нее были красивые волосы — красновато-золотистые, настоящего венецианского Тициана. И у нее были веснушки, как и сказал Тучек. Они оттеняли бледно-золотистую кожу ее лица таким образом, что придавали ему черты геймина. Но лицо было не совсем таким, как на фотографии — оно было старше, более осунувшимся, как будто ей пришлось столкнуться с жизнью с тех пор, как была сделана фотография. Я вспомнил, как в последний раз видел эту фотографию, улыбающуюся мне с пола разгромленного офиса Тучека. Сейчас она не улыбалась, и в ее глазах не было смеха. Ее лицо выглядело маленьким и осунувшимся, а под глазами были темные круги. И все же, когда я встретился с ее спокойным взглядом, я снова ощутил это ощущение чего-то личного в ее лице. Внезапно для меня стало важно, чтобы она снова улыбнулась так, как улыбалась на фотографии. ‘ Я сделаю все, что смогу, ’ пробормотал я.

‘Спасибо’. Она повернулась к Рису. ‘Пожалуйста, есть какие-нибудь новости?’

Он покачал головой. ‘Боюсь, не так уж много. Фаррелл видел твоего отца только один раз.’ Он поколебался, а затем спросил: ‘Тебе что-нибудь говорит имя Сисмонди, Хильда?’

Она покачала головой.

‘Ваш отец никогда не намекал, что он, возможно, формирует деловое партнерство с Сисмонди?’

‘Нет’.

‘Он не планировал создавать компанию здесь, в Милане?’

Она снова покачала головой. ‘Нет. Мы собирались провести здесь отпуск, а потом собирались в Англию.’ Ее голос звучал озадаченно. ‘К чему все эти вопросы?’

Рис передал ей суть того, что я ему сказала. Когда он закончил, она повернулась ко мне. ‘Ты пойдешь и увидишь этого Сисмонди?’ Я думаю, она сразу поняла, что я не хотел. ‘Пожалуйста", - добавила она. ‘Он может знать, где мой отец’. Она потянулась и взяла меня за руку. Ее пальцы были холодными, а пожатие - твердым и настойчивым. ‘Я думаю, это наша последняя надежда’. Ее глаза были прикованы к моему лицу. ‘Можете ли вы представить, каково ему было в Чехословакии все эти месяцы, с тех пор как они захватили власть? Это было ужасно — всегда жить на грани катастрофы. И это случалось раньше, вы видите — с немцами. Моя мать была убита. И его отец. Дважды покидать Чехословакию — это очень тяжело, я думаю. Мы планируем построить новую жизнь в Англии. А теперь— ’ Она пожала плечами. Я подумал, что если она сейчас сломается, это будет ужасно. Но она этого не сделала. Каким-то образом она сохранила контроль над собой и тихим, сдавленным голосом сказала: ‘Поэтому ты должен помочь мне, пожалуйста’.

‘Я сделаю все, что смогу", - сказал я. Я был полностью во власти ее настойчивости.

‘И ты пойдешь поговорить с этим Сисмонди?’

‘Да’.

S7 ‘Спасибо тебе. Как только я узнаю, что ты тот самый Дик Фаррелл, который является другом моего отца, я знаю, что ты поможешь.’ Она внезапно наклонилась ближе. ‘Как ты думаешь, где он? Как ты думаешь, что произошло?’

Я ничего не сказал, и когда она увидела, что мне нечего ей сказать, она прикусила губу. Затем она быстро поднялась на ноги. ‘Я бы хотел выпить, пожалуйста, Алек’.

Они прошли в бар. Она ничего не сказала мне, когда уходила. Она продолжала отворачивать лицо. Я думаю, она не хотела, чтобы я видел, как близка она была к пределу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

У меня был весь день, чтобы обдумать это. И чем больше я думал об этом, тем меньше мне это нравилось. Что они попросили меня сделать, так это позволить Сисмонди думать, что я получил все, что он хотел, и таким образом выяснить, что ему известно об исчезновении Тучека. Звучит не очень. Но тогда помните, это была Италия, страна, где реальная жизнь выходит за рамки рампы, чтобы слиться с мелодрамой. В прошлый раз, когда я был в Милане, я видел изуродованные тела Муссолини и его любовницы, подвешенных за пятки на потеху публике. Кровожадная толпа вырезала сердце женщины. И чем дальше на юг, тем дешевле становится жизнь. Более того, это сильно отличалось от Италии военного времени. Я очень хорошо осознавал это с тех пор, как приехал. Не было того чувства безопасности, которое вызывал постоянный вид британской и американской униформы.

Я поужинал пораньше и пошел в бар. Я подумал, что если немного выпью, то не буду чувствовать себя таким несчастным из-за всего этого дела. Но каким-то образом они, казалось, произвели обратный эффект. К девяти часам я понял, что больше не могу это откладывать. Я вызвал такси и дал водителю адрес Сисмонди, который был Corso Venezia 22.

Шел дождь, и холодный, сырой запах висел над улицами. Трамвай был единственным, что двигалось во всем Витторе Пизани. Атмосфера города сильно отличалась от того утра, когда я сидел на солнышке в общественном саду. Я вздрогнул. Я чувствовал, как на меня накатывает один из моих приступов депрессии. Культя моей ноги болела, и мне хотелось вернуться в отель, принять горячую ванну и рухнуть в постель. Но теперь пути назад не было.

Через несколько минут такси высадило меня на Корсо Венеция 22. Это был большой серый дом, один из нескольких, выстроившихся непрерывной линией напротив Паблик Джардини. Там была тяжелая, выкрашенная в зеленый цвет деревянная дверь, сквозь которую пробивался свет. Я смотрел, как красный задний фонарь такси исчезает во мраке. Ветер дул с севера. Он пришел прямо с замерзших вершин Альп и был ужасно холодным. Я поднялся на полдюжины ступенек к двери. Там было три колокольчика, и против второго была маленькая металлическая пластинка, на которой было выгравировано имя Sg. Riccardo Sismondi. Очевидно, дом был переделан в квартиры. Я позвонил в звонок, и почти сразу же мужской голос произнес: "Чи, е, пер предпочел, чтобы дверь не открылась. Голос, казалось, доносился откуда-то сверху, при свете вентилятора. Тогда я понял, что столкнулся с одним из тех электрических приспособлений, которые так любят итальянцы. ‘Мистер Фаррелл", - сказал я. ‘Я пришел повидать синьора Сисмонди’.

Последовала пауза, а затем тот же голос произнес: ‘Входите, пожалуйста, синьор Фаррелл. Второй этаж.’ Раздался щелчок, и с одной стороны двери показалась полоска света. Я толкнул ее, вошел и оказался в большом вестибюле с тепличной температурой. Тяжелая дверь захлопнулась у меня за спиной и автоматически заперлась. Было что-то окончательное и бесповоротное в решительном, хорошо смазанном щелчке этого замка. В узкой венецианской люстре, свисавшей с потолка, загорелся дополнительный свет. Выложенный плиткой пол покрывали толстые ворсистые ковры. В одном углу стояли большие дедушкины часы, а на столе с тяжелой резьбой стояла прекрасная модель итальянской полевой пушки из серебра.

Я поднялся по лестнице на второй этаж. Воздух в этом месте был удушающе горячим и слегка ароматизированным. Дверь квартиры была открыта, и меня встретил невысокий мужчина с кожистым лицом, темными, немного навыкате глазами и стеклянной улыбкой. Он протянул мне толстую, пухлую руку. Сисмонди. Я так рад, что ты можешь прийти.’ Улыбка была автоматической, полностью искусственной. Его почти лысая голова блестела, как полированная кость, в свете бесценной стеклянной люстры позади него. ‘Входите, пожалуйста, синьор’. В его тоне не было теплоты. У меня сложилось впечатление, что он был расстроен моим неожиданным приходом.

Он закрыл дверь и вертелся вокруг меня, пока я снимала пальто. ‘Ты любишь выпить, да?’ Он погладил свои руки, как будто приглаживая жесткие черные волосы, которые покрывали их тыльную сторону.

‘Спасибо", - сказал я.

Вестибюль вел в богато обставленную гостиную, где мои ноги, казалось, по щиколотки утопали в толстом ворсе ковров. Темные гобелены драпировали стены, а мебель была богато украшена резьбой. Затем он толкнул дверь, и мы вошли в мягко освещенную комнату, полную очень современной мебели. Контраст был ошеломляющим. Толстый пекинес поднялся с обитого шелком пуфа и вразвалку направился ко мне. Она презрительно обнюхала мои брюки и вернулась на свой диван. ‘Моей жене очень нравятся эти собаки", - сказал Сисмонди. ‘Вы любите собак, синьор?’

Я думал о том, как он сам был похож на собаку. ‘ Э—э... да, ’ сказал я. ‘ Я очень люблю— - И тут я остановился. На груде подушек большого дивана полулежала девушка. Ее фигура сливалась с зеленью шелковых подушек. В этом мягком освещении было видно только ее лицо — бледный овал мадонны под копной ее иссиня-черных волос. Глаза поймали свет и засияли зеленым, как глаза кошки. Губы были яркой раной на бледной ее коже. Я думал, что понял тогда, почему Сисмонди одарил меня такой стеклянной приветственной улыбкой.

Он поспешил вперед. ‘Подписавший Фаррелл. Графиня Валле.’

Я поклонился. Девушка не двигалась, но я мог видеть, как ее глаза изучают меня. Я почувствовал то, что должна чувствовать лошадь, когда ее оценивает эксперт. Сисмонди неуверенно кашлянул. ‘Что я могу предложить вам выпить, синьор Фаррелл? Виски, да?’

‘Спасибо", - сказал я.

Он подошел к изысканному современному бару для коктейлей, который стоял открытым в углу. Молчание и неподвижность девушки вызывали беспокойство. Я последовал за ним, очень чувствуя, как волочится моя нога.

‘Мне жаль, что моей жены нет здесь, чтобы поприветствовать вас, синьор", - сказал он, наливая напиток.

"У нее есть — как вы это называете? — грипп, да?’ Он пожал плечами. ‘Это из-за погоды, ты знаешь. Здесь, в Милане, было очень холодно. Тебе нравится сельц?’

‘Нет, я буду в чистом виде, спасибо", - сказал я.

Он протянул мне тяжелый граненый бокал, наполовину наполненный виски. ‘Зина? Хочешь еще бенедиктинского?’

‘Пожалуйста’. Ее голос был низким и сонным, и то, как она произнесла это слово, превратилось в мурлыканье. Я подошел и взял ее стакан. Кончики ее пальцев коснулись моих, когда она передавала его мне. Зеленые глаза смотрели на меня не мигая. Она ничего не сказала, но я почувствовал, как у меня участился пульс. Она была одета в вечернее платье из зеленого шелка с очень низким вырезом и перетянутым на талии серебряным поясом. На ней вообще не было украшений. Она была похожа на кого-то из ранних итальянских художников - женщину прямо из средневекового прошлого Италии.

Когда я отнес ей напиток обратно, она спустила ноги с дивана. Это было одно-единственное движение, без усилий. Ее тело, казалось, перетекало из одного положения в другое. ‘ Садись сюда, ’ сказала она, похлопав по подушкам рядом с собой. ‘Теперь расскажи мне, как ты потерял ногу?’

‘Я разбился", - сказал я.

‘Значит, ты летчик?’

Я кивнул.

Она улыбнулась, и в ее глазах появился веселый огонек. ‘Ты не любишь говорить об этом, да?’ Когда я не ответил, она сказала: ‘Возможно, ты не осознаешь, какое преимущество это дает тебе? Я: "Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

Она слегка нетерпеливо пожала плечами. ‘Я думаю, что вы, возможно, вполне обычный человек. Но из-за этой ноги ты становишься интригующим.’ Она подняла свой бокал.’ Alia sua salute!’

‘Alla sua, signora!’ Я ответил.

Ее глаза наблюдали за мной, когда ее губы приникли к краю бокала. ‘Где ты остановился в Милане?’

‘В Эксельсиоре", - ответил я.

Она скорчила гримасу. ‘Ты должен найти друзей", - сказала она. ‘В отеле не очень хорошо. Ты будешь слишком много пить и спать с горничной, и это не пойдет на пользу твоей работе. Ты много пьешь. Я прав?’ Она улыбнулась. ‘Это для того, чтобы забыть о ноге?’

‘Неужели я выгляжу таким же рассеянным, как все это?’ Я спросил.

Она слегка склонила голову набок. ‘ Пока нет, ’ медленно произнесла она. ‘В данный момент это только придает тебе интригующий вид. Позже— ’ Она пожала плечами.

Сисмонди слегка кашлянул. Я совсем забыла о нем. Он пересек комнату, отодвинул пуф с рисунком пеке в сторону и придвинул стул. ‘Я думаю, вы пришли, чтобы сказать мне что-то, синьор Фаррелл", - предположил он.

‘Небольшой деловой вопрос", - сказал я неопределенно.

‘Из-за моего телефонного разговора этим утром?’ Я кивнул.

‘Хорошо!’ Он обхватил ладонями большой бокал с бренди и выпил. ‘Хочешь сигару?’

‘Спасибо", - сказал я. Казалось, он не спешил. Он подошел к бару с коктейлями и вернулся с коробкой сигар. Я посмотрел на девушку через стол. ‘Ты не возражаешь?’ Я спросил.

Она покачала головой. ‘Мне это нравится. Возможно, я даже попробую твою затяжку.’ Ее голос был шелковистым, приглашающим, чтобы его погладили.

Сисмонди и я закурили наши сигары. После этого разговор стал общим. Я думаю, мы говорили о России, коммунизме и будущем итальянских колоний. Но я не совсем уверен. Мое впечатление - это мягкий свет, ночной аромат духов, пробивающийся сквозь аромат сигар, и овал лица девушки на фоне зеленого шелка подушек. У меня было ощущение, что мы чего-то ждали. Сисмонди больше не упоминал о деле, которое привело меня в его квартиру.

Я наполовину докурил свою сигару, когда за дверью раздался звонок. Сисмонди удовлетворенно хмыкнул и вскочил на ноги, рассыпав сигарный пепел по ковру. Когда он выходил из комнаты, девушка сказала: "У вас усталый вид, синьор’.

‘Это была очень напряженная поездка", - сказал я ей.

Она кивнула. ‘Вы должны взять отпуск во время вашего пребывания в Италии. Спускайтесь на юг, где тепло и вы можете лежать на солнце. Ты знаешь Амальфи?’

‘Это очень красиво, да? Намного красивее, чем Ривьера. Видеть, как луна серебряной полоской ложится на теплое море.’ Ее голос был похож на рокот моря, набегающего на песок.

‘Мне пора в отпуск", - сказал я. ‘Как только я смогу—’

Но она не слушала. Она смотрела мимо меня на дверь. Я полуобернулся на своем месте. Послышался гул голосов, а затем вошел Сисмонди, потирая руки. Он подошел к бару с коктейлями и налил себе выпить. В комнате повисла тишина. Затем дверь снова открылась, и вошел мужчина. Я поднялся на ноги, и как только я это сделал, он остановился. Я не мог видеть его лица. Это было в тени, и он был просто темным силуэтом на фоне света из открытого дверного проема. Но я чувствовала, что его взгляд прикован ко мне.

Сисмонди поспешил вперед. ‘Мистер Фаррелл. Я хочу представить вас моему другу, который очень заинтересован в деле, которое привело вас сюда. Подписчик Ширер.’

Я двинулся вперед, чтобы поприветствовать его, но затем остановился. Уолтер Ширер! Этого не могло быть. Это было слишком большим совпадением сразу после того, как я снова встретила Риса. Но у мужчины была такая же невысокая, довольно круглая фигура. ‘Вы — Уолтер Ширер?" - спросил я. Мой голос слегка дрожал, когда я задавал вопрос.

‘Ах! Так вы уже знаете друг друга?’

Фигура в дверном проеме не двигалась. Он ничего не сказал. Я почувствовал внезапное напряжение в комнате. Я начал потеть. ‘Ради Бога, скажи что-нибудь", - попросил я.

‘ Мне нечего тебе сказать. ’ Он развернулся на каблуках.

‘Черт возьми, чувак!’ Я плакал. "Ты же не держишь на меня зла сейчас, конечно? На Вилле д'Эсте вы были так добры по поводу...

Но он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Секунду я стоял там, чувствуя себя беспомощным и злым. Затем я оттолкнул Сисмонди в сторону и рывком распахнул дверь. Холл за дверью был пуст. Где-то в квартире закрылась дверь. Сисмонди теперь держал меня за руку. ‘Пожалуйста, синьор. Пожалуйста.’ Он почти скулил от страха. Тогда я понял, что моего напитка больше не было в моей руке. Смутно я помнил, как бросил его на ковер. Внезапное чувство безнадежности охватило меня. ‘ Прости, ’ пробормотал я. ‘Я должен идти’.

Я взял свою шляпу и пальто. Сисмонди суетился вокруг меня. Все, что он, казалось, смог сказать, было: "Пожалуйста, синьор’.

Я выскочил из квартиры и захлопнул за собой дверь. В люстре в холле загорелся свет. Входная дверь с тихим щелчком открылась. Я остановился снаружи, глядя на сверкающие трамвайные линии Корсо. Дверь закрылась с последним щелчком, и я спустился по ступенькам, повернул направо и поспешил к своему отелю.

Я добрался почти до площади Обердан, прежде чем горечь внутри меня утихла. Тогда мое настроение сменилось на чувство самобичевания. Какого дьявола я не остался там и не проявил наглость? Ширер, вероятно, был так же удивлен, как и я, внезапностью встречи. У него не было времени привыкнуть к этому. Он колебался, и я пришла в ярость. Я замедлил свой темп, а теперь остановился. Я выставил себя дураком, и что было хуже, я совершенно ничего не смог сделать с Тучеком. Что ж, сейчас я ничего не мог с этим поделать. Я не мог вернуться в квартиру. Это должно было подождать до завтра. Но я мог бы вернуться и подождать, пока Ширер выйдет. Я была уверена, что он там не останется, и у меня внезапно возникло непреодолимое желание все исправить между нами.

Я повернулся и очень медленно пошел обратно по Корсо. Я добрался до ступенек, ведущих к массивной двери дома номер двадцать два. Я колебался. Мне нужно было только подойти к двери и позвонить в звонок. Я мог бы поговорить с Сисмонди с улицы. Но я знал, что он хотел бы, чтобы я поднялся — он был бы скользким и заискивающим, и тогда я вернулся бы в ту мягко освещенную комнату. ... Тогда я был честен сам с собой. Я не мог смотреть в насмешливые глаза этой девушки. Она угадывала правду, и почему-то я не мог этого принять. Я пошел вверх по улице и, пройдя, наверное, ярдов пятьдесят, повернулся и пошел обратно.

Полагаю, я ходил взад-вперед возле дома номер двадцать два почти полчаса. Я знаю, что церковные часы пробили одиннадцать, а затем, вскоре после этого, подъехало такси. Водитель вышел и позвонил в звонок. Я мог видеть, как он разговаривал с голосом над дверью, а затем он вернулся в свое такси и сидел там, ожидая. Я зашагал вперед. Я должен был бы поймать Ширера до того, как он уедет. Но предположим, что он отвез девушку домой? Я знал, что если он выйдет с графиней Валле, я не смогу с ним поговорить. Но, возможно, так было бы лучше. Тогда я мог бы подняться наверх, повидаться с Сисмонди и уладить дело Тучека.

Теперь я добрался до ступеней. С одной стороны двери не было ни полоски света. Она все еще была плотно закрыта. Я прошел мимо дома и вышел на улицу позади такси. Я ждал там, укрытый задней частью машины. Яркий свет уличного фонаря играл на зеленой краске двери, за которой я наблюдал.

Наконец-то она открылась. Это был Ширер, и он был один. На мгновение он был черным силуэтом на фоне света люстры в холле. Затем он вышел в яркий свет уличного фонаря, и дверь за ним закрылась. На нем было серое пальто и широкополая американская шляпа. Он остановился на верхней ступеньке, натягивая перчатки. Затем он взглянул в ночь, и я увидел его лицо. Он по-прежнему был круглым и пухлым, с высокими скулами, но подбородок казался более синим, как будто он забыл побриться, а на висках появился намек на седину. Его глаза поймали свет и, казалось, сузились, как будто зрачки сузились от яркого света. Он погладил верхнюю губу кончиком пальца в перчатке, как будто он все еще…

Внезапно меня прошиб холодный пот от паники. Это было так, как если бы он теребил усы и ставил диагноз, как если бы он говорил: "Я думаю, мы должны оперировать сегодня’. Казалось, рука коснулась моей ноги, лаская ее — ногу, которой там не было. Ширер на моих глазах превращался в Сансевино. Я попытался побороть охватившую меня внезапную панику. Это Ширер, я продолжал говорить себе — Уолтер Ширер, человек, который сбежал с Рисом. Вы видели Сансевино мертвым за своим столом с пулей в голове. Я чувствовал, как ногти впиваются в кожу моих ладоней, а затем это снова был Уолтер Ширер, и он спускался по ступенькам. Он не видел меня. Я попытался пойти ему навстречу, но почему-то прирос к месту. Он исчез за громадой такси. ‘Albergo Nazionale.’ Голос был четким и свистящим, и я почувствовал, как мной снова овладевает страх. Ширер, конечно, так не говорил?

Дверь такси закрылась. Раздался звук включающейся передачи, а затем глянцевый металл, отделанный целлюлозой, соскользнул с меня, и я уставился на быстро уменьшающееся красное пятнышко.

Я провел рукой по лицу. Было холодно и липко от пота. Я сходил с ума или я просто был пьян? Если бы это был только Ширер или… Я встряхнулся, пытаясь собраться с мыслями. Я стоял над выхлопной трубой, вот и все, что произошло. Я устал и вдохнул немного выхлопных газов. Моя здоровая нога чувствовала слабость в колене. Я тоже чувствовал тошноту и головокружение.

Я повернулся и медленно пошел по Корсо в сторону площади Обердан. Ночной воздух постепенно прояснил мой мозг. Но я не мог избавиться от мысленной картины Ширера, стоящего на вершине этих ступеней и смотрящего на меня сверху вниз, смотрящего на меня сверху вниз и поглаживающего свою верхнюю губу кончиками пальцев. Это был тот же жест. Стоит мне только подумать об этом, как я вижу проклятую маленькую свинью, склонившуюся над моей кроватью и теребящую этот грязный клочок усов. Конечно, без этих усов эти двое выглядели бы очень похоже. Это был Ширер, с которым меня познакомили, и Ширер вышел из номера Двадцать два. Это было мое проклятое воображение, вот и все.

Рис ждал меня в вестибюле, когда я добрался до отеля. Я даже не заметила его, пока он не поймал меня за руку у подножия лестницы. ‘Что случилось?’ спросил он, пристально глядя на меня.

‘Ничего", - отрезала я и стряхнула его руку со своей.

Он странно посмотрел на меня. Я полагаю, он подумал, что я слишком много выпил. ‘Что сказал Сисмонди?’ - спросил он. ‘Что ты выяснил?’

‘Я ничего не выяснил", - ответил я. ‘У меня не было возможности поговорить с ним наедине’.

‘Ну, и каково было ваше впечатление? Ты думаешь, он знает, где Тучек?’

‘Говорю вам, у меня не было возможности поговорить с ним. А теперь оставь меня в покое. Я иду спать.’

Затем он схватил меня за плечо и развернул к себе. ‘Я не верю, что ты когда-либо был у Сисмонди’.

‘Ты можешь верить во что тебе, черт возьми, нравится", - ответил я.

Я попыталась высвободиться, но он железной хваткой держал меня за плечо. Его глаза были прищурены и полны гнева. ‘Ты понимаешь, через что проходит этот бедный ребенок?’ он зашипел. ‘Клянусь Богом, если бы это был не отель, я бы выбил из тебя дух’. Тогда он отпустил меня, и я, спотыкаясь, поднялась по лестнице в свой номер.

Я почти не спал той ночью. Всякий раз, когда я засыпал, фигуры Ширера и Сансевино продолжали появляться, а затем сливались и меняли форму, как будто в зеркале-обманке. Я бы бежал по Милану в поту от страха, когда то один, то другой материализовывался бы из толпы, появляясь в освещенных дверных проемах зданий или хватая меня за руку на улице. Потом я просыпался в липком поту, с бешено колотящимся сердцем и начинал обдумывать события вечера, пока не засыпал и снова не начинал видеть сны.

Я боюсь сойти с ума — по-настоящему сойти с ума, а не просто отправиться в больницу на лечение. И в ту ночь я подумал, что действительно схожу с ума. Мой разум стал кривым зеркалом на сетчатке моей памяти, и странное совпадение с той встречей с Ширером усилилось до чего-то настолько пугающего, что у меня волосы буквально поползли по коже головы, когда я подумал об этом.

Я встал с первыми лучами солнца и принял ванну. Тогда я почувствовал себя лучше, более расслабленным, я приподнялся на кровати и прочитал книгу. Должно быть, через некоторое время я задремал, потому что следующее, что я осознал, это то, что меня окликнули. Мой разум был ясен и разумен. Я спустился вниз и плотно позавтракал. Лучи теплого солнечного света струились сквозь высокие окна. Я выбросил из головы события предыдущей ночи. Я, очевидно, был пьян. Я сосредоточил всю свою энергию на работе, которую нужно было сделать. В тот вечер я мог снова увидеть Сисмонди.

Покончив с завтраком, я поднялся прямо к себе в комнату и начал долгий телефонный разговор. У меня было открыто окно на балкон, и солнце довольно тепло освещало стол, за которым я сидел. Вошла горничная и застелила постель, умудрившись, как и большинство итальянских слуг, заставить меня осознать ее пол, когда она двигалась по комнате.

Я был примерно на половине списка контактов и только что положил трубку после завершения разговора, когда подошел клерк за стойкой регистрации. ‘Вас хочет видеть леди, синьор Фаррелл’.

Я подумала о сцене с Рисом прошлой ночью, и мое сердце упало.

‘Она назвала тебе свое имя?‘ Спросил я.

‘Нет, синьор. Она не назовет мне своего имени.’

Я полагаю, она боялась, что я не увижу ее, если она скажет, кто она такая. ‘Хорошо. Я спущусь.’ Я положил трубку и поднялся на ноги. Ее приезд разрушил чары моей концентрации на работе, и я поймал себя на том, что снова думаю о событиях предыдущей ночи. Солнечный свет внезапно показался холодным. Легкий ветерок дул на стол и трепал бумаги, которые рассыпались по нему из открытого отверстия моего портфеля. Я закрыл окна, а затем вышел по коридору к главной лестнице, мысленно готовясь встретиться лицом к лицу с дочерью Тучека.

В вестибюле ее не было, и я подошел к стойке регистрации. Продавец одарил меня маслянистой улыбкой. ‘Она ушла в бар, синьор Фаррелл’. Я повернулся и снова пошел вверх по лестнице.

Но это была не Хильда Тучек, которая ждала меня в баре. Это была девушка, с которой я познакомился в квартире Сисмонди — графиня Валле. Она была одета в черное пальто и юбку с накинутой на плечи меховой накидкой. Ее черные волосы были туго зачесаны назад с пробором посередине и блестели на солнце. По сравнению с ней ее овальное лицо было бледным, и единственным цветным пятном была кроваво-красная гвоздика, приколотая над левой грудью, цвет которой в точности соответствовал оттенку ее губ. Она все еще выглядела как картина одного из ранних мастеров, но в утреннем солнечном свете ее черты мадонны казались немного дьявольскими.

‘Доброе утро, синьор’. Ее голос был мягким, как ласка. Ленивая улыбка, которой она одарила меня, заставила меня подумать о кошке, которая нашла миску со сливками. Она протянула мне руку. Я наклонился и коснулся теплой плоти губами, и все это время я знал, что ее зеленые глаза наблюдают за мной. ‘Надеюсь, ты не возражаешь, что я пришел к тебе вот так?’

‘Я в восторге", - пробормотал я.

‘Я жду тебя в баре, потому что думаю, возможно, тебе нужно выпить — после того, что произошло прошлой ночью’.

‘Да", - сказал я. ‘Да, я бы не отказался от выпивки. Что вы будете заказывать?’

‘Для меня немного рановато. Но чтобы составить тебе компанию, я буду мятный крем.’

Я сел и подозвал официанта. Все это время я пытался контролировать внезапное чувство возбуждения, вызванное ее присутствием, и в то же время выяснить, почему она пришла ко мне. Подошел официант, и я заказал мятный крем, коньяк и зельц. Затем я неловко спросил: ‘Зачем вы пришли ко мне, графиня?’

В ее глазах появился огонек веселья. ‘Потому что вы меня интересуете, синьор Фаррелл’.

Я отвесил небольшой поклон. ‘Ты мне льстишь’.

Она улыбнулась. ‘Это милая сцена, которую ты устроил прошлой ночью, швырнув свой стакан на пол и бросившись на бедного маленького Риккардо. Также Уолтер был очень расстроен. Он чувствительный и— ’ Она, должно быть, увидела напряженность на моем лице, потому что замолчала. ‘Почему вы так себя ведете, синьор?’

Неожиданная прямота вопроса застала меня врасплох. ‘Я был пьян", - коротко ответил я. ‘Полагаю, мы оставим все как есть’.

Она улыбнулась и пожала плечами. Подошел официант с напитками. ‘Салют!’ Она поднесла бокал к губам. Зеленый цвет мятного крема был шокирующим контрастом с красной раной на ее губах, но он подходил к ее глазам. Я вылил содержимое бутылки сельца в свой стакан и выпил.

Повисло неловкое молчание, которое было нарушено ее словами: "Я не думаю, что ты был пьян прошлой ночью. Ты был очень взвинчен, и ты был пьян. Но ты не был пьян.’

Я не ответил. Я думал о Ширере, снова видя его в ярком свете уличного фонаря, поглаживающего кончиками пальцев верхнюю губу. - Вы давно знаете Уолтера Ширера? - спросил я. Я спросил.

‘ Возможно, два или три года. Я из Неаполя, и у него там виноградник. Он продюсирует очень хорошую Лакриму Кристи. Ты знал его до того, как встретил прошлой ночью, да? Вот почему ты так расстроен.’

‘Да", - сказал я. ‘Я знал его во время войны. Мы были вместе на Вилле д'Эсте.’

‘Ах, теперь я понимаю. Это место, из которого он сбежал. Но вы не тот англичанин, который сопровождает его.’

‘Нет’.

‘Ты злишься на него, потому что он уходит, а ты не можешь?’

Будь проклята эта женщина! Почему она не могла переключиться на какую-нибудь другую тему. ‘Почему я должен быть?’ Мой голос звучал резко.

‘Ты не любишь говорить об этом, да? Я слышал от Уолтера, что на Вилле д'Эсте есть врач, который не очень добр.’

‘Да. Там был доктор.’ Я уставился на свой напиток, думая о тоне, которым Ширер произнес "Albergo Nazionale", обращаясь к водителю такси. ‘Он был очень похож на Ширера", - пробормотала я. И тут внезапно я вспомнил. Боже! Почему я не подумал об этом раньше? Наверху, среди папок в моем багаже, у меня была фотография доктора Сансевино. Я извлек ее из файлов Национального института Люси. Какое-то извращенное чувство болезненности заставило меня сохранить его. Я поднялся на ноги. ‘У меня есть фотография, которую я хотел бы, чтобы вы посмотрели, графиня", - сказал я. "Если ты меня извинишь, я пойду и принесу это. Я не задержусь ни на минуту.’

‘Нет, пожалуйста’. Ее рука была на моей руке. ‘Мне нужно идти через минуту, и я пришел сюда не для того, чтобы рассматривать фотографии’.

‘Я бы хотел, чтобы вы это увидели", - настаивал я. ‘Мне не потребуется и секунды, чтобы понять это’.

Она начала спорить, но я уже отходил от стола. Я поднялся на лифте на свой этаж и прошел по коридору в свою комнату. Соседняя дверь с моей была открыта, и я могла видеть, как горничная застилает постель. Когда я вставлял ключ в замок своей двери, что-то стукнуло внутри. Я вошел и обнаружил, что окна на балконе распахнулись. Внезапный сквозняк разметал мои бумаги по столу и сбросил на пол. Я быстро закрыл дверь, собрал бумаги и снова закрыл окна.

Затем я застыл как вкопанный, внезапно вспомнив, что закрыл их и запер на ключ перед тем, как спуститься вниз, чтобы встретиться с графиней. Я быстро повернулась к своим сумкам и проверила их. Казалось, ничего не пропало, и я проклинал себя за то, что был таким нервным. Я нашел фотографию и снова закрыл свой кейс.

Когда я выходил из своей комнаты, из соседней двери вышла горничная. Она остановилась и уставилась на меня, разинув рот от изумления. ‘В чем дело?’ Я спросил ее по-итальянски.

Она тупо уставилась на меня, и я уже собирался идти дальше по коридору, когда она сказала: "Но доктор сказал, что вы больны, синьор’.

Слова il dottore заставили меня резко обернуться к ней. ‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил. ‘Какой доктор?’

‘Тот, кто проходит через эту комнату, когда я застилаю постель, синьор’. Она выглядела бледной и довольно напуганной. ‘Он сказал, чтобы синьора не беспокоили. Но синьор не болен. Пожалуйста — я не понимаю.’

Я схватил ее за плечи и встряхнул в моей внезапной, интуитивной панике. ‘Как он выглядел - доктор? Быстрее, девочка. Каким он был?’

‘Я не помню’, - пробормотала она. ‘ Видите ли, он вошел с балкона, и он стоял против света, так что...

‘С балкона?’ Так вот почему французские окна были открыты. Кто-то был в моей комнате. ‘Расскажи мне точно, что произошло?’

Она уставилась на меня, ее глаза были очень большими. Она была напугана. Но я не думаю, что она точно знала, почему она была напугана.

‘Что случилось?’ Я повторил более сдержанным голосом, пытаясь успокоить ее.

Она колебалась. Затем она перевела дыхание и сказала: ‘Это было, когда я застилала постель, синьор. Я открыла окна на балкон, чтобы проветрить комнату, и тут вошел этот человек. Он напугал меня, появившись вот так внезапно.

Но он приложил пальцы к губам и сказал мне, чтобы я не беспокоил тебя. Он сказал, что он врач. Его вызвали, потому что вы заболели, синьор, и он дал вам какое-то лекарство. Он добавил, что ты уже легла спать, и он вышел через балкон, потому что боялся, что дверь может издать шум, когда он ее закроет, и разбудить тебя.’

‘И он сказал, что он врач?’

‘Si, si, signore. Он не был гостиничным врачом. Но иногда гости вызывают других врачей. Теперь вам лучше, синьор?’

‘Я не был болен и не вызывал врача", - сказал я ей.

Она уставилась на меня, ее глаза были как блюдца. Я мог видеть, что она не поверила ни единому слову из этого. Наверное, я выглядел довольно дико. Я был во власти ужаса, который, казалось, поднимался прямо из глубины меня. Мне приходилось все время бороться, чтобы держать себя под контролем. ‘Можете ли вы описать мне этого человека?" - Спросил я ее.

Она покачала головой. Она начала отдаляться от меня. В любой момент я почувствовал, что она может убежать по коридору. ‘Он был невысоким или высоким?’ Я упорствовал.

‘Короткая’.

Я вдруг вспомнил о фотографии, которую все еще держал в руке. Я накрыл форму рукой и показал ей только голову. ‘Это был тот человек?’

Ее взгляд неохотно скользнул с моего лица на фотографию. ‘Si, si, signore. Вот такой человек.’ Она выразительно кивнула головой, а затем нахмурилась. ‘Но у него нет усов’. Ее голос стал неуверенным. ‘Я не могу сказать, синьор. Но это очень похоже на него. А теперь, пожалуйста, я должен идти. У меня много, много комнат— ’ Она отодвинулась от меня, а затем поспешила прочь по коридору.

Я стоял там, уставившись на фотографию. Темные, довольно маленькие глаза Сансевино смотрели на меня с куска картона. Это было невозможно. Черт возьми, Сансевино был мертв. Я сам видел его с разбрызганными по голове мозгами и маленькой "Береттой", зажатой в его руке. Но зачем Ширеру понадобилось обыскивать мою комнату? А потом была та история о том, как я был врачом. В критической ситуации человек придумывает что-то, что кажется ему разумным. Ширеру и в голову бы не пришло называть себя доктором. Но Сансевино бы. Это автоматически пришло бы ему в голову как совершенно естественное оправдание его поведения.

Я почувствовал, как дрожь пробежала по моему позвоночнику: покалывание ужаса, предвкушения — нечестивая смесь ликования и инстинктивного страха. Предположим, это был Сансевино, которого я встретил прошлой ночью? Предположим.... Но я отказался от этой идеи. Это было слишком фантастично, слишком ужасно.

Я повернулся и медленно пошел по коридору и вниз по лестнице. Но всю обратную дорогу до бара я не мог выбросить эту идею из головы. Это могло бы объяснить странное поведение мужчины прошлой ночью. Это также объясняет мое непроизвольное чувство страха. Но сейчас я не боялся. У меня было чувство ликования. Предположим, это был Сансевино. Просто предположим, что это был Сансевино, который сбежал с Виллы д'Эсте. Потом он был у меня. Тогда я смогла бы отплатить за все, что он сделал со мной, отплатить за боль, за часы душевной пытки в ожидании …

‘В чем дело, синьор Фаррелл? Что-нибудь случилось?’

Я добрался до столика, за которым оставил графиню. ‘Нет", - быстро ответил я. ‘Ничего не случилось’. Мой стакан был все еще наполовину полон, и я осушил его одним глотком.

‘Ты выглядишь так, как будто увидел привидение", - сказала она.

‘Призрак?’ Я уставился на нее. Затем я сел. ‘Что заставило тебя сказать это?’

Ее брови слегка изогнулись от резкости моего тона. "Я сказал что-то не так?" Мне жаль. Я не силен в идиоматическом английском. Я хочу сказать, что ты выглядишь расстроенной.’

‘Ничего страшного", - сказал я, вытирая лицо и руки носовым платком. "У меня иногда бывают такие приступы’. Я думал о том времени в Неаполе, когда я ждал в "Патрии" лодку, которая доставила бы меня домой. У меня было такое же чувство стеснения в голове. Это было похоже на то, как железную ленту медленно привинчивали к клеткам мозга. Тогда я был два месяца в больнице. Неужели я снова шел тем же путем? ‘Черт возьми! Я не могу все это выдумать.’

‘Что это ты говоришь?’ Она с любопытством смотрела на меня, и я понял, что, должно быть, сказал вслух.

Я подозвал официанта. ‘Не хотите ли еще выпить?’ Я спросил ее. Она покачала головой, и я заказал двойной коньяк.

‘Тебе не следует так много пить", - пробормотала она.

Я рассмеялся. ‘ Если бы я не пил — ’ Тут я замолчал, осознав, что рискую сказать слишком много.

Она протянула руку, и ее пальцы коснулись моей руки. ‘Мне жаль’, - тихо сказала она. ‘Я думаю, в твоей жизни произошло что-то ужасное’.

Официант принес мой напиток, и я жадно выпил его. ‘Ты узнаешь этого человека?’ - Спросил я и протянул ей фотографию через стол.

Она уставилась на нее, нахмурив лоб. ‘ Ну? - спросил я. Нетерпеливо сказал я. ‘Кто это?’

‘Я не понимаю’, - сказала она. ‘Он в фашистской форме’.

‘И у него есть усы, да?’

Она посмотрела на меня через стол. ‘Зачем ты мне это показываешь?’

‘Кто это?‘ Спросил я.

‘Ты знаешь, кто это. Это мужчина, которого ты встретила прошлой ночью.’

Я допил остатки своего напитка. ‘Имя человека на этой фотографии - дотторе Джованни Сансевино’. Я взял картонку и сунул ее в свой бумажник.

- Сансевино? - спросил я. Она непонимающе уставилась на меня. ‘Кто такой Сансевино?’

Я выставил ногу вперед. ‘Он был ответственен за это’. Мой голос звучал резко и расплывчато в моих ушах. ‘Моя нога была раздроблена в авиакатастрофе. Он мог бы спасти ее. Видит Бог, он был достаточно хорошим хирургом. Вместо этого он сделал ей три ампутации, две ниже колена и одну выше - все без анестезии.’ Гнев поднимался внутри меня подобно приливу. ‘Он намеренно распилил мою ногу на куски’. Я мог видеть, как побелели мои пальцы, когда они крепче сжали друг друга. Я переплел их и сжимал так, как будто они сомкнулись вокруг горла Сансевино. Затем внезапно я 7S взял себя в руки. ‘Где я могу найти Уолтера Ширера?’ Я спросил ее.

‘Уолтер Ширер?’ Она колебалась. Затем она сказала: ‘Я не знаю. Я думаю, что его сегодня нет в Милане.’

- Он остановился в Национальном отеле, не так ли? - спросил я.

‘ Да, но— ’ Ее пальцы снова оказались на моей руке. ‘Вам следует научиться забывать прошлое, синьор. Люди, которые слишком много думают о прошлом— ’ Она пожала плечами. ‘У каждого внутри есть вещи, о которых лучше забыть’. Ее глаза смотрели мимо меня, не видя деталей комнаты.

‘Почему ты так говоришь?’ Я спросил ее.

‘Потому что вы все напряжены внутри. Уолтер напоминает тебе человека на той фотографии, и тебе горько.’ Она вздохнула. ‘У меня тоже есть прошлое, которое я должна забыть", - тихо сказала она. ‘Видишь ли, я не всегда был так одет. Жизнь не была легкой для меня. Я родился в трущобах недалеко от Виа Рома в Неаполе. Ты знаешь Неаполь?’ Она улыбнулась, когда я кивнул. Это была кривая, жесткая улыбка. ‘Тогда вы знаете, что это значит, синьор. К счастью, я умею танцевать. Я знакомлюсь с человеком в Сан-Карло, и он приводит меня в Корпорацию Балло. После этого становится намного лучше. Теперь я графиня, и я не слишком много думаю о прошлом. Я думаю, что должна сойти с ума, если буду слишком много думать о том, на что похоже мое девичество.’ Она наклонилась ко мне, и ее глаза были прикованы к моим. Это были большие глаза — светло-карие с зелеными крапинками, а белки были не совсем белыми, скорее цвета старого пергамента. ‘Подумайте о будущем, синьор. Не живи прошлым.’ Ее пальцы сжали мою руку. ‘ Теперь я должна идти. ’ Ее голос внезапно стал практичным, когда она потянулась за сумочкой. ‘Сегодня днем я отправляюсь во Флоренцию’.

‘Как долго ты пробудешь во Флоренции?’ Я подумал, как жаль, что она уезжает. Она была волнующей, необычной.

‘Недолго. Я остаюсь на две ночи с друзьями, а затем еду на машине в Неаполь. У меня там вилла. Ты знаешь Дворец Дон’Анна на Позиллипо?’

Я кивнул. Это было огромное средневековое здание, основание его каменных арок утопало в море к северу от Неаполя.

‘Моя вилла находится совсем рядом с Палаццо. Я надеюсь, ты придешь и увидишь меня, когда будешь в Неаполе. Она называется Вилла Карлотта.’

‘Да, я бы хотел", - сказал я.

Она поднялась на ноги, и когда я провожал ее до вестибюля, она сказала: ‘Почему бы тебе не взять отпуск? Тебе было бы полезно полежать на солнышке и расслабиться.’ Она взглянула на меня, быстро приподняв брови. ‘Я думаю, Милан тебе не подходит. Также я хотел бы увидеть тебя снова. У нас с тобой есть кое-что общее — наше прошлое.’ Она улыбнулась и протянула мне руку.

Я наблюдал за ней, когда она вышла и села в машину, которая ее ждала. Затем я повернулся и пошел обратно в бар. По-моему, Милан тебе не подходит. Что она имела в виду под этим? И зачем она пришла ко мне? Тогда я понял, что она не назвала мне никакой действительно удовлетворительной причины для своего визита. Пришла ли она по договоренности с человеком, который обыскивал мою комнату?

В любом случае, какое это имело значение? Ошибка, въедающаяся в мой разум, была Ширер. Мысль о том, что он на самом деле Сансевино, цеплялась с пугающей настойчивостью. Я должен был знать правду. Я должен был увидеть его снова и убедиться. Это было нелепо, и все же ... это было то, что могло случиться. И если бы это был Сансевино. … Я почувствовал, как во мне снова закипает гнев. Я выпил еще и позвонил в Национальный отель. Подписавшего Ширера там не было. Его возвращения не ожидали до вечера. Я позвонил Сисмонди в его офис. Он сказал мне, что Ширер говорил что-то о том, чтобы уехать из города.

Тогда я пообедал, а после обеда позвонил в разные фирмы. Я не возвращался в отель почти до восьми, и к тому времени вся идея показалась мне настолько фантастической, что я полностью отказался от нее. Я быстро поужинал, а затем зашел в бар. Но после нескольких рюмок я начал чувствовать, что должен увидеть его и убедиться.

Я поймал такси и поехал прямо в Национальный. Это был небольшой и довольно роскошный отель почти напротив Ла Скала. В нем чувствовалась атмосфера былого величия, с его обтянутыми гобеленами стенами и тяжелой, богато украшенной мебелью. В этой обстановке лифт, отделанный белым лакированным узором из кованого железа, казался неуместным и в то же время усиливал впечатление дороговизны, которое уже производила обстановка, ковер с глубоким ворсом и униформа слуг в бриджах до колен. Я подошел к стойке портье в холле и попросил Ширера.

- Ваше имя, пожалуйста, синьор? - спросил я.

‘Мистер Ширер дома?’ Я повторил.

Мужчина поднял глаза на резкость моего тона. ‘Я не знаю, синьор. Если вы, пожалуйста, назовете мне свое имя, я позвоню в его номер.’

Я колебался. Затем какой-то дьявол во мне побудил меня сказать: "Просто скажи ему, что его хочет видеть друг доктора Сансевино’.

Портье поднял телефонную трубку. Он передал мое сообщение. Последовала пауза, а затем он быстро заговорил, все время глядя на меня, и я понял, что он описывает меня человеку в конце очереди. Наконец он положил трубку и вызвал одного из пажей. Мальчик поднял меня на лифте на верхний этаж, по коридору, устланному толстым ковром, и позвонил в звонок двери с надписью B. Его открыл слуга, или, возможно, это был секретарь. Было трудно сказать. Он был аккуратно одет в повседневный костюм, а его маленькие пуговичные глазки были быстрыми и настороженными. ‘Пожалуйста, проходите, синьор.Он говорил по-английски в манере, предполагающей, что он ненавидел этот язык.

Он взял мою шляпу и пальто, а затем провел меня в большую, удивительно современную комнату. Он был оформлен в бело-золотых тонах, даже baby grand был бело-золотым, и он был освещен скрытой подсветкой. Пол был покрыт черным ковром. Эффект был поразительным по контрасту с остальной частью отеля. ‘Так это ты, Фаррелл’. Ширер вышел вперед от костра, его рука была протянута в приветствии. ‘Почему, ради всего святого, ты не сказал, кто ты такой?’ Его голос был раздраженным, лицо бледным, а глаза изучали мое лицо.

Я посмотрел мимо него и увидел Зину Валле в большом кресле у электрического камина, поджав под себя ноги и сонно, довольно удовлетворенно улыбаясь на лице. Она выглядела какой-то довольной и расслабленной, как кошка, побывавшая у миски со сливками. ‘Друг доктора Сансевино’. Ширер похлопал меня по руке. ‘Это богато слышать от тебя’. Он поймал направление моего взгляда и сказал: ‘Я думаю, ты знаешь графиню Валле’.

‘Да", - сказал я. И затем, когда Ширер повела меня к костру, я сказал ей. ‘Я думал, ты во Флоренции’.

Она улыбнулась. ‘Я не смог пойти сегодня. Вместо этого я пойду завтра.’ Ее голос был невнятным и томным.

‘Странно, что я снова вот так наткнулся на тебя", - сказал Ширер. ‘Это возвращает меня к вещам, которые я предпочел бы забыть. Я думаю, ты бы тоже предпочел забыть о них, а? Извини за прошлую ночь. Боюсь, ты вывел меня из равновесия. Просто я не ожидал найти тебя там. Хочешь чего-нибудь выпить?’

‘Спасибо", - пробормотал я.

‘Что это будет? Виски с содовой?’

‘Это прекрасно подойдет’.

Он повернулся к изысканному бару для коктейлей. ‘Я понятия не имел, что ты в Милане. Я полагаю, вы здесь по делу. Сисмонди никогда никого не развлекает, если за этим не стоит какое-то дело.’

Он_ Говорил слишком быстро — слишком быстро и с шипением, которое не принадлежало Ширеру. Комната тоже. Уолтер Ширер был обычным, незатейливым человеком. Возможно, он отреагировал вопреки своему окружению. Он был шахтером. Но даже тогда комната, казалось, не подходила, и я был полон беспокойства.

Он протянул мне мой напиток. Затем он поднял свой бокал. ‘Она поднимается!’ Я вспомнил, как Ширер в агонии из-за этих газовых пузырей подносил стакан с мерзким лекарством к губам и говорил: "Она взлетает!’ Он всегда говорил это, когда пил.

Повисло неловкое молчание. Зина Валле закрыла глаза. Она выглядела расслабленной и почти пухленькой. На каминной полке под стеклянным колпаком тикали часы. ‘Как ты узнал, что я был на Национальном?’ Спросил Ширер.

‘О, кто—то мне сказал", - ответил я.

‘Кто?’

‘Я не уверен’. Я не мог сказать ему, что подслушал, как он давал адрес водителю такси прошлой ночью. ‘Я думаю, возможно, это была графиня, этим утром, когда она приходила ко мне’.

Он быстро повернулся к ней. ‘Зина. Ты дал Фарреллу мой адрес этим утром? Зина!’ Она открыла глаза. "Ты сказал Фарреллу, что я был на Национальном?’

‘Я услышала тебя в первый раз, Уолтер", - сонно ответила она. ‘Я не помню’.

Он нетерпеливо пожал плечами, а затем повернулся ко мне. ‘Ну а теперь, предположим, ты скажешь мне, почему ты здесь?’

Я колебался. Я не был действительно уверен. Я ни в чем не был уверен, ни в комнате, ни в самом мужчине — все это было так странно. ‘Мне жаль’, - пробормотал я. ‘Возможно, мне не следовало приходить. Просто я не хотел оставлять все так, как было между нами прошлой ночью. Я вполне понимаю, что ты, должно быть, чувствуешь. Я имею в виду — ну, в то время я думал, что ты понял. Я выдержал две их проклятые операции, но третья— ’ Мой голос затих.

‘Забудь об этом", - сказал он.

‘Но прошлой ночью. ... Я почувствовал—’

Он не дал мне закончить. ‘Я был удивлен, вот и все. Черт возьми, Фаррелл, я не держу на тебя зла за то, что произошло. Это была не твоя вина. Парень может выдержать так много и не больше. Я бы не устоял даже против двух операций этой маленькой свиньи.’ Он так легко объяснил действия этой маленькой свиньи, что я почувствовал, что расслабляюсь.

Он повернулся к Зине Валле. ‘Можете ли вы представить, каково это, когда тебе ампутируют ногу без всякого обезболивания? Нога была повреждена, когда он разбился. Но она не была сильно повреждена. Это можно было спасти. Вместо этого они позволили ей заразиться гангреной. Тогда у них был повод действовать. Однажды у него была гангрена, им пришлось оперировать, чтобы спасти его жизнь. А потом, когда они положили его на операционный стол, они обнаружили, что у них закончился наркоз. Но ему было совершенно ясно дано понять, что, если он захочет поговорить, рассказать им, кого он оставил за линией фронта и где, анестетик может быть найден. Но он держал рот на замке, и они привязали его, заткнули рот кляпом и отпилили ему ступню. И ему пришлось лежать там, в полном сознании, наблюдая, как они это делают, чувствуя, как зубья пилы впиваются в его собственные кости. …”

Я хотел сказать ему, чтобы он заткнулся, поговорить о чем-нибудь другом. Но почему-то я не мог ничего сказать. Я просто стоял там, слушая, как он описывает это, и каждый нерв в моем теле кричал при воспоминании об этом. И затем я увидела, как его темные глаза смотрят на меня, наблюдая за мной, когда он описывал, как они сделали все возможное, чтобы ускорить заживление раны. ‘А потом, когда рана почти зажила, они искусственно снова заразили культю гангреной. В течение нескольких дней—’

Но сейчас я не слушал. Я смотрела на него с чувством настоящего шока. Я никогда никому не говорил, что они каждый раз заражали ногу гангреной, чтобы дать им повод оперироваться. Я, конечно, рассказала Рису и Ширеру об операциях. Но я никогда не рассказывал им о гангрене. Было достаточно плохо осознавать, что они оказались в той палате из-за моей слабости, не дав им ни малейшего повода думать, что операции были необходимы. Конечно, возможно, кто-то из санитаров или даже сам Сансевино рассказал Ширеру, но почему-то я был уверен, что они этого не делали. Если бы они это сделали, Рис, во всяком случае, сделал бы какой-нибудь комментарий.

Я смотрела через комнату с чувством растущего ужаса. Мужчина наблюдал за мной, рассказывая историю моих операций ради чистого удовольствия видеть мою реакцию. Я внезапно почувствовал тошноту. Я допил свой напиток. ‘Думаю, мне пора идти", - сказал я.

Тогда он остановился. ‘Ты пока не можешь идти. Позволь мне предложить тебе еще выпить.’ Он пересек комнату и взял мой стакан. Когда он наклонился, чтобы поднять его со стола, куда я его положила, его шея была в пределах досягаемости моих рук. Мне оставалось только тянуться вперед.... Но в тот момент, когда он думал об этом, он выпрямился. Наши глаза встретились. Было ли это моим воображением или в этом был отблеск насмешки? ‘Мне жаль. Я не представлял, как воспоминание о боли повлияет на тебя.’ Он повернулся к бару с коктейлями, и я вытерла пот с лица. Я увидел, как Зина Валле перевела взгляд с меня на мужчину, которого она приняла за Уолтера Ширера. Ее взгляд внезапно стал острым и заинтересованным. Догадалась ли она об истине?

‘Зина. Еще выпить?’

‘Пожалуйста. На этот раз я буду виски, Уолтер.’

‘Ты думаешь, это разумно?’

‘Возможно, нет. Мы не всегда мудры.’

‘Я действительно думаю, что мне следует идти", - пробормотала я. Я чувствовал себя ошеломленным, неуверенным в том, что смогу контролировать себя. Это был Уолтер Ширер, которого я видел одетым в фашистскую форму, сидящим мертвым за тем столом. Гнев поднялся и душил меня. Слова il dottore вертелись у меня на кончике языка. Я хотел произнести их, увидеть, как он поворачивается под воздействием шока от открытия, а затем сблизиться с ним и выбить из него жизнь. Но я вовремя остановил себя. Мне бы это никогда не сошло с рук. Я бы никогда не убедил власти. И в любом случае он был бы вооружен. И затем внезапно я понял, что если он поймет, что я знаю о его истинной личности, мне никогда не выбраться из комнаты живым. Теперь эту ужасную игру нужно было доиграть до конца. Это, и только это, было ясно в моем сознании. Теперь он подходил ко мне с напитком в руке. ‘Вот ты где, Фаррелл. Теперь просто сядь и расслабься.’

Я взял напиток и опустился в ближайшее кресло. Если я хотел выбраться из комнаты живым, я должен был убедить его, что я все еще думал, что он Ширер. ‘Забавная вещь", - сказал я. ‘Я только несколько дней назад обнаружил, что ты и Рис были живы. Власти больницы сообщили, что вы оба были застрелены при попытке к бегству.’.

Он рассмеялся. ‘Нас, черт возьми, чуть не подстрелили. Машина скорой помощи, на которой мы уехали, сломалась, и нам пришлось ехать в горы. Ты никогда не сталкивался с Рисом? Я думал, ты и его сестра...

‘Она порвала с ним’.

Его брови приподнялись. Ширер никогда так не выглядел. Этот человек рассматривал психическое воздействие подобной вещи, рассматривая это как врач.

‘Это было не очень любезно с ее стороны", - сказала Зина Валле.

Я пожал плечами.

‘Я бы хотел выпить, пожалуйста, Уолтер’.

Он отнес это ей и вернулся к шкафу за своим. Зина Валле спустила ноги на пол и подошла ко мне. ‘Кажется, вам не очень везет в любви, синьор", - сказала она.

Я ничего не сказал. Она поставила свой бокал на стол, где я поставил свой. ‘Возможно, вы зарабатываете много денег на картах?’

‘Я не играю в карты", - ответил я.

Она рассмеялась. ‘Я всегда пытаюсь доказать эту пословицу. Я не думаю, что это настоящая гора.’ Она зевнула. ‘Я начинаю засыпать, Уолтер’.

Он посмотрел на свои часы. ‘Сейчас только половина двенадцатого’.

‘Да, но завтра мне нужно рано встать’. Она посмотрела на меня сверху вниз. ‘Может быть, вы проводите меня домой, мистер Фаррелл?’

Это было почти так, как если бы она предлагала мне способ сбежать из той комнаты. ‘Конечно", - сказал я.

Ширер позвонил в колокольчик, и когда дверь позади меня открылась, он сказал: ’Пьетро. Закажите такси.’

Зина Валле вернулась на свой стул. Я потянулся за своим напитком. И тогда я взглянул на нее, потому что моего стакана не было там, куда я его поставил. Она взяла мою и оставила мне свою на дальней стороне стола. Я собирался упомянуть об этом, но что-то в выражении ее лица заставило меня промолчать. В любом случае, она уже допила напиток.

Мужчина, Пьетро, зашел сказать, что такси ждет. Я встал и помог ей надеть накидку. ‘Как долго ты пробудешь в Милане, Уолтер?" - спросила она.

‘Я не могу сказать. Но не волнуйся. Я прослежу, чтобы ты получил то, что хочешь. Фаррелл. Ты оставила свой напиток.’ Он протянул стакан мне. "Скотч в наши дни слишком ценен, чтобы тратить его впустую’. Он наблюдал за мной, пока я отбивал удар. Как врач, видящий, что его пациент принимает лекарство, подумал я. И тогда я увидел, что Зина Валле смотрит на него со странным выражением в глазах.

Он взял стакан и поставил его для меня на боковой столик. Затем он проводил нас до подъемника. ‘Было мило с твоей стороны прийти и навестить меня, Фаррелл", - сказал он. Его рука держала мою, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Прикосновение его гладких пальцев вызвало у меня желание дернуть его к себе и сломать его, разбить на мелкие кусочки. Я знал, что рука, которую я держал, никогда не добывала уголь. Я уронил его, как будто это было что-то, к чему было опасно прикасаться. ‘Я надеюсь, что это не последняя наша встреча’. Он улыбнулся. Ворота лифта закрылись, и мы спустились. В последний раз я видела его, когда он смотрел на нас, когда мы спускались, свет падал на его глаза и делал их черными, как терн.

В такси Зина Валле взяла меня за руку и наклонилась ближе. ‘Тебе не нравится Уолтер, да?’

Я не ответил, и она добавила: ‘Ты ненавидишь его. Почему?’

Я не знал, что сказать. Чтобы сменить тему, я сказал в шутку: ‘Ты взял мой напиток, ты знаешь’.

‘Но, конечно. Как ты думаешь, почему я беру на себя труд встать, когда я очень счастлив, сидя в своем кресле?’

Я уставился на нее. ‘Ты хочешь сказать, что сделал это намеренно? Почему?’

Она рассмеялась. ‘Потому что я не думаю, что это хорошо для тебя. Скажи мне, почему Уолтер был таким странным сегодня вечером? И это название — Сансевино. Это напугало его. Когда он слышит, что друг доктора Сансевино хочет его видеть, он сильно бледнеет. И когда ты входишь — на мгновение я думаю, что он боится тебя. Он боится тебя?’

‘Боишься меня?’ Эта фраза эхом отдавалась в моей голове, как звон колоколов. Боишься меня! Сансевино боится меня! Я почувствовал внезапный прилив силы, ликования. Теперь он был у меня. Я знал его секрет. Я мог бы сыграть с ним в ту же игру, в которую он играл со мной. У меня во рту была солоноватость; вкус мести.

‘Ну? Это он?’

‘Возможно’.

‘Почему?’

‘Однажды, если я узнаю тебя получше, я, возможно, расскажу тебе’.

‘Это из-за того, что он что—то сделал - что-то, что он сделал с тобой?’ Ее голос был нетерпеливым, вопрошающим, как будто она хотела власти, которой я обладал.

‘Почему ты спрашиваешь?’ Я сказал. ‘Он тебе не нравится?’

Такси резко остановилось. Она смотрела прямо мне в лицо, ее глаза были очень широкими и сияющими. ‘Я ненавижу его", - выдохнула она. Затем дверь открылась, и она вышла. ‘Не забывай — если ты приедешь в Неаполь, я буду на вилле Карлотта’.

‘Нет", - сказал я. ‘Я не забуду. Спокойной ночи.’

‘Buona notte.’ Она послала мне воздушный поцелуй и исчезла, поглощенная большим современным многоквартирным домом.

- Куда, синьор? - спросил я.

‘Альберго Эксельсиор’.

‘Bene.’

Такси свернуло на Корсо Буэнос-Айрес, а я сидел, наблюдая за мелькающими мимо уличными фонарями, прижимая к себе мысль, что Сансевино жив и находится в моей власти. Это было приподнятое настроение, которое привело меня обратно в отель и осталось со мной, когда я добрался до своего номера. Я был слишком напряжен, чтобы думать о сне. Я расхаживал взад-вперед, мое воображение работало на опережение, представляя, как я справлюсь с ситуацией.

Оглядываясь сейчас назад, я думаю, что мое настроение, должно быть, было очень странным. Я был взволнован, очарован и напуган, все одновременно. Больше года я жила в ежедневном страхе перед тем, что этот человек мог со мной сделать. Я думал, что он мертв. И теперь я знал, что он был жив. Если только я не был абсолютным, буйно помешанным, человеком, которого я встретил, был Сансевино. Это была пугающая мысль.

Но даже когда мои нервы сдали, приподнятое настроение, в котором я вернулся в отель, все еще оставалось со мной, и я продолжал повторять себе: Сансевино жив. Теперь он у меня в руках. На этот раз он в моей власти.

Что мне делать? Пойти в полицию? Нет, нет. Это было бы слишком прямолинейно. Пусть он узнает, каково это - бояться. ДА. Это было то, что сказала Зина Валле — я думаю, он боится тебя. Боюсь! Это была мысль, которая заполнила мой разум. Сансевино боялся меня. И он продолжал бы бояться. Всю оставшуюся жизнь он будет бояться.

Я громко рассмеялся при этой мысли. Нет, я бы не пошел в полицию. В любом случае, они могут мне не поверить. Я бы ничего не сказал. Но я бы поддерживал с ним связь. И время от времени я давал ему знать, что я все еще жив, что я знаю, кто он такой. Пусть он попотеет долгими ночами, как я попотел в летнюю жару на Комо. Пусть он узнает, что значит не спать из—за страха - страха перед веревкой, которую я мог бы накинуть ему на шею.

И тогда я подумал о Тучеке. Боже! Имеет ли он какое-либо отношение к исчезновению Яна Тучека? Я помню, как Сисмонди ждал его в ту ночь. Была ли здесь какая-то связь? Человек, который мог сделать то, что сделал Сансевино — который хладнокровно организовал....

Раздался внезапный стук в дверь.

Я обернулась, у меня перехватило дыхание, я смотрела на простые расписные панели. Это был стук, или мне показалось?

Затем это произошло снова. Это было достаточно реально. А если бы это был Сансевино? Ладони моих рук покрылись потом, и я дрожал.

‘Кто это?’ Я звонил.

‘Меня зовут Хэкет. Я в соседней комнате с тобой. Я пытаюсь немного поспать.’ Это был американский голос, но гораздо более глубокий, чем у Ширера. Я пересек комнату и открыл дверь. Крупный, широкоплечий мужчина вышел из тени коридора, сонно моргая глазами за очками без оправы. Его седые волосы были взъерошены, и он был похож на удивленную и довольно сердитую сову. Он заглянул мимо меня в комнату. ‘Ты один?’

‘Да. Почему?’

Он посмотрел на меня довольно странно. ‘Я думал, у вас, должно быть, конференция на всю ночь. Предположим, вы ложитесь спать и позволяете другим людям немного поспать.’

‘Я тебя чем-то потревожил?’ Я спросил.

‘Беспокоишь меня?’ Его голос был почти рычанием. ‘Просто взгляни на это’. Он постучал по стене, которая отделяла мою комнату от соседней. ‘Тонкая, как бумага. Ты понимаешь, что я слушаю твой голос уже почти два часа? Наверное, я немного странный — мне нравится тишина, когда я сплю. Спокойной тебе ночи.’

Его пурпурный халат снова растворился в тенях коридора, и я услышала, как закрылась его дверь. Только тогда я понял, что, должно быть, разговаривал вслух сам с собой. Я взглянул на свои часы. Было уже больше двух. С довольно виноватым чувством я закрыл свою дверь и начал раздеваться. Теперь, когда я собирался лечь спать, я понял, что ужасно устал. Я даже не потрудился отстегнуть ногу. Я просто упал в кровать и выключил свет.

Мой разум все еще бился над одной и той же проблемой. В какой момент я пошел спать, я не знаю. Вероятно, почти сразу, потому что, казалось, я едва успел выключить свет, как мои мысли слились с фантазией, и я отправился в сумасшедшую погоню за Сансевино через двор, засаженный кактусами, которые все выглядели как Ширер. Я загнал его в угол в операционной, где огни начинались как далекие точки и устремлялись ко мне, пока не вспыхивали ослепительными вспышками в моем мозгу. Я загнал Сансевино в угол. Он был размером с мышь, и я боролся с пружиной ловушки, наживленной моей собственной ногой. И затем он начал раздуваться. Через мгновение он заполнил кабину моего самолета и смотрел на меня сверху вниз, когда я медленно опускался на землю. Его руки потянулись ко мне. Это были огромные руки, с длинными пальцами и гладкими. Они прикасались к моей одежде, расстегивая пуговицы, а затем я почувствовала их на своей коже.

Затем я проснулся, мое тело было неподвижным, все мышцы напряжены, как будто меня ударило током. Легкий сквозняк коснулся моего лица, и я понял, что окна на балкон были открыты. Постельное белье было откинуто, и мне было холодно, особенно в области живота, где мои пижамные штаны были стянуты. Слева от меня произошло легкое движение и послышался звук дыхания.

Кто-то был в комнате со мной.

Я лежал совершенно неподвижно. Мои мышцы, казалось, застыли. Я хотел убежать, но это было как в кошмарном сне, когда ты пытаешься убежать, но не можешь. Я оцепенел от ужаса. Дыхание приблизилось, склонившись надо мной. Руки коснулись моего голого живота, скользя по съежившейся плоти, пока не коснулись культи моей левой ноги. Они пощупали, где она входит в чашечку моей искусственной ноги. Затем они начали подниматься по моему телу, нащупывая путь в темноте, как будто знали форму каждого мускула, каждой кости.

Я застыл во внезапном, смертельном ужасе. Я знал эти пальцы. Лежа там, я знал, кто это был, склонившийся надо мной в темноте. Я узнала прикосновение его руки и то, как он дышал, так же отчетливо, как если бы я могла видеть его, и я закричала. Это был крик, вырванный из воспоминаний о боли, которую причинили мне эти руки. И когда мой крик разнесся по комнате, я набросился с бешеной жестокостью человека, борющегося за свою жизнь. Но все, чего я достиг, был воздух.

Мне показалось, что я услышал звук мягких ботинок по кафелю, а затем щелчок закрывающихся окон. Воздух в комнате больше не колебался. Я села, хватая ртом воздух в громких рыданиях. Моя грудь вздымалась так, что я думал, мои легкие разорвутся. Я не мог унять свою панику.

При этом ударе окна распахнулись. Кто-то налетел на стол. Я закричала на него, чтобы он уходил. Я слышал, как он вслепую передвигается по комнате. Паника охватила меня так, что я едва мог дышать. И все время, пока я кричала на него, единственным звуком, который вырывался у меня изо рта, было нечленораздельное хриплое дыхание.

Зажегся центральный свет, и я, моргая, увидела фигуру в алой пижаме. Это был мужчина из соседней комнаты. 標 в чем проблема? ’ спросил он. ‘Что происходит?’

Я пытался объяснить, но не смог выдавить ни слова. Мое сердце бешено колотилось, и я, казалось, не контролировал свой язык. Мое дыхание только что перешло в громкие рыдания. Потом меня затошнило, сухая рвота. ‘Ты болен? Вам нужен врач?’

‘Нет", - выдохнул я. Я почувствовал, как мои глаза расширились от ужаса при этом предложении. ‘Нет. Со мной все в порядке.’

‘Ну, ты на это не похожа’. Он подошел и остановился, глядя на меня сверху вниз. ‘Тебе, должно быть, приснился адский кошмар’.

Я осознал, что я полуголый, и возился с пуговицами своей пижамной куртки. ‘Это был не кошмар", - сумел выдавить я. ‘Здесь кто-то был, в комнате. Его руки были— ’ Это звучало так абсурдно, когда я пытался выразить это словами. ‘Он собирался что-то со мной сделать. Я думаю, он собирался убить меня.’

‘Вот, позволь мне завернуть тебя в постельное белье. А теперь просто лежи спокойно и расслабься.’

‘ Но я говорю тебе...

‘Теперь успокойся’.

‘Ты мне не веришь", - сказал я. ‘ Ты думаешь, я все выдумываю. ’ Я высунул свою искусственную ногу из-под одеяла. ‘Ты видишь это? Это сделал доктор Сансевино. Это было во время войны. Они хотели заставить меня говорить. Сегодня вечером я снова встретил его, здесь, в Милане. Разве ты не видишь — он был здесь, в этой комнате. Он собирался убить меня’. Я вспомнил, как Зина подменила напитки. Конечно. Все это совпало. ‘Он думал, что накачал меня наркотиками. Говорю тебе, он пришел сюда, чтобы убить меня. Если бы я не проснулся—’

Тогда я остановился. Он взял пачку сигарет и протягивал одну мне. Я машинально взяла сигарету, и он зажег ее для меня. ‘Ты мне не веришь, не так ли?’

‘Просто нарисуй это и расслабься", - сказал он.

Я знал, что он мне не поверил. Он был таким солидным и практичным. Но каким-то образом я должен был заставить его поверить мне. Внезапно это стало очень важным. ‘Ты хоть представляешь, каково это - перенести три операции на ноге и все время быть в сознании?’ Я уставился на него, пытаясь заставить его поверить в то, что я ему говорил. ‘Этот человек был садистом. Ему нравилось это делать. Он ласкал мою ногу пальцами перед операцией. Ему нравилось ощущение плоти, которую он собирался срезать.’ Я почувствовал, как у меня на лбу выступил пот. Я снова доводил себя до белого каления , пытаясь убедить его. ‘Я знаю прикосновение этих пальцев, как знал ощущение своих собственных. Они коснулись меня сегодня ночью. Он снился мне, а потом я проснулась, и его пальцы двигались по моему телу. Было темно, но я знал, что это его руки. Вот тогда я закричал. Ты должен мне поверить. Это был Сансевино. Он был здесь, в этой комнате.’

Он придвинул стул и сел, прикуривая одну из моих сигарет. ‘Теперь послушай меня, молодой человек. В этой комнате никого не было. Я пришел сюда, как только ты начал кричать. Дверь была заперта. Комната была совершенно пуста. У тебя было—’

‘Но я говорю тебе, Сансевино был здесь", - крикнул я ему. ‘Он был здесь, в этой комнате. Он склонился надо мной. Я мог слышать его дыхание. Он вышел через окна. Я знаю, что это был он. Я знаю это, говорю тебе. Я знаю это.’ Я внезапно остановился, подняв руку в воздух. В волнении я колотил по постельному белью.

‘Хорошо. Он был здесь. Но в твоем воображении. Не в реальности. Послушай. Я был шкипером первого рейса на Иводзиме. Я знаю, на что похож военный невроз. И после этого — у вас случаются рецидивы. У тебя были трудные времена. Ты потерял ногу. Хорошо, но не позволяй этому завладеть твоим разумом. Как тебя зовут?’

‘Фаррелл’. Я откинулся на подушки, чувствуя себя совершенно опустошенным. Бесполезно было пытаться объяснить ему. Он просто не поверил бы мне. Вероятно, никто бы мне не поверил. Я не был уверен, что сам себе верю. Теперь все это казалось таким расплывчатым, как будто было частью того кошмара. Там была мышь, операционный стол и лифт, который медленно опускался, пока Сансевино смотрел на меня сверху вниз. Возможно, мне все это приснилось.

Американец снова заговорил. Он спрашивал меня о чем-то. ‘Мне жаль’, - пробормотал я. ‘Что ты сказал?’

‘Я спросил, кем ты был во время войны’.

‘Я был летчиком’.

‘Ты все еще летаешь?’

‘Нет. Эта нога—’

‘Тогда что ты делаешь в Милане?’

‘Я представляю фирму производителей станков’.

‘Когда у тебя в последний раз был отпуск?’

‘Отпуск? Я не знаю. Я долго искал работу, а потом присоединился к этой фирме. Это было около четырнадцати месяцев назад.’

‘И у тебя не было отпуска?’

‘Нет, с тех пор как я был с ними. Теперь я могу взять одну, когда захочу. Так сказал управляющий директор в своем последнем письме. Но мне не нужен отпуск. То, что произошло только что, не имеет никакого отношения к—’

‘Одну минуту. Сначала ответь мне еще на один вопрос. У вас когда-нибудь был нервный срыв?’

‘Нет. Я — так не думаю.’

‘Никогда не был в больнице, потому что был расстроен психически?’

‘Я провел пару месяцев в больнице, прежде чем уехал из Италии. Это было после окончания войны, и меня выписали из Вилья д'Эсте, немецкого госпиталя, где мне ампутировали ногу.’

Он кивнул. ‘Я так и думал. И теперь вы все заведены, как часы, у которых готова лопнуть заводная пружина. Если ты не возьмешь отпуск, у тебя будет нервный срыв.’

Я сердито уставился на него. ‘Ты предполагаешь, что у меня что-то не в порядке с разумом. Это то, что ты предлагаешь, не так ли? Говорю тебе, с моим разумом все в порядке. В этом нет ничего плохого. Ты думаешь, я вообразил все это сегодня ночью. Но все произошло именно так, как я тебе рассказал. Он был здесь, в этой комнате. Это был не кошмар. Это было реально.’

‘Реальность и кошмар иногда путаются, ты знаешь. Твой разум—’

‘С моим разумом все в порядке", - отрезал я.

Он запустил руку в взъерошенную копну своих седых волос и вздохнул. ‘Ты помнишь, как я стучал в твою дверь сегодня вечером?’

Я кивнул.

‘Вас удивило бы, узнав, что вы разговаривали сами с собой целых два часа?’

‘Но я был—’ Тогда я откинулся назад, волна изнеможения захлестнула меня. Что было хорошего? Как я мог объяснить этому флегматичному, практичному американцу, в каком приподнятом настроении я был? Убедить его в этом было бы так же трудно, как и в том, что Ширер был Сансевино. Возможно, он был прав в любом случае. Возможно, мой разум выходил из-под контроля. Говорят, можно верить во что угодно, если захотеть. Возможно, я хотел верить, что Ширер был Сансевино. Нет, это не имело смысла. Возможно, шок от внезапной встречи с Ширером был слишком сильным для меня.

‘Посмотри сюда, Фаррелл’. Американец снова заговорил. ‘Я здесь в отпуске. Завтра я лечу в Неаполь. Почему бы тебе тоже не пойти? Просто передайте своему снаряжению, что врачи предписали вам отдохнуть. На самом деле нет необходимости идти к врачу. Они никогда не проверят. Ты приезжаешь со мной в Неаполь и примерно неделю валяешься на солнце. Что ты на это скажешь?’

Неаполь! Голубой покой залива всплыл в моем сознании, как солнечная открытка. Мы плыли между Сорренто и островом Капри. Тогда мы направлялись домой. Возможно, он был прав. По крайней мере, тогда я был бы подальше от всего этого — от Ширера, Риса и того дела с исчезновением Яна Тучека. Лежа на солнце, я мог бы забыть все это. И тогда я начал думать о Хильде Тучек. Ее веснушчатое, решительное личико внезапно возникло в моем сознании, отчаянное и несчастное, обвиняющее меня в побеге. Но я не мог ей помочь. Я действительно ничего не мог сделать, чтобы помочь ей. ‘Я подумаю над этим", - сказал я.

Но он покачал головой. ‘Нет. Ты принимаешь решение сейчас. Обдумывать это - худшее, что может быть. Тебе решать сейчас. Потом ты будешь спать.’

‘Хорошо", - сказал я. ‘Я приду’.

Он кивнул и поднялся на ноги. ‘Это прекрасно. Я первым делом утром оформлю тебе билет на тот же рейс. Теперь ты просто расслабься и иди спать. Я оставлю окно на балконе открытым, и свое тоже. Если я тебе понадоблюсь, просто позови.’

‘Это очень любезно с вашей стороны", - пробормотал я.

Он взглянул на свои часы. ‘Уже почти четыре. Через час станет светло. Должен ли я оставить свет включенным?’

Я кивнул. Я был бы счастливее, если бы горел свет. Я наблюдал, как он выходил через окна. На мгновение его пижама казалась алым пятном на фоне бархатной темноты ночи снаружи. Потом он ушел, и я осталась одна. Я чувствовал себя измученным и странно расслабленным. Думаю, я заснул почти до того, как он добрался до своей комнаты.

Должно быть, я спал как убитый, потому что ничего не помню, пока меня не разбудил Хэкет. ‘Как ты себя чувствуешь?’

‘Прекрасно", - пробормотал я.

‘Хорошо. Я забронировал тебе билет на самолет. Он отправляется в одиннадцать тридцать. Сейчас чуть больше девяти, так что вам лучше поторопиться. Сказать им, чтобы принесли завтрак наверх?’

‘Спасибо’. Ко мне медленно возвращалось все, что произошло ночью. Это казалось расплывчатым и нереальным с солнцем, льющимся через окна. ‘ Боюсь, я доставил тебе довольно беспокойную ночь, ’ пробормотал я.

‘Забудь об этом", - сказал он. ‘Повезло, что я был в соседней комнате. Я немного разбираюсь в такого рода вещах. С тобой все будет в порядке, когда тебе нечего будет делать, кроме как лежать на солнышке и наблюдать за девушками.’

Когда он ушел, я лег на спину, пытаясь разобраться во всем этом. Действительно ли Сансевино был в этой комнате или мне это приснилось? Но было ли это кошмаром или нет, казалось, не имело значения. Для меня это было достаточно реально, и я был рад, что еду в Неаполь, рад, что решение было принято не мной. Хэкет был таким солидным, таким разумным. Я чувствовал себя ребенком, убегающим от чего-то, что видно в темноте, но мне было все равно. Лежа там, ожидая свой завтрак, я знал, что мне страшно. В начале ночи был момент, когда я ликовал от мысли о мести. Но теперь этого не было. Прикосновение этих рук смыло все чувство превосходства прочь, как будто я был перенесен на пять лет назад, на больничную койку на Вилле д'Эсте.

Я все еще перебирал в уме события ночи, когда принесли мой завтрак. Я съел несколько тостов и кофе, а затем оделся и собрал свои вещи. Затем я спустился в вестибюль и отменил свой номер. Когда я доставал лиру, чтобы оплатить счет, фотография Сансевино упала на пол. Я наклонился, чтобы поднять его, и голос произнес: ‘Мистер Фаррелл’. Это была Хильда Тучек. ‘Я должен поговорить с тобой, пожалуйста’.

Я выпрямился. Столкнувшись с ней в процессе оплаты моего счета, я почувствовал себя так, как будто меня застукали за чем-то, чего я не должен был. ‘Что это?’ Я спросил. С ней был кто-то; итальянец в широкополой американской шляпе.

‘Это капитан Казелли. Он расследует исчезновение моего отца. Алек Рис подумал, что ты мог бы ему помочь.’

‘Почему?’ Мой тон автоматически стал оборонительным. Я не хотел ввязываться в это — не сейчас.

‘ 93 ‘Я тебя не понимаю.’ Она смотрела на меня озадаченным, расстроенным взглядом. ‘На днях ты был готов помочь, а потом —’ Она заколебалась, и я мог видеть, что она не знала, какой линии придерживаться. ‘Что произошло, когда вы пошли на встречу с этим человеком, Сисмонди?’

Я не мог вынести выражение беспомощности в ее глазах, и мой взгляд опустился. Тогда я увидел, что держу в руке фотографию Сансевино.

Теперь Казелли заговорил. Он сказал: ‘Мы говорили с синьором Сисмонди. Он сказал, что ты вел себя очень странно. Единственными присутствующими были графиня Валле и синьор Ширер, американец. Возможно, вы можете рассказать нам, почему вы ведете себя так странно, да?’

Меня осенила идея. Казелли был офицером полиции. Я знал это. Если бы я мог привлечь Ширера, если бы я мог начать их расследование. … Я протягиваю ему фотографию, мой большой палец касается униформы. ‘Ты узнаешь этого человека?’ Я спросил его. Он вгляделся вперед. От него слабо пахло чесноком. ‘Теперь у него нет усов’.

‘Да. Это американец, о котором говорят синьорины. Это Ширер.’

‘Ты думаешь, это Ширер", - сказал я. ‘Но это не так. Его зовут Сансевино. Ты пойди и посмотри на этого парня, которого ты считаешь Уолтером Ширером, на Национальном. Иди и поговори с ним. Я думаю, может быть—’

‘А, вот и ты’. Это был Хэкет, который прервал меня. ‘Я только что заказал машину, так что, может быть, мы могли бы поехать в аэропорт вместе, а?’ Он остановился, переводя взгляд с меня на Хильду Тучек и офицера полиции. ‘Что-нибудь не так?’

‘Ничего", - быстро сказал я. И затем, обращаясь к Казелли: ‘Ты можешь оставить фотографию себе. Это может помочь Ширеру вспомнить, что он делал на Вилле д'Эсте.’

Казелли уставился на фотографию, а затем на меня.

‘Разве Ширер не был тем человеком, который сбежал с Алеком?’ Спросила Хильда Тучек.

‘Да", - сказал я.

‘И вы предполагаете, что этот Уолтер Ширер имеет какое-то отношение к исчезновению моего отца?’

‘Нет. Я имею в виду— ’ я пожал плечами. Вероятно, он не имел к этому никакого отношения. Но я хотел, чтобы Казелли провел расследование. Это было все, чего я хотел. ‘Рис думает, что он сбежал со своим другом Ширером", - сказал я. ‘Но он этого не сделал. Он сбежал с тем человеком.’ Я указал на фотографию. ‘Он был итальянским врачом. Он хотел скрыться от суда как военный преступник. Теперь он притворяется, что он Уолтер Ширер. Но это не так. Он доктор Сансевино. Иди и посмотри на него, ’ сказал я Казелли. ‘Проверьте подробности его побега. Ты найдешь—’

‘Я не обязан’, - перебил Казелли. Его маленькие глазки пристально смотрели на меня. ‘Я знаю синьора Ширера’.

Я повернулся к Хильде Тучек. Она безучастно смотрела на меня. Я внезапно почувствовал, что все они были против меня. Не было смысла говорить им правду. Они не поверили этому. Никто бы в это не поверил.

‘Спокойно’. Рука Хэкета сжала мою руку. Затем он повернулся к Казелли. ‘На пару слов с тобой", - сказал он. Он провел их на другую сторону вестибюля. Я мог видеть, как он разговаривал с ними, и они смотрели на меня. Затем он возвращался ко мне, и они покидали отель. Хильда Тучек на мгновение остановилась в дверях, глядя на меня со странной неуверенностью, как будто ей не хотелось уходить. Затем она ушла, и Хэкет оказался у моего локтя.

‘Что ты им сказал?’ Сердито спросил я.

Он пожал плечами. ‘Я только что объяснил, что ты был немного расстроен этим утром — что ты был не в себе. Все в порядке. Теперь они тебя не побеспокоят. ’ Он ухмыльнулся. ‘Я сказал, что я твой врач и посоветовал тебе отпуск. Ты оплатил свой гостиничный счет?’

Я чувствовал себя беспомощным, как будто у меня не было собственной воли и я дрейфовал на волне добродушия Хэкета. Я повернулся и посмотрел на счет, который клерк протягивал мне.

‘Надеюсь, у вас нет неприятностей, синьор?’ Продавец просиял мне, как будто он сказал что-то смешное.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

Он пожал плечами. ‘Ты не знаешь, кто это? Это il capitano Caselli из карабинеров. Очень умный человек, капитан Казелли — действительно, очень умный.’

Я вручил ему четыре банкноты по тысяче лир. ‘Сдачу можешь оставить себе", - сказала я и взяла свою сумку. ‘Теперь я готов, мистер Хэкет", - сказал я американцу. ‘Мы можем заехать в почтовое отделение? Я должен отправить телеграмму.’ Все, чего я хотел сейчас, это убраться из Милана.

‘Конечно, мы можем. У нас полно времени.’

Мы прибыли в аэропорт без десяти одиннадцать, и первым человеком, которого я увидел, войдя в пассажирский зал, был Рис. Он разговаривал с невысоким толстяком с лысой головой и длинными буфетами. Он не видел меня, когда мы проходили. Мы проверили наши сумки и паспорта, а затем сидели в ожидании нашего рейса. Вскоре после одиннадцати был объявлен рейс из Праги, и я увидел, как Рис вышел его встречать. Я задавался вопросом, прибывает ли Максвелл. Я не понимаю, почему еще Рис должен был встречать самолет в Праге. Через несколько минут объявили наш рейс, и мы спустились по трапу к самолету.

Во второй раз за несколько дней я испытал чувство огромного облегчения, когда нашел свободное место и откинулся на него, оказавшись в безопасности внутри фюзеляжа самолета. Дверь была заперта, и мы начали выруливать на взлетно-посадочную полосу. У нас был плавный взлет, и когда самолет набрал высоту, а Милан исчез под нами в дымке дыма, огромная тяжесть, казалось, свалилась с моих плеч. Милан теперь был позади меня. Впереди был Неаполь, и все, что мне нужно было делать, это лежать на солнце и расслабляться, как и сказал Хэкет. Почти впервые с тех пор, как я встретил Яна Тучека в его офисе на сталелитейном заводе в Тучеке, я почувствовал себя в безопасности и свободно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Чтобы приземлиться в аэропорту Помильяно, мы сделали широкий вираж, который пронес нас прямо над Неаполем. Залив был темно-синим, а Капри - изумрудным островом. Белые многоквартирные дома прокладывали себе путь к Вомеро, где коричневая громада замка Сан-Эльмо возвышалась над городом. Вдалеке серая куча пепла Везувия сияла белизной в солнечном свете, небольшая струйка дыма висела над кратером, как обманчивое облако.

‘Выглядит довольно мирно, не так ли?’ Сказал Хэкет. Он не переставал говорить с тех пор, как мы покинули Милан. Я знал все о его жене и семье, а также о бизнесе по добыче угля, которым он владел в Питтсбурге, и я приветствовал смену темы. ‘Глядя на нее, вы бы и не подумали, что она вызвала около шестидесяти крупных извержений за последние четыреста лет’. Его светло-серые глаза блестели за толстыми стеклами очков без оправы. Он усмехнулся и ткнул меня в ребра. ‘Увидеть Неаполь и умереть — а? Думаю, парень, Которому приснилась эта гора, должно быть, был здесь, когда она была во время извержения.’ Он вздохнул. ‘Но сейчас она не выглядит очень активной. И я проделал весь этот путь из Питтсбурга, чтобы увидеть эту гору. Геология - мое хобби.’

Я заметил еще одно облако газа над большим кругом кратера. ‘Что ж, она более активна, чем когда я в последний раз видел ее в 1945 году, если это тебя хоть как-то ободрит", - сказал я.

Он достал свою камеру из футляра и делал снимок горы через окно. Когда он взял ее, он снова повернулся ко мне. - Вы были здесь во время войны? - спросил я.

Я кивнул.

‘Вы видели извержение в 1944 году?"

‘Нет, я просто пропустил это’.

Он сочувственно прищелкнул языком. ‘Вы пропустили что-то важное, сэр. Мой мальчик — тот, который сейчас занимается автоперевозками на родине, — он был здесь. Он был за рулем одного из грузовиков AMG, когда они эвакуировали Сан-Себастьяно. Он видел, как Сомма Везувиана была уничтожена потоком лавы, и наблюдал, как Сан-Себастьяно постепенно поглощался им. Ну, я просто должен был приехать и увидеть сам. Он говорит, что купол церкви все еще виден прямо над затвердевшей поверхностью лавовой породы. И ты все это пропустил?’ Он с сожалением покачал головой, как будто я пропустил хороший фильм.

‘Ты не можешь выбирать, где ты будешь, когда идет война", - сказал я довольно кратко.

‘Я думаю, что это так’.

‘В любом случае, я поднялся на Везувий всего за неделю или две до извержения’.

‘Ты сделал?’ Он развернулся на своем сиденье лицом ко мне, и его глаза блеснули за толстыми стеклами. ‘Это то, чего мой мальчик никогда не делал. Я продолжал спрашивать его, на что это было похоже до извержения. Но, похоже, он не обращал особого внимания на Везувий, пока это не случилось — вроде как принимал это как должное. Теперь расскажи мне, на что это было похоже? Я полагаю, это было во многом так же, как и сейчас. Ты добрался прямо до вершины?’

‘Да’. Я думал о том, как мы поднимались по туристической дороге от Торре Аннунциата до места, где она была перекрыта старым потоком лавы, и как остаток пути мы преодолели пешком. Тогда у меня были обе ноги.’ Это было совсем по-другому, ’ пробормотала я.

‘Это было? Ну и дела! Мне немного повезло встретить кого-то, кто видел это до извержения. На что это было похоже?’

Его возбуждение было заразительным. ‘Нижние склоны были довольно пологими", - сказал я. ‘Но последний участок был крутым, как зубчатая стена из лавы. А вершина представляла собой плато шириной около мили, от которого шел пар из-за жара, вырывающегося из трещин. Все плато состояло из застывшей лавы, которая звенела, как металлическая оболочка, когда мы шли по ней. Прямо в центре плато была огромная куча золы высотой около 300 футов. Из Неаполя это выглядело как маленький прыщик на самой вершине, но вблизи было больше похоже на кучу шлака.’

‘И это было то место, где был кратер?’

Я кивнул. ‘Мы взобрались на кучу шлака и с вершины смогли заглянуть вниз, в устье кратера’.

‘Ты мог что-нибудь видеть?’

‘О, да. Тогда она сдувалась примерно каждые тридцать секунд, со свистом поднимая камни на высоту около 2000 футов.’

‘Ты не говоришь. Разве это не было опасно?’

Я рассмеялся. ‘Что ж, признаюсь, я пожалел, что у меня не было с собой жестяной шляпы. Но, к счастью, воронка кратера была слегка наклонена в сторону от нас. Мы могли слышать, как камни падают с другой стороны плато. А в устье кратера поднимались и опускались огромные плиты раскаленного докрасна пластикового камня, похожие на слизь в глотке дракона.’

Он кивнул, его глаза заблестели. ‘Замечательный опыт. Я должен рассказать об этом моему мальчику. Очень замечательный опыт. И вы говорите, что гора сильно изменилась?’

‘Это был пепел", - указал я.

‘Ах да, пепел’. Он кивнул. ‘Мой мальчик сказал мне, что его унесло прямо к побережью Адриатики — шесть дюймов пепла на улицах Бари, в двухстах километрах отсюда, сказал он мне’.

В этот момент один из членов экипажа вышел на корму и приказал нам пристегнуть ремни безопасности. Несколько минут спустя мы приземлились в Помильяно. В аэропорту было жарко и пыльно. Солнце сияло на безоблачном небе. После Милана воздух был почти тропическим, и я пожалел, что не переоделся в более легкую одежду.

Автобус из аэропорта доставил нас в Неаполь по узким, убогим, забитым трамваями улочкам, где дома выходили прямо на дорогу, а босоногие дети полуголые играли в зияющих дверных проемах. Неаполь не сильно изменился — та же бедность и грязь. Выкрашенные в белый цвет детские катафалки все еще ехали бы по Виа ди Каподимонте к кладбищу, и, насколько я знал, бездомные все еще умирали бы от недоедания в подвалах каменоломен под Виа Рома. Мы приехали через Пьяцца Гарибальди и Корсо Умберто, и когда автобус прокладывал себе путь сквозь болтающую, смеющуюся толпу, время, казалось, внезапно остановилось, и я вернулся в 1944 год, лейтенантом авиации, на моем счету девятнадцать немецких самолетов и более шестидесяти боевых вылетов на бомбардировках, и ничего хуже, чем шрам от пули через ребра. Это было до того, как Максвелл отправил меня в Фоджу, до того, как я начал эти проклятые полеты на север, доставляя офицеров и припасы партиджани в этрусских горах.

В кассе авиабилетов я попрощался с Хэкетом. Он был добр и помогал, но я хотела быть сама по себе. Честно говоря, я нахожу его утомительным собеседником. ‘Где ты остановился?’ он спросил меня, когда мы стояли на горячем тротуаре.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Я думаю, я найду какой-нибудь маленький отель на набережной’.

‘Что ж, ты найдешь меня в отеле "Гранд". В любое время, когда тебе захочется выпить, просто позвони мне.’

‘Спасибо", - сказал я. ‘Может быть, ты как-нибудь придешь и поужинаешь со мной’. Подъехало такси, и я сел в него со своим чемоданом. ‘И еще раз спасибо вам за то, что были так добры ко мне прошлой ночью’. Затем я приказал водителю ехать в Порто Санта Лючия. ‘Я позвоню тебе", - сказал я, когда такси отъехало. Я оглянулся, и он помахал мне своей серой фетровой шляпой, его очки без оправы отражали солнечный свет, так что он был похож на сову, застигнутую врасплох полуденным сиянием. Он выглядел очень по-американски, стоя на солнце в своем элегантном сером костюме и с камерой, перекинутой через плечи, как будто она принадлежала ему постоянно, как часть оборудования, выданного ему перед отъездом из Штатов.

Такси пересекло Пьяцца дель Плебесцито, мимо Королевского дворца, где во время войны находился большой клуб Наафи, и съехало к набережной. Море было плоским, как зеркало, туманно-голубого цвета, отполированное солнцем. Паруса яхт сверкали, как скользящие белые пирамиды, а на фоне горизонта вырисовывались смутные очертания Капри, наполовину теряющиеся в дымке. Я остановился в маленьком порту Санта-Лючия, который приютился к темному скалистому массиву Кастелло-дель-Ово. Сидя там в лучах теплого солнца, наблюдая за рыбацкой лодкой, готовящейся к отплытию, за простором Неаполитанского залива передо мной и Везувием, стоящим на заднем плане, как огромная, разрушенная пирамида, Милан исчез, превратившись в смутно вспоминаемый кошмар. Я чувствовал себя расслабленным и в мире с миром, как призрак, который вернулся и снова обрел свою молодость — вид, звук, запах, это был тот же Неаполь, чудесная пьянящая смесь богатства и шквалистости, солнца, пыли и оборванных, вороватых мальчишек. Вероятно, они все еще продавали своих сестер в Галерее Умберто и воровали из каждого неохраняемого автомобиля, который проезжал по Виа Рома. Но мне было все равно. Меня не волновала смесь богатства и бедности и тысячи людей, которые умирали каждый день от голода и ужасных, неизлечимых болезней и заполняли катафалки, которые тощие лошади тащили до Каподимонте. Для меня все это было романтикой, и я просто сидел там, впитывая это и позволяя неаполитанскому лотосу завладеть мной.

Я не бронировал жилье. Но я знал, что все будет хорошо. Я просто чувствовал, что теперь ничего не может пойти не так.

В тот день, во всяком случае, я был прав. Там был яркий, недавно покрашенный отель с видом на порт Санта-Лючия, и когда я заказал такси, чтобы меня туда подбросили, они встретили меня так, как будто ждали меня. Они дали мне комнату на втором этаже с видом на залив. Там был маленький балкон, и я сидел там на солнце и засыпал, наслаждаясь голубизной Средиземного моря, сверкающего подо мной.

Позже я поймал такси и поехал в маленький ресторанчик, который я знал за пределами Позиллипо. Ночь была теплой, и светила луна. Я заказал фрутти ди маре, спагетти и Лакриму Кристи, ужиная за столиком под открытым небом с неизменным итальянским скрипачом, играющим "О Соле Мио" и "Сорренто". Тишина и красота ночи принесли чувство одиночества. И тут я вспомнил, что Зина Валле прибывает в Неаполь на следующий день, и что-то первобытное всколыхнулось в моей крови. По крайней мере, я должен поблагодарить ее за то, что она поменяла те напитки. Вероятно, она спасла мне жизнь. В любом случае, это был повод навестить ее.

Той ночью, когда я вернулся в отель, я попросил телефонный справочник. Валле, Cssa. Зина, Вилла Карлотта. С ней все было в порядке, и я записал номер ее телефона.

На следующее утро я проснулся от солнечного света и прекрасного теплого, ароматного воздуха, проникающего через открытые окна балкона. Сидя в постели, я смотрел на синеву Неаполитанского залива с рыбацкими лодками и яхтами, выходящими из Порто-Санасарро-Барбайя. Я позавтракал на балконе в халате, а затем сел с сигаретой, большим глотком коньяка и зельцем, мечтая о том, чем бы я занимался весь день в этом золотом, залитом солнцем мире. Это казалось таким чудесным, что я не мог поверить, что чары когда-либо могут быть разрушены. Я ходил в ресторан пообедать, а потом лежал на солнце на камнях у кромки воды. А позже я бы позвонил на виллу Карлотта.

Я добрался до ресторана сразу после двенадцати, и когда расплачивался с такси, на стоянку заехал большой фиат кремового цвета. В нем не было никого, кроме шофера. Он вышел, бросил фуражку на заднее сиденье и расстегнул куртку своей оливково-зеленой униформы. Под курткой у него ничего не было. Он расстегнул ремень своих брюк и снял их, обнажив пару темно-бордовых плавок. Я стоял там, зачарованно глядя на это превращение из шофера в купальщика. Он, должно быть, осознавал это, потому что, бросив куртку и брюки в машину, он повернулся и хмуро посмотрел на меня. Это был хорошо сложенный, широкоплечий юноша лет двадцати с волевым лицом и копной длинных черных волос, которые он имел привычку откидывать с широкого лба. Его глаза казались очень черными под хмурым взглядом. А затем хмурый взгляд сменился широкой мальчишеской ухмылкой.

Тогда я сразу узнал его. Вместо шофера я увидел маленького оборванца с широкой ухмылкой и в белой американской матросской шапочке. Он был на этой автостоянке, чтобы приветствовать нас каждый раз, когда мы приезжали сюда той весной 1944 года. ‘Я знаю тебя", - сказал я по-английски.

Он подошел ко мне. ‘Я наблюдаю", - сказал он, улыбаясь во все лицо.

Это был его деловой лозунг. Он запрыгивал на подножку или бежал рядом с грузовиками, крича: ‘Я наблюдаю. За мной наблюдают.’ Я никогда не слышал, чтобы он говорил что-то еще по-английски. Он и его банда охраняли место парковки от воров, и пока вы платили за свою защиту, вы могли оставить в грузовике что угодно и знать, что это будет в безопасности. Когда я вернулся в ресторан в 1945 году, раздался тот же крик ‘Я смотрю’, но мальчик, который бежал рядом с грузовиком, был меньше. Это был его младший брат. Роберто, первый "Мой зритель", заработал достаточно, чтобы купить лодку, и мы застали его толкающимся с рыбаками у подножия лестницы.

‘Что случилось с лодкой?’ Я спросил его по-итальянски.

Он пожал плечами. ‘Американские и английские солдаты уходят, синьор. Торговли нет, поэтому я продаю и покупаю грузовик. Потом все это разваливается на куски, и я становлюсь шофером.’

‘Пойдем, выпьем", - предложил я.

‘Grazie, signore. Grazie.’

Мы спустились в ресторан, и я заказал бутылку вина, которую принесли на столик на балконе. Отражение солнца в море было ослепительным. Мы говорили о рыбалке и туристической торговле. Затем мы перешли к политике, и я спросил его о коммунистах. Уголки его губ опустились. ‘Только Церковь спасает Неаполь от коммунистов, синьор", - сказал он. ‘Но Церковь не может сражаться с оружием в руках’.

‘Что ты имеешь в виду?’

Он пожал плечами. ‘Я ничего не знаю. Это все разговоры. Но руки появляются и исчезают на юге. Говорят, в Калабрии есть коммунистическая армия.’

‘В Калабрии всегда есть армия", - сказал я. Когда я покидал Неаполь, ходили слухи о разбойничьем отряде численностью в 20 000 человек, полностью вооруженных полевыми орудиями, даже танками.

Он кивнул. ‘Это так, синьор. Но теперь все по-другому. Все это организовано. Я слышал, как граф Валле говорил об этом с команданте Армате дель Суд. Он в Гувернантке, и он говорит, что оружие прибывает постоянно и все уходит в подполье.’

- Ты сказал "Графство Валле"? - спросил я. Я спросил.

‘Si, si, signore. "Иль конте" находится в министерстве Гуэрры.’

Его упоминание о Конте Валле застало меня врасплох. Почему-то у меня сложилось впечатление, что она вдова. "Это муж графини Зины Валле?" - спросил я. Я спросил его.

Его глаза сузились. - Вы знаете графиню, синьор? - спросил я.

‘Я встретил ее в Милане", - сказал я. ‘Конте Валле - ее муж?’

‘Si, signore.’ Он нахмурился, и его загорелые пальцы крепче сжали стакан. ‘Где ты встречаешься с графиней?" - спросил он.

‘В доме бизнесмена по имени Сисмонди", - ответил я.

Хмурое выражение все еще было на его лице. ‘Был ли с ней там кто-нибудь еще?’ Его голос звучал хрипло и сердито. Мне показалось странным, что шофер проявляет такой интерес к представителю аристократии, и я так и сказал. Он быстро пожал плечами, а затем усмехнулся. ‘Все это очень просто, синьор. Я шофер "Графини". Я люблю плавать. Когда графиня в отъезде, я могу приходить сюда и любоваться морем. Но я всегда боюсь, что она вернется слишком рано и разозлится, потому что меня нет на вилле Карлотта. Она очень плоха, когда сердится. Она звонит, чтобы приехать сегодня днем. Она рассказывала вам что-нибудь о своих планах?’

‘Она осталась на ночь во Флоренции’. Я ответил на его вопрос почти автоматически. Я думал о том, какое странное совпадение, что я вот так встретил ее шофера и обнаружил, что знал его со времен войны. Это было почти так, как если бы я вызвал его сюда заклинанием. Он допил вино и поднимался на ноги. ‘ Спасибо, синьор. Теперь я должен искупаться.’

Я кивнул. "Ты передашь графине сообщение?" Меня зовут Фаррелл. Скажи ей, что я предлагаю навестить ее на вилле Карлотта сегодня вечером в половине седьмого и что я хотел бы, чтобы она поужинала со мной.’

Я снова почувствовал, как слегка сузились глаза и появилось хмурое выражение. ‘Я передам ей, синьор, - сказал он, -Молте сорт’. Он слегка поклонился мне, что показалось странным, поскольку на нем не было ничего, кроме купальных костюмов. ‘Риведерла, синьор’.

‘Риведерчи’. Я наблюдал за ним, пока он спускался по ступенькам. Я чувствовал, как будто где-то дернули за ниточку, усиливая мой контакт с Зиной Валле. Мгновение спустя я увидел, как его коричневое тело рассекает бронзовую поверхность воды подо мной почти без всплеска. Он поплыл сильными, могучими гребками прямо в море. Подошвы его двух ног колотили по поверхности, как пропеллер. Я быстро встал и пошел в ресторан.

В тот вечер, сразу после половины седьмого, такси высадило меня у входа на виллу Карлотта. Это был большой белый дом, к которому можно было подъехать со стороны Виа Позиллипо по длинной извилистой аллее, увенчанной свисающими листьями пальм. Сквозь небольшую группу елей я мельком увидел хмурые скальные арки Палаццо Дона Анны, золотисто-коричневые на синем фоне моря. Слуга проводил меня в комнату на втором этаже. Мое единственное впечатление от нее - нежно-голубой, со стеклянными дверями, открытыми на балкон, который имел для фона картинка-открытка с изображением Неаполитанского залива синего цвета с Везувием в одном углу и Капри, выглядящим далеким и таинственным, в другом. Зина Валле вошла с балкона. ‘Очень любезно с вашей стороны навестить меня так скоро", - сказала она своим мягким, хрипловатым голосом. Она была одета в черное вечернее платье. Ее обнаженные плечи были прикрыты белой горностаевой накидкой, которая свободно свисала, так что я мог видеть, что верх платья едва прикрывал ее грудь. Дрожь пробежала по моей спине, когда я взял ее руку и поцеловал.

Слуга принес напитки, и она протянула мне один. ‘Вас привело в Неаполь дело или удовольствие?’ - спросила она, поднося бокал к губам.

‘Праздник", - ответил я.

‘Так ты последуешь моему совету, а?’

‘Что ты имеешь в виду?’

"В тот день я пришел повидаться с тобой в "Эксельсиор" - я советую тебе взять отпуск. Помнишь?’

‘Да, я помню", - ответил я. Она сказала и кое-что еще. ‘Ты сказал мне, что Милан был плох для меня. Почему?’

Она пожала плечами. ‘В Милане это бизнес, всегда бизнес", - уклончиво ответила она. ‘Ты слишком много работаешь’.

Но я знал, что она не это имела в виду. Милан тебе не подходит. Она имела в виду это как предупреждение. ‘Знаешь, ты был прав’.

Ее брови приподнялись. ‘Как же так?’

‘Той ночью в национальном отеле, когда ты взял мой стакан — ты ведь не пил его, не так ли?’

Она покачала головой.

‘Почему?’

Она снова пожала плечами. ‘Я думаю, возможно, цветы тоже хотят выпить’.

- В нее было подмешано лекарство, не так ли?

‘ Накачали наркотиками?’ Она рассмеялась. ‘Теперь ты становишься мелодраматичным. И они говорят, что англичане...

‘Я не драматизирую", - вмешиваюсь я. ‘Около половины четвертого утра кто-то пришел в мою комнату. Если бы я выпил тот напиток, я не думаю, что стоял бы здесь сейчас. Ты спас мне жизнь.’

‘О, перестань, ты ведешь себя нелепо. Это все была шутка.’ Она опустила глаза. ‘Я буду честен. Я подумал, что ты очень привлекательна. Я хотел, чтобы ты считал меня загадочным. Вот и все.’

‘Кто-то пытался убить меня’. Мой голос звучал упрямо.

‘Почему кто-то должен желать этого?’ Она повернулась и поставила свой бокал на поднос. ‘Думаю, я был прав, когда сказал, что у тебя должен быть отпуск. Либо ты разыгрываешь меня, либо, если ты действительно думаешь такую чушь, то тот факт, что ты переутомлялся, заставил тебя воображать разные вещи.’ Она плотнее закутала плечи в накидку. ‘Пойдем сейчас. Ты пригласил меня на ужин. Но, пожалуйста, больше никаких глупых шуток о людях, пытающихся тебя убить.’

Мы вышли к машине, а затем поехали в ресторан высоко на Вомеро, где поужинали, глядя через высокие стеклянные окна на залив. Я не помню, о чем мы говорили. Я знаю только, что я больше не упоминал о том, что произошло в Милане, и вскоре я совсем забыл об этом, наслаждаясь ее обществом. Лунный свет и тепло, казалось, заполнили все темные уголки моего разума, так что Милан и Пльзень были забыты, и я был свободен от прошлого, наедине с ней на облаке, где вчера и завтра были ничем, и только сегодняшний день имел значение. Мы немного потанцевали, много поговорили, и через мгновение, казалось, вечер закончился. ‘Я должна идти сейчас", - сказала она. ‘В полночь мой муж позвонит мне из Рима’.

Это упоминание о ее муже разрушило чары. ‘Он всегда звонит мне в полночь’. Она улыбнулась, говоря это, как будто было забавно, что ее муж ей не доверял. Я помог ей накинуть халат, а затем она сказала: "Пожалуйста, попроси их позвонить Роберто’.

Когда Роберто подвозил нас к Вомеро, его лицо было деревянным и бесстрастным. Но сейчас, когда он придержал дверь, чтобы мы могли войти, было темно и в нем было что-то живое, что делало его больше похожим на крестьянина и меньше на взрослого сорванца, которого я знал. Его глаза ни разу не взглянули на меня, и когда он закрывал дверь, я увидел, что он наблюдает за Зиной.

Машина тронулась, и она просунула руку мне под мышку. ‘Это был прекрасный вечер", - пробормотала она. Ее глаза были глубокими, как бархат, губы слегка приоткрыты. Ее кожа казалась очень белой на фоне черного платья. Я хотел прикоснуться к ней, почувствовать ее губы на своих. И тут что-то заставило меня поднять взгляд, и я увидел глаза Роберто, наблюдающего за нами через водительское зеркало. Я напрягся, и она сказала что-то жестокое по-итальянски. Затем она убрала свою руку с моей.

Когда я выходил из своего отеля, она сказала: ‘Не хотел бы ты завтра принять со мной ванну?’ Она улыбалась так, как будто нарочно сформулировала это так, чтобы это прозвучало неприлично. Когда я заколебался, не зная, что ответить, она добавила: "Я всегда хожу в бани на Изола д'Ишиа, когда возвращаюсь. Это очень полезно для кожи после химической атмосферы Милана. Если ты захочешь прийти, я уеду на катере в одиннадцать. Мы могли бы пообедать там.’ Она улыбнулась. ‘Ты же знаешь, тебе не обязательно принимать ванну’.

‘Это очень любезно с вашей стороны", - неловко сказал я. ‘Я бы с удовольствием’.

‘Беноне. Тогда на вилле Карлотта в одиннадцать. Приятного аппетита, Дик.’

Роберто наблюдал за мной с водительского сиденья. ‘Спокойной ночи", - сказал я.

Следующий день был таким же теплым и голубым, как и предыдущий. Я позавтракал на балконе, не спеша оделся, а затем поехал на виллу Карлотта. Зина ждала меня в саду. На ней были белые брюки, белые сандалии и белая шелковая рубашка. Белый цвет подчеркивал теплый оливковый загар ее кожи и блеск волос цвета воронова крыла. Голубая волна глицинии каскадом обрушилась на беседку, в которой она сидела. Она повела меня по каменистой тропинке, усыпанной цветами, к деревянному причалу, где Роберто ждал нас с шикарным маленьким моторным катером, выкрашенным в белый цвет, с хромированной фурнитурой, сверкающей на глянцево-коричневом фоне корпуса из тикового дерева.

‘Buongiorno, Roberto.’ Это было сказано мягко, вкрадчиво и так, что, казалось, имело значение. Роберто посмотрел на нее так, как будто ненавидел ее. Затем он быстро повернулся и завел двигатель.

Развалившись на подушках, когда мощный двигатель вытолкнул нас в сияющий залив, я почувствовал себя ленивым и довольным, как будто я снова был ребенком и никогда не знал, каково это - бояться. Звук воды, стекающей с носа, и прикосновение руки Зины к моей руке слились воедино, образовав нечто прекрасное, за что я хотел ухватиться и сохранить. Это было затишье перед бурей, и если бы я был в здравом уме, я бы знал это, потому что это было все, что я мог, но увидел это — в озадаченном ненависти взгляде Роберто, в облаке пара на вершине Везувия и в том, что произошло в Казамиччоле.

Море было гладким, как стекло, и когда мы с ревом неслись на запад со скоростью почти двадцать узлов, в бухту между Капри и полуостровом Сорренто входил лайнер, выглядевший очень большим по сравнению с яхтами, чьи белые паруса мелькали вокруг него. Мы проехали Прочиду с ее замком-тюрьмой и гаванью-кратером Порто д'Ишиа. В Казамиччоле, где мы приземлились, виллы и отели сияли на солнце, а воздух был напоен ароматом цветов.

Зина отвезла меня в маленький отель, где ее, по-видимому, знали. Мы выпили, пока готовились наши ванны, и я спросил ее, на что они были похожи. Она пожала плечами. ‘Это природные горячие источники. Говорят, что они радиоактивные. Я ничего об этом не знаю. Все, что я знаю, это то, что после этого ты чувствуешь себя хорошо.’ Она посмотрела вниз на мою ногу. ‘Это сделано из металла?" - спросила она.

‘Да", - сказал я. ‘Какой-то алюминиевый сплав’.

Она кивнула. ‘Тогда я не должен брать это в кабинку. Пар не пойдет ей на пользу.’

‘Пар ей не повредит", - ответил я. Мой голос звучал сердито, и я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу. Я ненавижу, когда мне напоминают, что эта чертова штука не является частью меня.

‘Ты никогда не прислушиваешься к советам?’ - спросила она, улыбаясь.

‘Иногда", - ответил я.

‘Тогда очень хорошо. Не будь глупцом из-за своей ноги. Пар не принесет пользы. Когда окажетесь внутри, передайте это дежурному.’

Я рассмеялся. ‘Я ничего подобного не сделаю. Что касается вредного воздействия пара, то у протеза есть одно преимущество: вы всегда можете пойти в магазин и купить другой, если он заржавеет.’

Ее глаза внезапно стали неистово злыми. ‘У тебя раньше не было такой радиованны, нет?’

‘Нет’.

‘Тогда вы не знаете, какой вред это наносит металлу. Все металлическое — часы, запонки, что угодно — следует отдать дежурному. Вы не можете купить новую ногу здесь, в Неаполе.’

‘Сегодня вечером я придам ему дополнительную полировку", - сказал я, пытаясь развеять ее страхи. ‘Ты не представляешь, сколько заботы и внимания я уделяю своей ноге’.

Она не улыбнулась. Она сидела и смотрела на меня так, как будто я был ребенком, и она хотела бы выпороть меня. Затем она расслабилась и слегка надула губы. ‘Ты упрямый человек’. Она улыбнулась. ‘Мне не следовало пытаться рассуждать здраво, а? Женщина не должна ничего знать о радиоактивности, она должна быть сплошными эмоциями и без мозгов. Тогда очень хорошо.’ Ее голос смягчился. ‘Ты позволишь мне поухаживать за твоей ногой, пока ты будешь в ванне?’

Мысль о том, что она даже увидит это, казалась довольно ужасной. Это превратило меня в механизм, который откручивался и разбирался на части, чтобы его можно было по частям пронести через двери ванной. ‘Нет", - сказал я резко.

Она сердито вздохнула. ‘Ты упрямый дурак", - сказала она и поднялась на ноги. ‘Я прошу тебя кое-что сделать, а ты говоришь "Нет". Я больше не буду с тобой разговаривать, если ты не сделаешь то, о чем я тебя прошу". Тогда она ушла от меня, холодная как лед, довольно отстраненная. Я не мог понять, из-за чего весь сыр-бор. Очевидным было сделать так, как она сказала, но почему-то я не мог. Странное приспособление, которым была моя нога, было моим личным делом, заржавело оно или нет.

Через несколько минут вошел санитар, чтобы сказать, что моя ванна готова. ‘ Графиня принимает ванну?’ Я спросил его.

‘Si, si, signore.’ Он злобно посмотрел на меня, когда мы пересекали гостиную. ‘Она в соседней с вами кабинке, синьор, так что вы сможете поговорить. Я устраиваю это сам.’ Очевидно, его клиентам нравилось мыться, когда между ними была только перегородка. Я дал ему немного лир.

Он провел меня в заднюю часть отеля и вниз по нескольким каменным ступеням. По мере того, как мы спускались, атмосфера становилась жаркой и влажной. К тому времени, как мы добрались до электрически освещенных подвалов отеля, я мог видеть пар и чувствовать влагу, оседающую внутри моих легких и горла. Он провел меня в комнату, вдоль которой было множество дверей. Он открыл один из них, и когда я вошел в наполненное паром помещение, он сказал: ‘Пожалуйста, раздавайте свою одежду очень быстро, иначе она отсыреет. Также что-нибудь металлическое, даже кольца, синьор. Пар очень вреден для металла, вы понимаете.’

Я раздал все, но будь я проклят, если собирался отдать ему свою жестяную ногу. Я отстегнул его и завернул в свое полотенце. Затем я залез в ванну. Мне она показалась почти такой же, как любая другая ванна. Я слышал, как Зина плещется в соседней кабинке. Затем плеск прекратился, послышался звук открывающейся двери и разговор шепотом. Я слышал, как банщик сказал: "О, нет, графиня’. Затем дверь закрылась, и плеск начался снова. Я окликнул ее, но она не ответила.

Я лежал и барахтался, задаваясь вопросом, почему она так настаивала на моей ноге. Я даже начал думать, что был дураком, не поступив так, как она предложила. В конце концов, она знала, какой эффект произведет на него пар. И тогда я попытался вспомнить, может ли радиоактивность передаваться через пар. Конечно, пар должен быть просто водой? В любом случае, это, казалось, не имело значения.

Через полчаса я вышел, оделся и вышел из бани. Мое тело, казалось, было охвачено усталостью, так что подняться по ступенькам в отель стоило больших усилий. Я прошел на балкон, а затем остановился. За столом, перед которым стоял высокий стакан, сидел Хэкет. Он увидел меня прежде, чем я успел вернуться в гостиную. ‘Так, так — мистер Фаррелл. Это сюрприз. Я вижу, ты принимал одну из их чертовых, высасывающих энергию ванн. Думаю, тебе не помешало бы выпить, а? Что это будет?’

‘Коньяк и зельц", - сказал я, усаживаясь.

Он отдал приказ. ‘Сам только что принял ванну. Это оставило меня слабым, как котенка. Чувствуешь себя лучше после отпуска?’

‘Намного лучше, спасибо’.

‘Это прекрасно. Ты уже выглядишь лучше.’

‘Что привело тебя в Казамиччолу?’ Я спросил его.

‘О, я просто вышел посмотреть на гавань кратера на Искье, и сегодня днем они отвезут меня на вершину Эпомео на осле’. Он издал жирный, веселый смешок. ‘Представь меня верхом на осле. Мне нужно будет сфотографировать это, чтобы показать людям дома. Мне сказали, что на вершине этой горы живет отшельник. Интересно, сколько нищий платит местным властям за подобную подачу, а?’ Снова жирный смешок. Принесли мой напиток, и я откинулся на спинку стула, наслаждаясь солнечным теплом и позвякиванием льда в стакане. ‘Вы когда-нибудь бывали в Поццуоли, мистер Фаррелл?‘ спросил он.

‘Да’.

‘Вот это интересное место. Я был там вчера — озеро, покрытое коркой парижской штукатурки, во впадине кратера. Я не думаю, что где-нибудь в мире есть еще одно подобное место. Просто корка толщиной в двенадцать дюймов поверх жидкой лавы. Сначала не мог понять, почему гид сказал, чтобы мы не ходили слишком близко друг к другу. Затем в одном углу он показал нам место, где корка была отколота и там было что-то, похожее на пузырящуюся черную грязь. Думаю, тогда я все понял, все в порядке.’ Он усмехнулся. "И когда вы зажигаете бумажный факел и подносите его к трещине, весь край кратера, находящийся в пятистах футах над вами, начинает дымиться, поскольку воспламеняются сернистые газы. Очень примечательное зрелище, мистер Фаррелл. И они говорят, что она связана под землей с Везувием.’

‘Я вижу, ты ничего не собираешься пропустить", - пробормотал я.

‘Нет, сэр. Вот почему я приехал сегодня в Казамиччолу. Знаете ли вы, что Эпомео - это вулкан?’ Он показал мне маленькую книжечку в красном переплете, которая была у него с собой. ‘Это старый Бедекер, который я нашел среди вещей моего отца. Оно датировано 1887 годом.’ Он пролистал страницы. ‘Вот что здесь говорится о Казамиччоле. Ужасное землетрясение 28 июля 1883 года почти полностью превратило город в руины и унесло тысячи жизней, а большинство из немногих уцелевших домов серьезно пострадали.’ Он махнул рукой в сторону города. ‘Вы понимаете, что это значит, мистер Фаррелл? Это значит, что, когда была напечатана эта маленькая книга, здесь не было почти ничего, кроме руин, оставшихся после землетрясения.’

Я думаю, он бы продолжал читать мне отрывки из того старого Бедекера, если бы не появилась Зина. Я представил их, и она обессиленно опустилась на стул. ‘Фух! Это очень расслабляет, не так ли?’ Она улыбнулась. ‘Но немного позже ты почувствуешь себя на миллион долларов’.

- Что это будет, графиня? - спросил я. Хэкет спросил ее.

‘Я не думаю, что буду пить еще’. Она посмотрела на американца через стол. ‘Вы здесь по делу или для удовольствия, синьор?’

‘Мистер Хэкет приехал сюда, чтобы посмотреть на вулканы", - быстро сказал я.

Вулканы?’ Ее брови приподнялись. ‘Возможно, с вами ваша жена?”

‘Нет’. Он выглядел озадаченным. ‘Жена - плохой моряк. Она не любит путешествовать.’

‘Ты здесь один, и тебя интересуют только наши вулканы?’ Зина улыбнулась.

‘Меня интересует все геологическое — образование горных пород, все’, - сказал Хэкет. ‘Но здесь, внизу, меня, конечно, интересуют извержения вулканов. Вчера я был в Поццуоли. Сегодня днем я собираюсь подняться, чтобы взглянуть на Эпомео. И—’

‘Вы еще не были на Везувии?’

‘Нет. Думаю, я оставлю это напоследок.’

‘Ну, не забудь взглянуть на Помпеи". Зина бросила на меня быстрый взгляд. Она отплачивала мне за мое прежнее упрямство. ‘Это покажет вам лучше, чем что-либо другое, на что способен Везувио’.

‘Я подумал о том, чтобы бросить быстрый взгляд на Помпеи по пути к Везувию’.

‘Помпеи - не то место, на которое можно бросить быстрый взгляд, синьор’. Зина улыбалась ему. ‘Руджеро — то есть режиссер — мой друг’.

Это была очевидная приманка, и рыба поднялась. ‘Ты не говоришь. Может быть, вы могли бы — я имею в виду, если бы вы представили меня ...

‘Я сделаю лучше, чем это’. Зина повернулась ко мне. ‘Ты делаешь что-нибудь завтра днем?’

Я покачал головой.

‘Тогда мы все трое отправимся в Помпеи. У вас есть машина, мистер Хэкет? Тогда, скажем, в три часа у въезда в Помпеи?’

‘Это очень любезно с вашей стороны, графиня. Я буду ждать этого с большим интересом. А пока, может быть, вы окажете мне честь быть моим гостем за сегодняшним обедом?’

Зина сразу согласилась, и я ничего не мог с этим поделать. Целый час они вдвоем разговаривали у меня на глазах об извержениях вулканов. Зина казалась удивительно хорошо осведомленной в истории Помпей, так что я начал задаваться вопросом, был ли этот парень Руджеро ее любовником в какой-то период.

Наконец-то мы вернулись к лодке. Когда мы покидали Казамиччолу, Зина посмотрела на меня и сказала: ‘Тебе не нравится наш американский друг, нет?’

‘Дело не в этом", - быстро сказала я, вспомнив, каким добрым он был ко мне в Милане. ‘Просто он будет продолжать говорить’.

Она рассмеялась. ‘Возможно, у него нет никакой возможности поговорить, когда он дома’. Она откинулась на подушки с легким вздохом. Через некоторое время она спросила: ‘Хочешь послушать "Цирюльника" Россини сегодня вечером?" Это в Сан-Карло. У меня есть коробка.’

В тот вечер я пошел с ней в оперу, и это был конец моей идиллии в Неаполе. Сидя в ложе, в хрустальных люстрах которого горели огни, а оркестр настраивался, я смотрел вниз на море лиц, на постоянно меняющуюся массу цвета, простирающуюся из-под багрово-красного занавеса прямо в тусклые уголки театра. И во всей этой вихрящейся массе мой взгляд был пойман и удерживался одной парой глаз, смотрящих на меня снизу вверх. Это была Хильда Тучек. Я видел, как она толкнула локтем своего спутника, а затем он тоже поднял глаза, и я увидел, что она была с Джоном Максвеллом.

‘В чем дело?’ Рука Зины коснулась моей руки. ‘Ты дрожишь, Дик. Что случилось?’

‘Ничего", - сказал я. ‘Совсем ничего. Просто кое-кто, кого я знаю.’

- Где? - спросил я. Я не ответил, и она игриво спросила: ‘Девушка?’ Я по-прежнему ничего не говорил, но она, должно быть, заметила направление моего взгляда, потому что направила свой театральный бинокль на центр партера. ‘Английская девушка — в белом платье?’

‘Не — чешский", - поправил я. ‘Почему вы решили, что она англичанка?’

‘Она выглядит так чертовски ’превосходно", - ядовито ответила она. Затем я услышал, как она быстро втянула в себя воздух. ‘Как зовут мужчину, который с ней? Мне кажется, я встречал его раньше.’

‘Джон Максвелл", - ответил я.

Она покачала головой. ‘Нет. Я не встречаюсь с ним.’

Огни начали меркнуть, когда кондуктор занял свое место на платформе. Затем они вышли, и увертюра началась. Я был рад откинуться на спинку стула в темноте и впитать в себя веселость музыки Россини. Но почему-то это не смогло вывести меня из приступа депрессии, который охватил меня. Прибытие Максвелла в Неаполь потрясло меня. У меня было странное чувство, что я в ловушке, и в воображении я чувствовал невидимые глаза, наблюдающие за мной через темную яму театра. Знание того, что Максвелл был там, внизу, в теле театра, стояло между мной и музыкой, и я не получал от этого никакого удовольствия.

‘Тебе холодно?’ Губы Зины почти касались моего уха. Ее рука накрыла мою.

‘Нет, мне довольно тепло, спасибо’.

‘Но ты дрожишь, и твоя рука как лед’. Затем ее пальцы яростно сомкнулись на моих. ‘Чего ты боишься?‘ прошипела она.

‘Ничего", - ответил я.

‘Эта девушка - давняя любовная интрижка?’

‘Нет", - холодно ответил я.

‘Тогда почему ты дрожишь? Или это мужчина, который пугает тебя?’

‘Не будь смешной", - раздраженно сказал я и высвободил свою руку из ее пальцев.

‘Итак. Я веду себя нелепо, не так ли? Но это ты дрожишь.’ Она внезапно снова наклонилась ко мне. ‘Чего он хочет, этот Максвелл?’

‘Ты не могла бы сменить тему, Зина’. Я отвернулся к сцене, где как раз поднимался занавес.

‘Ты снова упрямишься’. Ее голос звучал раздраженно. Я поймал себя на том, что думаю о нелепой сцене в Казамиччоле, когда она пыталась заставить меня отдать ногу дежурному. Я все еще думал об этом и одновременно слушал музыку, когда из темноты ложи позади меня появилась рука и схватила меня за плечо. Я резко обернулась, чтобы увидеть блеск белой манишки и Максвелла, наклоняющегося ко мне.

‘На пару слов с тобой, Дик’.

Я колебался, поглядывая на Зину. Она заметила, что ее прервали, и смотрела на Максвелла снизу вверх. Он поклонился, легким наклоном головы. ‘Синьорина Бестанто, не так ли?’

Она слегка кивнула в знак согласия. ‘Так меня звали до замужества. Но я не думаю, что встречал вас раньше, синьор?’

‘Нет", - ответил Максвелл. ‘Я знаю ваше имя, потому что случайно увидел вашу фотографию — в Квестуре’.

Глаза Зины сузились. Затем веки опустились, и она улыбнулась. ‘Однажды, синьор, я надеюсь, вы будете очень бедны, тогда, возможно, вы поймете многие вещи, которые сейчас кажутся вам странными’. Она повернулась обратно к сцене. Ее лицо казалось очень белым в ярком свете рампы, и на мгновение мне показалось, что я уловил отблеск сильного гнева в ее глазах. Затем Максвелл тронул меня за плечо и кивнул в сторону двери ложи.

Я последовал за ним. Он закрыл дверь и достал пачку сигарет. ‘Ты определенно умеешь нарываться на неприятности, Дик", - сказал он.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил его.

‘Та девушка’. Он кивнул в сторону закрытой двери ложи.

‘Ну? Что насчет нее?’

‘Она - динамит. Ее фотография, которую я видел, была в досье толщиной около дюйма. Ее показал мне один из полицейских AMG в Квестуре в Риме во время войны.’

‘Вы хотите сказать, что она была немецким агентом?’ Я спросил.

‘Не было никаких определенных доказательств, но—’ Он пожал плечами. ‘Оперативная полиция безопасности пристально следила за ней’.

‘ Если бы не было доказательств, тогда...

Он остановил меня быстрым движением руки. ‘Я пришел не для того, чтобы поговорить с тобой о твоей подруге", - сказал он. ‘Почему ты вот так сбежал из Милана?’

‘Рис действовал мне на нервы", - быстро ответила я.

Он затягивался сигаретой до тех пор, пока ее кончик не загорелся. ‘Я не думаю, что это было причиной", - тихо сказал он.

‘Тогда в чем была причина, раз ты знаешь?’ Мне было трудно скрыть дрожь в моем голосе.

Тем же тихим тоном он сказал: "Я думаю, ты была напугана’.

‘Испугался?’ Я попытался отшутиться, но это прозвучало неправильно, и я неуверенно позволил этому затихнуть.

‘Предположим, вы скажете мне, что вас так сильно напугало, что вы послали телеграмму в свою фирму, сообщив, что врач предписал вам отдохнуть?’

Я ничего не сказал, и через мгновение он спросил: ‘При чем здесь эта девушка?’

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

Она где-то входит в это. Как ее теперь зовут?’

‘Зина Валле. Она графиня.’

‘ Жена Валле? Интересно.’ Он погладил подбородок. ‘Где ты с ней познакомился?’

‘На квартире Сисмонди’.

‘И что потом?’

‘Она пришла и увидела меня в "Эксельсиоре". Позже я встретил ее снова.’

- Где? - спросил я.

‘В номере Ширера в национальном отеле’.

- Это было ночью перед твоим отъездом в Неаполь? - спросил я.

Я кивнул.

Он нахмурился. ‘Ты что-то скрываешь. Предположим, вы расскажете мне всю историю?’

Я колебался. Но я знал, что это бесполезно. Он и Рис были в этом деле вместе. Рис никогда бы в это не поверил, и поэтому Максвелл не поверил бы. ‘Мне нечего тебе сказать", - сказал я.

‘Я думаю, что ты это сделал’. В его голосе внезапно появилась резкость. ‘Для начала ты мог бы рассказать мне, что заставило тебя вот так уехать из Милана’.

‘Смотри", - сказал я. ‘Если бы я мог помочь тебе в связи с исчезновением Тучека, я бы помог. Черт возьми!’ Добавил я сердито. ‘Ты, конечно, веришь в это? Этот человек был моим другом. Однажды он спас мне жизнь во время битвы за Британию. Просто не впутывай меня в это, ладно?’

‘Я хотел бы, чтобы я мог, - сказал он, - Но так или иначе, ты часть этого, нравится тебе это или нет. Каким-то образом все это связано с тобой.’

‘ Что ты подразумеваешь под...

‘Не спрашивай меня почему. Я не знаю. Но— ’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘В то утро, когда вы уезжали из Милана, вы намекали Хильде, что Ширер имеет какое-то отношение к исчезновению ее отца’.

‘Это неверно", - ответил я. ‘С ней был капитан карабинеров. Он расследовал исчезновение ее отца. Я показал ему имевшуюся у меня фотографию Сансевино, врача с Виллы д'Эсте.’

‘Ты сказал ему пойти и взять интервью у Ширера’.

‘Да. Он ушел?’

‘Я так не думаю. С тобой был американский врач, который сказал им, что у тебя все в порядке. Тем не менее, Рис согласился, но Ширер покинул Милан.’ Он схватил меня за руку. ‘Что ты знаешь о Ширере? Почему ты сказал Казелли взять у него интервью?’

Я колебался. ‘Я не знаю", - сказал я. Я был близок к тому, чтобы сказать ему, что Уолтера Ширера не существует, что человек, которого он считал Ширером, был … Но в тот момент, когда я облекал это в слова, на меня напали сомнения. Он бы просто подумал, что я сумасшедшая. И здесь, в Неаполе, причина моих подозрений казалась смутной и нереальной.

‘ Ты собирался сказать—?

‘Ничего", - быстро ответил я.

‘Ты собирался мне что-то сказать. Что это было?’ И затем, поскольку я продолжал молчать, он сказал: ‘Ради бога, Дик, скажи мне, с чего ты во все это ввязался. Ты где-то сталкиваешься с этим. В этом я уверен.’

‘Я не могу тебе помочь", - сказал я.

Он посмотрел на меня на мгновение, как будто проверяя мое настроение. ‘Хорошо’, - сказал он наконец. ‘Если ты не хочешь говорить, я не могу тебя заставить — пока нет. Но смотри под ноги. Я думаю, ты не в своей тарелке. Возможно, вы этого не знаете. Я надеюсь, ради твоего же блага— ’ Он затушил сигарету о ковер. ‘Если ты передумаешь, я остановлюсь в отеле "Гарибальди". " Он быстро повернулся и пошел по коридору. Я медленно вернулся в ложу и снова сел на место рядом с Зиной. Она не пошевелилась, но я знал, что она увидела меня. ‘ Чего он хотел? ’ прошептала она.

‘Ничего", - сказал я.

Ее губы были сжаты в тонкую линию, и на мгновение она выглядела почти изможденной.

Когда опустился занавес первого акта и зажегся свет, я увидел, что в центре партера есть два свободных места. ‘Твои друзья ушли?’ Глаза Зины были прищурены и настороженны. Я не ответил, и она сказала: ‘Пойдем, выпьем’. Когда мы сидели в баре, она сказала: "Вы шокированы, узнав, что я работаю на немцев?’

‘Нет", - сказал я.

Она посмотрела вниз на свой напиток. ‘Тогда я был в кабаре. Мой отец был ранен во время бомбардировки Неаполя. Моя мать умирала от туберкулеза. У меня был брат-военнопленный в Кении и две сестры, одной десять, другой двенадцать. Они предоставили мне выбор: работать у них или отправиться на кампо диконцентрато. Если бы я отказался, то мои сестры стали бы проститутками в борделях на Виа Рома. Не думаю, что у меня есть большой выбор, Дик.’ Она посмотрела на меня и улыбнулась. ‘Но теперь все в порядке. Война закончилась, и я замужем за графом. Только, видите ли, я не люблю, когда люди, которые не понимают, напоминают мне о прошлом. Этот Максвелл, он был офицером британской полиции?’

‘Нет. Разум Королевских ВВС’.

‘И что он делает сейчас?’

‘Я не знаю", - сказал я.

Она пожала плечами. ‘В любом случае, какое это имеет значение. Кого волнует, что он делает? Он испортил вечер, это все, что я знаю.’ Она допила свой напиток и поднялась на ноги. ‘Я хочу сейчас пойти домой, Дик. Ты больше не хорошая компания, и я расстроен.’

Я последовал за ней из бара и вниз по широкой лестнице в переполненное фойе. Машина была припаркована на площади. Триест, но не было никаких признаков Роберто. Я нашел его в кафе в галерее Умберто. Когда мы спускались к набережной, Зина положила свою руку на мою. ‘Дик. Я не думаю, что этот Максвелл тебе очень подходит. Почему бы тебе не уехать со мной ненадолго? У меня есть друг, у которого есть вилла на другой стороне Везувия. Там, среди виноградников, очень тихо. Вы можете отдохнуть и расслабится, и никто не узнает, что вы там. Это то, чего ты хочешь, не так ли?" Я мог чувствовать тепло ее тела очень близко к моему. Я почувствовал, как мои нервы начинают расслабляться, как будто их нежно, изощренно ласкали. Это было именно то, чего я хотел. Если бы я мог уехать сразу, так, чтобы Максвелл, никто не знал, где я был. ‘Да", - сказал я. ‘Это именно то, чего я хочу. Но есть твой муж.’

‘Мой муж не имеет значения", - пробормотала она. ‘Он в Риме. Он пробудет там еще несколько недель. Я часто выхожу на эту виллу. Он может позвонить мне туда так же легко, как и в Позиллипо. Что ты думаешь?’

‘Могу я позвонить тебе утром?’

‘Нет. Приходи ко мне между одиннадцатью и двенадцатью. Я буду готов уйти, если ты захочешь уйти. Роберто может отвезти нас.’

Машина остановилась у моего отеля. ‘Спокойной ночи", - сказал я. ‘И спасибо тебе. Увидимся завтра.’

‘Buona notte.’

Я смотрел, как красный задний фонарь "Фиата" исчезает за поворотом у въезда в Кастелло дель Ово, а затем зашел в отель и сразу поднялся к себе в номер. Но когда я лег спать, я не мог уснуть. Кое-что из сказанного Максвеллом не выходило у меня из головы — Каким-то образом ты являешься частью этого, нравится тебе это или нет. Наконец я встал, накинул халат и вышел на балкон. Ночной воздух был прохладным после тепла комнаты. Серебристая дорожка, покрытая рябью, бежала навстречу луне, и я слышал плеск воды у каменного волнореза Санта-Лючии. Далеко слева на мгновение в ночном небе появилось красное зарево и исчезло. Я наблюдал, и это появилось снова, высоко, отраженное свечение на фоне подбрюшья облака. Но звезды сияли ярко, и не было ни малейшего признака какого-либо облака.

Внизу на тротуаре послышались шаги, и я услышал голос американца, сказавший: ‘Это точно так же, как было в 1944 году". Точно так же, как в 1944 году! Тогда я понял, что это было за свечение. Это был Везувий. Расплавленная лава, бурлящая внутри кратера, отражалась в облаке газов каждый раз, когда она сдувалась. Я закурил сигарету и стоял, наблюдая за происходящим, задаваясь вопросом, как бы это выглядело с виллы на склонах самой горы. В тот момент это была всего лишь слабая красная вспышка в небе, не ярче, чем тлеющий кончик моей сигареты, гораздо менее яркая, чем лунная дорожка. Я вздрогнула и вернулась в свою комнату. Завтра я бы уехал из Неаполя. Завтра я бы поехал с Зиной на эту виллу. Максвелл не нашел бы меня там. А через неделю я бы вернулся в Милан и снова принялся за работу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Утром я сказал себе, что был дураком, раз Максвелл выгнал меня из Неаполя. Зачем мне ехать на жаркую, пыльную виллу на склонах Везувия, когда я мог бы остаться в Неаполе и отдыхать на берегу моря? Лучше отправиться на Капри или Искью или вниз по побережью в Амальфи и Позитано. Тот факт, что Максвелл, казалось, думал, что я каким-то образом связан с исчезновением Тучека, не казался таким уж важным, когда я сидел на балконе и завтракал на солнышке.

Это был очень напряженный день. Небо над головой было голубым, но над Сорренто громоздились кучевые облака, похожие на Вату. Везувий выглядел далеким и затянутым туманом, как будто воздух вокруг него был покрыт пылью. Красные вспышки огня, которые я видел прошлой ночью, больше не были видны. Гора выглядела безмятежной и полностью спящей.

Меня озадачило то, почему Зина захотела поехать на виллу на склонах Везувия. Она казалась таким образом созданием популярных пляжей для купания. Не то чтобы это имело значение. Она была бы захватывающей, куда бы мы ни поехали. Откинувшись на спинку стула с сигаретой во рту и ощущая солнечное тепло, просачивающееся сквозь шелк моего халата, я мысленно вызвал в воображении картину ее тела, которая была настолько четкой, что я почувствовал, что могу протянуть руку и погладить ее.

Звук такси, останавливающегося на улице внизу, разрушил чары, и я с любопытством перегнулась через балкон. Он остановился у входа в отель, и из него вышла девушка. Ее золотисто-коричневые волосы заблестели на солнце, когда она расплачивалась с водителем. Это была Хильда Тучек. Я быстро вернулся в свою комнату и схватил телефон. Но к тому времени, как я дозвонился до портье, было уже слишком поздно — она поднималась в мой номер.

Когда я положил трубку, раздался стук в дверь.’ Подписчик Фаррелл.’

‘ Да? - спросил я.

‘C’e una signorina che la cerca, signore.’

Я затянула пояс своего халата и направилась к двери. Когда я открыла его, я была потрясена, обнаружив, какой усталой она выглядела. Казалось, она не получила никакой пользы от солнечного света последних нескольких дней. Ее кожа была бледной, почти прозрачной, и веснушки были более заметны. ‘Могу я войти, пожалуйста?’ Ее голос был низким и неуверенным.

‘Конечно’. Я держал дверь открытой. ‘Проходи на балкон. Не хотите ли чего-нибудь выпить?’

‘Пожалуйста. Лимонад. Здесь так жарко.’

Я послал за ним мальчика и провел ее на балкон. Она стояла совершенно неподвижно, положив руки на перила, и смотрела на залив.

‘Не присядешь ли ты?’ Я предложил.

Она кивнула и опустилась в мое кресло. Я вытащил еще одного. Повисло неловкое молчание. Я ждал, когда она скажет мне, зачем она пришла, и ей, казалось, было трудно. Наконец она сказала: ‘Это так красиво’. Ее голос звучал задумчиво.

Мальчик принес ей напиток, и она сделала глоток. Я предложил ей сигарету. Когда я зажег для нее сигарету, она сказала: "Боюсь, я была довольно груба с тобой тем утром в "Эксельсиоре"".

Я ждал, что она продолжит, но она снова смотрела в сторону Капри. ‘Это Максвелл сказал тебе прийти и повидаться со мной?’ Я спросил.

Она быстро взглянула на меня, а затем опустила глаза на носовой платок, который медленно крутила в пальцах. ‘Да’. Она внезапно подняла глаза, и я понял, насколько напряженной она была внутри. ‘Он думает, что ты что-то знаешь. Он думает, что ты каким-то образом связан с этим. Пожалуйста, мистер Фаррелл, вы должны мне помочь.’ В ее голосе было отчаяние, и почему-то это причинило мне боль.

‘Молю Бога, чтобы я мог помочь тебе", - сказал я. ‘Но я не могу. Максвелл ошибается. Я ничего не знаю об исчезновении твоего отца. Если бы я знал, я бы тебе сказал.’

‘Тогда почему вы так поспешно покинули Милан?’

‘Я сказал Максвеллу прошлой ночью — потому что мне нужен был отпуск’.

‘Он тебе не верит’. Ее глаза пристально наблюдали за мной, и я понял, что, какой бы жалкой она ни казалась, она была девушкой железной решимости. Она собиралась сидеть там и колотить меня, пока не добьется от меня правды. Я внезапно почувствовал себя не в своей тарелке, как будто столкнулся с чем-то, с чем не мог справиться. ‘Почему ты уехал из Милана?’

‘Смотри", - сказал я. ‘Причина, по которой я уехал из Милана, не имеет никакого отношения к исчезновению твоего отца. Ты должен в это поверить.’

Она пристально посмотрела на меня, а затем сказала: ‘Да, я думаю, что верю в это. Но Максвелл убежден, что есть какая—то связь между...

‘Максвелл ничего об этом не знает’, - отрезал я.

Она повернула голову и посмотрела на море. ‘Не могли бы вы рассказать мне об этом?" - спросила она.

Я колебался. ‘Нет", - сказал я. ‘У тебя и так достаточно проблем, чтобы не слушать мои’.

‘Мне жаль’, - тихо сказала она. ‘Я бы хотела, чтобы ты чувствовал, что можешь доверять мне.’ Она помолчала мгновение, а затем сказала: "Когда Джон Максвелл прибыл в Милан, он привез мне послание от моего отца. Это было дано ему на аэродроме перед тем, как они улетели — тем рейсом. Мой отец сказал, что, если что-то пойдет не так, я должен связаться с тобой.’

‘Связаться со мной?’ Я уставился на нее с удивлением. ‘Зачем связываться со мной?’

‘Я не знаю, мистер Фаррелл. Я подумал, что ты, возможно, знаешь. Ты был его другом много лет назад. Я думаю, он, должно быть, что-то сообщил тебе.’

Тогда я вспомнил необычный телефонный разговор, который у меня состоялся с Сисмонди.

‘Не могли бы вы рассказать мне, что это было, пожалуйста?’

‘Я не могу", - сказал я. ‘Мне нечего тебе сказать’.

‘ Но, конечно же...

‘Говорю тебе, там ничего нет. Я видел его однажды, вот и все. Это было в его кабинете, и с нами все время был переводчик. Все, что он сделал, это передал мне сообщение для Максвелла, которое я передал.’

- И вы больше его не видели? - спросил я.

‘Нет.’ Я поколебался, а затем добавил: "Ночной портье в отеле, где я остановился, сказал мне, что твой отец навестил меня однажды поздно ночью. Если он и разбудил меня, то не разбудил. Он не оставил никакого сообщения, ничего. Я обыскал свой багаж, даже свою одежду. Я могу только представить, что портье выдумал это, чтобы шантажом заставить меня дать ему немного кронена, чтобы он держал рот на замке.’

‘Я не понимаю", - сказала она, пристально глядя на меня. ‘Максвелл убежден, что вы замешаны в этом —’

‘Черт бы побрал Максвелла!’ Сказал я, внезапно поднимаясь на ноги. ‘Он ничего не знает об этом. Его там не было.’

‘Но эта история с Сисмонди, звонившим вам по поводу каких-то чертежей, которые вы должны были ему передать?’

‘Я думаю, это была примерка’.

‘Ты ходил к нему домой. Что случилось, пожалуйста?’

‘Ничего не произошло’. Я начинал волноваться. Она заставляла мои мысли возвращаться в Милан, к вещам, которые я хотел забыть.

‘Алек сказал мне, что ты был очень расстроен, когда вернулся’.

‘Я был пьян", - сказал я. Черт возьми, почему ей пришлось подвергать меня перекрестному допросу, как государственному обвинителю?

‘Мистер Фаррелл, пожалуйста. В этом деле многое поставлено на карту. Я очень люблю своего отца. Я управляю его домом с тех пор, как мы смогли вернуться в Чехословакию. Он очень много значит для меня’. Теперь в ее глазах стояли слезы. ‘Что произошло в квартире этого человека Сисмонди?’

Я не знал, что сказать. Я хотел помочь ей. Но это не помогло бы, если бы я снова начал рассказывать ей о Ширере и Сансевино. ‘Ничего не случилось", - сказал я. ‘Я встретил кое-кого, кого не видел долгое время, вот и все. Это меня расстроило.’

‘Уолтер Ширер?’

Я кивнул.

"Капитан Казелли удовлетворен тем, что он не имеет к этому никакого отношения. Также Алек Рис клянется, что Ширер никогда бы не стал ввязываться в подобное.’

‘Человек, которого он знал, не стал бы", - ответил я.

‘Что ты хочешь этим сказать?’

‘Ничего’. Я вспоминал сейчас сцену в квартире Сисмонди. Я выбросил это из головы. Но теперь я вспомнил, как Сисмонди ждал …

‘Уолтер Ширер очень похож на человека, фотография которого у вас была".

‘Да. Он был очень похож на Сансевино. Ты — встречался с Ширером?’

‘Да. Джон Максвелл отвел меня к нему.’

‘В Милане?’

‘Нет. Здесь, в Неаполе. Мы видели его последним— ’ Она схватила меня за руку. ‘В чем дело?’

‘Все в порядке", - пробормотал я. Я нащупал спинку своего стула и опустился на нее.

‘Ты стала совсем белой’.

‘Я совсем не в порядке. Вот почему мне нужно было устроить отпуск.’

‘Это было, когда я сказал, что Уолтер Ширер был здесь, в Неаполе’. Она наклонилась вперед, пристально глядя на меня. ‘Почему имя Ширер тебя расстроило?’

‘Я говорил тебе, в тот день в Милане, когда я уезжал - только ты бы мне не поверил. Его зовут не Ширер. Это Сансевино. Скажи это Максвеллу. Скажи ему, что человеком, с которым сбежал Рис, был Сансевино.’

Я увидел, как расширились ее глаза. ‘Но этот доктор Сансевино мертв — он умер в 1945 году. Кроме того, Алек видел Ширера в Милане. Он бы знал, если бы это был не Ширер.’ Она странно смотрела на меня. ‘Я думаю, тот доктор был прав. Ты болен.’

Я почувствовал, как во мне нарастают разочарование и злость. ‘Ты думаешь, я не знаю, кто этот человек? Той последней ночью в Милане - я лежала в постели в темноте и почувствовала его руки на своей ноге. Я знал эти руки. Я бы узнал их, если бы тысячи рук касались моей ноги.’

Ее взгляд упал на мою искусственную конечность. Ее металл просвечивал под моими пижамными штанами. ‘Мне жаль’, - сказала она. ‘Прошлой ночью Максвелл рассказал мне, что случилось с тобой, когда ты был пленником. Я не хотела— ’ Она не закончила и поднялась на ноги.

‘Ты мне не веришь, не так ли?’ Я тоже поднялся.

‘Я думаю, возможно, ты был прав. Тебе действительно нужен отпуск. Я не думал, что это будет таким потрясением —’

Тогда я схватил ее. ‘Ты маленькая дурочка!’ - Рявкнул я, почти встряхнув ее. ‘Вы пришли сюда за правдой. Я отдаю это тебе, а ты мне не веришь.’

‘Пожалуйста, мистер Фаррелл’. Она нежно взяла мои руки и убрала их со своих плеч.’ Почему бы не прилечь ненадолго? Я не думаю, что тебе следует находиться здесь, на балконе. Сияние—’

Я начал что-то говорить, но она остановила меня. ‘Ты не должен больше волновать себя’. Ее глаза печально смотрели на меня. ‘Я сам выберусь’. Затем она повернулась и прошла в комнату. Я услышал, как закрылась дверь. Тогда я был один со знанием того, что Сансевино был здесь, в Неаполе.

Я быстро оделся, собрал свои вещи и выписался из отеля. Слава Богу, Зина предложила посетить эту виллу. Я мог так легко забыть обо всем с Зиной. И они никогда не найдут меня там. Я поймал такси и поехал прямо на виллу Карлотта.

Большой фиат кремового цвета Зины ждал у дверей, когда я подъехал. Роберто сидел на водительском сиденье, склонившись над рулем. Он не улыбнулся мне. Его глаза выглядели черными и угрюмыми, и у меня внезапно возникло ощущение, что он ненавидит меня. Симпатичный юноша в плавках, казалось, огрубел и превратился в угрюмого крестьянина.

Меня провели в комнату, где я встретил ее раньше. Светло-голубые стены и мебель казались более холодными, более искусственными. Вид с балкона был унылым и серым, а воздух таким тяжелым, что моя рубашка прилипла к телу. На столе в углу стояла фотография в тяжелой серебряной рамке — Зина в белом свадебном платье, ее рука покоилась на руке высокого мужчины в униформе с осунувшимся, обветренным лицом. Дверь открылась, когда я клал фотографию обратно на стол. ‘Тебе нравится мой муж?’

Я резко обернулся. Зина, в бледно-зеленом шелковом платье, украшенном алыми тиграми, улыбалась мне с порога. Я не знал, что сказать. Мужчина выглядел более чем в два раза старше ее.

Она быстро и сердито пожала плечами. ‘Какое это имеет значение? Он уже часть прошлого.’ Она улыбнулась.’ Мы пойдем?’

Тогда я понял, что ей никогда не приходило в голову, что мне не следует приходить.

‘Ты выглядишь усталой", - сказала она, взяв меня за руку. Ее пальцы были очень прохладными.

‘Ничего страшного", - ответил я. ‘Просто жара. Что не так с Роберто этим утром?’

‘Роберто?’ Веселая улыбка мелькнула на ее губах. ‘Я думаю, возможно, он немного ревнует’.

‘ Ревнуешь?’ Я уставился на нее.

На мгновение показалось, что она вот-вот расхохочется. Затем она быстро сказала: ‘Роберто работает у моего мужа. Он думает, что он мой сторожевой пес, и он не одобряет, что я беру красивых молодых англичан в Санто-Франциско.’ Она придержала для меня дверь открытой. ‘Пойдем", - весело сказала она. ‘Я все организовал. Мы пообедаем в Портичи, а затем у нас назначена встреча с твоим американским другом в Помпеях. Помнишь?” Она сморщила нос, глядя на меня. ‘Я думаю, это будет очень скучно. Я спрашиваю его только потому, что ты так глупо обошелся со мной вчера. Но это не имеет значения. У нас впереди вся ночь.’

Снаружи Роберто как раз укладывал мои чемоданы в багажник. Он подошел к двери и придержал ее открытой. Зина остановилась, когда садилась в машину, и что-то сказала ему по-итальянски. Она говорила тихо и очень быстро. Его взгляд метнулся к моему лицу, а затем он довольно застенчиво улыбнулся ей. Он был похож на маленького сорванца, которому пообещали конфету.

‘Что ты сказал Роберто?’ Спросил я, опускаясь на кремовую обивку рядом с ней.

Она быстро взглянула на меня. ‘Я говорю, что у него будет целый день, чтобы посидеть в кафе, выпить и похлопать официантку по заднице’. Она рассмеялась над выражением моего лица. ‘Теперь я должен тебя шокировать. Ты такой очень, очень англичанин, ты знаешь.’ Она просунула руку мне под мышку и уютно устроилась на кожаном сиденье. ‘Расслабься сейчас, пожалуйста. И помните, это Италия. Ты думаешь, я не знаю, чего хочет такой мальчик, как Роберто? Ты забываешь, что я родился в трущобах Неаполя.’

Я ничего не сказал, и машина выехала через большое кованое кружево ворот и повернула на юг по Виа Позиллипо в сторону Неаполя. Было чудесно чувствовать прохладный воздух на своем лице. По небу сгустились тяжелые тучи. Это было угнетающе близко, и куча пепла Везувия выделялась почти белым на фоне мрачной черноты неба. ‘Ты видел Везувий прошлой ночью?’ Я спросил ее.

Она кивнула. ‘Так было три ночи подряд. Из Санто-Франциско мы увидим это гораздо яснее.’ Она вздохнула. ‘Возможно, это из-за Везувия женщины Неаполя такие, какие они есть’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

Она посмотрела на меня из-под изогнутых бровей. ‘Наши страсти подобны этому вулкану", - хрипло сказала она.

Я смотрел на гору, такую тихую и безмятежную, возвышающуюся над морем. ‘Как ты думаешь, она снова извергнется?’ Я спросил.

‘Я не знаю. Вы должны поговорить с учеными в оссерваторе. Но я не думаю, что они знают очень много. Когда вы увидите Помпеи, вы поймете, насколько могущественна эта гора. Она непредсказуема и ужасна — как женщина, у которой есть любовь, которую она должна уничтожить, чтобы удержать.’

Мы пообедали в ресторане, который когда-то был частным домом. Высокие, украшенные витками комнаты были построены почти в стиле регентства. Это было недалеко от Геркуланума, того другого римского города, который был погребен под пеплом Везувия.

После обеда мы повернули вглубь страны от Портичи, по узким пыльным улочкам, где голые младенцы сосали грудь своих матерей’ а старики, похожие на груды тряпья, спали в пыли. Затем мы выехали на автостраду, с ревом несущуюся на юг, а Везувий возвышался все выше и выше над нами слева. Зина несколько раз оглянулась назад, а затем приказала Роберто остановиться. Когда мы съехали на обочину, мимо пронеслась большая американская машина. Я мельком увидел двух человек, сидящих в задней части, мужчину и девушку, и хотя они не взглянули на нас, у меня было ощущение, что они осознали наше присутствие. Я повернулся к Зине. Она смотрела на меня краешками глаз.

Объездные дороги, соединяющие деревни, проходят либо над автострадой, либо под ней, и только до Торре Аннунциата от автострады ответвляется боковая дорога. На развилке есть заправочная станция, и американская машина была там. Я оглянулся, когда мы проносились мимо, и увидел, что она выезжает на автостраду.

Пять минут спустя мы были в Помпеях. Хэкет ждал нас у входа в руины, его крошечный взятый напрокат "фиат" почти затерялся в толпе автобусов и сувенирных киосков. Зина попросила "Руджеро", и нас пропустили прямо через турникеты. Но когда мы добрались до его офиса, то обнаружили, что он в Неаполе, читает лекции в университете, так что Зина сама показала нам окрестности.

Мы продвигались медленно, потому что Хэкет постоянно останавливался, чтобы заглянуть в свой путеводитель или сфотографироваться. Было невыносимо жарко, и моя нога начала болеть, как это часто бывает в Англии перед дождем.

Это из-за затонувших улиц было так жарко. Большинство из них все еще представляют собой вырубки глубиной в двадцать футов, облицованные каменными фасадами магазинов и вилл, точно такими, какими они были две тысячи лет назад. Зина показала нам все важные вещи, и пока мы следовали за ней, она рассказывала нам историю за историей, создавая в наших умах картину сладострастной, наполненной оргиями жизни на римском морском курорте в дни, предшествовавшие рождению Христа. Но хотя я видел форум и бани, различные театры и бордель с вывеской пениса снаружи и непристойные фрески для удовольствий над кабинками, вилла с отвратительной картиной у входа и фрески в комнате любви — это были мелочи, которые я запомнил впоследствии: глубокие колеи, оставленные колесами колесниц на мощеных камнем улицах, прилавки магазинов с горшками, в которых хранилось оливковое масло и другие предметы первой необходимости; маленькие косточки, все еще лежащие в комнате, где ребенок попал под горячую золу. Это было общее впечатление города, внезапно остановившегося посреди потока активности.

Прогуливаясь по этим узким, изрытым колеями улицам, фаллический символ удачи все еще четко обозначен на брусчатке, инициалы влюбленных и мужчин в тюремных камерах все так же отчетливы, как когда их вырезали, казалось, что только вчера римляне в своих тогах были здесь вместо этой пестрой толпы туристов с фотоаппаратами в руках, говорящих на дюжине разных языков.

Но в Терме Стабиане все эти впечатления были отброшены в сторону. После посещения горячей ванны Зина отвела нас обратно ко входу, чтобы посмотреть на мозаику. И именно там мы столкнулись лицом к лицу с Максвеллом и Хильдой Тучек. Они, казалось, не заметили меня, когда прошли прямо в темную пещеру бань. Но тогда я понял, кто были пассажиры большой американской машины.

Зина повернулась ко мне. ‘Ты говоришь своим друзьям следовать за нами?’ Она была белой от гнева.

‘Конечно, нет", - сказал я.

‘Тогда почему они здесь? Почему они следуют за нами от Портичи?’

‘Я не знаю’.

Она уставилась на меня. Я видел, что она мне не поверила. Затем она пожала плечами. ‘Я думаю, мы уходим сейчас. Я не люблю, когда за мной повсюду следят. Эта девушка влюблена в тебя?’

‘Нет’.

Она издала короткий, издевательский смешок. ‘Ты не очень много знаешь о женщинах, да?’ Мы вышли и повернули налево в сторону форума.

Когда мы спускались обратно по узкой, наклонной улице с колеями от колесниц, она взяла меня за руку. ‘Не беспокойся об этом, Дик. Роберто избавится от них для нас. Моя машина очень быстрая, а он хороший водитель.’ Она, казалось, воспрянула духом, потому что весело болтала о сцене в Помпеях, когда извергался Везувий. Казалось, у нее был почти пугающе нездоровый интерес к этой сцене, и я помню.как она смеялась, когда сказала: "Это случилось так внезапно, что мужчины и женщины были застигнуты в постели вместе, и когда они проводили раскопки, они нашли их все еще такими. Можете ли вы представить себя в постели с девушкой, а затем внезапно комната наполняется горячим просеивающимся пеплом, вы задыхаетесь, и вот вы в том же положении, когда экскаватор обнаруживает ваше любовное ложе две тысячи лет спустя? Это и есть бессмертие, да?’

Когда мы выходили за ворота, я оглянулся. Из Помпеи ничего не было видно, кроме выжженной травы того, что выглядело как кроличья нора. Все это было ниже уровня земли. Позади и над ней пепельные склоны, покрытые пленкой белой пыли. Пыль поднялась позади нас белым облаком. Местность по обе стороны была плоской, с виноградниками и апельсинами. Вдали, справа, уродливая башня современной церкви Помпеи высовывала свою игольчатую вершину над деревьями. Это напомнило мне кампанили на равнине Ломбардии.

Было уже больше пяти, когда мы добрались до виллы по пыльной дороге, которая пролегала прямо по плоской, почти белой земле, засаженной кустарниковыми лозами. Сама вилла находилась на внезапном возвышении, где какой-то давно забытый поток лавы внезапно прекратился. Это было обычное белое оштукатуренное здание с плоской крышей и балконами, покрытое красной черепицей, чтобы нарушить монотонность дизайна. Он был построен плечом к горе так, что выходил прямо через выжженную равнину виноградников к далекому отблеску моря и проблеску Капри. Когда машина остановилась, жара накрыла нас с головой. Солнца не было, но воздух был тяжелым и удушливым, как будто сирокко дул из Сахары. Я начал жалеть, что пришел.

Зина рассмеялась надо мной и взяла меня за руку. ‘Подожди, пока не попробуешь вино. Тогда ты не будешь выглядеть таким мрачным.’ Она взглянула на гору, которая с того места, где мы стояли, казалась нависшей прямо над виллой. ‘Сегодня вечером, я думаю, это будет выглядеть так, как будто ты можешь прикурить от ее сияния’.

Тогда мы вошли. Внутри было очень прохладно. Венецианские жалюзи защищали окна от слепящего солнечного света. Это было похоже на погружение в пещеру. Все слуги, казалось, были там, чтобы поприветствовать нас — старик и пожилая женщина с узловатыми, морщинистыми лицами, молодой человек, который рассеянно улыбался, и маленькая девочка, которая застенчиво смотрела на нас из-за двери и теребила свою юбку, которая была слишком короткой для нее. Мне показали комнату на втором этаже. Старик принес мои сумки. Он поднял жалюзи, и я обнаружил, что смотрю на вершину Везувия. На мгновение появился маленький кружок черного пара, который, извиваясь, поднялся вверх, а затем медленно растворился, и когда он растворился, на его месте появилось другое черное облачко. ‘Где находится Лахрима Кристи, синьор?" - спросил старик. У него был мягкий, ноющий голос.

Я кивнул.

Он одарил меня беззубой улыбкой и поспешил выйти. У него была удивительная ловкость, и он двигался быстро, как будто ожидал, что его вышвырнут. Через несколько минут он вернулся с графином вина и стаканом. ‘Как тебя зовут?’ Я спросил его по-итальянски.

‘Agostino, signore.’ Он улыбнулся мне заискивающей, как у спаниеля, улыбкой.

Зина была права насчет вина. Это был сорт вина, которого вы никогда не найдете в тратториях. Это было вино, предназначенное для производителя, для сбора урожая.

Краткое исследование коридора показало ванную комнату, выложенную красивой плиткой, с ванной для ног и биде. Я принял ванну, побрился и переоделся. Затем я спустился вниз. Агостино накрывал на стол в одной из комнат. Я спросил его, где Графиня. ‘Она принимает ванну, синьор", - ответил он.

Я кивнул и вышел на улицу. На некотором небольшом расстоянии от виллы находилась кучка хозяйственных построек. Там был большой уродливый дом с красноватым оштукатуренным фасадом, в котором, казалось, проживало несколько семей, а также много домашнего скота. Девушка черпала воду из колодца. На ней было черное хлопчатобумажное платье, открывавшее заднюю часть колен, и по тому, как двигалось ее тело под платьем, я понял, что это была вся одежда, которую она носила. Она повернулась и посмотрела на меня, сверкнув белыми зубами на грязном коричневом лице. Возле каменного здания, в котором, предположительно, находились винные прессы, пожилая женщина доила буйвола. Буйвол стоял совершенно неподвижно, очень медленно двигая челюстями.

Я повернулся и пошел обратно на виллу, задаваясь вопросом, почему Зина предложила приехать в эту маленькую крестьянскую заводь. Но я был рад, что это было так уединенно. И тогда я начал задаваться вопросом, почему Максвелл пытался следовать за нами. Что, черт возьми, он думал, я знаю?

Когда я подходил к вилле, я услышал звуки пианино и голос, исполняющий песню jewel из "Фауста" Гуно. Я поднялся по ступенькам и вошел в комнату слева. Ставни были закрыты, горел свет, и Зина сидела за пианино в простом белом вечернем платье с кроваво-красным рубином на шее и белым цветком в волосах. Она улыбнулась мне и продолжила петь.

Закончив, она развернулась на табурете. ‘Фух! Здесь так жарко. Принеси мне выпить. Это вон там.’ Она кивнула в угол.

‘Что ты будешь есть?’ Я спросил.

‘Здесь есть немного льда?’ Я кивнул. ‘Тогда у меня будет Белая леди’. Она состроила легкую гримасу, чтобы остановить мою очевидную выходку.

Я смешал напиток и, протягивая его ей, спросил: ‘Почему именно ты предложила прийти сюда?’

Она посмотрела на меня. Затем ее губы изогнулись в медленной улыбке, и она погладила клавиши пианино одной рукой. ‘Разве ты не знаешь?’ Ее брови изогнулись. ‘Здесь я могу делать все, что мне заблагорассудится, и некому сказать моему мужу, что он рогоносец’. Она внезапно запрокинула голову и издала наглый смешок. ‘Ты дурак, Дик! Ты ничего не знаешь об Италии, не так ли? Ты здесь два года во время войны и ничего не знаешь — абсолютно ничего.’ Она с неожиданной силой ударила по клавишам пианино. Затем она допила свой напиток и снова начала играть.

Я стоял там, слушая ее, чувствуя себя неловко и почему-то застенчиво. Она так отличалась от любой женщины, которую я когда-либо встречал раньше. Я хотел ее. И все же что—то стояло на пути - природный заповедник, моя проклятая нога; я не знаю. Музыка переросла в страстную ноту настойчивости, и она начала петь. Затем вошел Агостинб, чтобы объявить об ужине, и чары рассеялись.

Я не помню, что мы ели, но я помню вино — прекрасное, мягкое, золотистое вино, гладкое, как шелк, с богатым, пьянящим букетом. А после ужина были орехи, фрукты и алеатико, это крепкое вино с острова Эльба. Зина постоянно наполняла мой стакан. Это было почти так, как будто она хотела напоить меня. Гладкие холмики ее грудей, казалось, выступали из платья без плеч, рубин на шее горел красным, а глаза были большими и очень зелеными. Я начал чувствовать головокружение. Пульсация моей крови слилась с мягким постукиванием электрического фонаря, установленного снаружи в тишине ночи.

Кофе и ликеры были поданы в другой комнате. Зина немного поиграла мне, но она казалась беспокойной, переключаясь с одной мелодии на другую и от настроения к настроению. Ее глаза продолжали поглядывать на меня. Они были яркими, почти жадными. Внезапно она ударила ладонями по клавишам с убийственной какофонией звуков и вскочила на ноги. Она налила себе еще выпить, а затем подошла и села рядом со мной на диван, позволив мне прикоснуться к ней. Ее губы, когда я целовал их, были теплыми и открытыми, но в ее теле, прижатом ко мне, чувствовалась напряженность. Однажды она пробормотала: "Я бы хотела, чтобы ты не был таким милым человеком, Дик’. Она сказала это очень мягко, и когда я спросил ее, что она имела в виду, она улыбнулась и погладила меня по волосам. Но мгновение спустя взгляд мадонны исчез. Она слушала, и в ее глазах был голодный взгляд, которого я не понимал.

Именно тогда я услышал самолет. Он летел очень низко, его двигатели просто тикали. Я резко выпрямился, прислушиваясь, ожидая крушения. Казалось, она пронеслась прямо над виллой, так низко, что мне показалось, я слышу звук скользящего потока. Двигатели снова заглушили, и после минутного молчания они с ревом ожили, а затем, заикаясь, остановились. ‘Я полагаю, что он приземлился", - сказал я. Я наполовину поднялся на ноги, но она оттащила меня назад. ‘Они часто вот так проходят здесь", - сказала она. ‘Это самолет из Мессины’.

Я потерла рукой глаза. Я начал говорить ей, что самолет из Мессины не полетит с востока на запад, но почему-то это, казалось, не имело значения. Я был слишком пьян, чтобы беспокоиться.

Затем появился Роберто. Он не постучал. Он просто вошел прямо и стоял там, уставившись на меня сердитым, угрюмым, животным взглядом. Зина оттолкнула меня от себя и поднялась на ноги. Какое-то время они разговаривали друг с другом тихими голосами. Роберто смотрел на нее сейчас, его черты были тяжелыми и грубыми от желания. Я не был настолько пьян, чтобы не понять, что означает выражение его лица. Они напомнили мне о королеве короля Шахрияра и черном мавре, и я начал смеяться. Зина обернулась на звук моего смеха. Кровь отхлынула от ее лица, так что ее глаза стали большими, темными и злыми. Она отпустила Роберто, а затем подошла ко мне. ‘Почему ты смеешься?’ Ее голос был напряжен от ярости.

Я не мог остановиться. Я полагаю, это из-за выпивки. Это казалось таким чертовски забавным. Теперь она склонилась надо мной, ее лицо было белым. ‘Прекрати это. Ты слышишь? Прекрати это’. Я думаю, она знала, почему я смеялся, потому что она внезапно ударила меня по лицу. ‘Прекрати это, говорю тебе", - закричала она на меня. То ли из-за ее голоса, который был неприятен, то ли из-за удара, я не знаю, но я перестал смеяться.

Она все еще склонялась надо мной, и на мгновение мне показалось, что она собирается ударить меня снова. Ее лицо было искажено страстью. ‘ Потому что я говорю вам, что родилась в трущобах Неаполя— ’ Она остановила себя и быстро повернулась к столику с напитками. Она вернулась с коньяком в круглом бокале. ‘Выпей это", - сказала она. ‘Тогда тебе нужно идти спать’.

Я не хотел коньяк. Я немного протрезвел и начал чувствовать себя неловко. ‘Зачем ты привел меня сюда?’ Я спросил. Мой голос звучал невнятно, и я не мог как следует сфокусировать ее.

Она опустилась на диван рядом со мной. ‘Мне жаль, Дик. Я не хочу бить тебя вот так. Что-то вселяется в меня, я думаю. Это из-за жары.’

‘Чья это вилла?’

Она притянула мою голову к своей груди. ‘Ты задаешь так много вопросов. Почему ты не довольствуешься тем, что принимаешь вещи такими, какие они есть?’ Ее рука снова гладила мои волосы, ее пальцы ласкали мои виски. Это было очень успокаивающе. ‘Сейчас закрой глаза, и я спою тебе’. Она выбрала нежную неаполитанскую колыбельную. Мои глаза были тяжелыми от сна. Каким-то образом я нашел стакан в своей руке и выпил. Ее голос появился и исчез, сонное жужжание пчелы, мягкое журчание воды. Я закрыл глаза, потому что комната пульсировала от звука ее голоса.

Затем мне помогли подняться по лестнице в постель. Я слышал, как она сказала по-итальянски: ‘Теперь он будет спать’. Ее голос звучал очень далеко. Ей ответил голос Роберто. Он просто сказал: ‘Bene’.

Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что я не должен терять сознание. Я боролся, чтобы взять под контроль свой шатающийся мозг. Затем я лежал на кровати в полной темноте. В комнате не шевельнулось ни дуновения воздуха. Было удушающе жарко, и меня затошнило. Я скатился с кровати и ощупью добрался до дальней стены. Я нашел бассейн как раз вовремя. Тогда меня прошиб холодный пот, но я чувствовал себя лучше, и моя голова была ясной. Я проклинал себя за глупость. Приехать на уединенную виллу с такой девушкой, как Зина, а потом так напиться, что меня пришлось уложить в постель!

Я стоял там, облокотившись на раковину и вытирая полотенцем пот со лба. На вилле было очень тихо. Тихое постукивание электрической лампочки прекратилось, и я не мог слышать звуков голосов. Я взглянул на свои часы. Ее светящийся лик ярко сиял в кромешной тьме. Это было сразу после часа.

Теперь я чувствовал себя намного лучше. Я сполоснул раковину и умылся. Вытирая лицо, я задавался вопросом, почему Зина дала мне выпить так много вина. Хотела ли она напоить меня? Было ли это тем, за что она любила своих мужчин? Может быть, она была в комнате со мной. Затем я вспомнила выражение лица Роберто и ее внезапную вспышку гнева. И я снова начал чувствовать себя неловко.

Я отложил полотенце и повернулся, чтобы ощупью пробраться к двери. Ее комната должна была быть где-то по коридору. Теперь я чувствовал себя прекрасно. На полпути через комнату я вспомнил, что в моем чемодане, который стоял на сиденье у окна, был фонарик. Я нашла футляр и как раз собиралась расстегнуть застежки, когда заметила вертикальную красную линию там, где ставни закрывали окно. Я поднял запорную планку и отодвинул ставни.

Тогда я стоял совершенно неподвижно, в изумлении глядя на зрелище, представшее моим глазам. В рамке окна виднелась темная громада Везувия, очерченная на фоне невероятного, зловещего свечения. По обе стороны от вершины две огромные красные полосы змеились вниз к вилле. Они были похожи на огненный палец, скрюченный, чтобы ухватиться за что-то на склонах. Кисть и стержень запястья были образованы красноватым столбом, который вырывался из кратера, отражаясь в огромных вздымающихся массах газа, которые поднимались вверх, заполняя небо и заслоняя звезды.

Я медленно повернулся и посмотрел в комнату. Она была полна демонического красного сияния. Я взял свой фонарик и двинулся к двери. Когда я это сделал, голова и плечи мужчины двинулись мне навстречу. Это была моя собственная тень, отброшенная на дальнюю стену тем ужасным вулканическим сиянием.

Я подошел к двери и повернул ручку. Но ничего не произошло. Я повернул ручку в противоположном направлении, но дверь не поддавалась. Внезапно я полностью проснулся. Я яростно дернула дверь, охваченная внезапным паническим страхом оказаться в ловушке. С ужасающим сиянием горы позади меня я отчаянно пытался добраться до безопасного прохода снаружи. Но я не мог сдвинуть это с места и, наконец, я понял, что я заперт. На мгновение я был в ужасе. Гора подверглась извержению, и меня оставили здесь умирать под пеплом. Я был на грани того, чтобы позвать на помощь, когда какой-то инстинкт удержал мой рот на замке. Я быстро повернулся обратно к окну и стоял, глядя на пылающую массу вулкана.

Мое сердце все еще колотилось о ребра, но теперь в голове прояснилось. Гора не подвергалась извержению — пока. Это было хуже, чем прошлой ночью, но дело было не в извержении — не так, как это было, когда были разрушены Помпеи. Выходило намного больше газа, но свечение было в основном от потоков лавы. Вилле не угрожала какая-либо непосредственная опасность. И если вилле ничего не угрожало, то у меня не было повода паниковать, потому что дверь моей комнаты была заперта. Возможно, его просто заклинило.

Я вернулся и попробовал это снова. Но она была заперта, все в порядке. И тогда я вспомнил кошмар той ночи в моем номере в отеле Excelsior в Милане. Я почувствовал, как у меня на лбу снова выступил пот. Я сказал себе, что здесь не может быть никакой связи. Но почему дверь была заперта? Почему Зина сделала все возможное, чтобы напоить меня вином, пока я не напился настолько, что не мог стоять? Чья это была вилла?

Тогда я вспомнил, что сказал Максвелл — Но так или иначе, ты часть этого, нравится тебе это или нет. И человек, который называл себя Ширер — Хильда, сказал, что он в Неаполе. Я обвел комнату фонариком. Твердый белый луч ее казался каким-то солидным и дружелюбным. Я закурил сигарету. Моя рука дрожала, когда я подносил к ней спичку. Но, по крайней мере, я был предупрежден. Я взглянул на Везувий. Все ночное небо, казалось, было в огне, как сцена из "Потерянного рая". Фары автомобиля высветили зловещую сельскую местность по дороге в Авин. Он замедлился и остановился. Затем фары погасли. Дверь закрылась в тишине виллы подо мной. Невольно мои мышцы напряглись. Мне показалось, что я услышал скрип лестничной доски, и внезапно я понял, что кто-то поднимается по лестнице, направляясь в мою комнату.

Я захлопнул ставни и направился к двери. Мои ладони вспотели, а хром факела, который я держал, казался скользким. Но ее тяжесть успокаивала. Я стоял, прижавшись головой к обшивке двери, прислушиваясь. Теперь снаружи кто-то был. Я не мог слышать его, но я чувствовал, что он там. Очень тихо ключ повернулся в замке. Я напрягся, а затем отступил назад, чтобы оказаться за дверью, когда она откроется.

Я не мог этого видеть, но почувствовал, как поворачивается ручка. Затем моя рука, которая касалась деревянной обшивки двери, была отдернута, когда дверь открылась. Я схватил тяжелый факел, поднимая его, готовый нанести удар. Но прежде чем я смогла ударить его, мужчина прошел мимо меня и направился к кровати. Затем я выскользнула в коридор, звук моего движения затерялся в глубоком ворсе ковра. Слабое красное свечение пробивалось через незакрытое ставнями окно в дальнем конце коридора. Я добрался до темной шахты лестницы и заколебался. На вилле было тихо, настороженная тишина, которая, казалось, прислушивалась к звуку моих шагов.

И пока я стоял там в нерешительности, из моей комнаты внезапно донесся крик. ‘Роберто! Агостино!’

Туалет был прямо напротив начала лестницы. Дверь была приоткрыта, и я отступила в тень, когда из моей комнаты донеслись шаги. В коридоре вспыхнул факел. ‘Роберто! Агостино!’ Кто-то пронесся мимо и бросился вниз по лестнице. Я мельком увидел невысокую сердитую фигуру. Затем в коридоре открылась дверь, рядом с красным свечением окна. Я выглянул и увидел силуэт мужчины, спешащего по коридору ко мне. Проходя мимо меня, он включил фонарик, и в отраженном от стен свете я увидела, что это Роберто. Его черные волосы были взъерошены, а черты лица грубые и опухшие со сна. На нем была майка, и он застегивал брюки. Он оставил после себя слабый запах пота, смешанный с ароматом духов, в которых я узнала духи Зины.

Он подошел к двери моей комнаты, заглянул внутрь, а затем быстро вернулся и сбежал вниз по лестнице. Затем я покинул убежище туалета и пошел по коридору. Думаю, в глубине души я знала, кто это был, кто вошел в мою комнату. Но я должен был знать правду. Зина привела меня сюда. Она напоила меня спиртным так, что я не мог стоять. Я внезапно почувствовал себя совершенно бессердечным и совершенно уверенным в себе. Это был конец всего этого, здесь, на этой вилле. И если бы мне пришлось придушить маленькую сучку, я бы вытянул из нее правду.

Я добрался до двери, из которой вышел Роберто, и вошел. Ставни были закрыты. Было довольно темно, очень жарко и безвоздушно. Мое дыхание участилось. Но это было волнение, а не страх. Тишину виллы внизу разорвал топот бегущих ног. Я закрыл за собой дверь комнаты, отгородившись от звуков. В замке был ключ, и я повернул его. Чей-то сонный голос пробормотал: "Че, успешно?’ Это была Зина, все верно. Я включил фонарик и направил луч на большую двуспальную кровать.

Она почувствовала, что что-то не так, потому что села, прижимая к себе постельное белье в попытке скрыть свою наготу. Ее волосы выглядели влажными и растрепанными, а рот стал толще. ‘ Ребенок? ’ прошептала она.

‘Фаррелл", - ответил я и задался вопросом, почему я когда-либо считал ее привлекательной. ‘Надень что-нибудь из одежды. Я хочу поговорить с тобой. ’ Мой голос выдавал отвращение. ‘Только пикни, и я тебя ударю. Дверь заперта.’

‘Чего ты хочешь?’ Она попыталась одарить меня соблазнительной улыбкой, но ее голос был хриплым от беспокойства, а улыбка застывшей и дерзкой, как у проститутки.

Ее халат валялся посреди пола. Я подобрал это. От нее слабо пахло духами, которые я почуяла от Роберто. ‘Надень это на себя", - сказал я и бросил это ей.

Она набросила его на плечи и завернулась в него под одеялом. Затем я подошел к ней и сел на кровать. Я держал луч фонарика полностью на ней. ‘Итак. Чья это вилла?’

Она не ответила, но легла на спину, прикрывая глаза от яркого света факела. Я наклонился вперед и грубо оторвал ее руку от лица. ‘Чья это вилла?’ Я повторил. Она лежала совершенно неподвижно, глядя на меня. Мое отвращение превратилось в гнев — гнев на себя за то, что я такой проклятый дурак. Я схватил ее за руку и вывернул ее. Она ахнула от боли. Возможно, она почувствовала силу моего гнева, потому что сказала: ‘Пожалуйста. Тебе не обязательно ломать мне руку. Это вилла кого-то, кого вы знаете. Ты встретишься с ним вместе со мной в Милане.’

‘ Ширер?’ Я спросил.

‘Si, si. Синьор Ширер.’

Итак, я был прав и попал прямиком в ловушку. Мне вдруг захотелось ее ударить. Я быстро встал и подошел к окну, распахивая тяжелые ставни. Я услышала вздох с кровати, когда зловещий блеск Везувия вторгся в комнату. Я смотрела через балкон на плоскую землю внизу, которая была видна довольно ясно и с шафрановым оттенком, частично в лунном свете, частично в сиянии горы. Это было похоже на отблеск заката на снегу. Я видел фигуры, движущиеся мимо надворных построек. Они искали меня там, внизу. Я повернулся обратно к кровати. Теперь я контролировал себя. ‘Он просил тебя привести меня сюда?’

‘ Да. ’ Ее голос был едва слышен. Ее глаза были очень большими, когда они смотрели на меня из-за бледности ее лица.

‘И ты должен был напоить меня?’

‘Да. Пожалуйста, Дик. Я не мог помочь—’

‘Я думал, ты ненавидишь этого человека?’

‘Я верю. Я верю. Но—’

‘Зачем он хотел, чтобы я был здесь? Он собирался убить меня? Он боялся, что я знаю—’

‘Нет, нет. Он не собирался причинять тебе боль. Просто он чего-то хотел.’

- Что-то хотел? - спросил я. Я снова схватил ее за руку. ‘Чего он хотел?’

‘Я не знаю’.

Я сердито встряхнул ее. ‘Чего он хотел?’

‘Говорю вам, я не знаю, чего он хочет’.

Тогда я кое-что вспомнил — что-то, что внезапно обрело значение. ‘Когда мы ездили в Казамиччолу в тот день — почему ты так беспокоился о моей ноге?’ Она не ответила, и я повторил вопрос. ‘Ты хотел убрать у меня ногу. Он просил тебя сделать это?’

Она кивнула.

‘Почему?’

‘Пожалуйста. Я не знаю. Он попросил меня взять это. Это все, что я знаю.’

‘Он был там, в Казамиччоле?’

‘Si.’

Тогда все обрело форму. Я вспомнил, как моя нога стояла, подперевшись о стену, той ночью, когда я лежал пьяный на своей кровати в отеле в Пльзене. Я услышал свой смех, смех над собой. Что за чертов дурак!

‘Почему ты так смеешься?’ Ее голос звучал испуганно.

‘Потому что теперь я знаю, в чем дело’. Я стоял, глядя на нее сверху вниз, задаваясь вопросом, почему она вот так заманила меня в ловушку. ‘Ты влюблена в этого мужчину?’ Я спросил ее. Это казалось мне единственной возможной причиной.

Затем она села, не обращая внимания на то, как распахнулся ее халат. ‘Я уже говорил тебе однажды — я ненавижу его. Он — он кретин.’ Она выплюнула эти слова в меня.

‘Тогда почему ты делаешь то, что он тебе говорит?’

‘Потому что иначе он погубит меня’. Она снова легла на спину, запахивая халат. ‘Он кое-что знает обо мне, и он расскажет моему мужу, если я не сделаю то, о чем он просит’.

‘Из-за Роберто?’

‘Нет. Не из-за Роберто.’ Она опустила глаза. ‘Это потому, что — потому что у него есть то, что мне нужно’. Звуки голосов доносились через открытое окно. Она прислушалась на мгновение. Затем она сказала: "Я думаю, тебе лучше уйти сейчас’.

Но я не обратил внимания. Я думал об Уолтере Ширере. Он был жестким. Но он не стал бы шантажировать девушку, кем бы она ни была. И он не стал бы ввязываться в дело Тучека. Разум подтвердил то, что инстинкт уже подсказал мне. Я без всякого сомнения знал, кто это искал меня на территории виллы. ‘Его зовут Сансевино, не так ли?’

Она уставилась на меня. ‘Пожалуйста. Я не понимаю.’

‘Его настоящее имя", - сказал я нетерпеливо. ‘Это Сансевино, не так ли?’ Но название, по-видимому, ничего ей не говорило. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Это не имеет значения. Но я бы держался от него подальше в будущем. Его зовут доктор Сансевино, и он убийца.’

‘Доктор Сансевино’. Она нахмурилась. ‘Вы говорите, он доктор?’ Затем она медленно кивнула головой. ‘Да, я думаю, возможно, он врач’.

il dottore. Мои руки сжались. Если бы я только мог добраться до него! Тогда я подумал о Хильде Тучек, обезумевшей из-за исчезновения ее отца. Он убил его? Или он просто мучил беднягу? - Где Ян Тучек? - спросил Я. Я спросил ее.

Она покачала головой. ‘Я не знаю, где Тучек. Я никогда не слышал об этом человеке, Тучеке.’ Она откинулась на подушки. ‘Уходи сейчас, пожалуйста. Я думаю, что для тебя небезопасно оставаться здесь дольше.’

Я колебался. Но я не мог заставить ее говорить, и вполне возможно, что она ничего не знала о Тучеке. Сансевино не сказал бы ей больше, чем должен был. Я подошел к окну. Мир снаружи был очень спокоен в красной мантии вулкана. Ничто не шевелилось. Поиски, должно быть, переместились в заднюю часть виллы. Если так, возможно, я мог бы выйти через парадный вход. Я подошел к двери и тихо отпер ее. Стены коридора снаружи были слегка окрашены красным светом из окна, и там были глубокие тени. В доме было очень тихо.

‘Дик!’

Я резко обернулась на звук движения у кровати. Зина сидела, роясь в своей сумочке. ‘Не делай ничего глупого. Я думаю, что это место сейчас очень опасно для тебя.’

Я не ответил, но когда я повернулся, чтобы выйти из комнаты, она прошипела: ‘Un momenta. Подожди.’

Она выскользнула из кровати и подошла ко мне босиком. Она что-то держала в руке. ‘Возьми это’, - прошептала она. Я почувствовал холодное прикосновение металла к своей руке, и мои пальцы сомкнулись на рукоятке маленького автоматического пистолета. Ее рука коснулась моей руки. Это была почти ласка. ‘Ты считаешь меня очень плохим, да? Но помните, пожалуйста, мы пришли из двух разных миров. Покиньте виллу сейчас и не возвращайтесь. Очень быстро садись на самолет и возвращайся в Англию, где жизнь так легка и так безопасна.’ Ее пальцы сжали мою руку. Затем она повернулась и вернулась в постель.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. На вилле было мертвенно тихо. Было так тихо, что казалось, она полна звуков. И тогда я понял, что звук был звуком газов, выходящих из жерла кратера высоко на вершине Везувия. Это был устойчивый шипящий звук, который, казалось, проникал в это место, как воздушный шлюз в системе водоснабжения.

Я подошел к началу лестницы и начал спускаться. Лестница была выложена голой плиткой, и мне было трудно двигать ногой так, чтобы она не издавала звуков. Внизу была кромешная тьма, потому что ставни на окнах все еще были опущены. Я не осмелился воспользоваться своим фонариком на случай, если они вернулись с обыска территории, но его тяжесть в моей руке успокаивала, и я крепко сжимал маленький автоматический пистолет, который дала мне Зина.

У меня было два выхода — либо дождаться Сансевино, либо попытаться сбежать. Покиньте виллу сейчас и не возвращайтесь. Это было то, что сказала Зина, и я знал, что это был разумный поступок. Моя храбрость иссякала в темной тишине. Как только я выберусь отсюда, я смогу связаться с Максвеллом и рассказать ему обо всем. Доказательство было на мне, пристегнутое к моему телу в стержне моей искусственной конечности. Я был уверен в этом.

Я ощупью добрался до входной двери. Она была заперта, а ключа в замке не было. Темнота вокруг меня внезапно показалась мне живой. Я должен был выбраться. Я не мог сражаться с ним в одиночку здесь, в темноте. Если бы он добрался до меня. ... Я содрогнулась при мысли о прикосновении его рук к моему телу. Я в панике повернулась и ощупью добралась до окна в холле. Она была закрыта ставнями, а железный засов, который закрывал ставни, был заперт на висячий замок. Я попробовал зайти в столовую. Там тоже ставни были заперты на висячий замок. У меня снова было то чувство, что я в ловушке, кошмарное чувство клаустрофобии. Я вернулся в зал и там заколебался. Я подумывал о том, чтобы попытаться выбраться через помещения для прислуги, когда заметил слабое свечение из приоткрытой двери комнаты, где Зина играла мне ранее тем вечером. Я пересек холл и толкнул дверь. Затем я вздохнул с облегчением. Напротив двери появился прямоугольник красного света. Комната была полна теней. Но я не возражал. Все, что имело значение, это то, что на окне не было ставней. Я подошел прямо к ней и щелкнул задвижкой.

И затем что-то в тишине комнаты заставило меня обернуться. Было ли это моим воображением или там действительно была фигура, сидящая за пианино? Я постоял там мгновение, совершенно неподвижный и напряженный, кровь пульсировала в моих барабанных перепонках. Ничто не шевелилось. Комната слабо светилась. Я снова потянулся к окну и распахнул его. Ночной воздух был прохладен на моем лице. Виноградники под террасой были залиты жутким светом. ‘Ты находишь, что сегодня ночью жарко, Фаррелл?’

Я резко обернулась, мое сердце бешено колотилось. Голос раздался у меня за спиной, со стороны пианино.

‘Я тоже не мог уснуть’. Голос был почти американским, но в темноте я различил неприятное шипение. Пианино ожило, нашептывая старую мелодию янки, марширующую по Джорджии. Ширер насвистывал эту мелодию, бесконечно насвистывал ее сквозь зубы, чтобы удержаться от крика от боли в своих газовых пузырях. Я включил свой фонарик. Луч скользнул по глянцевой поверхности baby Grand к лицу над клавиатурой — лицу Ширера, только не совсем Ширера.

Имя этого человека вертелось у меня на кончике языка — его настоящее имя. Но я вовремя остановил себя. Может быть, я мог бы блефовать. если бы я мог заставить его думать … ‘Боже! Ты напугал меня, ’ быстро сказала я.’ Что ты здесь делаешь? Я думал, ты в Милане.’

‘Я живу здесь. Не могли бы вы выключить этот фонарик. Это немного ослепительно.’

На мгновение я заколебался. Если бы я держал луч на его лице, возможно, я смог бы незаметно для него достать из кармана автоматический пистолет Зины. Но я мог промахнуться, и тогда— ’ Проблема была в том, что я не мог видеть его рук. Но он не стал бы сидеть там, ожидая, пока меня привлечет открытое окно, не имея при себе оружия. Каким-то образом я должен был убедить его, что понятия не имел, что произошло что-то необычное. Я выключил фонарик. Внезапная темнота заставила меня пожалеть, что я не рискнул выстрелить.

‘Ты не мог уснуть?’

‘Я немного поспал", - сказал я ему. ‘Потом я почувствовал себя плохо. Боюсь, я слишком много выпил.’

‘Где ты был — на прогулке по территории?’

‘Нет. Говорю вам, я чувствовал себя плохо. Кто-то звал Роберто и Агостино. Это был ты?’

‘Да. Это был я. Где именно ты был? Когда я услышал, что ты здесь, я поднялся в твою комнату, чтобы поздороваться, но тебя там не было. Где ты был?’

‘Говорю вам, я чувствовал себя плохо. Я был в туалете.’

‘В туалете?’ Он внезапно рассмеялся. Я думаю, тогда он был убежден, что я ничего не подозреваю.’ Ну, что вы думаете о местном фейерверке?’ он спросил. ‘Потрясающее зрелище, не правда ли? На дороге между этим местом и Авином туристы надувают шеи.’

‘Это невероятно", - пробормотал я. ‘Ты думаешь, это станет серьезным?’

‘Не могу сказать. Никогда не видел ничего подобного за те два года, что я живу в этом месте. Гора всегда была тихой, как мышь.’

‘Вы владелец этой виллы?” Я спросил его.

‘Да. Разве Зина тебе не сказала?’

‘Нет’. И затем я добавил: ‘Мне жаль. Я бы не пришел, если бы знал.’

‘Может быть, поэтому Зина тебе не сказала. Зина - мой старый друг. Если она хотела привести тебя сюда, я не против.’

Теперь я начал привыкать к странному освещению и мог видеть, что его глаза все время пристально наблюдали за мной. Я думаю, если бы я не был так взвинчен, я бы нашел ситуацию забавной. Там был я с тем, чего он хотел, во впадине моей искусственной ноги, и он не знал, как вытащить это из меня. ‘Думаю, мне пора возвращаться в постель", - сказал я.

Он кивнул и поднялся на ноги. ‘Я тоже. Но сначала я собираюсь выпить. Что вы будете заказывать?’

‘Ничего, спасибо’.

‘О, да ладно тебе. Ты же не собираешься заставить меня пить в одиночестве, не так ли?’

‘ Я и так уже выпил слишком много сегодня вечером, ’ напомнил я ему.

‘Чушь. Я настаиваю.’ Он сидел за столиком с напитками. Я не мог видеть, что он делал, но я слышал звон стекла. Я направилась к двери, но он остановил меня. ‘Вот ты где, Фаррелл. Неразбавленный коньяк. Как раз то, что вам нужно.’

‘Нет, правда — я бы предпочел этого не делать’. Я все время пробирался к двери.

‘ Черт возьми, чувак, она тебя не укусит. ’ Его голос заострился. Свет упал на его глаза, и они вспыхнули, как два угля в полутьме. Он почти наверняка подсыпал мне наркотик, но если я не приму его, я боялся, что он попробует какой-нибудь другой способ получить то, что он хотел.

‘Хорошо", - сказал я. Я взял стакан.

‘Что ж, она поднимается’.

‘ Ваше здоровье, ’ сказал я и поднес стакан к губам. Это был настоящий коньяк. Я наклонил его и позволил ему высыпаться внутрь моей куртки. Я думал, что он не может видеть в темноте, но он видел.

‘Зачем ты это делаешь?’

Я оступилась и знала это, потому что он говорил мягко, почти угрожающе. И не было никакого притворства американского акцента. Это был доктор Сансевино, говорящий по-английски.

Я ничего не сказал, и мы посмотрели друг на друга. Внезапно у меня в животе образовалась пустота, а волосы на голове встали дыбом. Теперь мы больше не играли в актеров. Мы были лицом к лицу — я знала, кто он такой, а он знал, что я знаю. Я опустил руку в карман куртки. Это была ошибка. Он увидел движение и понял, что я вооружен. Он нырнул за пианино. Прислонившись к музыкальной подставке, я уловил тусклый блеск металла. Когда он поднял его, моя рука сжала рукоятку автоматического пистолета.

И в этот момент прямоугольное пространство окна расцвело чудовищным цветком пламени, который с ревом пронесся по небу. Вместе с этим раздался шум, который, казалось, наполнил звуком небеса. Это было похоже на пятьдесят тысяч экспрессов, грохочущих по туннелю. Это было похоже на торнадо, пронесшееся над открытыми вратами Ада. Это был львиный рык, усиливавшийся до тех пор, пока не потряс землю. Вилла содрогнулась до основания. Земля, на которой она была построена, покачнулась. Это было так, как будто мир раскалывался под ударом другой планеты.

Я увидел Сансевино, который стоял с револьвером в руке, уставившись в окно, словно прикованный к месту. Его черты блестели от пота в красноватом свете. Я проследил за направлением его взгляда и увидел, что вся вершина Везувия была в огне. Две огромные огненные раны прочертили горный склон, и из кратера поднялся огромный столб, красный у основания от отраженного свечения, но темнеющий до адской черноты, когда он открылся, извиваясь, как будто в агонии. И там, где она чернела и разливалась по небу, ее пересекали яркие вспышки раздвоенных молний.

Шум продолжался и продолжался, невероятно затягиваясь. Это был шум разгневанной горы — горного ветра, вырывающегося из раздутых недр ее каменного живота. Ее газы и лавовые выделения выбрасывались из отверстия кратера на тысячи и тысячи футов вверх.

Я стоял абсолютно неподвижно, не в силах пошевелиться, зрелище было таким ошеломляющим, шум таким ужасающим. В мгновение ока я увидел Помпеи, погребенные под миллионами тонн горячего пепла, мужчин и женщин, пойманных и удерживаемых в разгар их повседневной жизни, чтобы две тысячи лет спустя показать их туристам. Это было то же самое? Был ли этот шум вызван тем, что крышу горы разнесло на куски, находящиеся в воздухе? Должны ли мы были быть похоронены здесь на благо археологов много лет спустя?

Все эти мысли и половина моей жизни пронеслись в моей голове, когда я смотрел на это ужасное зрелище, шум стоял у меня в ушах так, что казалось, что во всем мире никогда не могло быть никаких других звуков.

Затем, так же внезапно, как и началось, все прекратилось. Внезапная тишина казалась почему-то более пугающей, чем шум. Шум стих до слабого, свистящего вздоха высоко в черном небе. Это было так, как будто этого никогда не было, и все живые существа были мертвы и безмолвны. Через прямоугольную раму окна мир выглядел точно так же, виноградники и апельсиновые рощи были безмятежными и безмятежными. Но освещение изменилось. Сцена больше не была окрашена в шафрановый цвет. Оно было красным — красным, как сам ад. Луна была скрыта. Сцена была освещена только концом красного свечения горы.

А затем пожары медленно утихли. Казалось, что свет исчез со сцены, как будто я наблюдал за заревом заката, а край солнца опускался за горизонт. Я посмотрел вверх, в сторону горы. Красные полосы лавового потока постепенно исчезали. Над горой опускался занавес, скрывая ее ужасный красный гнев. Через мгновение стало темно, как в яме. И когда сияние исчезло, весь мир погрузился во тьму. Я ничего не мог разглядеть — ни намека на виноградники или апельсиновые деревья, ни даже очертаний окна, выделяющихся на фоне ночи снаружи.

А затем тихий шипящий звук чего—то падающего - непрерывно и неумолимо. Это было похоже на звук града. Но это был не град. У нее был тяжелый, сернистый запах. Это был пепел, сыплющийся дождем с горы наверху.

Тогда я знал, чего ожидать. Это было оно — пепельный дождь, похоронивший Помпеи. История горы повторялась. Я внезапно почувствовал себя спокойным, почти отстраненным. После того, как вы были сильно напуганы, наступает момент, когда вы принимаете смерть как неизбежное, логическое завершение. Вот что я чувствовал, глядя на черную, сернистую ночь с ее шелестящим звуком падающего пепла. Я принял это, и однажды, приняв это, я не так сильно возражал.

И теперь я стал осознавать другие звуки. Кричала женщина. Хлопнула дверь, и по коридору наверху послышались шаги. Вилла, казалось, внезапно ожила. Это было похоже на облегчение джунглей после того, как они были заморожены до неподвижности охотничьим рыком льва. Сансевино тоже ожил. Он повернулся и побежал к двери. Проходя мимо меня, он крикнул: ‘Машины. Presto! Presto!’

Я повернулся и последовал за ним. Факел, покачиваясь, приближался ко мне, спускаясь по лестнице. Луч осветил серую завесу пепла, оседающую с вершины виллы. Крошечные частицы блестели и танцевали на свету. Свет фонарика упал на мое лицо, и голос Зины произнес: "Че доббиамо едешь?" Che dobbiamo fare!’

Я слышал, как Сансевино звал Роберто. ‘Они пошли за машинами", - сказал я ей.

‘Мы должны убираться отсюда. Где Роберто? Роберто! Роберто!’ Ее голос был похож на крик. ‘Мы должны добраться до машины. Мы должны быстро уезжать, пока дороги не перекрыты.’

Я подумал о брезентовом капоте кабриолета. Горячий пепел прожег бы ее насквозь. В любом случае, как кто-то мог проехать через это? Это было бы хуже, чем ехать сквозь песчаную бурю. Пепел был бы похож на сплошную стену, отражающую свет фар. ‘Лучше остаться здесь", - сказал я.

‘Оставайся здесь!" - закричала она на меня. ‘Ты знаешь, каково это - быть похороненным заживо? Разве вы не видели, что случилось с Помпеями? Dio Santo! Молю Бога, чтобы я никогда не приходил сюда. Альбанезе из оссерваторе, скажи мне, что-то произойдет. Но я должен прийти. Я должен прийти.’ Она буквально заламывала руки. Я слышал о людях, делающих это, но никогда раньше этого не видел. Ее руки были сцеплены вместе, пальцы так сильно скручивались, что казалось, она пытается выдавить плоть между костями. ‘Мы должны убираться отсюда. Dio ci salvi! Мы должны убираться отсюда.’

Она была на грани истерики. Я схватил ее за плечи и встряхнул. ‘Возьми себя в руки", - сказал я. ‘Мы как-нибудь выберемся из этого’.

Она стряхнула мои руки. ‘Отпусти меня. Idiota! Ты думаешь, я крестьянин и собираюсь кричать? Это всего лишь то, что мне нужно— ’ Она не закончила, но в свете моего фонарика я увидел, что в ее глазах был лихорадочный, изголодавшийся взгляд.

В ее лице было что-то довольно пугающее. Она выглядела так, как будто была в аду. ‘Что тебе нужно?’ Я спросил ее.

‘Ничего’. Ее голос был высоким и резким. ‘Мы должны добраться до машины. Поторопись!’ Она протиснулась мимо меня и бросилась к входной двери. Когда она обнаружила, что дверь заперта, она обернулась, как животное в ловушке. Затем она бросилась к помещениям для слуг. В темноте коридора мерцала свеча. ‘Агостино!’ Это был голос Сансевино.

Свеча погасла. ‘Si, signore?’

‘Поднимись наверх и закрой все окна’. Сансевино прошел в зал. ‘Это безнадежно", - сказал он. ‘Толстая, как ад’.

‘ Мы должны добраться до машин. ’ Зина начала протискиваться мимо него, но он схватил ее за руку. ‘Говорю вам, это безнадежно. Ты заблудишься, только если выйдешь на улицу. Я сказал Роберто начать установку светильников. Нам придется остаться здесь, пока пепел немного не рассеется.’

Зина прислонилась к стене, как будто из нее выбили всю начинку. К нам присоединилась жена Агостино, пассивная, как буйвол, в одной руке держащая свечу, а другой перебирающая бусинки четок. Ее губы шевелились, когда она повторяла снова и снова, бесконечно: ‘Мамма миа! Мамма миа!’, как будто это само по себе могло удержать эша на расстоянии. Маленькая девочка, которую я видела, когда мы приехали, вцепилась в ее юбки, ее глаза казались огромными на белом испуганном лице.

Лампочки в люстре зажглись, замигали, а затем стали ярче. Мы стояли, моргая друг на друга от внезапного сияния. Сансевино был почти неузнаваем, настолько он был покрыт пеплом. Воздух был густ от пыли. Белая пленка покрыла все. Мы могли бы находиться в здании, в которое только что попала бомба.

Затем из комнаты для прислуги вошел Роберто. Его волосы и лицо были серыми, как пудра, а с плеч кожаной куртки, которую он накинул поверх майки, осыпались крошки золы. Зина вцепилась в него. ‘Мы должны забрать машину, Роберто. Если мы сможем добраться до автострады, мы...

Но он сбросил ее с себя. ‘Невозможно", - проворчал он.

‘Но это должно быть возможно", - она сверкнула на него глазами. ‘Должно быть.’ Она поймала его за руку и потрясла ее. ‘Ты будешь стоять там и позволишь нам всем быть похороненными здесь заживо?’

Он пожал плечами, опустив уголки рта и разведя руки в неизбежном итальянском жесте смирения.

‘Иди и приведи машину!" - приказала она ему.

Он стоял там, уставившись на нее.

‘Иди и приведи машину!’ - крикнула она. ‘Ты слышишь? Я хочу свою машину.’ Затем, поскольку он не двигался: ‘Ты трус. Ты боишься—’

‘Если тебе нужна машина, иди и возьми ее", - угрюмо сказал он.

Она уставилась на него так, как будто он ударил ее. Затем она повернулась к Сансевино, который стоял у стола, поглаживая пальцами верхнюю губу. ‘Если машина никуда не годится, все еще есть самолет. Где Эрколе?’

‘Он поехал в Неаполь на джипе", - ответил Сансевино. ‘Это никуда не годится, Зина. Мы просто должны остаться здесь.’

На мгновение мне показалось, что она вот-вот сломается. Вместо этого она подошла к нему и быстрым шепотом сказала: ‘Тогда дай мне немного морфина’.

‘Позже", - быстро сказал он. ‘Позже’. Его глаза посмотрели в мою сторону.

Она начала умолять. Ее голос был жалким хныканьем, и теперь я знал, что означал этот лихорадочный, голодный взгляд в ее глазах. Он начал двигаться к лестнице, когда внезапно раздался сильный стук во входную дверь. Кто-то звал нас, прося открыться.

Это был Сансевино, который открыл его. Человек, пошатываясь, вошел в порыве горячего воздуха и поднимая облако удушливой пыли. Он вскинул руку, чтобы защитить лицо. Он был белым от пепла, и зола величиной с горошину осыпалась с плеч его пальто. Когда Сансевино распахнул дверь, я на мгновение увидел мир, черный, как яма, мир, который шевелился и двигался, и был полон уродливого шипящего, просеивающегося, дрейфующего звука. Мужчина встряхнулся, как собака. ‘Я, конечно, рад, что нашел твой дом", - сказал он Сансевино. И когда пепел осыпался с него, я увидел, кто это был. "Вам повезло спастись, мистер Рэкет", - сказал я.

Он уставился на меня. А затем его лицо расплылось в улыбке. ‘Ну, если это не мистер Фаррелл. Ну, что ж — похоже, мы просто не в состоянии держаться подальше друг от друга, не так ли? И графиня. Замечательно!’ Он кашлял и улыбался нам одновременно. Я познакомил его с Сансевино. ‘Твой соотечественник", - добавил я, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не прозвучал сарказм.

‘Рад познакомиться с вами, сэр’. Он сжал руку Сансевино. ‘Я доехал на машине до Санто-Франциско. Они сказали мне, что это лучшее место, чтобы увидеть Везувий ночью. Ну, я определенно что-то видел. Люди дома никогда не поверят мне, когда я расскажу им. Я был прямо там, в Санто-Франциско, когда это началось.’ Он изумленно покачал головой. ‘Потрясающе! Просто потрясающе! Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Нет, сэр! И я был там, чтобы посмотреть на вулканы в Мексике.’

‘Возможно ли уехать на машине?" - спросила его Зина.

Он покачал головой. ‘Ни за что, леди. Я имею в виду графиню. Когда это началось, все жители деревни вышли на улицы. Сначала я подумал, что у них такие же резиновые шеи, как и у меня. Но потом они начали загружать свои повозки, и я только успел выйти, как дорогу перегородили орущие лошади, быки и люди. К тому времени у меня появилась идея, что это будет опасно, и я начал спускаться обратно к автостраде. Затем начал падать пепел. Ни черта не было видно. Ни черта. Это было похоже на попытку проехать по шахте карьера сразу после того, как они взорвали угольный забой. Черная, как ад!’ Он повернулся ко мне. ‘Помнишь тех двух людей, которых мы видели в Помпеях — мужчину и девушку?’

Я кивнул.

‘Они были где-то там. Я врезался на заднее сиденье их машины с откидным верхом.’

Я взглянул на Зину. Она смотрела на Сансевино. ‘Что они делали?’ - спросила она.

‘Просто смотрю на гору, я думаю. Они были припаркованы за воротами вашего дома. Мне сказали, что здесь есть вилла, и я поехал с ними. Не думал, что капот моего маленького автомобиля-жука прослужит долго, если зола нагреется.’

‘Кто эти люди, Зина?’ Спросил Сансевино.

‘Помнишь Джона Максвелла?’ Я спросил его.

Его взгляд метнулся к моему лицу. Они были сужены и насторожены. Он ничего не сказал, но кивнул. ‘Если это те двое людей, которых мы встретили в Помпеях сегодня днем, ’ добавил я, - то это будут Джон Максвелл и девушка по имени Хильда Тучек’.

‘Хильда Тучек!’ В его голосе внезапно прозвучала нотка удивления. ‘Нет, я не думаю, что знаю ее. Но я, конечно, помню Максвелла.’ Скорость, с которой он скрылся, была поразительной. ‘Ну, поскольку мы ничего не можем сделать, нам лучше выпить’. Он открыл дверь комнаты, где мы столкнулись друг с другом всего несколько минут назад.

Но Зина схватила его за руку. ‘Уолтер! Ты собираешься ничего не делать? Ты хочешь, чтобы тебя похоронили здесь, на твоей вилле?’ Настойчивые, панические нотки вернулись в ее голос.

Сансевино пожал плечами. ‘Скажи мне, что я должен сделать, и я это сделаю. А пока тебе лучше выпить, чтобы прийти в себя. ’ Он схватил ее за руку. Но она вырвалась на свободу. ‘Ты хочешь, чтобы я умер. Вот оно. ’ Ее глаза сверкали. ‘ Ты думаешь, я тоже знаю...

‘Заткнись!’ Его взгляд скользнул к моему лицу.

‘Говорю тебе, ты не можешь так поступить со мной. Я не хочу умирать. Я буду—’

Он снова схватил ее за руку, и она вскрикнула, когда его пальцы впились в ее плоть. ‘Заткнись — ты слышишь? Что тебе нужно, так это одна из твоих инъекций.’ Он быстро повернулся к столику с напитками и налил ей крепкий коньяк. ‘Выпей это и возьми себя в руки. А как насчет вас, мистер Хэкет? Коньяк?’

Другой кивнул. ‘Так вы американец, мистер Ширер?’

‘Итальянец по происхождению, американец по национальности", - ответил Сансевино, протягивая ему свой напиток. ‘После войны я купил это место и занялся производством вина. Не хотите ли еще коньяку, Фаррелл?’

‘Да", - сказал я.

‘А из какой части Америки вы родом?’ Хэкет спросил его.

‘Питтсбург’.

‘Ты не говоришь. Ну, разве это не совпадение! Я сам из Питтсбурга. Ты знаешь ту маленькую забегаловку на Драво—стрит - "У Мориелли"?’

‘Не могу сказать, что понимаю’.

‘Ну, ты сразу заходи к Мориелли, когда в следующий раз будешь в Питтсбурге. Замечательные гамбургеры. Я думал, все итальянцы знают Мориелли. И то другое место. Как ее зовут? Апулиани. Прямо внутри треугольника возле Галф Билдинг. Ты помнишь Апулиани?’

‘ Зельц? - спросил я.

‘Э—э ... да, сделай это длинным, будь добр. Конечно, теперь у Pugliani's сменились владельцы. Они оборудовали танцпол и...

‘Какой глубины был слой пепла, когда вы поднимались на виллу, мистер Хэкет?’

‘Пепел? О, примерно три или четыре дюйма, я думаю. Должно быть, так оно и было, потому что у меня что-то попало в ботинки.’ Он сделал глоток из своего стакана. "Как ты думаешь, все будет так же, как во времена разрушения Помпеи?" Сначала выпало около трех футов пепла, а затем появилась передышка. Вот почему большинству жителей удалось сбежать. Похоронены были только те, кто вернулся позже. Если это вообще прекратится, я думаю, нам следует убираться отсюда, пока все в порядке, а?’ Он покачал головой. ‘Невероятно, на что способна эта гора!’

Внезапно раздался стук во входную дверь. Хэкет обернулся на звук и затем сказал: "Это, наверное, остальные участники вечеринки. Я сказал им, что если я не вернусь, это будет означать, что я нашел виллу. Они сказали, что последуют за мной, если станет хуже.’

Ширер послал Роберто открыть дверь. Мгновение спустя в комнату вошли две покрытые пылью фигуры. Это были Максвелл и Хильда Тучек, все верно, но они были едва узнаваемы под покрывавшей их пленкой пепла. Морщины на лбу Максвелла были глубокими там, где запеклись пепел и пот. Мгновение они стояли совершенно неподвижно у входа, их глаза обшаривали комнату. Контраст между Хильдой и Зиной был очень заметен. Зина все еще была чистой, но она дрожала, а ее глаза выпучились, как у испуганного кролика. Хильда, с другой стороны, была совершенно спокойна. Казалось, что Везувий и падающий пепел ничего для нее не значили.

Сансевино вышел вперед, протянув руку. ‘Это Джон Максвелл, не так ли?" Меня зовут Уолтер Ширер.’

Максвелл кивнул. Он смотрел через комнату в мою сторону. Белая маска на его лице выглядела старой и очень усталой.

‘Ты помнишь, мы встретились в Фодже — до того, как Фаррелл сбросил меня над Таззолой?’

Максвелл кивнул. ‘Да, я помню’.

‘Заходи и выпей чего-нибудь. Думаю, я бы не узнал тебя в этом гриме, если бы Хэкет не сказал мне, что ты поднимаешься. Коньяк?’

‘Спасибо’. Максвелл представил Хильду Тучек, а затем Сансевино повернулся ко мне. ‘Может быть, ты принесешь им выпить, Фаррелл?’

Было ясно, что он не собирался давать мне шанса поговорить с Максвеллом наедине. Я колебался, собираясь выболтать правду — что человек, которого они считали Ширером, был Сансевино, и что у меня был. то, чего они все хотели, спрятано у меня в ноге. Сансевино стоял немного в стороне от остальных, чтобы он мог командовать всем залом. Одна рука была засунута в карман его куртки, и я знал, что у него там пистолет, тот самый пистолет, который он взял с пианино. Атмосфера в комнате внезапно показалась напряженной и на грани насилия. Я подошел к столику с напитками, и во внезапном взрыве разговоров, последовавшем за моим движением, я почувствовал облегчение.

‘Расскажу тебе, кто приходил ко мне на днях — Алек Рис. Ты помнишь Алека Риса, Максвелл? Он был с нами. ...” Сансевино говорил, чтобы разрядить напряжение — говорил слишком быстро, и ему не следовало называть Максвелла полным именем. Он был Максом для всех на станции в Фодже.

Я принес напитки, а потом Хэкет заговорил — снова заговорил о горе. ‘Невероятно подумать, что может сделать: hat mountain. Почему при извержении 1631 года тяжелые камни были отброшены на расстояние 15 миль, и один весом 25 тонн упал на деревню Сомма. И всего за сто лет до этого вулкан бездействовал, на склонах росли леса и кустарники, а в кратере действительно пасся скот. В начале восемнадцатого века произошло одно извержение, которое длилось с мая по август и накрыло Неаполь.

Он все говорил и говорил о Везувии. Он был под завязку набит статистикой из путеводителя. Это действовало мне на нервы. Но это была Зина, которая внезапно закричала на него— ‘Ради Бога, ты можешь говорить только о своей чертовой горе?’

Хэкет уставился на нее с открытым ртом. ‘Мне жаль’, - сказал он. ‘Думаю, я не осознавал’.

‘Ты не понимаешь, потому что в данный момент ты в безопасности внутри этой виллы и не можешь видеть, что происходит снаружи’. Глаза Зины вспыхнули гневом — гневом на ее собственный страх. ‘А теперь, пожалуйста, заткнись, ладно? Все, что вы описали, может случиться с нами в любой момент.’ Она повернулась к Роберто. ‘Пойди и посмотри, на что это похоже снаружи, пожалуйста. Как только пепел перестанет падать, мы должны быстро убираться отсюда.’

Роберто вышел из комнаты. Мгновение спустя он вернулся, кашляя и вытирая лицо грязной тряпкой. ‘ Ну? - спросил я. Спросила его Зина.

Он покачал головой. ‘Она все еще падает’.

Сансевино наблюдал за ней все это время. Теперь он сказал: ‘Зина. Предположим, вы сыграете для нас. Сыграй что—нибудь веселое - что-нибудь из "Цирюльника".’

Она колебалась. Затем она подошла к пианино. Она начала играть скандальную песню. Ширер посмотрел на Максвелла. ‘Тебе нравится Россини?’

Максвелл равнодушно пожал плечами. Хэкет двинулся в сторону Сансевино. ‘Я полагаю, вы очень любили оперу, даже будучи ребенком?’

Сансевино рассеянно кивнул. ‘Проблема в том, что у меня было не так уж много шансов услышать это’.

‘Почему бы и нет?’

‘Боже милостивый, чувак, я был шахтером до 1936 года. Затем я получил работу в Профсоюзе и переехал в Нью-Йорк.’

‘Но у шахтеров была своя оперная труппа’. Хэкет смотрел на него, озадаченно нахмурившись. ‘Они давали концерты бесплатно’.

‘Ну, я никогда не ходил. Я был слишком занят ”.

Сансевино взял мой пустой стакан и подошел к столику с напитками. Я мог видеть, как Хэкет наблюдал за ним. ‘Это странно", - пробормотал он.’

‘Что ты имеешь в виду?’ Максвелл спросил его.

‘Оперную труппу спонсировал Профсоюз’. Он пожал плечами. ‘Забавно, что некоторые люди никогда не знают, что происходит в их собственном родном городе’.

Максвелл наблюдал за Сансевино, и когда он вернулся с еще одной порцией бренди для меня, Максвелл сказал: ‘Кстати, Ширер, ты помнишь то сообщение, которое я передал тебе для Феррарио в Тадзоле?’

Другой покачал головой. ‘Я мало что помню об этой миссии. К тому времени я страдал от потери памяти. Я добрался до швейцарской границы. Моя память очень обрывочна.’

‘Но ты помнишь меня?’

‘Говорю вам, у меня отрывочная память. Еще коньяку?’

‘У меня еще есть немного, спасибо’. Максвелл разливал свой напиток по донышку стакана. Он не смотрел на другого, и его голос был небрежным, когда он сказал: ’Помнишь парня, который был с тобой в ночь, когда тебя арестовали в Полинаго?’

‘Мантани?’

‘Да. Я всегда хотел спросить тебя об этом, если когда-нибудь снова тебя встречу. Он водил тебя в тратторию Раджелло или ты водила его? Когда я допрашивал его, он поклялся, что предупреждал вас, что Раджелло фашист, и что вы просто посмеялись над ним. Он предупредил тебя?’

‘Он этого не сделал. Я думаю, это я сказал ему, что это опасно. Мисс Тучек — еще выпить?’

Она кивнула, и он взял ее бокал.

Максвелл стоял прямо рядом со мной и довольно тихо сказал: ‘Ты был прав, Дик’.

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Человека, который владел тратторией, где их подобрали, звали Басани, а не Раджелло’, - ответил он.

Я ничего не сказал, но Везувий внезапно показался мне далеким. Вулкан был прямо здесь, в этой комнате, и в любой момент кто-нибудь мог дотронуться до искры, которая вызвала бы его извержение. Моя рука скользнула в карман куртки, сжимая холодный, гладкий металл автоматического пистолета Зины. Только Хэкет был вне всего этого. Он все еще был туристом, думающим о Везувии. Но остальные — все они были связаны невидимыми нитями: Хильда и Максвелл искали Тучека, Сансевино искал то, что находилось в стержне моей ноги. И все это время Зина играла — играла Россини, ровно, без какой-либо жизни, так что музыка имела качество трагедии. А у двери стоял Роберто, наблюдая за ней. Я почувствовал, как мои нервы напряглись в этой наэлектризованной атмосфере, так что мне захотелось крикнуть, что я получил то, чего хотел Сансевино, — все, что угодно, лишь бы снять напряжение, которое все время росло. И все, что я мог сделать, это ждать — ждать момента, когда это достигнет точки привязки и сломается.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Именно Зина передала настроение той комнаты. Она внезапно переключилась на "Проклятие Фауста", и сердитая, неистовая музыка запульсировала по комнате. Теперь никто не разговаривал. Мы все наблюдали за ней. Ее глаза были прикованы к ее рукам, и ее руки выражали всю горечь и ненависть, которые были в ней и в нас. Я всегда буду помнить, как она сидела там и играла на этом проклятом пианино. Ее лицо было белым и блестящим от пота, и на нем были морщины, которых я раньше не замечал. Ее волосы были влажными, и под мышками стали видны следы пота, а она все продолжала играть и играла. Она играла одну и ту же пьесу снова и снова, как будто была обречена играть ее всю оставшуюся жизнь, и она играла ее так, как будто сама ее жизнь зависела от этого, как будто если она остановится, то будет обречена.

‘Я думаю, твоя графиня скоро сломается", - прошептал мне Максвелл.

Я ничего не сказал. Я не мог отвести от нее глаз. Музыка как будто загипнотизировала меня. Казалось, это вцепилось в мои нервы, растягивая их, но в то же время удерживая.

И вдруг это случилось. Она посмотрела вверх. На мгновение она уставилась прямо на меня. Затем ее глаза блуждали по кругу наших лиц, пока ноты музыки замирали под ее пальцами. ‘Почему вы все так на меня смотрите?’ - прошептала она. И когда никто из нас не ответил, она ударила ладонями по клавишам и сквозь грохот аккордов прокричала: ‘Почему ты так на меня смотришь?’ Затем она склонила голову над пианино, и ее плечи затряслись от сильного порыва страсти, охватившего ее.

Сансевино направился к ней, а затем остановился, взглянув на меня. Я мог видеть его дилемму. Он хотел успокоить ее, и единственный способ, которым он мог это сделать, - дать ей наркотик, о котором кричали ее нервы. В то же время он не осмеливался оставить меня одну в комнате с Максвеллом.

И затем, как будто он ждал своей реплики, вошел Агостино. Он стоял, моргая, в дверном проеме, его старое крестьянское лицо сияло, а глаза горели так, как будто он увидел видение Пресвятой Девы. ‘Ну, и что же это такое?’ Сансевино набросился на него.

‘Пепел, синьор. С этим покончено. Мы спасены. La Madonna, ci ha salvati!’

Сансевино подошел к окну в дальнем конце комнаты и распахнул ставни. Агостино был прав. Пепел перестал падать, и теперь мы снова могли видеть Везувий. На вершине кратера вспыхнуло сильное зарево, воспламенив столб газа, который, извиваясь, поднялся над горой и черным облаком растекся по небу. И вниз по склонам побежали три широкие полосы огня. Раскаленный отблеск потока лавы наполнил комнату зловещим светом.

Сансевино повернулся к нам лицом. ‘Максвелл— вам с мисс Тучек лучше немедленно вернуться к своей машине. Ты тоже, мистер Рэкет. Чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.’

‘Это звучит как хороший совет, мистер Ширер’. Хэкет уже направлялся к двери.

Я взглянул на Максвелла. Он не двигался. Он наблюдал за Сансевино. ‘Я пойду с тобой", - сказал я ему.

Хильда Тучек придвинулась ко мне вплотную. Ее рука сжала мою руку. ‘Пожалуйста, мистер Фаррелл — он здесь, наверху?’ Ее глаза были прикованы к ужасному блеску горных склонов. ‘Я должен знать’. Я чувствовал, как она дрожит, и я начал думать о Тучек. Возможно ли, что он был здесь, на этой вилле?

Но прежде чем я смог решить, что делать, Зина бросилась вперед. ‘Быстрее!’ - сказала она, схватив меня за руку. ‘Мы должны убираться отсюда. Роберто! Роберто, где ты?’ Ее голос повысился до истерических ноток. ‘Заводи машину. Presto, Roberto — presto!’

Ее страх, казалось, парализовал остальных. Они стояли как вкопанные, уставившись на нее. Я мог видеть, как вздымается ее грудь под тонким шелком платья, чувствовать запах ее пота от страха сквозь сильный аромат ее духов. Ее глаза были выпучены, когда она отчаянно дергала меня за руку. Она повернулась к Роберто, который стоял совершенно неподвижно, глядя на нас, его лицо было угрюмым и страстным. ‘Не стой там", - закричала она на него. ‘Машина, ты, дурак! Машина!’

Тогда Сансевино переехал. Он двигался очень быстро. ‘Держи себя в руках", - прошипел он ей по-итальянски. Затем он был у двери. ‘Спешить некуда. Мы можем организовать эвакуацию. Максвелл, не проводишь ли мисс Тучек до своей машины. Хэкет, ты тоже пойдешь с ними.’

Но ужас Зины был слишком велик, чтобы смириться с какой-либо задержкой. Она тащила меня за руку, крича Роберто, чтобы он забрал ее машину. И я пошел с ней, потому что моим единственным желанием было выбраться с виллы, где я мог бы поговорить с Максвеллом наедине. Теперь Роберто двигался к двери. Мы втроем столпились у двери, и Сансевино стоял там, положив руку на ручку, его глаза сузились до двух сердитых щелочек, которые, казалось, впивались в меня, как будто он говорил— ‘У тебя не будет анестезии. Сначала нож, потом пила. ... ” Я почувствовал, как кровь застучала у меня в ушах. И я внезапно понял, что это был &# 65403; момент, к которому вела вся эта ночь.

Сансевино захлопнул дверь у нас перед носом. ‘Возьми себя в руки, Зина’. Он взял ее за плечи и встряхнул. Затем он что-то прошептал ей. Я услышал слово "морфина". Она, казалось, внезапно расслабилась, и я почувствовал, как ее пальцы выскользнули из моей руки. Его глаза смотрели ей в лицо, желая, чтобы она была спокойной, гипнотизируя ее в состояние расслабления. ‘Теперь, ’ сказал он, ‘ иди и приведи машину, Роберто. Ты можешь пойти с ним, Зина.’ Он открыл дверь, и я собирался последовать за Зиной, когда он остановил меня. ‘Ты пойдешь со мной, Фаррелл’.

Весь мой страх перед этим человеком вернулся, когда я стояла там и смотрела в его глаза.

‘Нет", - сказал я, и я мог слышать дрожь в моем голосе. ‘Нет, я пойду с Зиной. Я думаю, ей нужно—’

‘Я лучше всех разбираюсь в том, что ей нужно", - отрезал он. ‘Будь добр, останься здесь’.

Но Зина повернулась и схватила меня за руку. ‘Иди скорее, Дик", - сказала она.

Сансевино схватил ее за руку и поворотом заставил ее пальцы разжать хватку на мне. ‘Иди к машине, Зина", - приказал он. ‘Фаррелл идет со мной’.

‘Нет, нет", - закричала она. ‘Я знаю, что ты собираешься сделать. Но я не буду—’

‘Заткнись!’

‘Тогда позволь ему пойти со мной. Ты хочешь, чтобы он остался с тобой, чтобы...

‘Заткнись — ты слышишь?’

‘Я не пойду без него. Я не позволю тебе—’

Он схватил ее и грубо втолкнул обратно в комнату. ‘Тогда очень хорошо. Оставайся здесь, пока наши гости не уйдут. Хакет. Не могли бы вы, пожалуйста, уйти сейчас. И ты, Максвелл. Боюсь, графиня не в себе.’

Я увидел, как ее лицо стало жестким. ‘Ты не можешь этого сделать. Ты понимаешь? Я не буду нести ответственность —’

‘Ты ни за что не несешь ответственности. Ты можешь остаться здесь с ним, раз ты так хочешь.’

Ее глаза расширились от внезапного страха при его тоне. ‘Я знаю, что ты собираешься сделать", - закричала она на него. ‘Ты позволишь нам всем быть похороненными заживо здесь, наверху. Ты можешь сделать это с теми двумя, что у тебя есть в Санто-Франциско. Они меня не волнуют. Но ты не можешь так поступить с...

‘Заткнись, будь ты проклят!’

Зина топнула ногой. Ее настроение перешло от страха к гневу. ‘Я говорю тебе, ты не можешь так поступить со мной. Я не хочу умирать. Я скажу этим—’

Тогда Сансевино ударил ее, ударил по губам тыльной стороной ладони. ‘ Заткнись, будь добр, ’ прошипел он. Его кольцо оставило полоску крови на бледной ее правой щеке.

Внезапно наступила ошеломленная тишина. Я почувствовал, как у меня сжался кулак. Желание размозжить его лицо в пух и прах, превратить его в кровавое месиво нахлынуло на меня.

Но прежде чем я смогла пошевелиться, Роберто ударил его. Он ударил его со всей силой сдерживаемой страсти. Его лицо было звериным от желания убивать. Это был не человек. Это было что-то примитивное и жестокое. Я услышал треск ломающейся кости, когда кулак Роберто врезался в центр лица мужчины. Сила удара отбросила Сансевино через всю комнату. Он споткнулся о Хэкета и растянулся на полу.

Мгновение он лежал, уставившись на Роберто. Молодой итальянец тяжело дышал и облизывал окровавленные костяшки пальцев. Затем он начал приближаться к Сансевино. Он выступил вперед намеренно и с удовольствием, его лицо огрубело от какого-то побуждения, которое было сродни похоти. Сансевино увидел его приближение и полез в карман куртки. Его рука отдернулась, блеснув металлом. Раздался всплеск пламени, оглушительный грохот, и Роберто остановился, как будто его остановил удар в живот. У него отвисла челюсть, и на лице появилось выражение удивления. Затем с небольшим удушающим кашлем его колени подогнулись под ним, и он рухнул на пол, его глаза были открыты и смотрели.

Зина двинулась вперед, но я поймал ее за руку. Сансевино снова был на ногах, и дуло пистолета было направлено на нее, с его конца поднималась тонкая струйка дыма. В его глазах был убийственный взгляд. ‘Маскальзоне! Sporco scifoso маскальцоне!’ Зина излила свою ненависть к нему на потоке итальянского. И вдруг она заплакала. ‘Зачем тебе нужно было это делать? В этом не было необходимости. В этом не было необходимости. Я бы помешал ему причинить тебе боль. Почему ты это сделал?’

Именно в этот момент вмешался Хэкет. Он прочистил горло, как будто собирался выступить на собрании. ‘Это очень ужасная вещь, которую вы совершили, мистер Ширер. Я не знаю, как у вас обстоят дела с итальянским законодательством, но в Америке в лучшем случае вы были бы виновны в убийстве третьей степени. Лучше отдай это оружие, пока еще что-нибудь не случилось.’ Я видел, как Сансевино пытался собраться с мыслями, когда Хэкет подошел к нему. Затем внезапно он накрыл его. ‘Отойди!" - приказал он.

‘Пойдемте, мистер Ширер. Будь благоразумен. Ты мой соотечественник, и я бы не хотел, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Хэкет направился прямо к нему. Было что-то впечатляющее в его полном бесстрашии. На мгновение он доминировал в комнате своей спокойной, почти провинциальной деловитостью. Сансевино колебался, и в этот момент Хэкет подошел к нему и забрал пистолет у него из рук. Сансевино стоял там с ошеломленным выражением лица, потирая вывернутое запястье. Хэкет с любопытством взглянул на оружие, а затем со спокойствием человека, который сделал это каждый день своей жизни он направлял его в угол комнаты и опустошал его, стреляя. Комната содрогнулась от звука выстрела. Казалось, это продолжается и продолжается. Затем внезапно наступила тишина, и все, что мы могли слышать, был звук газов, вырывающихся высоко на пылающей вершине горы. Хэкет бросил разряженный пистолет в угол и подошел к тому месту, где лежал Роберто, на его майке было пятно крови. Он опустился на колени и приподнял голову мужчины. Затем он поднялся на ноги, вытирая руки. ‘Я думаю, нам лучше сейчас выпить", - сказал он. "Может быть, это поможет нам решить, что следует сделать’. Он подошел к столу и начал разливать напитки.

‘Что ж, вы, безусловно, классный клиент’. Голос Максвелла, казалось, способствовал ослаблению напряженности.

Хэкет отнес Сансевино большую порцию коньяка. ‘Лучше отбросить это’. Он был похож на врача, который ведет трудного пациента, и я внезапно почувствовал, что мне хочется смеяться. ‘Такой вспыльчивый парень, как ты, не должен разгуливать с пистолетом в кармане’. Он достал шелковый носовой платок и вытер лоб. ‘Думаю, этой горе за многое придется ответить’.

Он повернулся обратно к столику с напитками, и в наступившей тишине до меня донесся сухой всхлипывающий звук. Это была Зина. Она сидела, скорчившись, на полу, положив голову Роберто себе на колени, и напевала что-то над ней, поглаживая влажные волосы пальцами и раскачиваясь взад-вперед со слезами, текущими по ее лицу.

‘Итак. Роберто был твоим любовником, да?’ Сансевино говорил по-итальянски, и в его голосе звучала смесь презрения и гнева. ‘Жаль, что ты не объяснил. Я бы действовал по-другому, если бы знал.’ Он вытер кровь со своего носа.

Она посмотрела на него через стол. ‘Не было необходимости убивать его. Я бы не позволила ему причинить тебе боль. ’ Ее голос был печальным. И затем внезапно она сбросила голову Роберто со своих колен, как будто выбрасывала сломанную куклу. ‘Я заставлю тебя заплатить за это”, - она плюнула в него.

Хэкет протянул ей бренди. ‘Выпей это. Это пойдет тебе на пользу.’

‘Я не хочу, чтобы мне делали добро’.

‘Выпивка всегда помогает’.

‘Нет’.

‘Послушай, леди. Выпивка поможет—’

Она выбила стакан у него из рук. ‘Я не хочу твою чертову”выпивку". Она повернулась и потянула Роберто за пояс. Затем она поднялась на ноги одним плавным, гибким движением. У нее в руке был нож, и она двинулась к Сансевино. Никто не произнес ни слова. Никто не двигался. Это было так, как если бы мы были группой зрителей, которые стояли и смотрели сцену из Гран Гиньоля.

Сансевино отступил к окну, когда она медленно и обдуманно приблизилась. Она забыла свой страх перед горой. Она забыла обо всем в своей ненависти к этому человеку. И он был напуган. Я увидел это, и знание запело в моем теле, как прекрасная песня. Она собиралась убить его. Это чувствовалось в каждом медленном, томном движении ее конечностей. Она собиралась убить его — не одним ударом, а нанося удар за ударом ножом. И она собиралась наслаждаться каждой минутой этого. ‘Помнишь, как ты дал мне мою первую сигарету, здесь, в этой комнате?’ Ее голос был мягким, как ласка. ‘Помнишь? Ты сказал, что это поможет мне забыть о скотстве моего мужа. Ты сказал, что был врачом и что ты знаешь, что для меня хорошо. Ты напоил меня, а потом дал мне ту сигарету. И после этого было еще больше сигарет. А потом уколы. Ты накачивал меня наркотиками, пока я не стал твоим рабом. Что ж, я больше не твой раб. Я убью тебя, и тогда— ’ Она буквально мурлыкала. Она была похожа на тигрицу.

Сансевино отступал, пока не уперся в стену. Он двинулся вдоль нее, его глаза расширились от страха. Затем он оказался в углу и не мог отступать дальше. ‘Не позволяй ей сделать это", - закричал он. И когда никто не сдвинулся с места, он начал торговаться с ней. ‘Если ты убьешь меня, ты больше не получишь наркотиков. Послушай, Зина, подумай, какое счастье это тебе дает. Подумай, на что это будет похоже, когда твои нервы будут на пределе из—за...

‘Оживи!’ Она бросилась на него, а затем снова отскочила, и я увидел, что нож был окровавлен. Его плечо было разорвано, а белая куртка испачкана малиновым. Я зачарованно смотрела на жуткий балет, сыгранный в реальной жизни.

Это был Максвелл, который остановил это. Он зашел ей за спину и выбил нож у нее из руки. Она повернулась к нему, ее лицо было искажено яростью, а пальцы вцепились в него. Он отшвырнул ее. ‘Свяжись с ней, Хэкет, и заставь ее выпить. Я хочу поговорить с этим парнем.’

Хэкет схватил ее за руку. Мгновение она боролась, а затем внезапно обмякла. Он почти донес ее до дивана. Она снова рыдала, сухие, мучительные рыдания, которые, казалось, заполнили комнату. Через них я услышал, как Максвелл сказал: "А теперь, предположим, ты сначала скажешь мне, кто ты на самом деле’.

‘Ты знаешь, кто я’. Глаза Сансевино были широко раскрыты, но я видел, что он снова берет себя в руки.

‘Я знаю, кем ты не являешься’, - отрезал Максвелл. ‘Ты не уклоняешься’.

‘Тогда кто я?’ Его глаза смотрели мимо Максвелла, обыскивая комнату, пытаясь найти хоть какой-то шанс на спасение.

Я ничего не мог с этим поделать. Я внезапно начал смеяться. Казалось, это поднималось внутри меня и неудержимо срывалось с моих губ. Это было облегчением для слишком натянутых нервов — это были ярость, горечь и умственное истощение, все туго скрученное и разматывающееся в этом ужасном звуке. Казалось, я стою вне себя, слушая этот жалкий смех, желая ударить себя, сделать что-нибудь, чтобы остановить его. Но я не мог, и постепенно это утихло само по себе, и я внезапно стал тихим и очень слабым. Они все уставились на меня.

Максвелл подошел ко мне. ‘Почему ты так смеялась?" - спросил он.

‘Его зовут Сансевино. Il dottore Giovanni Sansevino. Это тот человек, который делал операции на моей ноге на Вилле д'Эсте.’

Хэкет оставил Зину на диване. ‘Я просто не понимаю’, - сказал он. ‘Это место принадлежит человеку по имени Ширер. Я знаю, потому что спрашивал в деревне. Если этот парень не—’

‘ Помолчи, не мог бы ты, ’ резко оборвал его Максвелл. ‘Итак, Дик. Если это ваш доктор Сансевино, то что случилось с Ширером?’

‘Я нашел его на следующее утро после побега, навалившимся на стол Сансевино, одетым в его униформу, без усов и в темных очках. Я думал, что это— ’ Мой голос затих. У меня было почти неконтролируемое желание снова начать смеяться. Это была мысль, с которой я смотрел на Уолтера Ширера тем утром.

‘Значит, это Сансевино сбежал с Рисом той ночью?’

Я кивнул.

‘И когда вы встретили этого человека в Милане, вы узнали его?’ Именно Хильда задала мне этот вопрос.

‘Нет", - сказал я. ‘Я не узнал его. Я просто продолжал видеть в нем доктора, вот и все. Они были очень похожи, за исключением усов и очков.’

‘И именно поэтому вы уехали из Милана?’

Я кивнул. Казалось, что мои глаза прикованы к ее глазам, потому что я почувствовал в них сочувствие и уцепился за него. Что угодно, лишь бы перестать смеяться. ‘Я был напуган", - сказал я. ‘Я думал, что мне мерещится — я схожу с ума’.

Комната внезапно осветилась более ярким свечением. Мы все невольно посмотрели в сторону Везувия. Вся вершина горы запылала, когда огромные куски расплавленной породы были выброшены из кратера в столб черного газа. И через окно, совершенно отчетливо в тихой, гнетущей жаре ночи, донесся скрип повозок и крики людей, погоняющих скот по дороге в Авин.

‘Мы должны поторопиться, Макс", - сказала Хильда. ‘Я так боюсь, что он где-то там, наверху’. Она повернулась к Зине. ‘Что ты там говорил о двух мужчинах в Санто-Франциско?’

Но Зина, казалось, впала в кому. Она не ответила. ‘Тогда мне придется вытащить это из этой маленькой свиньи", - сказал Максвелл. Он повернулся к Сансевино. "Где Тучек?" - спросил я. Мужчина не ответил, и я увидел, как Максвелл ударил его. ‘Ты встретила его в аэропорту Милана. Тучек и Лемлин. Ты охотился за тем, что он вывозил из Чехословакии, так же, как и за другими беднягами. Ну, и где же он?’ Раздался крик боли.

Затем Хэкет схватил Максвелла за плечо. ‘То, что этот парень кого-то убил, не дает тебе права судить его третьей степени’.

‘Держись подальше от этого", - резко сказал Максвелл.

‘Тогда оставь парня в покое’.

‘Это не первый человек, которого он убил. Вы слышали, что сказал Фаррелл.’

‘Я слышал много чепухи о врачах и выдуманной личности, и я слышал, как человек, выдвинувший это обвинение, смеялся как маньяк. Теперь ты просто оставишь парня в покое, а я позвоню карабинерам. Это их ответственность.’

‘Послушай, Хэкет. Этот человек похитил отца Хильды Тучек.’

‘Я в это не верю’.

‘Мне все равно, верите вы в это или нет. Выйди и позвони карабинерам. Тем временем—’

Именно в этот момент погас свет. Они сделали это дважды, а затем исчезли. На мгновение мы могли видеть, как слабо светятся нити в лампочках люстры, а затем они исчезли, и комната залилась красным светом, полным движущихся теней. ‘Должно быть, на заводе закончился бензин", - сказал Хэкет. В тот же момент Максвелл закричал. Мимо меня скользнула фигура. Дверь открылась и с грохотом захлопнулась. Максвелл пронесся мимо меня, в мгновение ока открыл ее и исчез в темноте зала. Я достал свой фонарик и последовал за ним.

Входная дверь все еще была закрыта на засов. ‘Через комнаты для прислуги", - сказал я.

Мы нырнули в проход. Она вела на кухню. За ней были надворные постройки, и здесь мы обнаружили открытую дверь. Мы вышли, утопая по щиколотку в мягком пепле. Мы могли видеть его следы в пепле, ведущие из тени виллы в красное сияние к каким-то надворным постройкам. Когда мы бежали по просеивающейся поверхности земли, раздался рев мотора, и кремовый кабриолет Зины, скользя, выехал из-за угла дома, задние колеса поднимали двойные струи пепла, которые отражали свет, так что в зареве пожара они выглядели как пожарные шланги.

Я мельком увидел Сансевино за рулем, затем большая машина понеслась прямо на нас, и мы прыгнули, спасая свои жизни. Он только что разминулся с нами, и я услышал, как он переключил передачу, когда заворачивал за угол виллы. ‘Быстрее! Посмотрим, в какую сторону он пойдет.’ Я последовал за Максвеллом так быстро, как только мог, к передней части здания. Фары автомобиля прорезали полосу красной ночи, когда он мчался по трассе через виноградники. Мы могли видеть повозки и людей, бредущих по дороге в Авин, и машину Максвелла, окутанную пеплом, стоящую у открытых ворот. Под вой сирен Сансевино выехал на дорогу, усеянную беженцами, и повернул направо. ‘Он направляется в Санто-Франциско. Давай! Мы должны следовать.’

Хэкет и Хильда присоединились к нам, и когда мы начали спускаться по дорожке туда, где были припаркованы машины, Зина бросилась за нами. ‘Не оставляй меня", - захныкала она, схватив меня за руку. ‘Пожалуйста, не оставляй меня. Я покажу тебе, где они находятся.’

Максвелл услышал ее и обернулся. - Ты знаешь, где Тучек? - спросил я. он спросил ее.

‘Я ничего не знаю о Тучеке", - ответила она. ‘Но я знаю, где он держал остальных, о которых ты говоришь. Она находится в старом монастыре Санто-Франциско.’

‘Тогда давай’.

К тому времени, как я догнал их, Макс развернул машину и ждал меня с открытой дверцей и работающим двигателем. Поток беженцев, казалось, уже поредел. Большинство из тех, кто бежал пешком, уже прошли. Только те, кто остановился, чтобы забрать часть своих вещей, все еще были в дороге. Мы проезжали телегу за телегой, нагруженные до безумной высоты мебелью, постельными принадлежностями, детьми и домашним скотом. Когда мы вынудили их съехать с дороги, по сигналу нашего клаксона грузы наклонились под сумасшедшим углом.

Зина была впереди, рядом с Максом. Я мог видеть очертания ее головы на фоне белой полосы света фар и бликов потоков лавы. ‘Поторопись. Поторопись, пожалуйста.’ Она снова испугалась. Вряд ли этому стоило удивляться. Сцена была похожа на что-то из Библии — повозки, запряженные волами, и охваченные ужасом люди, спасающиеся от гнева Господня. И затем я мельком увидел деревню Санто-Франциско, черную кучку древних домов, очерченных на фоне пылающего гнева Везувия. Красное сияние потоков лавы было впереди нас и по обе стороны от нас. Санто Франциско был обречен, и я подумал об огне и сере, которые положили конец городам Содом и Гоморра. Должно быть, это было очень похоже на это.

‘Моли Бога, чтобы мы не опоздали’. Это была Хильда, которая заговорила, и я внезапно осознал, что она сжимает мою руку.

С дальней стороны заднего сиденья Хэкет сказал: ‘Это самое безумное дело, в котором я когда-либо был замешан’. Он наклонился ко мне через Хильду. ‘Фаррелл. Не могли бы вы рассказать мне, о чем все это?’

Хильда ответила за меня. ‘Это мой отец. Этот человек, Сансевино, запер его где-то в Санто-Франциско.’ Я думаю, она хотела поговорить, потому что она продолжила, рассказав ему о побеге своего отца из Чехословакии. Я посмотрел на свои часы. Было сразу после четырех. Чуть больше чем через час станет светло. Огромный сноп искр вырвался из сияния кратера и поднялся к черному облаку над ним, которое периодически пронизывали удары раздвоенных молний.

"В любой момент у этой чертовой горы может сорваться вершина", - пробормотал Хэкет. Его голос слегка дрожал. Но это был не страх. Это было потому, что он был взволнован. Он проделал долгий путь из Америки, чтобы увидеть этот вулкан, и я думаю, что он был так близок к счастью, как никогда раньше.

Мы как раз въезжали в деревню. Малиновые оштукатуренные фасады домов приближались к нам, заглушая рев автомобильного двигателя и заслоняя вид на Везувий. Улицы были совершенно пустынны. Последний из беженцев ушел. Нигде не было видно ни кошки, ни собаки, ни даже курицы. Это было так, как будто мы въезжали в затерянный город.

Мы прошли мимо магазина, где на прилавке все еще оплывала свеча, а на полках громоздились овощи. Двери домов распахнулись настежь. На маленькой площади сиротливо стояла повозка, брошенная из-за того, что одно из колес сломалось под тяжестью наваленной на него мебели. У деревенского насоса маленький ребенок сосал большой палец и смотрел на нас большими испуганными глазами.

‘Ты видел того парня?’ Спросил Хэкет, когда мы проезжали мимо. ‘Мы не должны забывать его, когда будем уходить. Бедный маленький попрошайка, должно быть, был брошен своими родителями.’

‘Экко!’ - Зина указывала на большую каменную арку. Ворота были открыты, и мы въехали во двор, вымощенный камнем. И там был кабриолет. ‘Слава Богу!’ Хильда выдохнула.

Максвелл ударил по тормозам, и мы выехали. ‘Куда теперь?’ - спросил он.

- Сюда, - крикнула Зина. - Сюда, сюда! Она направилась к низкому каменному дверному проему. В руке Максвелла блеснул металл. По крайней мере, он был вооружен. Но я держался позади. Я думал, что бы я сделал, если бы был Сансевино. Если бы он мог стереть нас с лица земли — всех нас — тогда он был бы в безопасности. Лава уничтожила бы Санто-Франциско, и от нас не осталось бы и следа. Я схватил Хильду за руку.

‘Подожди", - сказал я.

Она вырвалась на свободу. ‘Чего ты боишься?’

Презрение в ее голосе задело меня. Я поймал ее за руку и развернул к себе. ‘Макс рассказал тебе мою историю, не так ли?’

‘Да. Отпусти меня. Я должен добраться до своего...

‘Ты не доберешься до своего отца быстрее, чем Максвелл", - сказал я. ‘И если мы пойдем группой, то можем наткнуться прямо на нее’.

‘Во что? Отпусти меня, пожалуйста.’

‘Имей хоть немного здравого смысла", - огрызнулся я на нее. Сансевино добрался сюда раньше нас. Он знал, что мы последуем за ним. И если бы он мог убить нас всех —’

‘Он бы не посмел. Теперь он боится.’

‘Он хитер, как дьявол", - сказал я. ‘И жестокая. Он использует твоего отца как приманку.’

Она снова задрожала, осознав все возможности. ‘Возможно, он пришел сюда, чтобы убить его", - выдохнула она.

‘Я так не думаю", - сказал я. ‘Пока мы живы, ему может понадобиться твой отец, чтобы заключить с нами сделку’.

‘ Заключишь с нами сделку?’

Я кивнул. "У меня есть кое-что, чего он хочет. Видишь вон тот дверной проем?’ Я указал на проем в каменной стене на дальней стороне двора. ‘Иди и жди меня там’. Я повернулся к "Фиату". Когда я поднял капот, я услышал, как она хрустит по золе во дворе. Я снял рычаг винта и снова закрыл капот. Я обездвижил "Бьюик" Максвелла таким же образом. Затем я присоединился к Хильде в дверном проеме. ‘Если другие добьются успеха—’ Я пожал плечами. ‘Если нет, то у нас все еще есть шанс’.

Внутренний двор был полон неясных теней, которые, казалось, двигались в зависимости от интенсивности яркого света. Это была невероятная сцена, словно декорация к зареву заката в Дунсинане.

‘Ты все еще считаешь меня трусом?’ Я спросил ее.

Я мог видеть ее лицо на фоне красного сияния верхней половины монастырских зданий. Это было похоже на камею — твердая линия подбородка, маленький вздернутый носик. Она не сдвинулась с места. Она смотрела на дверной проем, через который исчезли остальные. Затем ее рука нашла мою и сжала ее, как она делала в подъезжающей машине. Казалось, прошла целая вечность, пока мы стояли там, ожидая и наблюдая за тем дверным проемом.

‘Неужели они никогда не придут?’ Слова, казалось, вырвались из нее с трудом, и ее хватка на моей руке усилилась.

Я ничего не мог сказать. Я просто держал ее за руку и стоял там, в тени дверного проема, зная, через какой ад она проходит, и не в силах ничего сделать, чтобы помочь ей. Наконец она сказала: "Я думаю, ты прав. Что-то случилось.’

Я посмотрел на свои часы. Было почти половина пятого. Они ушли больше четверти часа назад. Почему Сансевино не вышел к машине? Но я знал почему. Он наблюдал, ожидая, когда мы сделаем первый шаг. ‘Боюсь, это будет игра в кошки-мышки’.

Она повернула голову. ‘Что ты имеешь в виду — игра в кошки-мышки?’

‘Тот, кто двинется первым, должен выдать свою позицию’.

Сияние во дворе внезапно усилилось, как будто поднялось адское пламя. Тени двигались и мерцали. ‘Я не думаю, что у нас слишком много времени", - сказала Хильда.

Я кивнул. Хотел бы я посмотреть, что делает лава. ‘Я думаю, мы должны отправиться на поиски остальных", - сказал я. Кровь стучала у меня в голове, а ступни и руки похолодели. Теперь я был совершенно убежден, что Сансевино наблюдал за этим двором точно так же, как мы наблюдали за ним. Я сжал ее руку, собираясь с духом для броска к двери, для ощупывания бесконечных коридоров и огромных, тихих комнат, ожидая, что каждая тень материализуется в этого проклятого доктора. В самой сердцевине меня была та же пустота, что и во время моего первого соло, в моем первом боевом вылете.

И тогда Хильда сказала: ‘Послушай!’

Где-то в неестественной тишине деревни раздавался шорох скользящих камней. Это было похоже на опрокидывание грузовика с углем, и это продолжалось все дальше и дальше. Затем внезапно все снова стало тихо — неестественно тихо. Казалось, что вся деревня, все ее живые камни, затаили дыхание в ожидании того, чего так боялись. ‘Вот оно снова", - прошептала Хильда. Это было похоже на падение клинкера в огромную решетку. А затем раздался звук осыпающегося камня. Сноп искр взлетел за пределы монастыря к вздымающемуся в небо столбу, обозначавшему Везувий. ‘Что это?’

Я колебался. Какой-то инстинкт подсказал мне, что это было, но я не хотел говорить ей. Но скоро ей придется узнать. Поднималась дымка щебеночной пыли, частицы которой отражали мерцающий отблеск пламени внизу. ‘Лава проникает в деревню", - сказал я ей. Она была так близко ко мне, что я почувствовал дрожь, пробежавшую по ее телу. Жара становилась невыносимой. Это нависало над нами, как жар от открытой дверцы печи. ‘Мы должны что-то сделать’. Ее голос был на грани паники.

‘Да", - сказал я.

Я как раз собирался сказать ей, чтобы она бежала к дверному проему, через который ушли остальные, когда она закричала: ‘Смотри!’ Она указывала на крышу монастырских зданий напротив. На мгновение я увидел фигуру человека, очерченную на фоне очередного дождя искр. Он бежал по крыше.’ Это он?‘ спросила она.

‘Да", - сказал я. ‘Лава напугала его. Он придет за машиной.’ Я достал маленький автоматический пистолет, который дала мне Зина, зарядил его и стоял там, ожидая.

Он не задержался надолго. Он выскочил через дверной проем и запрыгнул в "Фиат". Я услышал жужжание стартера. Затем звук потонул в грохоте рушащегося другого здания. Пыль поднялась, когда звук стих. Сансевино все еще нажимал на кнопку стартера. Затем он бросил ее и нырнул в "Бьюик". Снова жужжание стартера. Я мог видеть его лицо в свете приборной панели. В глазах сверкнула паника, и мне внезапно захотелось рассмеяться. Я бы встал на самом пути тысячи потоков лавы, чтобы увидеть страх, написанный на лице этого человека.

Когда он понял, что машина не заводится, он вышел и вернулся к "Фиату". Он снова попробовал включить стартер. Затем он открыл капот. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, в чем была проблема. Он выпрямился, оглядываясь по сторонам, как будто почувствовал наше присутствие. На мгновение он уставился на дверной проем, где мы стояли. Его рука потянулась к карману, и он начал приближаться к нам.

В этот момент огромная огненная рвота взметнулась в небо. Он повернулся и посмотрел вверх, его тело пригнулось, как будто для отражения удара. Он стоял так, словно окаменел, в то время как огненная арка распространялась по подбрюшью черных вздымающихся газов, которые покрывали небо, и рев горы сотрясал землю у нас под ногами. Раздался свистящий звук, и что-то с глухим стуком упало во двор, подняв небольшое облачко пепла. Затем он выпрямился, и в тот же момент на двор обрушился дождь камней, раскаленных камней, которые тлели там, где падали. Они стучали по камню монастырского здания и скатывались к нашим ногам, тлея и воняя серой.

Сансевино теперь бежал, скользя и спотыкаясь о рыхлый пепел. В красноватом сиянии я мог видеть его лицо, искаженное ужасом. Он почти добрался до главных ворот, но затем внезапно его сбили с ног. Казалось, она схватила его за плечо и отправила растягиваться в пепле. Сквозь шум горы и стук падающих камней я услышал его визг страха. Он крутился снова и снова, его тело исказилось, а затем он снова поднялся, болезненно прихрамывая, и направился к арке. Он достиг ее и исчез в тени.

Падение камней прекратилось так же внезапно, как и началось. Я подарил Хильде одну из лопастей винта. ‘Посмотри, сможешь ли ты найти остальных", - сказал я ей. ‘Я иду за ним’.

‘Почему бы не позволить ему уйти?’

‘Нет", - сказал я. ‘Возможно, он единственный, кто может привести нас к твоему отцу. Я должен попытаться остановить его. Ты получишь остальных.’

Затем я покинул укрытие под аркой и пересек внутренний двор. ‘Пожалуйста, будь осторожен", - крикнула она мне вслед. Я барахтался в просеивающейся поверхности пепла. Из-за этого с моей ногой было очень трудно управляться. Звук моих ног по чистым камням главной арки казался неестественно громким. Потом я оказался на улице. Я мог видеть площадь с насосом и тележку, пьяно лежащую на сломанном колесе. Пепел был изрыт падением камней, как будто прошел короткий сильный дождь. Ни одно живое существо не двигалось на всей этой улице. Это было так, как будто серая пустыня надвинулась и уничтожила все живое.

Затем я обернулся и посмотрел назад, на узкий подъем улицы. Сансевино стоял посреди дороги, совершенно неподвижно, спиной ко мне. Он смотрел вверх по улице, и я понял, почему он остановился. Это было поистине ужасающее зрелище. Дорога была узкой, как просека между отвесными стенами домов. Но вместо того, чтобы подниматься из деревни к открытым виноградникам горных склонов, эта улица резко обрывалась в огромной стене, которая возвышалась так же высоко, как и дома. В зловещем сиянии узкая щель казалась забитой огромной кучей кокаина.

Раздался внезапный смещающийся звук, когда кола пролилась вперед, и когда она пролилась, белый расплавленный блеск заполнил конец улицы. Фасады домов мерцали светом, их лица, казалось, были искажены в агонии, когда они увидели свою гибель, и порыв раскаленного, как из печи, воздуха потек вниз по шахте улицы, обжигающе горячий и удушающе сернистый. Затем свет погас, когда внешняя поверхность разлива лавы остыла.

Сансевино повернулся и начал спускаться ко мне. Я был так поражен видом лавы, что ничего не предпринял. Я просто стоял посреди улицы и смотрел, как он пытается подбежать ко мне, его правый бок скручивало от боли. На мгновение он меня не заметил. Когда он это сделал, он остановился. У него был испуганный вид существа, попавшего в ловушку. Он бросил один взгляд через плечо на разливающуюся лаву и нырнул в открытый дверной проем дома.

Если бы у него был пистолет, он мог бы застрелить меня из укрытия в дверном проеме. Но у него не было оружия. Его пистолет лежал на вилле, одна пуля в теле Роберто, остальные застряли в половицах. Когда я последовал за ним через дверной проем, за которым он исчез, раздался треск, и я увидел, как один из домов в конце улицы рухнул в поток лавы в облаке известковой пыли.

В здании было очень темно после яркого уличного света. Пахло мусором и земляными чуланами. Пыльные окна придавали теням красноватый отблеск. Я прислушался. Я не слышал ни звука, кроме отдаленного газового шипения кратера. Он не поднимался по лестнице. Либо он ждал меня в тени, либо прошел прямо через здание. Я включил свой фонарик. Луч высветил каменные ступени, ведущие наверх. Проход вел мимо них в заднюю часть дома. Каменный пол был гладким и глубоким от шагов многих поколений. Она вела в заднюю комнату. Там была большая двуспальная кровать с огромными бирмингемскими латунными ручками, старый комод и стол, поддерживаемый в одном углу упаковочным ящиком. Место было завалено домашними вещами вперемешку с соломой, на которой лежали животные. Дверь с другой стороны была открыта.

Она привела к небольшому участку земли, окруженному низкой стеной, а затем к другим домам. И в пепле, который покрывал сад, я увидел следы человеческих ног. Я последовал за ними, через каменную стену, к задней части следующего ряда домов. Они закончились у ступенек, ведущих на балкон. Балкон был выгнут каменными колоннами. Каменные ступени вели вверх из одного угла и вниз по воронке лестницы, я услышал звук поднимающихся шагов.

Я последовал. На каждом этаже был балкон с каменными арками, и по мере того, как я поднимался выше, арки становились все чернее, выделяясь на фоне свечения лавы. На каждом балконе я мельком видел комнаты, которые внезапно освободились. Беспорядочный разброс одежды и домашних вещей был немым свидетельством поспешности, с которой бежали жильцы. Наконец я добрался до верхнего этажа. Деревянная лестница поднималась на крышу. Я выключил фонарик и осторожно пошел вверх, сжимая в руке крошечный автоматический пистолет.

Крыша, когда я добрался до нее, казалась раскаленной докрасна. Она была довольно плоской, и когда моя голова показалась в люке, я увидел Сансевино менее чем в пятидесяти футах от себя, его тело черным силуэтом выделялось на фоне огромного потока лавы, который окружал Санто-Франциско с запада. Он взбирался по низкой балюстраде к следующему дому. Я последовал за ним, бегом, насколько мог, по ненадежной поверхности рыхлого пепла. Я взглянул направо и увидел склонившуюся надо мной гору. Огромные потоки лавы стекали к деревне. Там было четыре потока — один спускался к домам, один на западе и два на востоке. И над всем этим была красная, ревущая масса столба газа из кратера, похожего на запущенный нефтяной фонтан. Глядя на невероятное зрелище, я наступил на камень и упал лицом в пепел. Я думаю, что именно пепел спас меня от причинения себе вреда. Я выплюнул это изо рта и поднялся на ноги, протирая глаза.

Сансевино уже дошел до конца квартала. Я видел, как он заколебался на краю и повернул назад. Затем он исчез в дверном проеме. Культя моей ноги начала побаливать, и кусочек пепла попал мне в левый глаз, причиняя невыносимую боль. Мерзкая дрянь была и у меня во рту, и когда я стиснул зубы от боли в глазу, они неприятно скрипнули.

Я добрался до двери, за которой исчез Сансевино, и, спотыкаясь, вошел. Там была лестница, похожая на ту, по которой я поднимался. А потом я спускался по каменным арочным балконам, слыша впереди себя грохочущие шаги Сансевино. Я чуть не поскользнулся на пятне масла — оливковое масло пролилось из большого глиняного кувшина, который кто-то уронил на ступеньки.

У подножия мы вышли в сад, полный низкорослых апельсиновых деревьев, плоды которых светились, как маленькие китайские фонарики. Я пошел по его следам к другому ряду домов, на этот раз более высоких и в плохом состоянии, со штукатуркой, свисающей огромными трухлявыми плитами. Здесь были большие комнаты, заставленные кроватями на голых деревянных досках. Многие люди спали, жили и держали свой скот в этих переполненных, грязных помещениях. Старая каменная арка вела сюда из тени узкой улочки, где пахло гниющим мусором, а в дальнем углу одной из комнат я обнаружил узкий пандус, ведущий на этаж выше. Она была вымощена булыжником и облицована камнем. Я слышал, как Сансевино карабкается надо мной, и я последовал за ним.

Скат был скользким от навоза и пах лошадьми. Лучом моего фонарика я освещал путь, по которому я с трудом поднялся на этаж выше, а затем на следующий. Здесь тощий, ширококостный мул уставился на меня закатившимися испуганными глазами, а из его надутой пасти свисали пучки соломы. В свете факела она подергала своими длинными ушами, откинула их назад и выглядела злой, как черт.

На этом пандус заканчивался, но каменные ступени вели вверх. Я начал чувствовать сильную усталость — сочетание нервного истощения, недостатка сна и боли в обрубке ноги. Я споткнулся, и жесть моей ноги звякнула о камень в том месте, где ступени были стерты в две глубокие впадины. Я подумал обо всех людях, которые поднимались вверх и спускались по этой лестнице каждый день своей жизни. Поколение за поколением их. Части этих старых домов, вероятно, находились в постоянном пользовании более тысячи лет, и через несколько часов они будут стерты с лица земли.

Комната наверху была менее грязной. На стенах висели семейные фотографии, а в углу стояла маленькая святыня. Я продолжал подниматься. Еще один этаж со сломанным велосипедом и маленькой кузницей и запахом древесного угля. Неужели я никогда не доберусь до вершины? Я чувствовал себя довольно хорошо в конце моей привязи. Казалось, я спотыкаюсь все дальше и дальше, поднимаясь по бесконечным пролетам изношенного камня.

Затем внезапно я снова оказался в сиянии извержения. На мое лицо пахнуло удушливым жаром, и я мельком увидел здание, черное на фоне красного свечения лавы, медленно падающее, падающее и рушащееся, когда оно рушилось вниз. Затем что-то ударило меня сбоку по голове, и я начал падать, как это случилось со зданием, падая в снопе искр до красного, обжигающего глаза свечения.

Я почувствовал, как что-то вырвали из моей руки, а затем я с трудом пришел в сознание, и знакомый голос сказал: ‘Надеюсь, я не причинил тебе боли’. Голос был тем самым, который я слышал на операционном столе, и я закричал.

‘Ах! Итак, теперь ты напуган, да?’

Я открыла глаза и обнаружила, что надо мной склонилось лицо доктора. Жестокие губы растянулись в тонкой улыбке. Я мог видеть, как по ним пробегает язык, и острые, испачканные табаком зубы. Его глаза сверкали, как красные угли.

‘Больше не оперируй", - услышал я свой голос. ‘Пожалуйста, больше не работайте’.

Сейчас он смеялся надо мной, и внезапно я увидел, что у него нет усов. Лицо растворилось в лице Ширера. Но красное, садистское возбуждение в глазах осталось.

Затем моя голова прояснилась, и я понял, где я нахожусь. Я был в Санто-Франциско, и Сансевино склонился надо мной. Был включен фонарик, и его лицо исчезло в его ослепительном свете. В его руке был мой автоматический пистолет, и он смеялся, ужасный, напряженный, хихикающий звук. ‘А теперь, мой друг, возможно, ты будешь настолько добр, что позволишь мне взглянуть на твою прекрасную новую ногу’.

Его руки рвали мои брюки. Я резко выпрямилась от его прикосновения. Затем он ударил меня факелом по лицу, отбросив меня назад, в кучу пепла, покрывавшего крышу. Я почувствовал, как кровь стекает из пореза над моим правым глазом. Это достигло моего рта. Я лизнул ее своим языком. Она была соленой и полной песка. Теперь он стянул мои брюки с бедер, и его руки расстегивали бретельки на моей ноге. Я невольно вздрогнул. Он тихо хихикнул. ‘Не бойся", - сказал он. ‘На этот раз мне не нужно оперировать, чтобы удалить твою ногу. Видишь, она удерживается только ремнями — кожаными ремнями; живые ткани исчезли.’ Я мог слышать, как его язык смакует смак его слов. И все это время я думал, что должен был что-то сделать. Страх охватил меня при прикосновении его рук. Я боролся с этим, изо всех сил пытаясь очистить свой мозг, чтобы подумать, что нужно было сделать. Я не могла думать, когда эти окровавленные пальцы скользили по плоти моего бедра, прикасаясь к съежившейся коже моего живота.

Затем внезапно он освободил мою ногу. ‘Вот. Ты видишь. Эта операция довольно безболезненна.’

Я сел. Он быстро отступил назад. Металл моей ноги поблескивал тускло-красным. Это выглядело абсурдно ужасно, когда он держал это в руках — как будто я смотрела на свою собственную ногу, одним куском оторванную от моего тела и залитую кровью. Теперь он выключил фонарик и улыбался мне. ‘Теперь вы можете делать все, что пожелаете, мистер Фаррелл. Ты не очень подвижен.’ Это был голос Ширера. Но почти в то же мгновение он снова превратился в дотторе. ‘Я неплохо справляюсь с этой ногой, а? Культя зажила хорошо.’

Тогда я проклял его, произнося непристойности в попытке заглушить свой страх. Но он только рассмеялся, его зубы заостренно сверкнули красным. Затем он вырвал прокладку из протеза и перевернул хитроумное устройство вверх дном. Он издал короткий возглас удовлетворения, когда замшевая сумка и рулон клеенки упали в золу. Он поднял сумку, возбужденно дергая за шнурок, которым она была перевязана, его глаза блестели от жадности.

‘Итак!’ Он заглянул в отверстие мешка, напевая себе под нос. ‘Тучек сказал правду. Bene! Bene!’

‘Что ты с ним сделал?’ Я плакал.

Он посмотрел на меня. Затем он улыбнулся. Это была злая, дьявольская улыбка. ‘Тебе не нужно беспокоиться о нем. Я не причинил ему вреда — очень большого. Он в полной безопасности. Как и Максвелл и прекрасная графиня. Глупый американец тоже в безопасности.’ Он рассмеялся. ‘Он проделал такой путь из Питтсбурга — откуда я родом, да? — чтобы увидеть Везувий в извержении. Что ж, теперь у него вид с трибуны. Надеюсь, ему понравится, ’ ядовито добавил он.

‘Что ты с ними сделал?’ - Потребовала я, гнев внезапно взял верх над моим страхом.

‘Ничего, мой друг. Совсем ничего. Я показываю им хороший вид на извержение, вот и все. Хотели бы вы также посмотреть, как деревня может исчезнуть под горой? Ты видишь все эти дома?’ Его рука указала на крыши Санто-Франциско. ‘Эта деревня построена в те дни, когда Рим был великой державой. И через несколько часов она исчезнет. И ты пойдешь с ней, мой друг.’ Он снова завязал горловину кожаного мешочка и сунул его в карман. Затем он наклонился и поднял пакет из клеенки.

Теперь он приближался ко мне, и внезапно я понял, что именно я должен был сделать. Я пошарил в кармане своей куртки, нашел рычаг винта и показал ему. ‘Это то, чего ты хочешь, не так ли?’ Я сказал.

‘А, ты думаешь поторговаться, да?’

‘Нет", - сказал я. ‘Я не торгуюсь с кровожадной свиньей вроде тебя. Вы можете попробовать выбраться пешком.’ Я приподнялся на одном локте и выбросил маленькую бакелитовую и металлическую ручку так далеко, как только мог. Он побежал за ней. Но она упала прямо с крыши. Он остановился на краю, глядя вниз, в черную яму, в которую она упала. Затем он вернулся, его лицо было багровым от ярости. Он замахнулся на меня ногой, пиная голую культю моей ноги, изрыгая проклятия в мой адрес по-итальянски. Я почувствовал, как песок обжигает плоть, и боль от его ударов пробежала по левой стороне моего тела и ударила, как удары молотка, по нервам моего мозга. Затем внезапно он повернулся, поднял мою искусственную ногу и швырнул ее вслед за рычагом винта. Я наблюдал, как она падает с красным блеском металла за край крыши, и мной овладело тошнотворное чувство страха. Глупо было пугаться потери уродливой металлической насадки. Но без этого я была беспомощна, и он знал это.

‘Теперь попробуй выбраться из Санто-Франциско на своем голом пеньке", - прорычал он.

Черный свод ночи вспыхнул еще краснее, когда гору снова сдуло ветром. Он взглянул вверх, на яркий свет. Я мог видеть капли пота, блестящие на его лице. Он повернулся ко мне, ударил по моему тазу со всей разочарованной жестокостью человека, который боится смерти. Я непроизвольно перекатился и получил удар по бедру. Он не пнул меня снова, но наклонился, обыскивая карманы моего пальто и брюк. ‘Что ты с этим сделал?" - закричал он на меня.

‘Покончил с чем?’ Я спросил.

Он ударил меня кулаком в лицо. ‘Другой рычаг несущего винта, ты, дурак’.

‘У меня его нет", - пробормотал я разбитыми губами. ‘Это у Максвелла’. Я подумал, что ложь может отправить его обратно к ним и дать им еще один шанс.

Он бил меня по лицу своим сжатым кулаком, пока гора снова не запылала. Затем он нырнул к двери на крыше и исчез. Я слышал, как стреляли по домам, а потом я остался один в красном сиянии горы.

Я не был напуган — не тогда. Я был слишком рад его отъезду. Страх пришел позже, с рассветом и лавой, пожирающей здания через дорогу, и ее жаром, иссушающим мое тело.

После того, как он ушел, я заполз под прикрытие двери и некоторое время лежал там, восстанавливая дыхание и пытаясь разобраться во всем. Камни падали, стуча по каменной кладке, бросая пыль мне в лицо. Прижавшись к двери, они скучали по мне, и когда ливень лапилли закончился, я отправился в мучительный тур по моей тюрьме на крыше.

Это было примерно пятьдесят футов на тридцать, окруженное каменной балюстрадой высотой в фут. С одной стороны был обрыв на улицу, а с противоположной стороны, с той стороны, куда я выбросил рычаг винта, дом обрушился на сад, покрытый пеплом. В середине ее я мог видеть слабое металлическое мерцание моей оловянной ноги. Дом был одним из ряда, но с обеих сторон его отделял от соседних домов узкий переулок - отвесная расщелина около пяти футов в поперечнике. Не было никакой надежды пересечь пропасть, и не было другого способа проникнуть в дом с крыши, кроме как через дверь. Если бы там была бельевая веревка, даже старый кусок дерева, который служил бы костылем, я бы чувствовал себя менее беспомощным. Но там не было ничего, только плоское пространство крыши, покрытой пеплом, балюстрада высотой в фут, а посередине каменная клетка для кроликов с дверью, которая вела на этаж ниже. У меня не было даже ножа или какого-либо другого инструмента, чтобы взяться за дверь.

Я чувствовал себя совершенно беспомощным. Моей единственной надеждой было, что Хильда найдет остальных и что они придут искать меня. По крайней мере, я мог окликнуть их, подать им сигнал. У меня была свобода на этой крыше. Я мог видеть, что происходит. Я не был заперт в какой-то дурно пахнущей комнате, ожидая внезапной смерти в результате падения каменной кладки. Я мог передвигаться и наблюдать за происходящим, и это больше, чем что-либо другое, поддерживало мое мужество в последующие часы.

Упавшие камни были из пемзы, твердые и острые. И поскольку дверь была моей единственной надеждой на спасение, а камни - моими единственными инструментами, я принялся за работу по очистке дерева. Думаю, я с самого начала знал, что это безнадежно. Но я должен был что-то сделать, чтобы отвлечься от красного свечения потока лавы, обрушивающегося на деревню.

Потоки с обеих сторон, казалось, текли быстрее, стекая по открытой местности и изгибаясь под Санто-Франциско, как две колонны, собирающиеся взять в клещи деревню Авин, расположенную двумя милями ниже по склонам. Поток, впадающий в Санто-Франциско, был уже и медленнее. Но она неуклонно въедалась в деревню, и я мог судить о ее продвижении по звуку рушащихся зданий и дождю искр, которые она поднимала, когда проносилась над руинами. Я подсчитал, что она разрушала дом каждые десять минут, что примерно означало, что она доберется до моего собственного дома примерно через один с четвертью час. Было тогда без четверти шесть. У меня было время до семи.

Полагаю, я проработал у этой двери полчаса. Затем я остановился. Я был полностью измотан и обливался потом. Жар уже начал покалывать мою кожу, и моя плоть казалась напряженной и сморщенной. Я соскреб примерно четверть дюйма древесины на полоску длиной чуть больше фута. Это было совершенно безнадежно. Дверь была из прочного, закаленного дерева и толщиной в добрый дюйм. У меня не было надежды пройти через это вовремя.

Начинал рассветать. Я смахнул пот с глаз и отполз от двери, чтобы посмотреть на гору. Свечение кратера угасало, и в слабом, холодном свете я мог видеть плотную пелену, которая покрывала небо — корчащееся, вздымающееся облако абсолютной черноты. Поток лавы больше не проявлялся в виде огненной полосы. Это была огромная черная полоса, выходящая из склона горы недалеко от вершины пепельного склона. Она опускалась, как толстое запястье, расширялась в ладонь, а затем разделялась на четыре пальца. От нее ленивым облаком поднимался дым, а гора за ней дрожала от жара.

Культя моей ноги ужасно болела в том месте, куда ее пнул Сансевино. У меня болела голова, а губы распухли и были заплаканными. Я подтянул штанину своих брюк. Плоть там, где она туго натягивалась на кость, кровоточила и была покрыта песком. Сидя там, в золе, я сделал все возможное, чтобы очистить ее, а затем перевязал полоской, оторванной от моей рубашки, и перевязал носовым платком. Мне не помешало бы немного воды, не только для очищения, но и для питья, потому что в горле пересохло от жары и едких паров серы. Но, похоже, это не имело большого значения. Лава была уже совсем близко. Здания непрерывно рушились по всему широкому фронту ее наступления на деревню, и звук их падения казался таким близким, что я не раз оглядывался, не рухнул ли следующий дом.

Затем взошло солнце. Это был оранжевый диск, едва различимый сквозь пелену газа и пепла, заполнившую небо. И по мере того, как она поднималась все выше, она становилась все слабее. Я подумал о горах там, на задворках Италии. Деревни купались бы в ясном, теплом солнечном свете. А за ней простиралась бы синева Адриатики. И все же я был здесь, под облаком пепла, лицом к лицу со зловонным, удушающим концом. Что-то блеснуло в пепле. Это был пистолет Зины. Сансевино уронил его в ослеплении своего гнева. Я сунул его в карман — если я не смогу встретиться с лавой лицом к лицу, то …

Я не думаю, что я был так напуган, как ожесточен. Меня могло бы так легко здесь не быть. Если бы я не поехал на ту виллу — если бы я не организовал свою поездку так, что я отправился из Чехословакии в Милан. Но что толку было говорить, если. Если бы я родился полинезийцем, а не англичанином, я бы не потерял ногу в результате трех операций, при мысли о которых меня бросало в пот. Я подвернул пустую штанину брюк к обрубку ноги и завязал ее там галстуком. Затем я пополз по крыше к стороне, ближайшей к лаве.

Сейчас был полный дневной свет, или настолько близкий к дневному, насколько это было возможно. Я мог видеть, как черная полоса лавового потока расширяется, когда он обрушивается на деревню. Это было всего в трех домах от меня, и пока я смотрел, третий дом рассыпался в известковую пыль и исчез. Теперь осталось всего два дома. Три маленьких негритянских мальчика, сидящих в ряд .... Чертова болтовня крутилась в моем мозгу, пока не закончился второй дом. А потом появился еще один. Вдали, справа, я мельком увидел переднюю часть лавы, которая забила узкую улочку и неуклонно текла вперед. Она была черной, как клинкер, и когда она пролилась вниз вдоль улицы, маленькие ручейки расплавленного камня потекли красным.

Теперь воздух был полон пыли от разрушенных зданий. У меня пересохло во рту и в горле от этого, а воздух мерцал от сильной жары. Я больше не мог слышать рев газов, вырывающихся из Везувия. Вместо этого мой мир был полон шипения и просеивания — это был постоянный, безжалостный звуковой фон с прерывистым треском камня и грохотом осыпающейся штукатурки и каменной кладки.

Затем следующее здание ”начало разрушаться. Я зачарованно наблюдал, как по крыше открылась трещина. Раздался грохочущий звук, трещина расширилась, расколов сам камень, а затем дальний конец здания исчез в облаке пыли. Наступила жуткая пауза, пока лава консолидировалась, поглощая груду щебня внизу. Затем по остаткам крыши, менее чем в пяти ярдах от меня, побежали трещины, раскалываясь по всей поверхности. Трещины расширились, распространяясь подобно маленьким быстрым рекам, а затем внезапно вся крыша, казалось, просела, исчезая подо мной с оглушительным грохотом звука и растворяясь в пыли собственного падения.

Я, И когда пыль осела, я обнаружил, что смотрю на саму поверхность лавы. Это было зрелище, от которого у меня перехватило дыхание. Мне хотелось закричать, убежать от нее — но вместо этого я остался стоять на руках и одном колене, уставившись на нее, не в силах пошевелиться, потеряв дар речи, потрясенный зрелищем разгневанной безжалостной силы Природы.

Я видел деревни и города, подвергшиеся бомбардировке и превращенные в щебень снарядным огнем. Но Кассино, Берлин — они были ничем по сравнению с этим. Бомбежки или артобстрелы, по крайней мере, оставляют разорванные снаряды и разбитые обломки зданий, указывающие на то, что здесь когда-то было. Лава ничего не оставила. От половины Санто-Франциско, которую она захватила, не осталось и следа. Передо мной простиралась черная шлаковая насыпь, довольно плоская и дымящаяся от жара. Невозможно было представить, что там когда-либо существовала деревня. От нее не осталось и следа, и я с трудом мог поверить, что всего несколько минут назад между мной и лавой были здания и что я видел, как они рушатся, здания, в которых жили сотни лет. Только вдали, слева, купол церкви возвышался над черной равниной. И как только я это заметил, красиво симметричный купол раскрылся, как цветок, упал в облаке пыли и был полностью поглощен.

Зачарованный, я наклонился вперед и выглянул с балкона. Я мельком увидел огромную стену из пепла и ручейков раскаленного добела камня, которые неслись вперед по обломкам дома, который только что исчез, разливались по узкому переулку и скапливались у дома, на котором я стоял. Затем жар опалил мне брови, и я пополз обратно к дальнему концу крыши, охваченный внезапным и неконтролируемым ужасом.

Быть вот так уничтоженным, стертым с лица земли, и все из-за деревянной двери. Я услышал свой крик — вопль и мольбу о помощи сквозь боль в горле, вызванную песком. Однажды мне показалось, что я слышу ответный звонок, но это меня не остановило. Я продолжал кричать, пока внезапно по крыше не пробежала трещина, расколов ее надвое.

Внезапное осознание неизбежности смерти охватило меня тогда, заглушая мои крики, напрягая мои нервы, чтобы встретить конец. Я опустился на колени в мягкий пепел крыши и молился — молился так, как обычно молился перед теми проклятыми операциями, молился, чтобы я не поддался страху, чтобы я встретил то, что должно было произойти, не дрогнув.

И когда трещина расширилась, я внезапно почувствовал спокойствие. Если бы только конец пришел поскорее. Это было все, о чем я молился. Я не хотел быть заживо погребенным под обломками и ждать, задыхаясь, пока лава не захлестнет меня.

Трещина неуклонно расширялась — на фут, на два фута. Затем дальняя половина крыши раскололась на фрагменты и свернулась внутрь, опускаясь к лаве в облаке раскаленной пыли. И когда она упала, я увидел, как каменная оболочка дверного проема распадается.

Я карабкался к ней. Это был шанс на миллион. Сквозь удушливую пыль я увидел неповрежденную деревянную лестницу, ведущую в комнату внизу. Я колебался. Я думаю, что любой предпочел бы умереть под открытым небом, чем быть пойманным, как крыса в ловушку внутри здания. Но это все еще был шанс, и я им воспользовался. Я перевалился через край, встал на одну ногу и прыгнул по всей длине лестницы. Я приземлился кучей на доски комнаты внизу. Дальняя стена отсутствовала, и сквозь нее я мог видеть, как жар поднимается от вершины лавы.

Каменная лестница, слава Богу, была позади меня. Я вскарабкался на вершину и соскользнул вниз. На втором пролете я чуть не сломал руку, когда упал на арку внизу. Теперь я чувствовал, как здание дрожит, а комната, в которой я находился, была наполнена ужасной, удушающей жарой.

Когда я поднялся, я увидел сквозь удушливые облака пыли длинное лицо с подергивающимися ушами и закатившимися глазами. Это был несчастный мул, брыкающийся ногами, натягивающий повод, который его удерживал. На полу лежал мясницкий нож с длинным лезвием. Я схватил его, подскочил к животному и освободил его. У меня был детский страх, что если я позволю существу умереть, я тоже умру.

Бог знает, почему я это сделал. Я полагаю, инстинкт какого-то пилота - иметь талисман. Но мул чуть не убил меня. Он вырвался на свободу и с визгом забегал по комнате, молотя копытами и скрежеща зубами от страха. Затем она нашла пандус и с грохотом покатилась вниз, проехав последнюю часть на задних лапах. Я был так близко позади нее, что видел искры, выбиваемые ее копытами, когда она поднималась на ноги у подножия.

Эти пандусы были легче, чем каменные лестницы. Они были скользкими от навоза, и я съехал по ним, лежа на спине и толкая себя вперед руками. Я чувствовал, как здание раскачивается, когда я спускался, и на каждом этаже я мог видеть пылающий лик лавы там, где когда-то была дальняя стена. Когда я добрался до первого этажа, раздалась серия тресков, и я понял, что дом разваливается у меня над головой. Дорога на улицу, по которой пригнали скот, исчезла, и в неровной щели я увидел белый жар лавы и почувствовал, как ее обжигающее дыхание опалило мои волосы.

Мул вылетел через окно, разбив его и забрав с собой всю раму в своем ужасе. Я последовал за ней и, когда упал на землю, понял, что нахожусь в саду при доме, и почти рядом со мной лежит моя нога.

Это был один из тех ударов судьбы, которые судьба достаточно любезна, чтобы время от времени преподносить, и, оглядываясь назад, я не могу избавиться от инстинктивного чувства, что это все из-за того, что я остановился, чтобы освободить мула. Я знаю, это звучит глупо. Но вот оно. У нас были более странные убеждения, чем эти, когда мы летали ночь за ночью над Германией.

Я подобрал сломанную ветку, подпрыгнул к стене и перелез через нее. И когда я упал в соседний сад, дом, в котором я был заключен, развалился, заполнив узкое пространство между домами шумом и пылью. Я прошел через следующий дом и вышел на узкую улицу, один конец которой был перекрыт лавой. Место было тупиковым, и там был мой мул, стоявший в конце его мордой к лаве и ржавший.

Я сбросил брюки и пристегнул штанину на место. Песок из лавы, въевшийся в культю моей ноги, причинял адскую боль, когда я переносил на нее свой вес. Но мне было все равно. Было таким облегчением снова иметь возможность стоять прямо, как человек. Это ужасное чувство - иметь только одну ногу и быть вынужденным ползать повсюду, как существа низшего порядка. Снова встать прямо и нормально двигаться придало мне внезапный прилив уверенности, и впервые за это утро я почувствовал, что в конце концов могу победить.

Я пошел по улице к "мулу". Он стоял совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его уши были отведены назад, но белков его глаз не было видно, и в выражении его лица не было ничего злобного. Он стоял у двери, ведущей в один из домов. Я открыл ее и вошел. Мул последовал за мной. И когда он вот так последовал за мной, я бы ни за что не расстался с этим мулом. Клянусь, животное казалось почти человеком. Вероятно, просто он всю свою жизнь прожил рядом с людьми и привык входить в дома и выходить из них. Но в то время я не потрудился попытаться объяснить это. Я просто знал, что его присутствие придавало мне смелости, как присутствие другого человеческого существа.

Дверь вела в конюшню, и на дальней стороне сквозь щели больших деревянных дверей пробивался дневной свет. Я отодвинул фиксирующую планку, и мы выехали на трассу. Мул повернул направо. Я колебался. Я был полностью потерян. Я понятия не имел, где находится монастырь. В конце концов, я последовал за мулом. Тропинка была узкой, по бокам ее тянулись высокие зады домов, а тут и там виднелись открытые двери конюшен. Она отклонилась вправо, а затем я увидел, что она заблокирована лавой.

Мул повернул. Боль пронзала мою ногу от песка, который въедался в плоть. Большие камни торчали из стены здания, возле которого я остановился, и это натолкнуло меня на идею. Я схватил мула за недоуздок, и он сразу остановился. Я поднес его поближе к камням, взобрался и так далее на спину животного. Мгновение спустя я с комфортом трусил обратно по трассе. Теперь животное казалось совершенно спокойным.

Дорожка вывела на более широкую улицу. Я потянул за недоуздок, и мул остановился. ‘Куда теперь, старина?’ Я спросил. Ее длинные уши дернулись. Монастырь находился в стороне от лавы, поэтому я повернул налево, пнул животное по ребрам и пустился рысью. Я проходил мимо траттории, где из опрокинутой бочки в серый пепел, покрывавший пол, капало вино. Маленькие деревянные столики выглядели серыми и заброшенными. Неподалеку на стене здания стояла статуя Девы Марии в натуральную величину. Она была окружена мишурой и разноцветными огнями, а у подножия стояли банки из-под джема, полные цветов, которые погибли от сернистого воздуха. Неподалеку с деревянного креста свисала грубая фигура Христа. Здесь тоже были банки из-под джема с засохшими цветами и один или два спрея с искусственными цветами под треснувшим стеклянным шаром.

Улица повернула направо. Высокие дома, казалось, окружали ее по мере того, как она поднималась. А затем она резко оборвалась стеной из черного шлака высотой почти с здания. У меня внезапно возникло ощущение, что я в ловушке. Казалось, что каждая улица ведет к лаве. Это было похоже на частично раскопанные Помпеи. Все, что я мог видеть, это фасады домов по бокам улицы и ее резкий, неестественный конец.

Мул повернул сам по себе, и мы потрусили обратно тем путем, которым пришли, мимо украшенной фигуры Девы Марии, мимо траттории. И затем я услышал, как меня окликнули по имени. ‘Дик! Придурок!’ Я притормозил и оглянулся. Это была Хильда. Она вышла из дома рядом с тратторией и бежала ко мне, ее платье было разорвано, волосы развевались. ‘Слава Богу, ты в безопасности", - выдохнула она, добравшись до меня. ‘Мне показалось, я слышал, как кто-то звал на помощь. Я боялась— ’ Она не закончила. Она смотрела на мое лицо. Затем ее взгляд упал на мою одежду. ‘Ты ранен?’

Я покачал головой. ‘Со мной все в порядке", - сказал я. ‘ А как насчет остальных? Где они?’

‘Я не смогла их найти’. Ее глаза были полны беспокойства. ‘Я обошел весь монастырь — их там не было. Как ты думаешь, что с ними случилось?’ А потом в спешке. ‘Мы должны найти их. Лава почти достигла монастыря. Я звал и звал, но они не отвечали. Ты думаешь— ’ Она не закончила. Она не хотела облекать свою мысль в слова.

‘Где находится монастырь?’ Я спросил ее.

‘Через это здание’. Она кивнула на дом рядом с тратторией. Я развернул мула и соскользнул с него у двери. Запах траттории заставил меня осознать, насколько у меня пересохло во рту. ‘Минутку", - сказал я и нырнул внутрь. За прилавком стояли бутылки. Я протянул руку и взял одну, сбив крышку о край прилавка. Вино было теплым и довольно терпким. Но это прочистило мое горло от песка. Я передал бутылку Хильде. ‘Ты выглядишь так, как будто тебе не помешало бы немного’.

‘ У нас нет времени, чтобы...

‘Выпей это", - сказал я. Она сделала, как я ей сказал. Когда она закончила, я выбросил бутылку. ‘А теперь давайте отправимся в монастырь’.

Она провела меня через открытую дверь следующего дома. Сломанная деревянная лестница вела на этаж выше. ‘Я была на самом верху этого дома, когда мне показалось, что я слышу, как ты зовешь", - сказала она. Мы миновали подножие лестницы и пошли по выложенному каменными плитами коридору. Позади нас послышался стук копыт. "Что это?" - спросил я. Она обернулась, ее глаза расширились и были поражены. Тогда я понял, насколько близка она была к тому, чтобы сломаться.

‘Это всего лишь Джордж’.

‘О, мул. Почему ты называешь его Джорджем?’

Мы вышли из дома и пересекали пыльный участок сада. Почему имя Джордж автоматически пришло мне на ум? Мой талисман, конечно. ‘Джордж - это имя моего талисмана", - сказал я. Это была маленькая лохматая лошадка, которую мне подарила Элис. Она прошла через всю битву за Британию, а затем облетела всю Францию и Германию. Какой-то чертов Айтишник стащил ее как раз перед тем последним полетом.

Теперь мы были в следующем ряду домов. ‘Забавно, как он ходит за нами по всему дому’. Она говорила, чтобы сохранить контроль над собой.

‘Джордж привык к домам", - сказал я. ‘Он всю свою жизнь прожил в доме, в одной комнате с семьей’.

Теперь мы были на улице, и там была площадь с тележкой, пьяно опирающейся на сломанное колесо. В момент узнавания я взглянул налево. Лава прошла долгий путь вниз по улице с тех пор, как я видел ее в последний раз. Двадцатифутовая стена из черного, пропитанного жаром шлака находилась менее чем в дюжине ярдов от главной арки монастыря. Я стоял там, уставившись на нее, понимая, что через полчаса ее поверхность будет примерно там, где я сейчас стою, и монастырь Святого Франциска исчезнет. ‘Поторопись! Пожалуйста. Мы должны поторопиться.’

Я поймал ее за руку, когда она нетерпеливо повернулась к главной арке. ‘Спокойно", - сказал я. ‘Мы должны решить, что мы собираемся делать. Вы говорите, что обыскали монастырь?’

‘Да’.

"В каждой комнате?”

‘Я не знаю. Я не могу быть полностью уверен. Вы видите, что внутри все очень запутано.’

Я колебался. ‘Вы обходили здания снаружи?’

Она покачала головой. ‘Почему я должен? Я искал—’

‘В большинстве комнат будут окна или, по крайней мере, решетки. Они наверняка вывесили что-нибудь, чтобы привлечь внимание.’

Она уставилась на меня, ее лицо внезапно озарилось надеждой. ‘О, почему я сам до этого не додумался. Быстрее. Есть проход к задней части через вход, через который они вошли.’

Я захромал за ней, мул следовал за мной по пятам. Но цокот его копыт прекратился как раз перед тем, как мы достигли арки. Я оглянулся назад. Он стоял посреди дороги, заложив уши, принюхиваясь к дымящейся куче шлаков из лавы. ‘Оставайся там, Джордж", - сказал я. ‘Мы вернемся позже’.

Хильда бежала через двор, когда я проходил под аркой входа. На каменной площади внутреннего двора было удивительно прохладно после жары на улицах, заваленных лавой. Я взглянул на окна. Это были незрячие глаза, смотревшие на меня немигающим взглядом. Никаких признаков шарфа или носового платка или чего-либо, что указывало бы на то, что другие были в любой из этих комнат.

Я вошел в монастырские здания. Внутри было почти темно и веяло влажной прохладой камня. Я внезапно почувствовал себя свежим и полным сил. Хильда позвала меня. Я пересек большую трапезную с высокими окнами и длинным столом, накрытым к завтраку. Затем я оказался в широком каменном проходе, и стены эхом отражали прихрамывание моей ноги. Хильда звала меня поторопиться, и мгновение спустя я прошел через тяжелую, обитую железом дверь на территорию монастыря. Там был небольшой цветочный сад, а затем виноградники, окруженные апельсиновыми деревьями. Я присоединился к Хильде, которая смотрела на монастырь.

Части здания были очень старыми, особенно секция слева от нас, где большая округлая башня превращалась в руины. Здание пристраивалось в разные периоды, и хотя все оно было построено из тафтстоуна, оно имело разбросанный, случайный вид, который усиливался тем фактом, что камень менял цвет в зависимости от степени его износа. Там была часовня с несколькими прекрасными витражами, и длинная вереница пристроек тянулась длинной рукой. Из одной из здешних труб все еще вился дымок, и даже в насыщенной серой атмосфере я мог уловить запах подгоревшего хлеба. Очевидно, извержение началось, когда они были в середине выпечки.

‘ Держу пари, у Хэкета есть полный путеводитель по истории этого места", - сказал я. Я должен был что-то сказать, чтобы скрыть свое разочарование, потому что все окна были такими же пустыми, как и во дворе. ‘Лучше попробуй со стороны, ближайшей к лаве". Я как раз отворачивался, когда Хильда схватила меня за руку.

- Что это? - спросил я. Она указывала на большую округлую башню. В этой разрушенной крепости не было окон, только узкие щели. И из самой верхней щели что-то безвольно свисало. В этих неестественных сумерках было невозможно разглядеть, что это было. Это было похоже на кусок старой тряпки.

‘Вы смотрели на эту башню, когда обыскивали монастырские постройки?’ Я спросил ее.

Она покачала головой. ‘Нет. Я этого не нашел ”.

Я протолкался через несколько азалий, обогнул пруд со сточными водами и добрался до основания башни по тропинке, проложенной по жесткой траве. Там была куча мусора, и мухи жужжали и ползали среди разбитых бутылок, гниющих бочонков и всякого мусора, выброшенного монахами. Подняв глаза, я увидел, что кусок тряпки был чистым, новым и ярко-синим. Тогда я вспомнил, что на Рэкете была синяя шелковая рубашка. Я сложил ладони рупором у рта и крикнул: ‘Макс! Макс! Зина! Шум!’ Я назвал все их имена. Но когда я стоял, прислушиваясь, все, что я мог слышать, был шелестящий, разливающийся звук лавы, перемежаемый грохочущим треском падающих зданий.

‘Ты что-нибудь слышишь?’

Хильда покачала головой.

Я позвонил снова. В тишине, последовавшей за моими криками, я мог слышать, как лава приближается. Я оглянулся через огромную гудящую кучу мусора на коричневую линию пристроек. Над ними возвышалась надвигающаяся стена лавы.

Хильда внезапно схватила меня за руку. ‘Смотри!’ Она указывала вверх, на щель. Кусок ткани двигался. Она мягко раскачивалась взад и вперед, а затем внезапно, казалось, ожила, как будто ее конец сильно встряхнули. В нашу сторону выпали рукава. ‘Это рубашка Хэкета", - воскликнул я. Затем, сложив руки рупором, я крикнул: ‘Как нам добраться до тебя?’

Рубашка развевалась. Мне показалось, что я слышал чей-то крик, но шум лавы заглушил его, и я не был уверен. Хильда крепче сжала мою руку, потянув меня к себе. ‘Быстрее! Мы должны найти способ добраться до них. Я ослабил ее хватку на своей руке. ‘Подожди", - сказал я. ‘Макс попытается передать нам сообщение вниз’.

Я смотрел вверх, на щель. Раздался сильный, грохочущий треск, и я услышал, как Хильда сказала: ‘О, боже мой!’ Я взглянул на нее сверху вниз и увидел, что она смотрит в сторону пристроек — или, скорее, туда, где были пристройки, потому что они полностью исчезли. Поднимающееся облако пыли отметило место, где они стояли, и на их месте была движущаяся, окрашенная красным поверхность лавы.

Что-то ударило меня по руке и упало на землю. Это была часть шелковой подкладки пальто, один ее уголок утяжелял. Я поднял его и развязал уголок. На весу был серебряный портсигар, а внутри портсигара была записка. Мы все здесь. Чтобы добраться до башни, войдите через арку во внутренний двор, поверните направо в трапезной и следуйте по проходу к часовне. В раздевалке справа от алтаря есть каменная плита с кольцевым засовом. Это ведет к проходу, соединяющему часовню с башней. Мы находимся в верхней камере. Дверь деревянная и может быть сожжена дотла. Запасная канистра бензина в моей машине. Благословляю тебя, Макс.

Я взглянул вверх. Рубашка больше не свисала из разреза. Но там было что-то, что тускло светилось, и я понял, что это было зеркало, которое держали на конце куска дерева. Они не могли смотреть на нас из щели, но они наблюдали за нами через примитивный перископ. Я махнул рукой в знак согласия, а затем повернул обратно по тропинке. ‘Сбегай и принеси канистру с бензином", - сказал я Хильде. ‘Я пойду прямо в часовню’.

Она кивнула и, бросив испуганный взгляд на лавовый фронт, побежала обратно в монастырь. Теперь не было даже пыльной дымки, чтобы указать, где были надворные постройки, и ужасающая куча шлака наполовину покрыла цветник, где мы стояли, обдавая деревья жаром и увядая цветами. Первая секция главного монастырского здания рушилась, когда я нырнул в прохладу внутри.

Я нашел проход, ведущий из трапезной, и добрался до часовни. Не составило труда найти гардеробную или каменную плиту с кольцевым засовом. Я поднял ее и бросил обратно к тому времени, когда прибыла Хильда с канистрой. Каменные ступени вели вниз, в сырой, холодный коридор. Я включил свой фонарик. Стены были из цельной лавовой породы, черной и металлической на вид. Мы прошли прямо сквозь фундамент часовни, а затем стали подниматься по каменным ступеням, истертым поступью людей, которые проходили этим путем столетия назад.

Башня явно представляла собой руины. Дерево больших, обитых железом дверей было покрыто червями. В одной из них, мимо которой мы проезжали, почти не было дерева вообще, и она представляла собой просто переплетение кованого железа и заклепок. Проходя мимо, я посветил фонариком внутрь и мельком увидел прогнившие половицы и ржавые железные цепи, прикрепленные к стене, и что-то похожее на дыбу, стоящую рядом с какими-то сгнившими железными орудиями пыток. Башня, очевидно, была религиозной тюрьмой.

Наконец мы добрались до верха винтовой лестницы, и мой фонарик осветил новую дверь из простого дуба. За ней строительная лестница вела к квадрату тусклого света, который был крышей. Здесь запах серы снова был сильным, и пепел просеялся на каменную платформу за дверью. Я постучал по дереву. ‘Ты здесь, Макс?’

‘Да’. Его голос был приглушен дверью, но вполне слышен. ‘Мы все здесь’.

‘Мой отец?’ Пробормотала Хильда. Она не смогла заставить себя задать вопрос вслух. Я думаю, она боялась, что ответ может быть отрицательным.

Я забрал у нее канистру с бензином и откручивал крышку. - Тучек там? - спросил я. Я позвал через дверь.

‘Да. Он здесь.’

Я услышал, как Хильда вздохнула с облегчением.

‘Поднимайся по лестнице на крышу", - резко сказал я. Я боялся, что она упадет в обморок. ‘Теперь отойди", - крикнул я. ‘Я поливаю дверь бензином’. Я опрокинул канистру, и когда бензин закончился, я стукнул ее рукой по деревянной обшивке двери. Я вылил около половины галлона на дверь и вокруг нее. Затем я втащил банку вверх по лестнице и передал ее через щель Хильде. "Ты далеко отошел от двери?"‘Я звонил.

‘Да, ты можешь разжечь костер", - последовал ответ.

Я вылез на крышу. ‘Будь добра, подтяни лестницу наверх, Хильда", - сказал я. Я опрокинул канистру с бензином, намочив в нем полоску ткани. Затем, взявшись за один ее угол, я наклонился через отверстие, чиркнул спичкой и зажег ее. Когда платок вспыхнул, я бросил его вниз, в темноту внизу. Раздался свист обжигающего пламени, порыв горячего слепящего воздуха, и я бросился спиной вперед на крышу башни.

‘Ты ранен?’ Я почувствовал, как руки Хильды схватили меня за плечи, поднимая вверх. Я вытерла рукой лицо. Пахло бензином и палеными волосами. ‘Проклятая дрянь испарилась", - пробормотал я. Мое лицо казалось ободранным и обожженным. Языки пламени вырывались из квадратного отверстия в крыше. Я подполз к краю крыши и перегнулся через осыпающийся зубчатый выступ над щелью. ‘С тобой там, внизу, все в порядке?’ Я закричал. Я испугался, что положил слишком много материала на дверь.

Ответил Хэкет. "У нас все в порядке, спасибо’. Его голос был слабым и приглушенным. ‘Ты устроил настоящий пожар’.

Тогда я встал и посмотрел вниз, на каменную крышу монастыря. Половина здания уже снесена. За ней лежала плоская, черная равнина из лавы, плавно поднимающаяся вверх и утончающаяся к темной ране в склоне горы. Над разломом коническая вершина Везувия изрыгала маслянисто-черный дым с красными ошметками расплавленного ядра земли, которые поднимались и опускались, поднимались и опускались, как пылающие йойо в жерле кратера. Еще выше слабые полосы раздвоенных молний прорезали вздымающийся низ тучи, которая скрыла солнце и затмила дневной свет. Хильда сжала мою руку. Она тоже смотрела на гору, и я увидел, что она напугана. ‘О, Боже! Как ты думаешь, мы когда-нибудь выберемся отсюда?’

‘Мы выберемся отсюда в порядке", - сказал я, но моя уверенность прозвучала фальшиво и неубедительно. Лава, казалось, продвигалась быстрее. Она уже уничтожила цветочный сад, где мы стояли, и заливала виноградники за ним медленной, неотвратимой волной. С грохотом обрушилась еще одна секция монастыря, подняв вверх столб пыли. Скоро она доберется до часовни. Мы должны убраться отсюда до того, как или …

Я прошел вперед к отверстию, которое вело в башню. Пламя уже утихло, и в свете моего факела я увидел, что дверь обуглилась, но все еще была прочной. ‘Нам нужно больше бензина", - сказал я. Я не осмеливался вылить это вниз. Мне нужен был какой-нибудь контейнер. У Хильды все еще была перекинута через руку ее сумочка. ‘Дай мне это”, - сказал я. Я открыл пакет, наполнил его бензином и бросил его вниз через отверстие. Раздался звук, похожий на взрыв, и по площади снова взметнулось пламя.

Я стоял, наблюдая за ними, молясь, чтобы огонь поскорее проник через дверь. Еще одна часть монастыря рухнула в снопе искр. Я бросил взгляд туда, где я был заключен в тюрьму на той, другой крыше. Я мог оценить место по расположению монастыря. Там ничего не было, только плоское запустение лавы. ‘Чайлд Роланд пришел в Темную башню’.

‘Что ты на это скажешь?’

Тогда я понял, что говорил вслух.

Она, должно быть, прочитала мои мысли, потому что спросила: ‘Что произошло там, до того, как я нашел тебя?" Вы поймали того человека?’

‘Нет. Он поймал меня.’

‘Что случилось? Ты выглядел ужасно обиженным.’

‘Ничего не случилось", - сказал я. Она хотела поговорить — о чем угодно, лишь бы отвлечься от ожидания. Но я не мог рассказать ей, что произошло. Это было слишком близко к нашей нынешней ситуации.

Наконец пламя снова утихло. Я подошел к зубчатым стенам и крикнул вниз: ‘Можете ли вы сейчас пробить себе путь наружу?’

Я не мог услышать их ответа. Это было потеряно в звуке лавы. ‘Они уже колотят в дверь", - крикнула Хильда. Она склонилась над дырой. Взметнулся сноп искр, и она отшатнулась, кашляя, ее лицо почернело от сажи. ‘Я думаю, что сейчас она рушится’.

Раздался внезапный крик, звук трескающегося дерева и еще больше искр. Затем раздался голос Макса: ‘Мы почти закончились’. Еще искры, а затем грохот. ‘Где ты?’

‘Здесь, наверху", - ответил я.

Мы с Хильдой протолкнули лестницу через дымящийся проем. ‘Спускайся по лестнице’, - крикнул я. ‘Мы последуем’.

В отверстии мелькнул свет факела. Затем я услышал шаги на каменной лестнице. ‘Быстрее!’ Я сказал Хильде. ‘Ты спускаешься’.

Она шагнула в дымящуюся щель и спустилась вниз. Пока я стоял там, держась за конец лестницы, последняя секция монастыря перед часовней обрушилась. Лава теперь была прямо над виноградниками монахов, стекая к основанию башни. Я оглянулся назад, на Авин и выход в безопасное место, и мое сердце замерло. Потоки лавы, которые текли мимо Санто-Франциско с обеих сторон, изгибались, как клещи. Я вспомнил, как видел это движение клешней с той, другой крыши. Но теперь это развилось. Два конца клешни были изогнуты в направлении Авина. Одна рука уже вгрызалась в деревню. Другая была совсем рядом с ней, следуя по склону долины.

‘Дик! Поторопись, пожалуйста.’

Я внезапно понял, что вспотел от страха. ‘Я иду", - крикнул я. Я вскочил на лестницу. Воздух был наполнен дымом, а у подножия лестницы все еще горели дрова. Я услышал, как кто-то кашляет подо мной, затем у меня потекли слезы из глаз, и я внезапно упал на обугленный лес. Я вытянул руку, чтобы смягчить падение, и почувствовал жгучий ожог на ладони. Затем я выбрался из-под обугленных обломков и оказался на лестнице.

‘Что случилось?’

‘Одна из ступеней прогорела насквозь", - сказал я ей. Теперь у меня был включен фонарик, и мы поспешили за остальными. Мы догнали их в проходе, ведущем к часовне. С чувством удивительного облегчения я выбрался из коридора в гардеробную. У меня было ужасное чувство клаустрофобии там, когда я представлял, как лава скользит по нам и навсегда заточает нас под землей.

Мы вошли в тусклый свет часовни как раз в тот момент, когда Макс вышел из-под арки, ведущей в трапезную, его рука была поднята, а глаза казались белыми на почерневшем лице. ‘Ничего хорошего’, - выдохнул он. Мы стояли там мгновение, ошеломленно глядя на него. Я смутно осознавал Зину, ее порванную и обугленную одежду, и Рэкета с обнаженной грудью под курткой и спутанными опаленными волосами. Он поддерживал две другие фигуры, чьи тела поникли. Хильда подбежала вперед, вцепившись в одного из них, и истерично крикнула: ‘Ко се стало, тати?’ Это был Ян Тучек. Я едва узнал его.

Я думаю, что мы с Хэкетом двинулись вперед в один и тот же момент. Мы собрались в дверях и остановились там, подняв руки, чтобы защититься от жары, и уставившись в пустоту безнадежности. Больше не было ни прохода, ни трапезной, ни внутреннего двора, ни главного арочного прохода. Там не было ничего, кроме кучи битого камня, а за ней на высоте двадцати, может быть, тридцати футов над нами бурлила лава.

‘Комната настоятеля", - внезапно крикнул Макс. ‘Там есть окно’.

Мы всем скопом бросились обратно в гардеробную, перегородив дверной проем. Окно было высоко, узкое, из цветного стекла, с освинцовкой и решеткой. Хэкет схватился за посох. Я увидел, как рот Зины открылся от ужаса при виде этого святотатства. Но это было именно то, чего мы хотели, а Хэкет был по сути практичным человеком. Мы с Максом притащили стулья из часовни и сложили их, пока американец разбивал стекло. Поводок был тонким и легко гнулся. Он пробил в перекладину. Железо поддавалось и ломалось под его ударами. ‘Идите наверх, графиня. И вы, мисс Тучек.’

Они карабкались вверх. ‘ Ногами вперед, ’ крикнул Макс. Зина была на полпути, когда посмотрела вниз. Затем она что-то выкрикнула и отчаянно вцепилась в каменную раму окна. ‘Прыгай!’ Хэкет накричал на нее.

‘Я не могу", - закричала она. ‘Это долго—’ Ее голос замер в дрожащем крике, когда Хильда, которая видела больше лавы и поняла срочность, подтолкнула ее к выходу. Тучек и Лемлин, мы каким-то образом подняли эти сумасшедшие строительные леса из стульев. Они казались слабыми и испытывающими боль. Хэкет поднялся вместе с ними и помог им пройти. ‘Они накачаны наркотиками", - объяснил Макс. ‘И эта чертова свинья посадила их на цепь’.

‘Прикованный к стене?’ Я спросил.

Он кивнул. ‘Заключенный в оковы, которые они использовали для еретиков. К счастью, они были ржавыми, и мы смогли разбить некоторые звенья. Ты продолжай, Хэкет, ’ позвал он. ‘Теперь ты, Дик’. Я колебался. ‘Продолжай, парень. Я помогу тебе подняться, если тебя беспокоит твоя нога.’

Я вскарабкался наверх, ухватился за камень окна и просунул ноги внутрь. Макс был прямо за мной. Это случилось, когда я цеплялся за нее, удерживая равновесие перед падением, подставляя свою жестяную ногу под себя. Раздался сокрушительный рев. Я мельком увидел, как трескается и падает крыша, а затем отпустил ее. Я упал на здоровую ногу и перекатился вбок, почувствовав ужасный толчок в культю левой ноги и услышав тонкий крик, который на секунду показался мне моим собственным криком от боли.

Но это был не я, кто кричал. Это был Максвелл. Его голова наполовину высунулась из окна, и его лицо было искажено пугающей маской боли. Над окном поднялось облако пыли, которое я так часто видел за последние несколько часов. Мы смотрели на стену, за которой ничего не было. Я крикнул Максвеллу: Он ничего не сказал. Кровь стекала по его подбородку, где он прикусил нижнюю губу, когда его рвало на части тела. ‘У нее мои ноги", - прошипел он вниз.

‘Попробуй вытащить их отсюда", - крикнул Хэкет. ‘Мы тебя поймаем’. Он сделал мне знак присоединиться к нему под окном. ‘Полегче с этим, парень. Давай сейчас. Вылезай из этого, и вскоре мы надежно укутаем тебя и устроим поудобнее.’

Произошло внезапное смещение каменной кладки, и облако пыли закружилось в образовавшейся щели там, где была голова Максвелла. ‘У меня одна нога свободна", - прошипел он. ‘Другая сломана, но я думаю, что я —’ Затем он закричал и внезапно перевалился через подоконник окна, по его лицу струился пот, который капал на нас. Это было лишь кратковременное затемнение, потому что секунду спустя он уже тащил себя вперед.

Он упал головой вперед на нас, свалив нас в кучу. Мы вскарабкались наверх и оттащили его от стены. ‘ Мы должны отвести его к машине, ’ сказала Зина.

Мы были на тропинке, и я мог видеть широко открытые ворота, ведущие на улицу. ‘Я возьму машину", - сказал я. ‘Хильда. Дай мне рычаг несущего винта.’

Она уставилась на меня. Затем у нее отвисла челюсть. ‘Это — это было в моей сумке. Я положил это в свою сумку — ту, которую ты наполнил бензином.’

Я непонимающе уставился на нее. Я чувствовал себя ошеломленным и больным от усталости и реакции.

‘Вам не нужно беспокоиться о машинах", - сказал Хэкет. ‘Там нет никаких машин. Давай. Помоги мне поднять его. Мы должны убраться подальше от лавы.’

‘Никаких машин?’ - Воскликнула Зина. ‘Но у нас здесь две машины. Мы припарковали их— ’ Затем ее глаза расширились, когда она поняла, что внутренний двор теперь погребен под лавой. Она начала плакать. ‘Забери меня отсюда. Вытащи меня отсюда, не можешь. Ты привел меня сюда. Ты заставил меня кончить. Вытащи меня отсюда— - Хильда дважды ударила ее по лицу ладонью. ‘Ты жив и тебе не больно’, - отрезала она. ‘Возьми себя в руки’.

Зина сглотнула, а затем ее лицо, казалось, внезапно разгладилось. ‘Спасибо тебе - за то, что делаешь это. Я не боюсь. Это просто мои нервы. Я — наркоманка, и я не— ’ Она быстро отвернулась. Она снова плакала.

‘Только медсестра знала бы, что делать, мисс Тучек", - сказал Хэкет. ‘Вы были медсестрой, не так ли?’

Хильда повернулась к нему. ‘Да. Во время войны.’

‘Тогда посмотри, что ты можешь сделать для этого бедняги’. Он кивнул Максвеллу, который лежал, корчась в агонии на земле. ‘Мы вытащим его на улицу, сначала очистим от лавы. Тогда иди поработай с ним, пока мы соорудим что-то вроде носилок.’

Мы вывели Максвелла и двух других на улицу и спустились до самой площади. Там мы были в безопасности до поры до времени. На сломанной тележке была куча постельного белья, и мы уложили Максвелла на матрас и накрыли его несколькими одеялами и ватным одеялом. Хильда сказала, что, по ее мнению, она могла бы в любом случае временно вправить ногу. ‘Что нам нужно, так это какой-нибудь транспорт", - сказал мне Хэкет. ‘Эти двое парней не могут далеко уйти, а мы не можем нести Максвелла, не говоря уже о них. Ты смотришь во все глаза, и я сам не чувствую себя таким свежим.’

Тогда я рассказал ему о других потоках лавы и о том, как они угрожали нашей линии отступления через Авин. Он кивнул. ‘Нам придется поторопиться’.

Я вдруг вспомнил. ‘Джордж!’ Я сказал. ‘Джордж может вовремя вывести нас отсюда’. Я оглядел площадь. Не было никаких признаков живого существа. ‘Интересно, куда он подевался?’

‘Кто такой Джордж?’

‘Мой талисман. Мул, которого я спас из здания. Я отпустил его сразу за пределами монастыря.’

‘Он, наверное, уже сбежал за город. Давай. Мы должны что-то найти.’

‘Нет", - сказал я. ‘Я не думаю, что он сбежал. Он из тех животных, которым нравится компания людей. Я не думаю, что он вышел бы из деревни.’ Я начал звонить.

‘Как, по-твоему, он узнает имя, которое ты ему только что назвала?’ Раздраженно сказал Хэкет. ‘Давай. Мы должны сделать что-то практичное.’

Но я чувствовала себя упрямой. Возможно, это было потому, что я так чертовски устал. Но у меня было чувство, что я спас это животное именно для такой чрезвычайной ситуации. ‘Он, наверное, где-нибудь в продуктовом магазине", - саркастически сказал Хэкет.

‘Зеленщик’. Я щелкнул пальцами. ‘Зина", - позвал я. ‘Где тут ближайшая овощная лавка?’

‘ Зеленщики? Что такое?’

‘Там, где продают овощи’.

‘Ох. Фруттивендоло. Есть такая, прямо вон на той улице.’ Она указала мимо насоса на узкую, грязную на вид улицу. ‘Думаю, все остальные ушли”.

Я пересек площадь.. Лавка фруктовщиков была третьей слева, и там, в дверном проеме, торчал костлявый круп моего мула. Я позвал его, и он попятился и стоял, глядя на меня, какая-то зеленая дрянь свисала у него изо рта. Я пошел в магазин. Он ел спаржу. Это была спаржа, которую он ел. Я наполнила корзину аккуратно перевязанными свертками, и он последовал за мной обратно к площади, утыкаясь в нее носом. В последнем доме на улице большие двери были распахнуты настежь, и пахло навозом. Это была конюшня, и внутри я нашел ошейник и следы.

Хэкет уставился на нас, когда мы пересекали площадь. Затем он начал смеяться. ‘Что тут смешного?’ Я набросилась на него.

‘Ничего. Я просто думал …Он перестал смеяться и покачал головой. ‘Наверное, я думал, что мул ненастоящий, вот и все. Теперь все, что нам нужно сделать, это очистить эту тележку, отрезать заднюю часть, и у нас получится багги.’

Мы взялись за дело с усилием воли. Необходимость спешить подгоняла меня и придавала мне сил. Мы столкнули груду мебели за борт, а затем принялись за работу с топором и пилой, которые купили в соседнем магазине. У меня была первая возможность расспросить кого-либо из остальных, и я спросил Хэкета, что произошло после того, как они вошли в монастырь.

‘Нас держали за лохов", - сказал он. ‘Вот, пожалуй, и все, что в этом есть. Мы должны были догадаться, учитывая, что дверь не была заперта. Но, увидев этих двух бедолаг прикованными к стене — ну, мы просто забыли обо всем остальном. И в следующее мгновение мы осознали, что дверь закрылась, а ключ заскрежетал в замке. Парень-доктор, должно быть, ждал нас на крыше. У сукиного сына хватило наглости пожелать нам счастливого пути. Если я когда-нибудь доберусь до этого ублюдка...’ Он яростно взмахнул топором.

Не потребовалось много времени, чтобы разбить заднюю часть тележки. Дерево было старым и гнилым. Затем мы запрягли Джорджа и загнали его обратно. К тому времени, как мы закончили, Хильда вправила Максу ногу. ‘Я сделала для него все, что могла", - сказала она.

‘Как он?‘ Спросил я.

‘Нехорошо. Он говорит многое, чего я не понимаю, но он знает, что происходит.’

Мы подняли его на тележку. Затем мы подключили остальных.

‘Ты умеешь водить?’ Я спросил Хэкета.

‘Я не знаю. Может быть, я забыл, как это делается. Но я был артиллеристом в первую войну.’

‘Тогда продолжай", - сказал я. ‘Я никогда в жизни не держал в руках пару поводьев’.

Он кивнул. ‘Тогда ладно. Поехали. ’ Он прищелкнул языком и щелкнул Джорджа поводьями по спине. Мул двинулся вперед шагом. Хэкет натянул поводья. Животное все еще шло неторопливой походкой. Я мог бы сам идти быстрее, и я подумал, Боже мой, мы никогда не пройдем Авин до того, как потоки лавы отрезают нас.

Я думаю, у Зины была та же мысль, потому что она крикнула Хэкету: ‘Обругай его по-итальянски. Ему требуется много проклятий, чтобы заставить его двигаться быстро.’

‘Через!’ Хэкет закричал.’ Через!’

‘О, ты не понимаешь, что я подразумеваю под проклятиями’. Она подошла к нему и взяла поводья. Она дернулась на них, а затем начала выкрикивать проклятия в адрес несчастного животного. Она выкрикивала их во весь голос, используя язык трущоб, многие слова были совершенно неузнаваемы для меня. Джордж прижал уши, а затем внезапно перешел на рысь. ‘Ecco! Теперь мы двигаемся.’

Мы, должно быть, представляли собой необыкновенное зрелище, если бы кто-нибудь увидел нас, повозку, раскачивающуюся и скользящую по зыбкой поверхности пепла, и Зину, стоящую там, балансирующую на ее поворотах, как возничий, ее черные волосы развеваются на ветру. Позади нас гора изрыгнула прощальный красный свет.

‘Я думаю, он был очень добр", - сказала мне Хильда.

‘Кто?’ Я спросил.

‘Везувий. На нас больше не падали раскаленные камни.’

Я кивнул. ‘Но почти все остальное уже произошло’.

Она улыбнулась и положила свою руку поверх моей. ‘Теперь скажи мне, что произойдет, когда ты уйдешь за этим — тем человеком?’

Мы миновали последние дома и оказались на открытой местности, выглядевшей заброшенной под покровом пепла. Я оглянулся на руины Санто-Франциско и понял, что никогда в жизни не был бы так рад покинуть это место. Затем я рассказал ей все, что произошло на крыше того дома, и пока я говорил, я смотрел на Яна Тучека. Он был едва узнаваем. Он выглядел как старик, и он встретил мой пристальный взгляд глазами, которые были тусклыми и безжизненными, как будто он слишком много страдал. Его спутник — Лемлин - крупный мужчина с круглой лысоватой головой и фарфорово-голубыми глазами был таким же.

Когда я закончил, Хильда сказала: ‘Тебе повезло, Дик’.

Я кивнул. ‘Дьявольщина в том, что эта свинья сбежала с вещами твоего отца’.

‘Какое это имеет значение?’ - резко сказала она. ‘Ты жив. Это то, что имеет значение. И я не думаю, что он далеко уйдет — не сейчас.’

‘Ты выяснил, что случилось с твоим отцом?’ Я спросил ее.

Ее глаза затуманились. ‘Да, немного. Он не расскажет мне всего. Он и генерал летектва приземлились в Милане, как и было условлено. Их встретил этот человек Сансевино и еще один мужчина. У них есть пистолеты, и они связывают Лемлина и моего отца, а затем они летят на виллу, где мы находим тебя этим вечером. Они приземляются на винограднике с очень молодыми кустами. Следующей ночью моего отца приводят в монастырь, приковывают к стене в этой ужасной башне, как каторжника, а затем пытают. Когда этот Сансевино узнает, что у моего отца есть не то, что он хочет, и что это есть у тебя, тогда он уйдет. Старик по имени Агостино каждый день приносит им еду. Вот и все. Они больше никого не видят, пока не прибывают Максвелл и Графиня.’ Хватка ее пальцев на моей руке усилилась. ‘Я думаю, он захочет, чтобы я сказал, что он сожалеет о том, что втянул вас в это дело. Он скажет вам сам, когда поправится.’

‘Это не имеет значения", - сказал я. ‘ Мне только жаль...

‘Не упрекай себя, пожалуйста. И мне жаль, что я был таким глупым в тот раз в Милане и снова в Неаполе. Тогда я не понимал. ... ” Ее голос затих, и она опустила глаза. ‘Ты был великолепен, Дик’.

‘Ты не понимаешь", - сказал я. ‘Я был до смерти напуган. Тот человек, который выдавал себя за Ширера—’

‘Я действительно понимаю. Макс рассказал мне все о том, что случилось с тобой на Вилле д'Эсте.’

‘Я понимаю’.

‘Ты не видишь", - сердито сказала она. ‘Это делает то, что ты сделал—’ Она пожала плечами. ‘Я не могу выразить это словами’.

Кровь внезапно запела в моих венах. Она верила в меня. Она не была похожа на Элис. Она верила в меня. Она дала надежду на будущее. Я сжал ее руку. Серые глаза, которые смотрели на меня, внезапно наполнились слезами. Она быстро отвела взгляд, и там, где с ее кожи была стерта пыль, я увидел веснушки, достигающие аккуратной формы ее ушей. Я посмотрел мимо нее на изможденные останки Санто-Франциско и гору за ним с огромным изрыгающим столбом дыма и широкими полосами лавы и я был рад, что был там. Это было так, как будто я был очищен огнем, как будто гнев горы выжег из меня весь страх и снова придал мне уверенности в себе.

‘Остановись! Остановись!’ Это был Хэкет, и он кричал на Зину. Она натянула поводья, и американец спрыгнул вниз. … Он побежал обратно по дороге и подобрал что-то, лежащее в пепле на обочине.

‘Это маленький мальчик", - сказала Хильда.

‘Какой маленький мальчик?‘Я спросил.

‘Маленький мальчик, который сосал большой палец у фонтана, когда мы въезжали в Санто-Франциско’.

Хэкет передал маленький сверток Хильде. Она взяла малыша на руки. Его карие глаза широко раскрылись от внезапного страха, затем он улыбнулся и снова закрыл их, прижимаясь к ее груди.

‘Он, наверное, паршивый", - сказал Хэкет. ‘Но ты можешь привести себя в порядок позже’.

Он забрался внутрь, и мы снова тронулись в путь. Я поймал взгляд Максвелла, устремленный на меня. Его нижняя губа была в клочьях там, где он ее прикусил. ‘Сколько еще?" - спросил он. Я едва узнал его голос.

Я посмотрел мимо юбки Зины на дорогу впереди. Теперь я мог видеть вход на виллу, а за ним, на прямой, обсаженной деревьями ленте дороги, я мельком увидел Авина, скорчившегося в облаке пыли. ‘Недалеко", - сказал я. Я не сказал ему, что огромное море черной лавы достигло деревни. Далеко слева, за виллой, воздух мерцал от жара другого потока лавы. Она проходила мимо задней части виллы и спускалась к Авину. По обе стороны от нас была лава — ничего, кроме лавы. - Как нога? - спросил я. Я спросил.

‘Довольно плохо’.

Пыль и пот на его лице превратились в маску, которая трескалась, когда он шевелил губами.

‘Жаль, что у нас нет немного морфия", - прошептала мне Хильда.

Я взглянул на Зину. ‘На вилле есть немного", - сказал я.

Максвелл, должно быть, услышал, потому что он сказал: ‘Нет времени. Нужно пройти, пока мы не оказались в ловушке лавы. Я продержусь, все в порядке.’ Повозку сильно тряхнуло в колее, и из его горла вырвался зарождающийся крик. Он вцепился в Хильду, схватив ее за колено. Она взяла его за руку и держала ее, пока тележка раскачивалась, а он корчился и кусал губу от боли.

Затем мы въезжали в Авин, и внезапно стало жарко, а воздух наполнился пылью. Над деревней повис запах серы. Мы как будто вернулись в Санто-Франциско.

Повозка остановилась. Я услышал, как Зина спросила: ‘Что нам теперь делать?’ и я посмотрел мимо нее на узкую деревенскую улицу, которая была полна детей и тележек, когда мы проезжали через нее накануне. Сейчас она была совершенно пустынна и внезапно заканчивалась стеной лавы. Я не помню, чтобы испытывал какое-либо удивление, обнаружив, что наш выход заблокирован. Думаю, я с самого начала знал, что мы найдем это таким. Там была такая узкая щель, когда я смотрел на Авин с вершины той башни. Я слышал, как Зина рыдала от досады, а Хэкет говорил: "Что ж, нам просто придется найти обходной путь, вот и все.’И я сидел там с чувством полной покорности.

‘Давай, Фаррелл. Мы должны найти обходной путь.’ Хэкет тряс меня.

‘Я не думаю, что есть обходной путь", - сказал я. ‘Помнишь, что я сказал тебе тогда, в Санто-Франциско? Два потока сошлись.’

‘Давай, чувак. Возьми себя в руки. Мы не можем просто сидеть здесь.’

Я кивнул и вылез из тележки. Культя моей ноги была очень болезненной, когда я перенес на нее свой вес. Разорванная кожа, казалось, затвердела, и когда я двигался, я мог чувствовать, как песок снова въедается в плоть. ‘Что ты хочешь, чтобы я сделал?’ Я спросил. Все, что я хотел сделать, это сидеть тихо и ждать конца. Я чувствовал себя смирившимся и умиротворенным. Хильда верила в меня. Это было бы не так уж плохо, если бы кто-то верил в меня. Я был очень, очень уставшим.

‘Этот поток лавы приближается справа’. Голос Хэкета казался далеким, почти нереальным. ‘Нам просто придется двигаться вдоль ее склона, пока мы не сможем найти обходной путь’.

Я провела рукой по лицу. ‘Обходного пути нет", - устало сказал я.

Он схватил меня за плечи и встряхнул. ‘Возьми себя в руки’, - отрезал он. ‘Если мы не найдем обходной путь, с нас хватит. Этот поток лавы позади нас проложит свой путь через Санто-Франциско. Тогда мы окажемся загнанными во все меньшую и меньшую область. Мы будем медленно сгорать. Мы должны найти способ пройти.’

‘Хорошо", - сказал я.

‘Так-то лучше’. Он повернулся к остальным, все еще сгрудившимся на тележке. ‘Ты жди здесь. Мы скоро вернемся.’ Они выглядели как беженцы, куча брошенного человечества, спасающегося от крушения войны. Сколько раз я видел их — на дорогах во Франции, в Германии, здесь, в Италии? Только они бежали не от войны. Я снова оглянулся на тусклые, дымящиеся руины Санто-Франциско и нависающую над ними гору, извергающую смерть со своих склонов в лишенный солнца воздух, и я поймал себя на том, что снова думаю о конце Содома и Гоморры.

‘Давай", - сказал Хэкет.

Хильда улыбнулась мне. ‘Удачи!’ - сказала она.

Затем я повернулся с внезапной, неистовой решимостью. Я должен был найти выход. Просто должен был быть способ. Видя, как она сидит там, спокойная и уверенная во мне, как маленький бамбино спит у нее на руках, я почувствовал, что у нас должно быть будущее. Я не мог позволить ей умереть здесь, в этом мире полного запустения. Если бы мне пришлось пробивать путь сквозь лаву голыми руками, я должен был бы пробить путь в будущее для нее и ее отца.

Мы спустились к лаве, нашли тропу, которая уходила влево, и пошли по ней. Затем Хэкет остановился, и я увидел, что к нам приближается мужчина. На нем не было куртки, а его рубашка и брюки были сожжены и порваны. ‘Ты говоришь по-итальянски, не так ли?’ Сказал Хэкет. ‘Выясни, есть ли здесь проход’.

Я захромал вперед. ‘Сможем ли мы пройти?’ Я спросил его.

Мужчина остановился. Он постоял, уставившись на меня, мгновение, а затем подбежал к нам. Что-то в его коренастом телосложении и квадратной форме его покрытой пеплом челюсти показалось знакомым. ‘Это Фаррелл, не так ли?’ - спросил он по-английски.

‘ Да, но... — И тогда я понял, кто это был. ‘Рис!’

Он кивнул. ‘ Где Максвелл? - спросил я. Он тяжело дышал, когда остановился перед нами, и его глаза выглядели дикими.

‘Возвращаемся на дорогу", - сказал я. ‘Он ранен. Есть ли проход через нее?’

Он провел рукой по своим спутанным волосам. ‘Нет. Мы полностью отрезаны.’

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вот так встретив Риса, все спокойствие и уверенность, казалось, покинули меня. Его вид вернул мне воспоминания о Милане, моем страхе и той короткой встрече с Элис. ‘Как ты сюда попал?’ Я спросил его.

Он проигнорировал мой вопрос. ‘Кто это?" - спросил он, уставившись на Хэкета.

‘Американец. мистер Хэкет’. Я повернулся к своему спутнику. ‘Это Рис, друг Максвелла.’

‘Рад с вами познакомиться", - сказал Хэкет. Это было нелепо - стоять там, отрезанный лавой, и все же соблюдать формальности образа жизни, который лежал за пределами лавы.

‘ Ты совершенно уверен, что здесь нет прохода? Я спросил.

Его голубые глаза холодно смотрели на меня. "Как ты думаешь, какого черта я вляпался в эту историю?" Сзади идет поток лавы. Должно быть, она присоединилась к этому потоку около получаса назад. Нас окружает полоса лавы высотой в двадцать футов. Я был на вершине одного из домов. Здесь абсолютно нет прохода. Она имеет сотни ярдов в ширину и полностью окружает нас.’

‘Что ж, из Санто-Франциско спускается еще больше", - сказал Хэкет. ‘Если мы не выберемся отсюда до наступления темноты, я думаю, с нас хватит’.

‘Прекрасный наблюдательный пункт’. Рис повернулся к Хэкету, игнорируя меня. ‘Максвелл серьезно ранен?’

‘Довольно плохо. У него раздроблена нога. Нам лучше вернуться и устроить военный совет.’ Рис кивнул, и они двинулись обратно по тропе к дороге. Я последовал.

‘Как случилось, что тебя поймали?’ Хэкет спросил его.

‘Я добрался до Неаполя прошлой ночью", - ответил Рис. ‘Максвелл оставил мне сообщение, чтобы я встретилась с ним здесь. Я поймал такси и уехал. Это было примерно в половине пятого утра. К тому времени извержение было в самом разгаре. Нас задержали беженцы, а затем, когда упало несколько камней, мой водитель отказался ехать дальше. Я пришел пешком. Вилла была пуста, за исключением тела итальянца. Я дошел пешком до окраин Санто-Франциско. Затем я вернулся. Я просто опоздал выбраться.’

‘Не повезло’.

Теперь мы снова были на улице. Остальные были такими же, какими мы их оставили, все сбились в кучу на тележке. Хильда и Зина уставились на нас. Я думаю, по выражению наших лиц они поняли, что мы в ловушке. Зина подобрала поводья и прикрикнула на мула. Она развернула тележку и позвала нас садиться.

‘Куда ты идешь?’ Хэкет спросил ее.

‘Возвращаемся на виллу”, - сказала она. ‘Там комфортно и —’ Она не закончила, но я понял по голодному выражению ее лица и лихорадочному блеску в глазах, что она думала, что там наркотики.

Я думаю, Хэкет тоже понял, потому что он кивнул. ‘Хорошо", - сказал он. ‘Прыгайте, мистер Рис’.

Хильда пристально смотрела на Риса, и теперь она сказала: "Почему ты не пошел, пока мог?’

Он рассказал ей, что произошло. Ее лицо выглядело осунувшимся и несчастным. ‘Мне жаль’, - сказала она. ‘Я чувствую, что это моя вина. Это я попросила Макса оставить ту записку. Я так беспокоился о своем отце и подумал, может быть, у тебя есть какие-нибудь новости из Милана.’

‘Не волнуйся", - сказал он. ‘Это не твоя вина’. Он посмотрел на меня. ‘Это ты втянул нас всех в эту передрягу, Фаррелл", - обвинил он.

Я внезапно почувствовал тошноту от усталости. У меня не было сил спорить с ним, говорить ему, что я не знала, что все это значит, до прошлой ночи. Я просто стоял и тупо смотрел на него, не в силах встретить гнев и презрение в его глазах.

Это была Хильда, которая ответила за меня. ‘Это неправда", - сказала она ему.

‘Это правда’, - ответил он. ‘Если бы он не был так напуган, если бы он сделал то, о чем мы просили его в Милане —’

‘Он сделал все, что мог сделать мужчина. Он был—’

‘Пусть будет по-твоему’. Он пожал плечами. Он посмотрел на меня и внезапно рассмеялся. ‘Все так же, как было раньше. Ты загнал нас двоих в ловушку.’

‘Что вы имеете в виду — вы двое?’ Я спросил.

‘Уолтер Ширер и я’.

Я уставился на него.

‘Пожалуйста, продолжай. Все вы. Я хочу вернуться на виллу.’

Зина стояла, держа поводья наготове.

‘Хорошо", - сказал Хэкет. ‘Я думаю, она права. С таким же успехом мы можем чувствовать себя комфортно.’ Он забрался на тележку. Я последовал.

‘Подожди!’ Крикнул Рис. ‘Еще один из нас должен прийти’.

‘Кто?" - спросила Зина.

‘Я же говорил тебе. Уолтер Ширер.’

‘Уолтер Ширер!’ Ее глаза расширились в огне насилия.

‘Ты имеешь в виду парня, которому принадлежит эта вилла?’ - Потребовал Хэкет, и его голос был хриплым от гнева.

‘Да’.

Я начал смеяться. Я ничего не мог с этим поделать. Это было так чертовски забавно.

‘Над чем, черт возьми, ты смеешься?’ - Сердито потребовал Рис. Его глаза неуверенно скользнули по кольцу лиц. ‘Что со всеми вами не так?’

Раздался голос с другой стороны улицы. Рис обернулся: ‘Ах! Вот он. Ты нашел проход, Ширер?’ он позвал.

‘Нет. Она повсюду вокруг нас.’

Он бежал по улице, его глаза были дикими. ‘Ты не нашел прохода через нее?" Рис покачал головой. ‘А как насчет тех крестьян. Возможно, они—’

Тут он остановился, и у него отвисла челюсть. Я думаю, что он узнал Зину. Он уставился на нее, затем медленно, неохотно его глаза обратились сначала к Хэкету, затем ко мне. Мы не разговаривали. Мы были совершенно неподвижны, наблюдая и — да, я признаю это — наслаждаясь тем, как до него дошла правда и страх отразился на его лице.

‘В чем, черт возьми, дело, Ширер?’ - Потребовал Рис.

Мужчина сглотнул, а затем повернулся и убежал.

‘Ширер!’ Звонил Рис. ‘Ширер! Вернись! В чем дело?’

Мужчина свернул на трассу, с которой мы только что сошли, и исчез. Рис повернулся и посмотрел на застывший гнев на наших лицах. ‘В чем дело?’ он спросил. - Что случилось? - спросил я. Он был сбит с толку, внезапно почувствовав неуверенность в себе.

‘Спроси Дика", - внезапно сказала Хильда. ‘Он скажет тебе’.

Рис повернулся ко мне. ‘Что это?" - спросил он. Затем, внезапно угрожая, он подошел ко мне. ‘Ну же, черт бы тебя побрал, в чем тайна?’

‘Это не Ширер", - сказал я.

‘Тогда кто это?’

‘Доктор Сансевино’.

‘Сансевино? О Вилле д'Эсте?’ Он внезапно рассмеялся. ‘Какую историю ты рассказывал этим людям?’ Он схватил меня за руку и встряхнул. ‘Что за игра, Фаррелл? Сансевино застрелился. Я проверил это позже. В любом случае, я бы узнал Ширера где угодно. Разве я не сбежала с ним?’

‘Ты сбежала с доктором Сансевино", - сказал я.

‘Не лги’.

‘Это правда. Спросите любого из этих людей.’

‘Но я был на его вилле. Я знаю, что это Ширер. И он рассказал мне о нашем побеге. Никто, кроме Ширера, не мог бы —’

‘Ты сбежала с доктором Сансевино", - сказал я.

Он развернулся к Хэкету. "Не могли бы вы объяснить мне, о чем говорит этот человек?" Это был Ширер, не так ли?’ Его голос снова затих, когда он встретился с застывшим выражением лица Хэкета.

‘Я не знаю, кто этот парень, и мне все равно", - сказал Хэкет. ‘Все, что я знаю, это то, что если я дотянусь до горла этого ублюдка, я убью его’.

На дне тележки произошло какое-то движение. Максвелл наполовину приподнялся. ‘Алек. Это ты?’ Его голос был сухим карканьем. ‘Дик прав. Этим человеком был Сансевино. Доберись до него. Там— ’ Он откинулся назад, его голова с глухим стуком упала на доски повозки.

‘Что он собирался сказать?’ - Спросил Хэкет.

‘Я не знаю", - ответила Хильда. ‘Он потерял сознание. Если бы мы могли добраться до виллы —’

‘Да’. Хэкет крикнул нам, чтобы мы забирались в повозку. ‘Чем скорее он устроится поудобнее, тем лучше. И там есть немного выпивки. Я бы и сам не отказался от стаканчика.’

Мы карабкались дальше. Зина обругала мула, и мы двинулись обратно по дороге. Рис сидел совершенно неподвижно, с ошеломленным, почти испуганным выражением на лице. Я почувствовал, что происходит за пустотой его глаз. Он вспоминал ночь своего побега, как Ширер ушел первым, а затем последовал за ним полчаса спустя, вспоминая, как они встретились в машине скорой помощи и как они уехали вместе. Он вспоминал все мелкие детали, видя их в новом свете, впервые осознавая, что человек, с которым он сбежал, был человеком, который убил его друга.

‘Забудь об этом", - сказал я. ‘У нас и без этого хватает забот’.

Он уставился на меня. Я думаю, что в тот момент он ненавидел меня до чертиков за то, что я открыла ему правду. Он ничего не сказал. Он просто сидел и мгновение смотрел на меня, а затем отвел взгляд в сторону черного мерцающего горизонта из лавы.

Никто не разговаривал, пока мы ехали обратно на виллу. Единственным человеческим звуком был плач малыша, которого Хильда кормила грудью. Казалось, он почувствовал, что что-то не так. Он не переставал плакать, пока мы не добрались до виллы. Мы уложили Макса на диван в комнате слева от двери. Было странно снова входить в ту комнату. В этом странном полумраке она выглядела холодной и необжитой. Тело Роберто все еще лежало кучей на полу, а вокруг валялись немытые стаканы и пепельницы. К тому времени, как мы уложили Тучека и Лемлина наверху спать, Хильда нашла воду и была занята мытьем Максвелла.

‘Позволь мне сделать это", - сказал я. ‘Ты поднимайся наверх и присмотри за своим отцом’.

Она покачала головой. ‘С моим отцом все в порядке. Он всего лишь накачан наркотиками.’

‘Для него будет лучше, если он останется под действием наркотиков", - сказала Зина. ‘Для всех нас будет лучше, если у нас будут наркотики’. Она уставилась на Максвелла сверху вниз. Хильда смыла грязь с его лица. Кожа была очень белой, а нижняя губа ужасно прокушена. ‘Хочешь немного морфины?’

Хильда взглянула вверх. ‘Морфий?’

‘Si, si. Morphia. Кажется, я знаю, где это.’

Хильда снова посмотрела вниз на Макса, а затем кивнула. ‘Я думаю, это могло бы помочь — позже, когда он снова придет в сознание’.

Зина вышла. ‘Ну, и что нам теперь делать?’ Спросил Рис.

‘Думаю, прибраться", - сказал Хэкет. ‘Мы почувствуем себя лучше, когда избавимся от части этого пепла’.

‘Но должно же быть что-то, что мы можем сделать. Здесь есть телефон, не так ли?’

‘Я бы не удивился. Но что в этом хорошего? Ты не можешь просто вызвать такси.’

‘Нет, но я мог бы позвонить Помильяно. Есть только шанс, что самолет может приземлиться здесь. Рядом с дорогой, ведущей к вилле, есть ровный участок.’

‘ Это шанс, ’ пробормотал Хэкет. ‘Но я не вижу ни одного пилота, который рисковал бы попасть в ту переделку, в которой мы оказались’.

‘Что ж, я попробую’.

Мы последовали за ним в холл. Телефон стоял на настенном кронштейне, и мы наблюдали, как он поднял трубку. На мгновение нас окрылила внезапная возможность надежды. Затем он начал раскачивать контакт вверх и вниз, и надежда отступила. Наконец он положил трубку обратно на рычаг. ‘Ничего хорошего. Вероятно, это воздушная линия.’

‘Было бы то же самое, если бы это было под землей", - тяжело сказал Хэкет. ‘Жара просто расплавила бы провода. Что ж, я собираюсь привести себя в порядок.’

Через открытую дверь я увидел Джорджа, одиноко стоящего на оглоблях сломанной повозки. Они все забыли о нем. Я вышел, и он заржал на меня. Я постоял там мгновение в пылающих сумерках, потирая бархатную морду мула. Было бы неплохо, подумал я, не знать, что должно было произойти. Я отцепил поводья и повел его к надворным постройкам, где у него было бы хоть какое-то укрытие, если бы начали падать новые камни. Я оставил его с корзинкой спаржи и вернулся на виллу выпить.

Хильда была в комнате наедине с Максвеллом. Кто-то убрал мертвое тело Роберто. - Как он? - спросил я. Я спросил.

‘На мгновение он пришел в сознание. Он пытался мне что-то сказать. Затем он снова потерял сознание. Я думаю, ему очень больно.’

Лицо Максвелла было очень белым, и кровь капала на пол. ‘Ты не можешь остановить кровотечение?’ Я спросил ее.

Она покачала головой. ‘Нога ужасно разорвана прямо до бедра’.

Я отвернулся к столику с напитками и налил ей коньяку. ‘Выпей это", - сказал я. ‘Ты выглядишь так, как будто тебе это не помешало бы’.

Она взяла стакан. ‘Спасибо тебе. Я так боюсь, что неправильно зафиксировала ногу. У меня нет опыта постановки ног, и он испытывает ужасную боль.’

‘Ну, это не твоя вина", - сказал я ей и налил себе выпить. Я думал, что это не имеет большого значения. Хлынула бы лава, и это был бы конец всему. Мы могли бы накачать его наркотиками. Тогда ему повезло бы. Он бы мало что знал об этом. Я опрокинул коньяк и налил еще. Лучше всего было бы напиться. Я взял бутылку и наполнил бокал Хильды. Она пыталась остановить меня, но я сказал: ‘Не будь дураком. Выпей это. Все не будет иметь такого большого значения, если ты продолжишь пить.’

‘А нет ли шанса —’ Она не закончила, а опустилась на колени, глядя на меня своими большими серыми глазами.

Я покачал головой. ‘Никаких. Лава может прекратиться, но я так не думаю.’

‘Если бы только мы могли вызвать врача’.

‘Доктор?’

‘Да. Я чувствовала бы себя намного счастливее, если бы знала, что ему было настолько комфортно, насколько это возможно.’

Я допил остатки напитка. Теперь я начинал чувствовать себя прекрасно. ‘Тебе нужен доктор?’ Я почувствовал, как внутри меня закипает смех. Это было бы чертовски иронично. ‘Тебе действительно стало бы легче, если бы у тебя был врач?’

‘ Да, но...

‘Хорошо. Я приведу тебе врача.’ Я налил себе еще выпить, залпом выпил и затем повернулся к двери. ‘Я найму тебе одного из лучших хирургов в стране’.

‘Я не понимаю. Куда ты идешь, Дик?’

‘Я собираюсь найти доктора Сансевино’.

‘Нет. Пожалуйста.’

‘Тебе нужен врач или нет?’ Я спросил ее.

Она колебалась.

Сансевино - чертовски хороший хирург. Я должен знать.’

‘Пожалуйста, Дик, не будь таким ожесточенным. Я бы предпочел что угодно, только не это. ’Затем, когда она поняла, что я жду ответа на свой вопрос, она кивнула. ‘Да. Достань его, если сможешь.’

Я вывел Джорджа из сарая, вскарабкался ему на спину, и мы потрусили по тропинке к дороге.В то утро я ничего не ел и чувствовал сильное головокружение. Я думаю, что часть пути я пел. Затем я добрался до дороги и посмотрел вдоль нее в сторону Санто-Франциско. Зрелище, представшее моим глазам, отрезвило меня. Санто-Франциско исчез, весь, за исключением нескольких домов на окраине. Там, где раньше была деревня, не было ничего, кроме длинной стены черной лавы. Казалось, что она расходится веером, заполняя весь промежуток между двумя потоками, которые устремились вниз, чтобы соединиться в Авине. Я внезапно понял, что не было особого смысла брать Сансевино.

Я думаю, что тогда я мог бы повернуть назад. Мне нужно было еще выпить. Мне нужно было поддерживать себя в состоянии алкогольного опьянения. Но когда я взглянул в сторону Авина, я увидел фигуру мужчины, бредущего по дороге ко мне. Я развернул Джорджа и поскакал к нему галопом.

Это был Сансевино, все верно. Я вытащил из кармана маленький автоматический пистолет Зины. Но мне не нужно было беспокоиться. Мужчина был слишком потрясен страхом, чтобы пробовать какие-либо трюки, и он был буквально рад видеть меня. Я думаю, он все равно приходил на виллу. Ему нужна была компания. Я вспомнил, как чувствовал себя одиноким на той крыше, наблюдая, как лава неуклонно приближается. Было не очень приятно оставаться одному, пока ты ждешь, когда лава доберется до тебя.

Я посадил его перед собой, и мы потрусили обратно на виллу. Когда мы свернули с дороги на тропу через виноградники, он сказал: "Предположим, я мог бы показать вам способ выбраться отсюда?’

‘Что ты имеешь в виду?’ Я спросил.

‘Я заключу с тобой сделку. Если я скажу вам, как мы можем выбраться, дадите ли вы мне слово чести джентльменов, что вы ничего не скажете о том, что произошло?’

‘Я не торгуюсь с такими людьми, как ты", - огрызнулся я. ‘Если ты знаешь выход, ты скажешь нам, чтобы мы спасли твою собственную жалкую шкуру’.

Он пожал плечами. ‘Возможно, позже, когда лава подойдет близко, мы заключим сделку’.

Теперь у него не было и следа американского акцента. Он полностью отбросил личность Ширера. Он был итальянцем, говорившим по-английски.

Я даже не потрудился расспросить его о его предложении. Я знал, что выхода не было.

‘Максвелл серьезно ранен?’ он спросил.

‘Благодаря тебе — да. Одна нога раздроблена.’

Мы добрались до виллы, и я соскользнул на землю. У меня был пистолет наготове, и я был готов им воспользоваться. Я думаю, он знал это, потому что направился прямо на виллу. - Где он? - спросил я.

‘Комната слева", - сказал я ему.

Хильда все еще стояла на коленях рядом с диваном. Там были Хэкет и Рис, выглядевшие намного чище. ‘Вот твой доктор’, - сказал я Хильде.

Хэкет подался вперед при виде Сансевино. Затем Рис протиснулся мимо него и схватил Сансевино за плечо. ‘Что случилось с Ширером?’ он зашипел. ‘Это ты убил его? Что случилось?’

"Отпусти его", - приказал я. Я видел, как Рексе сжал кулак, готовый ударить. Досада от осознания того, как его обманули, разъедала его изнутри, разрушая его рассуждения. Я ударил его пистолетом по костяшкам пальцев. ‘Отпусти, будь ты проклят!’ Я накричал на него. ‘У тебя что, совсем нет здравого смысла? Этот человек - доктор.’

Он уставился на меня, на его лице была смесь шокированного удивления и гнева. Я быстро протиснулся между ним и Сансевино. ‘Вот ваш пациент, доктор’, - сказал я. ‘Правильно поставь ногу. Допустишь промах, и я начну стрелять.’

Он посмотрел на меня. ‘Пожалуйста, мистер Фаррелл. Тебе не нужно угрожать. Я знаю ответственность своей профессии.’

‘Вряд ли вы можете ожидать, что я отнесусь к подобному замечанию очень серьезно", - ответил я.

Он пожал плечами. ‘Я делаю то, что считаю необходимым. Я говорил тебе это раньше. Однако я не ожидаю, что вы мне поверите. Ты не возражаешь, если я умоюсь?’ Когда я последовал за ним, он добавил: ‘Тебе не нужно беспокоиться. Я не убегу.’

Когда мы вернулись в комнату, я услышал звуки пианино. Зина сидела там и играла — ее пальцы легко, вяло скользили по клавишам, а на лице было мечтательное выражение. Она прекратила играть, когда увидела Сансевино. ‘Так ты нашел это, да?" - сказал он. ‘Теперь ты чувствуешь себя лучше?’

‘Я чувствую себя великолепно, Уолтер. Замечательно.’ Она взглянула на черное, хмурое небо за окнами. ‘Меня это больше не волнует’. Ее пальцы пробежали по клавишам.

Сансевино подошел к дивану, сорвал одеяла с тела Максвелла, а затем начал срезать одежду с его поврежденной ноги. ‘Принеси мне немного воды, пожалуйста. Теплая вода. Также простыни для бинтов и несколько кусков дерева. Прекрасно подойдут перила от лестницы. Зина! Принеси мне морфий и мой шприц.’ Это было необыкновенно. Он перестал быть человеком, который пытался убить нас там, в Санто-Франциско. Он был просто врачом, столкнувшимся с хирургической проблемой.

Он срезал одежду и постоял мгновение, глядя на кровавое месиво из плоти. В какой-то момент показалась белизна кости. Он покачал головой. ‘Это очень плохо’. Его язык щелкнул по небу. Затем он подошел к письменному столу в углу и открыл нижний ящик связкой ключей, которую достал из кармана. Он достал небольшой сверток с хирургическими инструментами. ‘Пойди и скажи мисс Тучек, что мне также нужно немного кипятка, пожалуйста’. Я колебался. Рис и Хэкет были снаружи, выбивая перила. В комнате была только Зина. "Поторопись, пожалуйста. Продолжай, чувак. Я не причиню ему вреда. Какой в этом был бы смысл?’

Я вышел на кухню. У Хильды была миска с теплой водой. Я отнес это в дом, пока она набирала горячей воды для инструментов.

Когда я вернулся, Хэкет и Рис стояли над доктором. Как только Хильда принесла горячую воду и он простерилизовал свои инструменты, он приступил к работе. Он был ловким и быстрым, и он работал с полной концентрацией. Я зачарованно наблюдала, как длинные чувствительные пальцы двигались по плоти Максвелла. Это доставило мне ужасное, почти мазохистское чувство удовольствия. Это было так, как будто я мог чувствовать их на своей собственной ноге, только на этот раз я знал, что мне не будет больно.

Постепенно сломанная конечность обрела форму. Затем внезапно он наклонился, напрягая ее, заставляя кость встать на место, в то время как изо рта Максвелла вырвался высокий, тонкий крик. Наконец он выпрямился, вытирая полотенцем пот с лица. ‘Все в порядке. Он ничего не узнает об этом впоследствии. Он накачан наркотиками.’ После этого наложили шины и бинты, а затем он натягивал одеяла и споласкивал руки в тазу.

‘Теперь с ним все будет в порядке", - сказал он, вытирая руки о полотенце. ‘Не будете ли вы так добры угостить меня, пожалуйста, мистер Хэкет?’

Хэкет передал ему крепкий коньяк. Я снова осознал, что Зина играет, и понял, что она играла все это время. Сансевино шумно глотнул ликера. ‘Ты видишь, я не потерял хватку’. Он улыбался мне. Не было никакого двойного смысла. Он был искренне рад, что проделал хорошую работу. ‘Когда мы вернемся в "Наполи", у нас будет нога в гипсе, и через несколько месяцев она будет такой же хорошей, как всегда’. Он сделал паузу, изучая наши лица своими темными глазами. ‘Я так понимаю, ты не хочешь умереть здесь, в лаве?’

‘Просто к чему ты клонишь?’ - Спросил Хэкет.

‘Я тоже не хочу умирать. Я хочу сделать предложение.’

Рис сделал шаг вперед. ‘Если ты думаешь—’

Хэкет схватил его за руку. ‘Подожди минутку. Давайте послушаем, что он хочет сказать.’

‘Я думаю, что смогу устроить так, чтобы мы все выбрались", - сказал Сансевино. ‘Но, естественно, я ожидаю чего-то взамен.

- Что? - спросил я. - Спросил Хэкет.

‘Моя свобода — это все’.

‘Все!’ Воскликнул Рис. ‘Что случилось с Петкофом и Вемеричем? И, вероятно, есть и другие.’

‘Они живы. Даю тебе слово. Я не убиваю без крайней необходимости.’

‘Тебе не нужно было убивать Ширера.’

‘Что еще мне оставалось делать? Немцы заставляют меня делать за них грязную работу. Когда они проиграют войну, я знаю, что произойдет. Я буду арестован и приговорен к смерти вашими союзными судами по делам об убийствах. Мне не нравится, когда меня убивают. Если это вопрос моей жизни или чьей—то еще... ’ Он пожал плечами.

‘Это был не тот случай из вашей с Роберто жизни. Тебе не нужно было убивать Роберто.’ Зина прекратила играть и подошла к нам.

Сансевино посмотрел на нее. ‘Роберто - крестьянин", - презрительно сказал он. ‘Какое тебе до этого дело? Ты используешь его как животное. Здесь еще много животных.’ Он повернулся к Хэкету. ‘Ну, а теперь — что это будет, синьор? Мы все можем умереть здесь вместе — или мы можем прийти к соглашению.’

‘Откуда мы знаем, что ты сможешь нас вытащить?’ Спросил Рис. ‘Если ты знаешь, как сбежать, почему ты еще не ушел?’

‘Потому что я не могу уйти без тебя. Что касается того, знаю ли я, как мы можем сбежать — если я не знаю, тебе не нужно будет выполнять свою часть сделки. Ну?’

‘Хорошо", - сказал Хэкет.

Сансевино посмотрел на Риса и на меня. Я взглянул на Хильду. Затем я кивнул. Рис сказал: ‘Хорошо. Как нам выбраться?’

Но Сансевино нам не доверял. Он достал лист бумаги и заставил Риса написать заявление о том, что мы убеждены, что он действительно Ширер, что он сделал все возможное, чтобы помочь нам найти Тучека и Лемлина, и что Роберто был застрелен, когда обезумел от страха. Это было настолько повторением того, что произошло на Вилле д'Эсте, что казалось невероятным, что мы не вернулись снова в ту больничную палату.

‘Очень хорошо’. Сансевино убрал листок бумаги в карман. ‘И у меня есть ваше слово, джентльмены?’ Мы кивнули. ‘ А ваша, мисс Тучек? И вы все согласны, чтобы Максвелл и двое других сдержали это обещание?’ Мы снова кивнули. ‘Хорошо. Тогда, я думаю, нам лучше начать. В надворных постройках на полпути к дороге стоит самолет.’

‘Самолет?’ - Изумленно повторил Хэкет.

Хильда вскочила. ‘О, какой же я дурак! Конечно. Это то, что Макс пытался сказать нам, когда он был на тележке. Мы видели, как она приземлилась, пока ждали там, на дороге.’ Я вспомнил, как тогда Зина сказала — А как насчет самолета, Уолтер? и ответ Сансевино — Эрколе уехал в Неаполь на джипе.

‘Но кто будет управлять им?’ Спросил Рис. ‘Максвелл не может. У вас есть противоядие от лекарств, которые вы дали Тучеку и Лемлину?’

Сансевино покачал головой. ‘Нет. Мистер Фаррелл доставит нас самолетом’.

‘Я?’ Я уставилась на него, внезапная паника охватила меня.

‘Ты летун’, - сказал он. ‘Разве не ты высадил Риса и Ширера за нашими позициями?’

‘Да, но—’ Я вытер пот с глаз. ‘Это было очень давно. Я не летал уже ... " Боже, прошла целая вечность с тех пор, как я летал на самолете. Я не мог вспомнить положение приборов. Я забыл ощущение палки. ‘Черт возьми, ’ воскликнул я, ‘ у меня тогда было две ноги. Я не летал с тех пор, как—’

‘Ну, теперь ты собираешься летать", - сказал Рис.

‘Я не могу", - сказал я. ‘Это невозможно. Ты хочешь разбиться? Я бы никогда не оторвал ее от земли.’

Хильда подошла ко мне. Она держала меня за руки, сжимая их. ‘Ты был одним из лучших пилотов в Британии, Дик. Когда ты сядешь в машину, все это вернется к тебе — вот увидишь.’ Она смотрела мне в глаза, отчаянно пытаясь передать свое чувство уверенности.

‘Я не могу", - сказал я. ‘Это слишком рискованно’.

‘Либо это, либо оставаться здесь, пока лава не уничтожит нас", - сказал Хэкет.

Я оглядел кольцо напряженных лиц. Они все наблюдали за мной, видели мой страх, обвиняя меня сейчас за то, что я не вытащил их. Я внезапно почувствовал, что ненавижу их всех. Почему я должен летать на этом проклятом самолете, чтобы спасти их шкуры?

‘Ты должен заставить Тучека сделать это", - услышал я свой запинающийся голос. ‘ Ты должен подождать, пока он выйдет из...

‘Это невозможно", - вмешался Сансевино.

Хэкет шагнул вперед и похлопал меня по руке. Я мог видеть ровный ряд его зубных протезов, когда он выдавил улыбку. ‘Давай, сейчас, Фаррелл. Если мы готовы рискнуть этим —’

Рис оттолкнул его в сторону. ‘Ты собираешься позволить нам всем здесь умереть?’ - сказал он сердито.

‘Я не могу управлять самолетом’ — слова, казалось, были выдавлены из меня. ‘Я не смею’. Я наполовину рыдала.

‘Итак, мы все умрем здесь, как кролики в ловушке, потому что ты напуган. Ты гнилой, желтый—’

‘ Ты не имеешь права так говорить. ’ Хильда оттащила его от меня. ‘Как ты смеешь?" - бушевала она. ‘Он сделал больше, чем кто-либо другой. С тех пор, как началось извержение, он боролся, чтобы спасти нас. Ты ходил за доктором Сансевино для Макса? Нет. Ты был слишком занят, выбивая пыль из себя. И ты не подходил близко к лаве. Дик сегодня дважды смотрел смерти в лицо. И у тебя хватает наглости называть его трусом. Ты ничего не сделал — ничего, говорю тебе.’

Затем она остановилась. Она тяжело дышала и провела рукой по волосам. Затем она взяла меня за руку. ‘Приди. Мы пойдем и приведем себя в порядок. Мы почувствуем себя лучше, когда помоемся.’

Я последовал за ней наверх в ванную в каком-то оцепенении. Я хотел забиться в угол и спрятаться. Я хотел бы снова оказаться на той крыше. Я бы приветствовал приближение лавы сейчас. Если бы только это пришло. Я хотел, чтобы это закончилось — быстро. ‘Я не могу управлять этим самолетом", - сказал я ей.

Она не ответила и открыла кран в ванной. Снимай свои вещи, Дик, ’ сказала она. И пока я колебался, она сердито топнула ногой и сказала: ‘О, не будь таким глупым. Ты думаешь, я не знаю, как выглядит мужчина без одежды. Я была медсестрой, говорю вам. А теперь снимите эти грязные штуковины.’ Я думаю, она знала, что я не хотел, чтобы она видела мою ногу, потому что она вышла из комнаты, сказав, что найдет мне чистую одежду. Она бросила их в воду, пока я набирал грязь для ванны. Затем, пока я одевался, она умыла лицо в тазу.

‘Теперь ты чувствуешь себя посвежевшим?" - спросила она, когда я застегивал пуговицы на одной из рубашек Сансевино. Она вытирала лицо полотенцем и вдруг начала смеяться. ‘Пожалуйста, не смотри так трагично. Посмотри на себя.’ Она поднесла зеркало к моему лицу. ‘Теперь улыбнись. Так-то лучше.’ Она схватила меня за руки. ‘Дик. Ты собираешься улететь на этом самолете.’

Я почувствовал, как во мне нарастает упрямое отупение. ‘Пожалуйста, Дик - ради меня’. Она уставилась на меня. Затем ее лицо, казалось, сморщилось. ‘Неужели я ничего для тебя не значу?’

Тогда я понял то, что знал весь день — знал, что она значила для меня весь мир. ‘ Ты знаешь, что я люблю тебя, ’ пробормотал я.

‘Тогда, ради всего святого’. Она смеялась надо мной сквозь слезы. ‘Как, по-твоему, я собираюсь рожать твоих детей, если я погребена под двадцатифутовым слоем лавы?’

Внезапно, я не совсем понимаю почему, мы оба засмеялись, и я обнял ее и стал целовать. ‘Я буду рядом с тобой все время", - сказала она. ‘У тебя получится. Я знаю, что ты это сделаешь. И если ты этого не сделаешь— ’ Она пожала плечами. ‘Тогда конец будет быстрым, и мы не будем возражать’.

‘Хорошо", - сказал я. ‘У меня будет шанс’. Но мое сердце упало, когда я обрек себя на кошмар новой попытки летать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мои воспоминания о путешествии вниз к самолету смутны и расплывчаты. Мое настроение сменилось с паники на сильное возбуждение. Все изменилось в тот момент, когда я вернулся в палату, где лежал Максвелл, а Хильда сказала им, что я согласился вывезти их самолетом. Тогда они посмотрели на меня с новым уважением. Из изгоя я превратился в лидера. Это я приказал им приготовить носилки для Максвелла, снова запрячь Джорджа в тележку, спустить Тучека и Лемлина. Ощущение силы придало мне уверенности. Но с этим чувством силы пришло осознание ответственности, которую я взял на себя.

У меня было время подумать об этом, пока мы спускались по усыпанной пеплом дорожке к винограднику. И чем больше я думал об этом, тем больше ужасался. Внезапное настроение уверенности улетучилось, оставив меня дрожащим и напуганным. Я боялся не смерти. Я уверен в этом. Это был я сам. Я боялся, потому что не думал, что смогу сделать то, что обещал. Я боялся, что в последний момент я откажусь от этого. Я был в поту, чтобы, сидя в кресле пилота с приборами управления в руках, не потерять самообладание.

Я думаю, Хильда знала, что я чувствовал, потому что она всю дорогу держала меня за руку, ее пальцы сжимали мои с такой крепостью, которая, казалось, пыталась придать мне сил.

Мы были странной компанией. Мул двигался очень медленно, Хэкет держал поводья. Максвелл приходил в себя и стонал от боли под своими одеялами. Лемлин был без сознания, но у Тучека, прислонившегося к борту повозки, были открыты глаза. Они безучастно смотрели перед собой, их зрачки были неестественно большими. Маленький итальянский мальчик играл с волосами Зины, в то время как она, развалившись, как куртизанка, прижималась к Рису, ее юбка была задрана, чтобы показать обнаженное бедро, на губах играла мечтательная улыбка. Было невыносимо жарко, и пот стекал у меня между лопатками.

Я помню, когда мы покидали виллу, небольшую горку пепла у входной двери, над которой жужжал рой мух. Мне не нужно было спрашивать, что это было, потому что из пепла торчала рука. Могила Роберто вызвала в моем воображении картину искореженных обломков самолета и мух, тучами жужжащих над нашими распухшими телами. Все это смешалось в моем сознании с мухами, которые стаями ползали по моей разбитой ноге там, на перевале Фута, так давно.

Я почувствовал, как мой разум перескакивает через грань реальности в фантазию. Хэкет ругался на мула, и я обнаружил, что отождествляю себя с нежеланием животного добраться до места назначения. Я хотел мчаться в бесконечность, просто неуклонно продвигаясь вперед и никогда не достигая плоскости. И тут я увидел, что Сансевино с любопытством наблюдает за мной. Я мог видеть, как он следит за выходками моего разума с холодным профессиональным интересом. И затем на мгновение гнев и ненависть смешались в поту от жары, и мне захотелось в мгновение ока перенестись в кабину самолета и с диким хохотом мчаться над лавой, доказывая им, что я могу это сделать.

Мы были уже внизу, у бесконечных рядов посаженных кустарниковых лоз, и пальцы Хильды крепче сжали мою руку. ‘Где мы будем жить, Дик?’ Ее голос звучал откуда-то издалека, как будто я слышал, как она разговаривает со мной во сне. "У нас может быть дом где-нибудь у моря?" Я всегда хотел жить у моря. Я думаю, возможно, это потому, что моя мать была венецианкой. Море у меня в крови. Но границы Чехословакии - это все сухопутные границы. Будет приятно жить в стране, которая окружена водой. Это так безопасно. Член. Какой у нас будет дом? Можно у нас будет маленький домик с соломенной крышей? Я видел фотографии—’

Итак, она продолжила, рассказывая о доме своей мечты, пытаясь заполнить мой разум мыслями, которые лежат за пределами кошмара настоящего. Помню, я сказал: ‘Сначала мне нужно будет найти работу — работу в Англии’.

‘Это будет нетрудно", - ответила она. ‘Мой отец планирует построить фабрику. У него есть патенты, и деньги на фабрику— ’ Тут она замолчала. ‘Что случилось с вещами, которые были у тебя в ноге?’

Я вспомнил тогда, и мой разум с облегчением ухватился за что-то немедленное и практичное. Я наклонился вперед и схватил Сансевино за руку. ‘Ты забрал что—то из моей ноги - там, на той крыше. Отдай это мне’. Я увидела хитрость и нерешительность в его глазах. ‘Отдай это мне’. Мой голос был почти криком.

Он сунул руку в карман, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что у него пистолет, и я привстал, чтобы броситься на него. Но он протянул руку с маленькой кожаной сумкой, и я вспомнил, что у него не было пистолета. Он передал ее мне через стол. Он был довольно легким, и когда я встряхнул его, содержимое загремело, как мешок с сушеным горохом. Я открутил горлышко и вылил содержимое на колени Хильде. Глаза Зины широко раскрылись, и она наклонилась вперед, зашипев от возбуждения. Это было похоже на поток сверкающего огня, когда я вылил его на запыленную юбку Хильды. Бриллианты и рубины, изумруды, сапфиры. Они лежали там, мерцая, все богатство сталелитейного завода в Тучеке, сконцентрированное в этой маленькой кучке драгоценных камней.

Тогда я был зол, зол из-за того, что Тучек невольно поручил мне вывезти его богатство из страны. В ту ночь он пришел в мою комнату с намерением попросить меня помочь ему, и когда он нашел меня пьяным, он увидел мою ногу и сунул маленький кожаный мешочек в полую шахту. Он понял, что если бы я не знала, что несу, у меня было бы больше шансов пройти через это. Но он не имел права делать это без моего разрешения. Он подверг меня опасности, о которой я не знала.

Я сердито уставился на него. Но он встретил мой взгляд пустыми глазами, его голова бездумно моталась в такт тряске тележки. Затем я вспомнил о другой посылке. Я потребовал этого от Сансевино. И когда он передал ее мне, я понял, почему Тучек сделал это, не спросив меня. В маленьком клеенчатом свертке находилась дюжина маленьких металлических цилиндриков, легких, как перышки. Я сразу понял, кем они были. Это были рулоны пленок — микрофильмы с чертежами. В моей руке были детали нового оборудования, оружия и механизмов, производимых на заводе в Тучеке. Он поступил точно так же, как поступил в 1939 году. Тогда я понял. Я закрыл пакет и передал его Хильде.

Она на мгновение уставилась на крошечные цилиндрики, и я увидел, что она плачет. Затем она медленно высыпала горку драгоценных камней обратно в кожаный мешочек, завязала его и протянула мне мешочек и клеенчатый сверток. ‘Пожалуйста, Дик, оставь их себе. Позже ты сможешь отдать их моему отцу.’ Это был жест доверия, и мне вдруг тоже захотелось плакать.

Сансевино разговаривал с Хэкетом, и повозка, съехав с трассы, медленно потащилась через виноградники к большому сараю из рифленого железа, наполовину утопающему в апельсиновой роще. Когда мы добрались до нее, Сансевино спрыгнул вниз, и он, Хэкет и Рис отодвинули двери. Внутри была старая Дакота, ее камуфляжная краска местами стерлась до блеска металла из-за постоянного воздействия воздуха. Мое сердце упало при виде этого. Ее втащил в хвост трактор, который был припаркован под правым крылом.

Я сидел, уставившись на нее, совершенно не в силах пошевелиться. Я видел, как они снимают носилки Максвелла с тележки, как Зина радостно хлопает в ладоши при виде самолета, как ребенок сосет большой палец и смотрит на него с благоговением. Даже когда Тучека и Лемлина сняли с тележки, я все еще сидел там. Мои конечности, казалось, были неспособны двигаться.

‘Член’. Хильда дергала меня за руку. ‘Дик. Пожалуйста.’

Мой взгляд переместился с самолета на гору позади. Казалось, она нависает прямо над импровизированным ангаром, огромный черный столб газа вырывался из ее кратера, вздымаясь, закручиваясь, поднимаясь, пока не растекся адским пологом по небу. А между нами и горой была густая, сернистая дымка. ‘Дик!’ Голос Хильды внезапно стал настойчивым, и мое тело затряслось, как будто в меня вселился какой-то ужасный дьявол. Память была на моей стороне, память о последнем самолете, на котором я летел, смятая куча сгоревших обломков. ‘Я не могу", - прошептала я. Паника снова охватила меня, и мой голос прозвучал как вздох из глубины меня.

Ее руки сжали мои плечи. ‘Ты видишь эту дымку? Ты знаешь, что это значит?’ Я кивнул. Она развернула мои плечи так, что я оказался лицом к ней. ‘Посмотри на меня’. Затем она взяла мои руки и положила их себе на горло. ‘Я не могу смотреть в лицо этой лаве, Дик. Или ты управляешь этим самолетом, или ты убиваешь меня — сейчас.’

Я помню, что уставился на нее в ужасе. Ее горло было мягким под моими пальцами. А затем мягкость ее плоти придала мне сил. Или, возможно, это были ее серые глаза, смотревшие прямо в мои. Я поднялся на ноги. ‘Хорошо", - сказал я. Я спрыгнул на землю. Я стоял там, дрожа. Но она последовала за мной, взяла меня за руку и повела к машине. ‘Когда ты почувствуешь управление — тогда с тобой все будет в порядке’. Она посмотрела на меня и улыбнулась. ‘Ты очень устал, Дик?’

Я прикусила губу и ничего не сказала. Затем мы пошли к самолету. Я помню, что мои ноги казались очень далекими, почти неподвластными моему контролю. Они открыли дверь в фюзеляже и заносили носилки Максвелла внутрь. Это был Рис, который затащил меня в самолет. Он похлопал меня по плечу и усмехнулся. Я стоял там, разглядывая знакомые детали в полумраке. Все было точно так же, как тогда, когда оно доставляло парашютистов в половину стран Европы — брезентовые сиденья, кислородные извещатели, жилеты Mae West и складные шлюпки.

Чья-то рука сжала мою. Я уставилась на нее, а затем на Риса. Он был заикающимся, неуклюжим. ‘Я хочу извиниться, Дик. Я и не представлял, какая у тебя смелость.’

Я думаю, что это больше, чем что-либо другое, помогло мне взять себя в руки. Я чувствовал, что здесь, на этом плане, я в какой-то мере сводил счеты с ним и Ширером. Хильда была рядом со мной, и мы вместе пошли вперед, к каюте экипажа. Это было так, как будто я вернулся на войну. Все было знакомо, обыденно. Я поднялся в кабину и сел в кресло пилота. Шлем висел над контрольной колонкой, за ним тянулся провод подключения к внутренней связи. Мне казалось, что если я надену его, то смогу разговаривать со своим навигатором и оператором беспроводной связи.

Хильда забралась в кресло второго пилота. Рис, который следовал за нами, сказал: "Я дам тебе знать, когда у нас все будет готово’.

Я провел рукой по рычагам управления, уперся ногами в руль. пробуя его вес на моей ноге-манекене. Затем я достал свой носовой платок и вытер пот с лица и рук. Было так чертовски жарко, и я почувствовал сонливость. Боже, мне захотелось спать. Я уставился на циферблаты, и мне показалось, что они дрожат от жары в салоне. Тогда мне стало плохо.

Рука Хильды протянулась и сжала мою. ‘С тобой все в порядке?’

Со мной было не все в порядке. Я почувствовал слабость. Но я сказал: ‘Да, со мной все в порядке’. Я сказал это яростно, как будто убеждая самого себя. Она крепко держала меня за руку. И затем Рис был у моего локтя, пристально глядя на меня, говоря мне, что они все на борту. ‘Вы хотите, чтобы моторы перевернулись? Здесь есть стартовое оборудование.’

‘Нет. С ними все будет в порядке. Им не нужно разогреваться в такую жару.’

‘Тогда мне закрыть дверь?’

‘Да. Закрой дверь.’

Момент настал. Я оторвался от управления, глядя через лобовое стекло на покрытый пеплом виноградник, который должен был стать нашей взлетно-посадочной полосой. И тогда я увидел Джорджа. Они отодвинули его в сторону, и он стоял там, одинокая маленькая фигурка, удрученно стоящая между оглоблями сломанной повозки. Сильная, неконтролируемая волна гнева захлестнула меня. "Вы свиньи", - заорал я. ‘Вы, кровавые свиньи’. Я вылетел из своего кресла и в одно мгновение спустился по фюзеляжу. ‘Пригласи его на борт. Посадите его в самолет.’

Они уставились на меня, Рис и Хэкет стояли у двери, остальные сидели на брезентовых сиденьях.

‘Кто?’ - Спросил Хэкет.

‘Мул, ты ублюдок!’ Я закричала на него. ‘Ты думаешь, я пойду без своего мула?’

Рис подошел ко мне. ‘Спокойно, Фаррелл", - сказал он. ‘Мы не можем взять мула’.

‘Ты, черт возьми, заберешь его, или мы вообще не пойдем. Ты оставляешь его там, волочащимся за этой тележкой ...

‘Хорошо. Мы вытащим его из повозки. Но мы не можем—’

‘Ты затащишь его на борт, или я не улетаю этим самолетом’.

‘Имей немного здравого смысла, чувак", - сказал Рэкет. ‘Я очень сочувствую животным, но, черт возьми, всему есть предел’.

Если бы я не был так напряжен, возможно, я бы понял его точку зрения. Но Джордж был для меня чем-то большим, чем просто мулом. Он вытащил меня из Санто-Франциско. Точно так же, как я бы не оставил его в том здании, я бы не оставил его сейчас медленно сгорать в лаве. Я спустился к двери и рывком распахнул ее. И тут Сансевино схватил меня за руку. Моя плоть съежилась от его прикосновения. ‘Ты не должен расстраиваться из-за мула. В конце концов, что такое мул? Он не был бы счастлив в самолете, и в любом случае мы не смогли бы затащить его в фюзеляж."Он разговаривал со мной как с ребенком — как врач с психически больным — и вся моя ненависть к этому человеку вспыхнула.

‘Как бы тебе понравилось убегать от лавы, волоча за собой сломанную тележку, а потом, наконец, быть захваченным ею и умереть, чувствуя запах своей горящей плоти?’

"У тебя слишком богатое воображение. Это всегда было твоей проблемой, мой друг. Вы забываете, что это животное, а не человеческое существо.’

У меня внезапно возникла дикая идея оставить проклятого маленького доктора запряженным в оглобли повозки. Одна мысль об этом вызывала у меня приступ смеха. Я слышал, как он сказал: ‘Возьми себя в руки, Фаррелл’. Он говорил со мной, как будто я был сумасшедшим. Я увидел, как его глаза расширились от внезапного страха передо мной, увидел, как кулак Роберто свернул ему нос, а затем я ничего не увидел, когда со всей силы, на какую был способен, ударил его своим кулаком в лицо, наслаждаясь ощущением пульсирующей крови и тканей, приятным глухим стуком и хрустом от удара и приятной болью в костяшках пальцев. Затем я смотрел на него сверху вниз, распростертого на металлическом полу фюзеляжа, с разбитым и окровавленным лицом. Я дрожал. Детали самолета поплыли у меня перед глазами, тошнота подступила к горлу и проникла в мозг. Очень далеко я услышал свой голос, сказавший: ‘Затащи мула в самолет’. Хэкет и Рис уставились на меня. Затем, не говоря ни слова, они выбрались наружу.

Видя, как они идут вот так, без вопросов, я почувствовал себя командиром, а вместе с ним и уверенность. Я спрыгнул вниз и нашел несколько досок, чтобы сделать пандус. Хэкет вошел в сарай, ведя за собой мула, за которым тянулись его срезанные следы. Я подошел к животному и погладил его бархатную мордочку, разговаривая с ним, успокаивая его звуком своего голоса. Он застопорился у трапа, но, толкая и подтягивая, мы подняли его и погрузили в самолет. Я подогнал ее так, чтобы ее зад упирался в унитаз сзади, и мы привязали ее веревкой. Я немного постоял, разговаривая с ним, а затем повернулся, чтобы пройти вперед, к кабине пилотов, и оказался лицом к лицу с Сансевино. Он прижимал окровавленный обрывок носового платка к своему разбитому лицу, и его глаза переводили взгляд с меня на мула со злобой, которая остановила меня. ‘Только тронь это животное, - сказал я, - и я убью тебя’.

Он улыбнулся и ничего не сказал. Я повернулась к Рису. ‘Держи его подальше от этого мула", - сказал я.

‘С мулом все будет в порядке", - заверил меня Хэкет.

Я колебался, глядя на Сансевино. Ты не можешь хладнокровно убить человека, каким бы дьяволом он ни был, но, клянусь Богом, я хотел этого. Затем Хильда была рядом со мной, ведя меня обратно в кабину экипажа. Я услышал, как лязгнула дверь фюзеляжа, и затем я оказался в кресле пилота, мои руки лежали на рычагах управления. ‘Я могу что-нибудь сделать?’ Это был Рис.

‘Ничего", - сказал я. ‘Иди и не спускай глаз с этого проклятого доктора’. Я не хотела, чтобы Рис был рядом со мной. Я не хотела, чтобы он видел, что я дрожала и вспотела. Он ушел, и я сказал: "Скажи им, чтобы пристегнули ремни безопасности, а затем закрой дверь, Хильда’.

Я слышал, как она передавала приказ, а затем дверь в каюту экипажа скользнула, и она вернулась на сиденье рядом со мной. Я нажал на кнопку стартера. Ожил двигатель левого борта. Затем мотор правого борта тоже начал вращаться. Облако пыли закружилось по сараю. Шум был сокрушительным. Затем я вырулил, пробираясь сквозь пепел к винограднику. Автоматически я пробежал последнюю рутинную проверку — закрылки, руль, масло, бензин, тормоза, все. Все это время я продолжал раскачивать хвост взад-вперед, проверяя силу моей фиктивной ноги на руле.

Наконец я занял позицию в конце дороги, ведущей к винограднику, лицом к вилле. Затем я нажимаю на тормоза, завожу двигатели, смотрю на циферблаты, регулирую вращение воздушных винтов. Сзади, в фюзеляже, мне показалось, я услышал испуганное ржание мула и стук копыт по металлу. Затем я сбросил скорость, пока винты просто не завертелись, и вытер пот с ладоней. Теперь между мной и взлетом не было ничего, кроме нестерпимой боли в задней части моих коленей.

Рука Хильды коснулась моей. Я посмотрел на нее через стол. Она улыбнулась. Это была медленная улыбка дружелюбия и уверенности. Затем она подняла большие пальцы и кивнула.

Я повернулся лицом к взлетно-посадочной полосе. Она простиралась передо мной, серая равнина пепла, отмеченная кустарниковыми лозами, вытянутыми прямыми, упорядоченными линиями, каждая из которых казалась серым, жалким объектом под своей пепельной мантией. И в конце был выход лавы и вилла. Я подумал, что, возможно, мне следует уйти со стороны виллы. Но затем внезапно моя рука оказалась на дроссельной заслонке, заводя двигатели. Если бы я проехал весь виноградник, чувствуя каждую кочку, я знал, что мои нервы сдали бы. Это было сейчас или никогда.

Я убрал тормоза, почувствовал, что самолет начал двигаться, проверил регулировку двигателей и уперся ногами в руль направления, левой рукой вцепившись в колонку управления. Больше всего меня беспокоил пепел. Как отреагировал бы самолет, когда набрал скорость? Какие бугорки скрывал этот проклятый пепельный ковер? Но теперь пути назад не было. Я разогнался на полную катушку. Пепел теперь струился мимо нас. Маленькие серые кустики бежали под нами все быстрее и быстрее, вилла на выступе лавы мчалась нам навстречу. Я напрягся, ожидая, когда поднимется хвост, мои руки на колонке управления. Мы начали раскачиваться. Я проверил замах левой ногой, проверил слишком сильно и почувствовал, как хвост качнулся в противоположном направлении. На секунду все мои мысли были сосредоточены на регулировке руля. И вот, наконец, у меня это получилось, и в тот же момент я почувствовал, как поднимается хвост. Вилла становилась все больше, пока, казалось, не заполнила все лобовое стекло, а затем я потянул ручку управления назад, почувствовав внезапный взмах крыльев, услышав, как шум мотора смягчился до гула, и красная черепичная крыша виллы заскользила под нами.

Я расслабился с чувством облегчения. Рука Хильды сжала мою. Я выглянул через плексиглас и увидел, что за оконечностью левого крыла от Санто-Франциско ничего не осталось, только черная полоса лавы.

А потом какое-то Проклятие ухватилось за крылья самолета, встряхнуло их, швырнуло нас вниз, а затем взмыло ввысь, к черной пелене неба. Я знал, что это было, даже когда нас подбросило вверх. Мы попали в поток горячего воздуха от потока лавы, который обошел Санто-Франциско. Я боролся, чтобы не поддаться панике, чтобы сохранить контроль над самолетом. Когда порыв ветра уменьшился, нас начало подбрасывать туда-сюда, как волан в турбулентности воздушных потоков, и все это время я боролся с рулем, чтобы удержать нас на курсе. Разорванный обрубок моей ноги причинял боль каждый раз, когда мне приходилось включать левый руль.

И затем совершенно неожиданно я оказался там, в кресле пилота, как дома — дома и непринужденно. Я знал, что у нас все получится. Я знал, что все еще могу летать. И как будто, побеждая себя, стихия признала поражение, турбулентность внезапно прекратилась, и мы летели прямо и устойчиво, без толчков, как будто парили в космосе.

Именно тогда в кабину ворвался Хэкет. ‘Фаррелл. Произошел несчастный случай. Этот проклятый мул. Ты можешь приземлиться как можно скорее?’

- Что случилось? - спросил я. Я спросил. Теперь я делал вираж, поворачивая к морю, подальше от лавы.

‘Это тот парень, доктор. Он тяжело ранен. Мул лягнул его.’

‘Пнул Сансевино?’ Мне вдруг захотелось смеяться. ‘У этого мула есть здравый смысл’.

‘Не будь дураком, чувак. Он довольно плох.’

Я выровнял самолет, пролетая вдоль побережья, направляясь в сторону Неаполя. ‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Мул не мог лягнуть его, если только он не стоял за ним’.

‘Это было, когда ты попал в тот восходящий поток воздуха. Сансевино поднялся на ноги, чтобы убедиться, что с Максвеллом все в порядке. Затем он потерял равновесие, самолет накренился, и он проскользнул между ног мула к задней части фюзеляжа. Мул метался и ржал. Если бы он лежал неподвижно, с ним, вероятно, все было бы в порядке. Но он попытался подняться на ноги. Мул поймал его, когда он вставал. Сейчас он лежит там, вплотную к резиновым шлюпкам. Он без сознания, и, похоже, у него сильно разбита голова. Мы не можем добраться до него из-за мула.’

‘Ну, ради Бога, не пытайся сдвинуть мула с места", - сказал я. ‘Подожди, пока мы не приземлимся’.

‘Ладно. Но поторопись. Он плохо выглядит.’

Теперь я поворачивал в сторону Вомеро, и весь Неаполь лежал подо мной, серый от пепла, дороги из города были забиты транспортом. ‘Иди и сядь’, - сказал я. ‘И проследи, чтобы все были пристегнуты ремнями безопасности. Мы приземляемся в Помильяно через несколько минут.’

Затем он ушел, и я услышал, как скользнула соединительная дверь с фюзеляжем. Я сидел там, положив руки на рычаги управления, глядя вперед в поисках аэродрома, и внутри меня было чувство полного спокойствия. Думаю, я знал, что Сансевино мертв. Я чувствовал, что теперь глава моей жизни закрыта, как будто рука Бога была протянута и закрыла ее за меня. Прошлое было мертво. Впереди простиралась новая жизнь. Мне оставалось только благополучно посадить самолет ....

Тогда я увидел Помильяно, серый плоский круг, похожий на огромную арену. Я выдвигаю уровень шасси вперед. Через боковое окно я увидел, как левое колесо опустилось в нужное положение. ‘ Проверь, что у тебя спущено колесо, ’ крикнул я Хильде. Она оглянулась через окно и кивнула. Я кружил над аэропортом, теряя высоту. Я не испытывал чувства нервозности. Спокойствие, которое снизошло на меня с известием о том, что случилось с Сансевино, все еще было со мной. Но сквозь это спокойствие я ощущал ноющую напряженность во всех своих мышцах.

На взлетно-посадочной полосе не было самолетов или они не были выстроены для взлета. Я развернулся в сторону Везувия, делая вираж для наезда на запад. Затем я опустил закрылки, и мы заходили на посадку. Ветра было немного, и самолет летел довольно устойчиво. Я немного недооценил, и мне пришлось заходить довольно круто. Серый край посадочной площадки стремительно приближался ко мне. На мгновение меня охватила паника. Затем я потянул назад контрольную колонку. Колеса заскрипели по бетону. Самолет поднялся в воздух. Затем колеса прочно стояли на палубе, и я начал тормозить. Мы остановились, не доходя до конца взлетно-посадочной полосы, и я подрулил к зданиям аэропорта. Нам навстречу выехал грузовик. Я заглушил двигатели и некоторое время сидел там в каком-то оцепенении, холодная тошнота охватила меня. Я думаю, что я был болен. Я знаю, что потерял сознание, потому что, когда я пришел в себя, я лежал, вытянувшись, на брезентовых сиденьях в фюзеляже, и голос Хильды, очень далекий, говорил по-итальянски: ‘Нервное истощение, вот и все’.

После этого у меня были только моменты полубессознательного состояния, когда я ощущал запах дезинфицирующего средства. Я почувствовал, что кто-то взял меня за руку. Пальцы были прохладными и безопасными, и я продолжал пытаться сказать им, чтобы они не трогали мула. После этого я ничего не помню, пока не проснулся в комнате, полной мягкой мебели, и прохладных жалюзи, опущенных для защиты от дневного света.

Кто-то двигался в тени, а затем я увидел склонившуюся надо мной Зину.

‘Где я?’ Я спросил ее.

‘На вилле Карлотта. Все в порядке, Дик. Все в порядке.’

‘Хильда?’ Я спросил.

‘Я говорю ей, чтобы она немного поспала. Теперь ты тоже должен лечь спать.’ Ее руки гладили мой лоб. Мои глаза закрылись. Мне показалось, что издалека я услышал, как кто-то сказал: ‘Прощай, Дик’. Потом я снова уснул.

Я проснулся от солнечного света и дружелюбной массы Хэкета, сидящего рядом со мной. Я протер глаза и сел. Я чувствовал себя чертовски слабым, но голова была ясной. ‘Как долго я был без сознания?’ Я спросил его.

Он сказал: ‘Ну, между приемом наркотиков и сном у тебя было около пятидесяти часов’.

‘Боже милостивый!’ Я сказал. И тогда я вспомнил Сансевино.

Но когда я спросил о нем, Хэкет покачал головой. ‘Теперь ты можешь забыть его", - сказал он. ‘Он мертв. Они похоронили его как Уолтера Ширера. Приказ Максвелла. Он думал, что так будет проще.’

- А остальные? - спросил я. Я спросил.

‘У Максвелла все хорошо. Он в соседней комнате. Он настоял на том, чтобы остаться здесь. Графиня отправилась в Рим, чтобы присоединиться к своему мужу. Несколько монахинь присматривают за маленьким итальянским ребенком, а со всеми остальными все в порядке.’

- А как насчет Джорджа? - спросил я. Я спросил. ‘ Они ничего не— сделали с мулом, не так ли?

Он поднялся на ноги. ‘Тебе не нужно беспокоиться о Джордже", - сказал он с усмешкой. ‘Я думаю, Джордж спас всех от множества неприятностей. Прямо сейчас он находится на конюшне в здешнем летнем домике. Кстати, ты на вилле графини. И извержение закончилось.’ Он повернулся к двери. ‘Теперь я должен позвать медсестру’.

Я услышал, как закрылась дверь, и некоторое время лежал, моргая от солнечного света, который пробивался сквозь щели в венецианских жалюзи. Затем я откинул одеяло и опустил ногу на пол. Плитки были удивительно гладкими и холодными на ощупь. В комнате не было песка. Она была чистой и без остатка покрыта пеплом. Левая штанина моей пижамы была коротко обрезана, и я увидел, что культя моей ноги была забинтована. Я ухватился за спинку стула и подвинулся к окну. Я завис там на мгновение, тяжело дыша от усилий и чувствуя себя очень слабым. Затем я поднял жалюзи, и в комнату хлынул солнечный свет.

На мгновение я был ослеплен. Затем, когда я привык к яркому свету, я увидел море, сверкающее подо мной, и вдалеке, слева, груду пепла Везувия. Это больше не было пирамидой. Казалось, что она была искажена в форме верблюда с двумя огромными округлыми горбами из пепла. Это выглядело далеким и нереальным даже без струйки газа, выходящей из кратера. Трудно было поверить, что эти холмы-близнецы всего несколько часов назад извергали огонь и пепел. Сцена была безмятежной, безмятежной. Все это было похоже на кошмар, который я смутно помню.

А потом в саду внизу я увидел мула. Его шея была вытянута, и он ел глицинию, которая все еще каскадом свисала с беседки, как в тот день, когда я встретил Зину, чтобы отправиться в Казамиччолу. Прошло так мало времени, а произошло так много.

Дверь позади меня открылась, и я обернулся, чтобы увидеть Хильду и ее отца. ‘Что ты делаешь не в постели, Дик?’

Я начал двигаться к кровати, не желая, чтобы она видела, как я стою там с одной ногой. И тут я остановился, потому что увидел, что на ней был белый комбинезон и она несла эмалированный поднос с бутылочками. ’Ты ухаживала за мной?’ Мой голос звучал сердито.

‘Ты и Макс — да’.

Моя рука коснулась культи моей ноги. Это она положила туда бинты. Своего рода благодарность охватила меня. Мне даже больше не нужно было беспокоиться об этом. Я потянулась к кровати и погрузилась в нее, чувствуя, что мне хочется плакать. Ян Тучек вышел вперед, и его рука сжала мою. Он ничего не сказал, и я была рада. Я бы не вынесла этого, если бы он что-нибудь сказал. Он был очень бледен, и кости его черепа, казалось, проглядывали сквозь лишенную плоти кожу. Но его глаза были совсем другими. Они больше не были одержимы, но были полны уверенности. И Хильда, которая поставила свой поднос и держалась за его руку, тоже была другой. Измученный взгляд исчез. Вместо этого на меня смотрело улыбающееся лицо с фотографии на столе ее отца. ’Ты был прав’, - сказал я Тучеку. ‘У нее веснушки’.

Хильда скорчила мне рожицу, а потом они с Тучеком рассмеялись. Не думаю, что я когда-либо был так счастлив, как тогда, видя, как эти двое смеются вместе.

Она обошла кровать и протянула мне мою куртку.’ Я думаю, Дик, у тебя есть кое-что для моего отца.’ Она была все такой же порванной и грязной, как и раньше, а карманы оттопыривались. Я сунул руку в один из карманов, и первое, к чему я прикоснулся, был автоматический пистолет Зины. Я осторожно положил его на стол рядом со мной, а затем достал два пакета, которые так долго были спрятаны в голенище моей ноги. Я передал их Тучеку.

Он взял их и долго стоял, уставившись на них.

Затем он положил клеенчатый сверток в карман и бросил замшевую сумку на кровать. ‘Этот, я думаю, мы разделим пятьдесят на пятьдесят, Дик’.

Я уставился на него и увидел, что он говорит серьезно. ‘Нет", - сказал я. ‘ Я не могу— ’ И тут я остановился и взглянул на Хильду. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Я приму твое предложение — при условии, что ты позволишь мне вернуть мою половину в обмен на твою дочь’.

‘За это, ’ сказала Хильда, и на ее щеках выступили два румянца, ‘ ты получишь еще одну инъекцию, мой мальчик’.

И во второй раз за несколько минут я увидел, как Ян Тучек смеется. ‘Я думаю, что вы заключаете плохую сделку", - сказал он. ‘Но все в порядке’.

Хильда взяла меня за руку и воткнула в нее иглу. А потом она наклонилась и поцеловала меня. ‘Я позабочусь, чтобы он дал мне что-нибудь из этого в качестве приданого", - прошептала она. ‘Я все еще хочу тот соломенный коттедж рядом с морем’.

Конец.

Хэммонд Иннес

Северная звезда

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Был март, дул холодный северо-восточный ветер, и "Горничная-рыбачка" ныряла в волны, злобно крутя хвостом. Я закрыл за собой дверь мостика, оставив шкипера слушать прогноз, и спустился по трапу, направляясь на корму, чтобы проверить снаряжение. Я знал, что прогноз будет плохим. Но это не могло быть хуже, чем погода, которая была у нас у острова Медвежий. Я остановился в укрытии надстройки. Здесь, по правому борту, я был укрыт от ветра и, достав трубку, автоматически набивал ее, стоя там и глядя на темнеющее море.

Я сам проследил за укладкой снаряжения тысячу миль назад, когда мы закончили траление; это был просто предлог побыть на свежем воздухе, подальше от запаха масла и несвежей пищи, рева радио и компании мужчин, с которыми я слишком долго был взаперти. На траулере чертовски трудно быть одному, когда ты этого хочешь.

Шетландские острова все еще были едва видны, черные горбы далеких холмов казались волнообразными узорами на фоне холодной зеленой полосы неба, а над жесткой линией горизонта мигал огонек на Самбург-Хед. Только эта бледно-зеленая полоска отмечала жестокий холод, через который мы прошли; остальная часть неба теперь была затянута облаками. Шквал мокрого снега, словно вуаль, закрыл навигационный фонарь по правому борту. Через два дня мы должны были вернуться в Халл, а я все еще не принял решения, темные фигуры, звон бьющегося стекла, внезапное возгорание бензиновых бутылок и лицо того ребенка в окне верхнего этажа… Это преследовало меня на протяжении всего путешествия.

Медленно бледный свет угасал на западе. Я стоял там, наблюдая за этим, пока последние остатки умирающего дня не поглотила ночь, задаваясь вопросом, будет ли все еще продолжаться забастовка, что, черт возьми, я собираюсь делать. Волны разбивались о корму, поднятая пена белела в сгущающейся темноте, а ветер свистел в верхней корзине. Я думал о своем отце тогда, задаваясь вопросом, что бы он сделал, отдав свою жизнь за правое дело в чужой стране. Позволил бы он, чтобы его принципы были полностью разрушены одним жестоким и бессмысленным действием?

Спичка прочертила маленькую дугу, когда я бросил ее за борт, мои руки вцепились в поручень, металл был холодным на ощупь, мои глаза смотрели на запад, на Шетландские острова, в пятнадцати милях отсюда. Он родился на Шетландских островах, а я никогда там не был. Я даже не знал его, только легенду. Мои мысли вернулись назад, моя жизнь превратилась в вспышки, и всегда эта легенда, путеводный свет ко всему, что я сделал — и я больше не был уверен. Открылась дверь, приглушенный звук радио напомнил мне об индустриальном мире всего в двух днях пути отсюда, о доках, душных прокуренных собраниях, спорах, пикетах, суматохе перенаселения, о человеке в массе. Господи! Как мог один человек, одна отдельная частичка, найти свой путь в клубке мотивов и давления?

"Майк!"

Я обернулся, взглянув вверх, и увидел Спаркса, стоящего на верхней ступеньке лестницы, его тонкие волосы развевались на ветру. Дверь мостика захлопнулась за ним, когда он спустился и встал рядом со мной, протягивая мне лист бумаги.

Я оттолкнул это. "Мне не нужен прогноз, чтобы сказать, что к концу ночи будет 9-я сила".

"Это не прогноз". Его тонкий, довольно высокий голос был наполовину унесен ветром. "Сообщение для шкипера".

"Ну, тогда отдай это ему", - раздраженно сказал я.

"У меня есть. Но поскольку это касается тебя ... - я почувствовала запах пива в его дыхании, когда его бледное лицо приблизилось, глаза за стеклами очков заблестели. "У тебя неприятности?"

"Что ты имеешь в виду?"

"Послушай, Майк, - сказал он, - тебя отправили в последнюю минуту после того, как Лес Синклер заболел вирусом. Ты и шкипер — вы не такие приятели, как Лес, поэтому он может тебе и не сказать. Я думал, что должен предупредить тебя, вот и все. Полиция будет ждать вас, когда мы причалим. Детектив-сержант Райт. Вот копия сообщения.' И он вложил листок бумаги мне в руки.

"Спасибо".

"Они хотят взять у тебя интервью. Полагаю, ты знаешь почему?'

"Да, я знаю почему". Я сунул листок в карман, уставившись в ночь, ничего не говоря. Я боялся этого на протяжении всего путешествия. Кто-то, должно быть, узнал меня, и теперь, когда я ступлю на берег, там будет полиция, требующая показаний. И если бы я дал это им, если бы я признал, что знал, кто были эти люди, тогда я был бы свидетелем обвинения, и решение больше не было бы личным, чем-то между мной и моей совестью и принималось по моей собственной воле. Это было бы результатом полицейского допроса. По крайней мере, так могло бы показаться всем, кроме меня.

"Вы хотите, чтобы было отправлено какое—нибудь сообщение, личное сообщение - адвокатам или что-нибудь в этом роде?" Он все еще стоял у моего локтя, человек, чьим миром был эфир, который питался информацией, извлеченной из воздуха на невидимых волнах, его любопытство светилось в его совиных глазах.

"Нет", - сказал я. "Адвокат ничего не может сделать".

Он колебался, стоя рядом со мной, ожидая. Несомненно, это было любезно с его стороны, но все радисты одинаковы. Они хотят быть у всех на виду. В конце концов он оставил меня, и я снова остался один, наблюдая, как потрепанный льдами траулер устремился на юг по Северному морю, и каждая волна и поворот приближали меня к моменту принятия решения. Но вы не меняете направление всей своей жизни из-за того, что ребенок чуть не сгорел заживо. Или ты?

Шторм усиливался, и в конце концов я перестал думать об этом и пошел в свою каюту, лежа там, без сна и полностью одетый, а обшивка корабля корчилась от сильного движения. Я вернулся на мостик как раз вовремя, чтобы узнать новости. Это произошло в самом конце, переговоры прерваны, а забастовка все еще продолжается. Прошло несколько недель, и все верфи в Халле остановлены. Означало ли это, что Пирс сон и Уотт тоже вышли из игры?

Там был шкипер, он повернулся и посмотрел на меня. "Ты это слышишь? И пумпы разыгрываются на полную катушку.'

Они шли напролом с тех пор, как мы вышли на лед. Они вернут нас домой, - сказал я.

Он не ответил, направляясь к левой стороне мостика, его ковровые тапочки свободно шлепали. Он не был крупным мужчиной, но в этом коротком теле с длинными руками и круглой круглой головой почти без шеи на широких плечах было много силы. И у него была внутренняя сила, его молчание было красноречивее слов. Он постоял там некоторое время, вглядываясь в темноту впереди. "Лучше немного поспать. Это будет долгая ночь.'

Я кивнул. Теперь была его вахта, и я спустился вниз, проверить машинное отделение и трюм. Рыбных килограммов было почти полно, почти 2000 комплектов — это составило бы около 20 000 выловленных камней, причем многие из них стоили дорого. Стоило потрепать нас там, на краю стаи, и моя доля в качестве помощника выглядела неплохо. Тот факт, что она была низко в воде, сейчас не имел значения. Мы плыли с четвертованием уровня моря, и насосы держались. Если бы мы увлеклись этим, все могло бы быть по-другому.

Да, это была долгая ночь. В четыре утра я вернулся на мостик, видимость была почти нулевой, а большой человек, которого они называли Морской свиньей, не отрывал глаз от экрана радара. Шкипер находился в штурманской рубке, отрабатывая позицию Decca. Его толстые волосатые руки жонглировали параллельной линейкой, рисуя карандашом крест к востоку от нашего намеченного курса. "Ветер отклонился на один пункт", подгоняя нас сильнее, чем я думал. Он приказал внести поправку в штурвал, когда заносил данные в журнал, а затем, вместо того, чтобы оставить меня на вахте, закрыл дверь штурманской рубки. "Уже три недели. Вы слышали, что сказали в новостях. Каждый ярд в Холле застопорился". Он прижал свой широкий зад к штурманскому столу, его слегка выпуклые глаза были устремлены на меня. "Каждый чертов ярд". Он вытащил свою трубку и начал ее набивать. "Когда вы впервые занялись тралением?"

"Уже несколько лет назад".

"Я спросил когда".

"Весна 1969 года — леди Бетти".

Старина Харкорт. Отправлен как палубный, не так ли?'

Я кивнул.

- И билет твоего помощника четыре года спустя. - Он раскурил трубку, твердый и неподвижный, когда корабль сорвался с гребня волны, отчего линейка и разделители заскользили по карте. "Я тебя не понимаю, и это правда. Парень с вашим образованием... - Он покачал головой, нахмурившись. "Профсоюзная карточка все еще при тебе и все такое?"

"Да".

"Но не офицерская верфь траулеров Холла, не так ли?"

Я ничего не сказал, и он хмыкнул. "Что заставило вас переключиться на траление?"

"Мое личное дело", - сказал я.

"Да". Он вынул трубку изо рта, его глаза были вытаращены. "Но просто скажи мне. Я бы хотел, чтобы ты знал.'

Я рассмеялся. Что я мог ему сказать? "Море", - сказал я. "Полагаю, это у меня в крови".

"Вы были на Марстон-ярде в Клайдбанке, членом забастовочного комитета в 1968 году. А до этого ты был в тюрьме, в результате демонстрации, которая столкнулась с полицией.'

"Это было очень давно".

"Ты все тот же парень, не так ли?"

"Ближе к делу", - сказал я.

Орл райт, я буду. Пирсон и Уотт теперь, если у них есть что-нибудь… Звучит похоже, и они не состоят в профсоюзе, все они. Молодой Уотт не будет нанимать членов профсоюза. Итак, куда мы отправимся для ремонта?'

"Не моя проблема", - сказал я.

"Нет. Не твоя проблема. Но ты делаешь, я полагаю.'

"Тогда ты ошибаешься".

Он покачал головой с упрямым выражением на лице. "Ты хороший друг. Я согласен с тобой в этом. Но ты создаешь проблемы. Я бы не отправил тебя, если бы... - Он решительно сунул трубку обратно в рот.

"Если что?" Я спросил.

"Я оказывал тебе услугу".

"Тебе не хватало пары".

"Да. Но это не обязательно должен был быть ты." А потом он пожал плечами и сказал: "Орл Райт, я скажу тебе — Джимми Уотт попросил меня отвезти тебя. Отвали от нас, вот как он выразился.' И затем его большой указательный палец ткнул меня в грудь. "Вы отрицаете, что были в Комитете?"

"Не в Комитете. Меня вызвали, чтобы дать им совет.'

- Посоветуй им, а? - Его голос был по-прежнему тихим и контролируемым, но акцент Халла стал сильнее, что-то нарастало в нем, скрытая угроза. "Посоветовать им что? Запугивание?' Он наклонил свою круглую голову ближе, серые глаза были холодными и рыбьими в резком свете. "Или они вызвали тебя, чтобы добраться до бригадира Джимми, чтобы заставить Боба Энтуисла ..."

"О чем, черт возьми, ты говоришь?" Я внезапно разозлился, вспомнив, как я ушел с того переполненного собрания, маленького Конгрегационалистского зала, наполненного дымом и насилием. "Ты ничего об этом не знаешь".

"Не так ли? Ну, я знаю это ..."

"Ты послушай меня". Я кричал, протянул руку и схватил его за плечо.

"Ты не посмеешь". Он ударил своими большими кулаками по моим рукам, вырываясь. "Убери свои руки".

"Просто послушай", - сказал я. "Это была экономическая составляющая забастовки — будущее верфей, финансовое состояние судостроения на Северо-Востоке. Они боялись за свою работу.'

Он пристально посмотрел на меня. "Они не заботятся о своей работе. Им на все наплевать — лишь бы они могли разнести нас всех к чертям собачьим.'

"Возможно, ты прав". Какой смысл был с ним спорить? Я внезапно почувствовал усталость. "Мои часы", - сказал я. "Сейчас тебе самому лучше немного поспать".

"Почему они спрашивают вас о финансовом состоянии судостроительной промышленности?"

"Я получил образование экономиста. Лондонская школа экономики. Ты так много знаешь обо мне, что тебе следовало бы это знать.' Я повернулся к карте. "Что ты собираешься делать? Вы не сможете совершить еще одно путешествие без ремонта. Есть утечка на носу, где мы сбили того гроулера ...'

- Мне не нужно, чтобы ты мне это говорил. - Он снова раскурил трубку, глядя на карту. "Никакого руша нет. Я поговорю с Джимми утром. Да. - Он кивнул сам себе. - У нас еще есть немного времени. - И он резко повернулся, не сказав больше ни слова, и оставил меня наедине с моими часами.

Это были долгие четыре часа; ничто не нарушало монотонности, кроме медленно меняющегося положения нефтяной вышки, видимой только как точка на экране радара. Ветер дул со скоростью пятьдесят узлов, судно стояло на носу, и никакой видимости в слепящей мгле из мокрого снега и брызг. Уйма времени подумать, а мой мозг слишком устал, слишком онемел от побоев, чтобы сообразить, что я собираюсь сказать полиции, когда мы причалим. Их было двое, две неясные фигуры, а затем раздался звон стекла, внезапная вспышка, их лица осветились, когда они повернулись и побежали.

Я включил навигатор Decca, сосредоточившись на щелкающих циферблатах, чтобы получить координаты, делая это автоматически, зная, что смогу идентифицировать их обоих, и беспокоясь о Бакнелле. На Клэксби мне было наплевать; он был пожилым человеком, бескомпромиссным боевиком, которого привлекли, чтобы создавать проблемы. Если бы это был просто Клэксби, который был там один, я бы не колебался. Но юный Гарри Бакнолл был сыном хорошего честного рабочего с верфи, который в тридцатые годы отправился в Лондон с "Джарроу Бойз". Аспирант университета, интеллигентный и анархист. По крайней мере, он сделал это по убеждению, веря, что насилие - это путь к революции. И у меня не было сомнений, кто был главарем.

Я ввел исправление и вернулся, чтобы встать у штурвала, вглядываясь в черную ночь. Все, что мне нужно было сделать, это сообщить в полицию. Скажи им правду. Но меня беспокоило обвинение. Если бы меня там не было, если бы маленькая девочка погибла в том пожаре, это было бы убийством. Обвинение все еще может быть связано с покушением на убийство и моим участием в качестве свидетеля, полным блеском рекламы, и все знают, что меня допрашивала полиция. Это были бы мои доказательства, только мои доказательства, которые осудили бы их. Я был бы выбран на роль Иуды. И они не хотели причинить вред маленькой девочке. Они не знали, что она была там.

Все это время я ходил взад и вперед, мост рушился у меня под ногами, шум шторма бил в уши, стихии соответствовали моему настроению — все было в хаосе, мир, моя жизнь, все. Было ли это чем-то вроде перекрестка на долгом пути от утробы к могиле? Если бы только был кто-то, к кому я мог бы обратиться, на кого можно было бы опереться, кто придал бы мне сил, кто сказал бы мне, что, черт возьми, делать.

Тогда я думал о Фионе, моля Бога, чтобы хоть что-то в моей жизни сложилось правильно. И затем из ночи налетела разбойничья волна, ударив нас о четверть, вода с ревом хлынула вдоль левого борта, и когда судно сорвалось с места с таким грохотом, что меня швырнуло на человека за рулем, я услышал, как он выругался себе под нос. Наши глаза встретились, и его большой рот открылся в ухмылке: "Те парни на берегу… все упоротые ооп в постели со своими женщинами. Заставляет меня смеяться в такую ночь, как эта.'

"Почему?"

"Потому что они не знают, когда им хорошо, всегда чего-то хотят. Что касается меня, я просто хочу того, что у них есть — прямо сейчас я бы согласился на хозяйку, теплую и уютную постель, самую мягкую постель, которая не сдвинется с места, пока я ее не застелю. - Он ухмыльнулся, подмигнув одним глазом, на его лице отразилась тоска по неделям, проведенным в море.

Моя вахта закончилась, и я отправился на свою койку, лежа в темноте и устало размышляя. Я был идеалистом, а идеалисты становятся меньше, когда идеалы переносятся в политику. Может быть, я был недостаточно крут. Когда дело дошло до кризиса… Был ли я тогда трусом, мои идеалы разбиты бензиновой бомбой? Но сомнения начались задолго до этого. Когда это было? На том собрании в Клайдсайде, когда небольшая группа боевиков кричала мне "Фашист!", потому что я пытался объяснить им, что произойдет? Я закончил и передал микрофон человеку, который говорил на их языке, а не о логике падающих заказов и сокращений. Это было тогда, когда начались сомнения? Я не мог быть уверен. Это было такое скопление вещей.

Было как раз на десятом, когда я вернулся на мостик, уже рассвело, серый мир, облака и море одного цвета, а с кормы накатывают белые волны. Я взглянул на гироскоп, а затем на шкипера. "Вы изменили курс".

"Да".

'Aberdeen?'

Он кивнул, не сводя глаз с небольшого грузового судна, направлявшегося в Норвегию и создающего из этого тяжелую погоду, когда оно преодолевало шторм.

- Ты говорил с Уоттом? - спросил я.

Он не ответил мне, и через мгновение я нырнул с мостика к двери радиорубки. Духота в этом маленьком закутке была невыносимой, воздух был густым от дыма. Спаркс нажимал на клавишу, отстукивая сообщение на рукаве рубашки, рядом с ним в ржавой жестянке из-под табака, полной окурков, горела сигарета. Я ждал, обливаясь потом, пока он не закончил. "Есть какие-нибудь новости для меня?" Я спросил.

Он взял сигарету, поворачиваясь в кресле и глядя на меня большими темными глазами за очками в стальной оправе. "Вы знаете, что мы направляемся в Абердин?" - затрещала азбука Морзе из громкоговорителя, и он протянул перепачканные табаком пальцы к блокноту для сообщений, слушая, держа карандаш наготове. Затем он расслабился. "Опять эта установка. Столько трафика на Redco 2, что я вообще едва смог отправить, а старик отчаянно пытается обойти очередь и ускользнуть от нас.'

"Он не уведомил полицию Абердина?"

"Это не его работа делать. Офис, конечно, знает, так что, возможно, у них есть. - Он откинулся назад, его глаза были прикованы ко мне, но половина его мыслей была сосредоточена на азбуке Морзе. "Они ждут, чтобы сняться с якоря, так что, я полагаю, у них нет радости на берегу Брессей. Лес, кстати, снова в форме". И он добавил: "Извини за это. Старик тоже будет сожалеть, в некотором смысле. Лес не самый лучший помощник во флоте. Что ты будешь делать, когда мы войдем?'

Я колебался, задаваясь вопросом, будет ли полиция ждать меня в Абердине. "Я полагаю, снова пойти в клуб". Одна поездка за шесть месяцев. Я ненавидел себя за то, что был так зависим от владельцев траулеров в плане трудоустройства, осознавая глубоко укоренившееся желание начать что-то самостоятельно.

"Почему бы вам не переключиться на суда, поставляющие нефть, что—нибудь в этом роде? Вот где будущее. Траление... - Он пожал плечами. "Для меня это не имеет значения. Я иду туда, куда послал меня Маркони. Но такой человек, как вы, с сертификатом магистра, вы хотите попасть туда, где будущее.' Он дернул головой при звуке азбуки Морзе. "Сейчас он разговаривает с владельцами буксира, крупной немецкой компании, идущей на север от Гельголанда. Прогноз хороший, так что завтра вечером они будут на буксире. В каждом путешествии одно и то же; вниз по течению Брент и Оук, по всему этому району Северного моря, ничего, кроме разговоров о буровых установках — Блууотер, Стафло, Северная звезда, Гломар. Прими мой совет — я слушаю и я знаю. Скоро судов по снабжению буровыми установками будет больше, чем траулеров.'

"Может быть". Я постоял там мгновение, прислушиваясь к потрескиванию азбуки Морзе. Клайдбанк, Ньюкасл, Халл, все политические события моей жизни… Мои мысли переключились на Шетландские острова, которые сейчас находятся далеко за горизонтом. Была ли это островная кровь в моих венах, которая заставила меня покинуть капиталистическую Америку в детстве? Было ли это причиной, по которой я начал свои странствия, в поисках ценностей, которые я не мог найти в богатом мире, который приняла моя мать? Или это была легендарная фигура моего отца? Неужели я создал его героем в своем воображении просто потому, что она пыталась похоронить его? Я не знал. Мой разум был в замешательстве. Все, что я знал наверняка, это то, что все, что я делал, все, во что я верил, внезапно пошло прахом.

И затем Спаркс пробормотал: "Офшорная столица мира". Он закашлялся над своей сигаретой. "Абердин - ты знаешь его?"

Я покачал головой. "Никогда там не был".

Он улыбнулся. "Ну, так они это называют." Азбука Морзе прекратилась, и он взглянул на часы, его пальцы потянулись к циферблатам, переключаясь на аварийный диапазон волн. "Прогуляйся вокруг гавани, когда доберешься туда. Взгляните на склады для хранения труб, снаряжение для дайвинга, весь этот хлам, необходимый нефтяным вышкам. Тогда ты получишь сообщение, все в порядке. Абердин больше не рыбный порт. Это база снабжения нефтяных вышек, и если бы я был на твоем месте... - Он замолчал, его тело внезапно напряглось, когда призрачный голос, звучащий отчетливо, начал повторять единственное слово— "Мэйдэй, Мэйдэй, Мэйдэй…Голос был настойчив, сейчас сообщал подробности… Это был траулер с неисправными двигателями, выброшенный на скалистое побережье в условиях сильного волнения.

"Шетландские острова". Спаркс записывал это в свой блокнот, и когда голос начал повторять местоположение судна, он взглянул на крупномасштабную карту. "Похоже, он сойдет на берег на острове Уэйлси". Он вырвал листок из блокнота и поднялся на ноги. "Мы ничего не можем с этим поделать, но старику лучше знать". И он поспешил мимо меня на мостик.

Траулер назывался "Герцогиня Норфолкская". Мы посмотрели на нее из любопытства. Водоизмещение судна составляло чуть менее 200 тонн, построено в Лоустофте в 1939 году и в настоящее время принадлежит Г. Петерсену из Хамнаво, Шетландские острова. Новые двигатели 1968 года, дизели Paxman, так что же пошло не так? Все, что сказал шеф, было: "Чертовы шетландцы, они не отличат коленчатый вал от распределительного". Ему не нравились шетландцы, поскольку однажды он застрял там из-за штормов и протекающего корабля.

Герцогиня Норфолкская на самом деле находилась к югу от Уэйлси и, когда ветер перешел на северо-восточный, она направилась в сторону Южного Гнездования. Мы уловили обрывки радиопереговоров, очень слабые, когда траулер "Рейнджер" направлялся к ней на помощь. Мне было чем занять свои мысли, когда я следил за ее продвижением по карте Шетландских островов № 3059. Судно миновало Макл-Фладдикап, всего в трех кабельтовых к востоку, дрейфовало внутри Макла-Биллана и Литла-Биллана, из-за смены прилива миновало скалистый островок Климни и в 13.46 врезалось в шхеры Фиска. К тому времени траулер "Рейнджер" почти поравнялся с ней и в течение получаса имел на борту линь. Это было последнее, что я слышал о ней, потому что мы уже были в поле зрения Северного пирса Абердина, город серел сквозь мрак над бледной линией причалов, а я был занят подготовкой к швартовке.

Шкипер принял нас, направляясь прямо к бассейну Альберта, где стояли траулеры. Когда мы приближались к Пойнт Лоу, проносящееся мимо нас исследовательское судно начало раскрываться. У моего локтя появились искры. "Понимаешь, что я имею в виду?" Он кивнул в сторону скопления танков по правому борту с пришвартованными рядом судами снабжения. "Бункеры для сбора грязи", - сказал он. Территория за пределами застраивалась, звуки восстановительных работ доносились до нас через воду. "Это будущее, на которое ты смотришь".

Это было необыкновенное зрелище, вся гавань была переполнена судами, буровыми судами, исследовательскими судами, сейсмическими судами, буксирами и вспомогательными судами, которые были забиты рыболовецкими судами. И; вверх по реке от гавани Торри на причале были свалены в кучу трубы и буи, всевозможное оборудование, еще больше бункеров для ила и почти достроен новый причал. Медленно продвигаясь в бассейн Альберта, мы прошли очень близко к Пойнт Лоу и бункеровке судна снабжения. Это был первый раз, когда я оказался по-настоящему близко к одному из этих плоскодонных судов, похожих на буксиры, на которых работают буровые установки.

"Я знаю только траулеры", - сказал я. Пришвартованный там корабль выглядел очень изящным, очень эффективным, но однажды я видел, как один направлялся к Бренту в сильный западный шторм, когда волны разбивались о плоскую, открытую кормовую палубу. "Я бы предпочел, чтобы "Фишер Мэйд" плавала вокруг острова Медвежий, чем одна из них во время шторма в Северном море".

Он пожал плечами, его глаза за стеклами очков улыбались. "Все, что я хочу сказать, это то, что если бы вы приняли участие в действии, у вас не было бы недостатка в корабле в течение многих лет, не так, как поступают в эксплуатацию новые буровые установки".

Траулер прошел мимо нас совсем близко, другой прямо перед нами, когда мы пробирались вдоль набережной Альберта в поисках причала. Теперь я мог видеть рыбный рынок, а затем открылся просвет, и шкипер тихо сказал: "Выглядит как небольшая дыра. Думаю, здесь как раз хватит места для нас. - Он приказал повернуть на левый борт, мы развернулись, и я вывел "громкоговоритель" на крыло мостика.

Мы были привязаны к 14.00, сборщики выгружали улов. Поскольку Абердин не был нашим портом приписки, нам не платили, только подменяли местного агента, чтобы он проводил мальчиков домой. Им предстояло долгое путешествие по железной дороге, и большинство из них были уже далеко к тому времени, как заменили первые фунтовые доски и промыли из шланга опустевшие отсеки. Шкипер позвал меня в свою каюту. Он собирал свою сумку. "Ты торопишься вернуться?" Он знал, что я был единственным офицером, у которого не было жены, ожидающей его в Халле.

Я покачал головой.

Он стоял, держа в руке рубашку и пачку грязных носков, на шкафчике позади него стояла бутылка виски. "Я так и думал". Выпученные глазные яблоки уставились на меня. "Возьми это, тогда ты не будешь возражать против того, чтобы остаться на ночь на борту. Видите ли, у нас здесь нет корабельного мужа, а Лес прибудет только завтра. - Он подождал мгновение, а затем кивнул. "Хорошо. Тогда решено. Лучше воспользуйся моей каютой, чтобы ты мог присматривать за делами по-прежнему.'

"Лумперс" погрузили его незадолго до 19.00, и после этого корабль был в моем распоряжении. Я сидел на мосту, курил трубку и смотрел, как загораются огни, когда сумерки опускаются на город и возвышенность за ним. На бассейне воцарилась тишина, набережная опустела, если не считать случайной фигуры, двигавшейся вдоль затененной стены ангаров. Коротко взвыла сирена, и траулер у входа начал отходить задним ходом. Я наблюдал, как она поворачивает в открытое море, думая о помощнике капитана, готовящем снаряжение, и о льдах впереди, а шкипер гадает, где, черт возьми, он раздобудет улов, который удовлетворит его матросов.

После этого порт казался мертвым, ничто не шевелилось. Ночь опустилась на Абердин. Я выбил трубку и пошел на камбуз, чтобы взять полную тарелку пастушьего пирога с овощами, который оставил для меня повар. Плита на камбузе была все еще теплой, и я поставила чайник для кофе. К кофе я выпил бокал бренди из шкафчика бывших залоговых офицеров. На борт поднялась кошка, и, пока я пил, я наблюдал, как она выслеживает свою добычу в тенях, отбрасываемых палубными огнями.

Внезапно оказавшись на корабле в одиночестве, испытываешь странное чувство изоляции. Все время плавания на "Рыбачьей деве" было полно людей, она была организованной единицей деятельности, ее корпус вибрировал в такт пульсу двигателей, отзывался шумом моря. Теперь она была пустынна, пустая оболочка, бездействующая, неподвижная и странно тихая. Теперь у меня было время подумать, но почему-то я, казалось, не мог сосредоточиться. Я, конечно, устал, но я думаю, что это было из-за неподвижности и безмолвия, которые мешали моему разуму ясно сосредоточиться. Я допил свой напиток, спустился в свою каюту и упаковал свое снаряжение, перенеся его в каюту шкипера в корпусе мостика. Затем я сдался.

Я был в пижаме, выкуривал последнюю сигарету, когда услышал шаги, пересекающие трап, и гул голосов. Я прошел на мостик и вышел на крыло. Две фигуры стояли и разговаривали на палубе внизу. - Ищешь кого-нибудь?'

Они обернулись на звук моего голоса, их лица были бледными в тени, что-то слегка угрожающее было в том, как они смотрели на меня. Затем один из них двинулся, выходя из тени к подножию лестницы. "Слышал, ты все еще был на борту. Мы хотели бы поговорить с вами. ' Он начал подниматься по лестнице, невысокий, плотный, его круглое, драчливое лицо обрамляли темные бакенбарды, глубоко посаженные глаза и полные губы. Рот. "Помнишь меня?"

Я кивнула, вид его возвращал меня к той сердитой встрече в Халле. Он был жителем Ньюарка и не имел никакого отношения к верфям. Его звали Боб Скантон, и он столкнулся со мной, когда я все еще пытался выступить на собрании, ткнул меня в живот и сказал, чтобы я пристегнулся и перестал нести статистическую чушь, которую парни не хотели знать. Другой мужчина, которого я никогда раньше не видела. "Хорошо", - сказал я. "Вы можете подняться". И я повел их на мостик. Там было только одно место, так что мы стояли лицом друг к другу, и мне это не понравилось. У меня было ощущение, что меня загнали в угол. "Ну, и что же это такое?"

"В прошлом месяце, в ночь собрания рабочих верфи." Голос Скантона был медленным и обдуманным, его глаза наблюдали за мной. "Ты вытащил маленькую девочку из горящего дома и передал ее соседям. Не назвал своего имени. Просто отдал ее и ускользнул. Верно?'

Я ничего не сказал, стоя там и ожидая, осознавая, что у другого мужчины слегка косит левый глаз, что придавало его взгляду странное замешательство.

"Без сомнения, я думал, что тебя не узнают".

У меня пересохло во рту, все мои страхи теперь внезапно сбылись. Я знал Скантона, знал его репутацию. Это были люди, которые действовали в тени, маневрируя и мотивируя других, контролируя события. Они не были членами профсоюза. Они не были членами какой-либо политической партии. Но они всегда были там, на заднем плане, всякий раз, когда возникали проблемы. "Ближе к делу", - сказал я.

"Хорошо, я так и сделаю." Он облизнул губы, его глаза забегали по мостику. "Как насчет того, чтобы выпить, пока мы это обсуждаем?"

"Это была тяжелая поездка", - сказал я ему. "Я устал".

"Мы тоже", - прорычал он. "Как только мы услышали, что вы не собираетесь строить корпус, мы двинулись на север". Он наклонил голову вперед. - Вы ведь еще не говорили с полицией, не так ли?

"Нет".

Он кивнул. "Хорошо, но когда ты это сделаешь, что ты собираешься им сказать?" Это то, что мы хотим знать.'

"Это не твое дело". Но я знал, что это было. Я мог видеть это по тому, как они двое смотрели друг на друга, и внезапно все смятение и сомнения взорвались гневом. "Вы, ублюдки, подговорили их на это, не так ли? Ты этого боишься — что я опознаю их, и они втянут тебя?'

Скантон двинулся ко мне. - Ты купишь их, и мы...

Но другой мужчина прервал его. "Я разберусь с этим, Боб". Его голос был тихим, жестким, безжизненным. "Тебя узнали. Один из соседей, мужчина. Полиция будет ожидать заявления. ' Он сделал паузу, его сбивающий с толку взгляд скользнул мимо меня. Затем внезапно он спросил: "Что ты делал, стоя там под дождем возле дома № 5 по Уошбрук-роуд?"

Я колебалась, не желая объясняться с мужчинами, которых, я знала, никогда не поймут. "Тебя не было на собрании той ночью".

"Нет".

"Там царило настроение насилия", - сказал я. "Было сделано много угроз, в основном направленных в адрес "Пирсон энд си Уотт" и бригадира верфи..."

"Мы верим в солидарность", - прорычал Скантон своим хриплым голосом. "Пирсон и Уотт были единственным двором..."

"Ты веришь в насилие", - сказал я ему.

"Все в порядке. Может быть, мы так и делаем, когда это необходимо.'

Я повернулся лицом к другому мужчине. "Если бы меня там не было, Бакноллу и этому парню Клэксби вполне могло грозить обвинение в убийстве".

"Итак, вы знаете, кто это был", - вмешался Скантон.

"Да". - сказал я. "Я знаю, кто они были". И внезапно мне стало все равно. "Если вы хотите бросать бомбы с бензином, почему, черт возьми, у вас не хватает смелости сделать это самим?" И рисковать невинными жизнями — маленькой девочки..."

"Ты бросил это". Его голос был таким тихим, что остановил меня, как ведро ледяной воды. "Это то, что мы пришли тебе сказать".

Глядя на него, видя жесткую, горькую линию его рта, холодные серые глаза, поблескивающие в свете палубных огней, я внезапно почувствовал страх перед ним. "Кто ты такой?" Я спросил его.

Он слегка пожал плечами, на его лице было замкнутое выражение. "У нас есть свидетель". Он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил мне одну, а когда я оттолкнул ее, он сказал: "Вы были один, некому подтвердить ваши показания". Он достал сигарету и закурил, движение его рук было неторопливым. Он давал мне время осознать это. "Итак, это будет ваше слово против его, и человек, который скажет, что вы бросили бензиновую бомбу, - местный житель. Из него получится хороший свидетель.'

- Убирайся! - Мои руки были сжаты, слова вырывались сквозь зубы.

Он не двигался, затягиваясь дымом и уставившись на меня. 'Бакналл не имеет значения. Но Клэксби слишком полезный человек, чтобы его можно было выбросить.'

"Убирайся отсюда!"

- Ты тоже мог бы быть полезен. - Он сказал это задумчиво, как будто обдумывая вопрос. Затем он пожал плечами. "Но в данный момент нас интересуют верфи на Восточном побережье. Мы потерпели неудачу с траулерами. Офицер рыболовства их профсоюза не будет играть. Но если мы сможем удерживать поклевку достаточно долго, то рыбы все равно будет очень мало. Это даст профсоюзам рычаги, в которых они нуждаются в своих переговорах. Судебный процесс с двумя боевиками на скамье подсудимых нас бы совсем не устроил. - Он сделал паузу, а затем добавил: - Мы смогли перекинуться парой слов с вашим радистом, прежде чем отправиться сюда. В пабе. Похоже, ты снова без работы. ' И когда я ничего не сказала, он улыбнулся. "Он сказал нам, что, по его мнению, вам следовало бы командовать кораблем снабжения. За этим будущее, не так ли?'

Он снова смотрел на меня, и выражение его глаз было задумчивым. - Залезай в масло, - тихо сказал он. - И забудь о том, что ты видел на Уошбрук-роуд. - Он затушил сигарету, затем резко повернулся к двери, мотнув головой в сторону Скантона.

- Подумай об этом, - бросил он через плечо. "Все, что вам нужно сказать полиции, это то, что было слишком темно, чтобы разглядеть, кто они были".

"А если я скажу им правду?"

Он резко повернулся ко мне. Тогда ты был бы дураком". И он добавил: "Держи рот на замке, и я прослежу, чтобы наш свидетель сделал то же самое. Ты понимаешь? ' Он мгновение пристально смотрел на меня. Затем он кивнул и вышел, Скантон последовал за ним, их шаги звучали глухо, когда они спустились по трапу и пересекли палубу к трапу. И после этого я снова остался один, все еще в пижаме и чувствуя холод.

Я налил себе выпить, мои руки дрожали, желая, как я делал так часто в своей жизни, чтобы у меня был кто-то, на кого я мог опереться, не только легендарная фигура моего отца, но кто-то, что-то, что придало бы мне сил. И внезапно я подумал об островах, которые видел прошлым вечером черными на фоне зеленой полосы неба. Шетландские острова, земля, где родился мой отец. Я никогда раньше не был так близко к Шетландии, и, сидя там, пока бренди согревало мои внутренности, до меня постепенно дошло, что сейчас тот самый момент. Я бы отправился на север, на острова — сейчас, пока у меня была такая возможность.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Моим первым взглядом на Шетландские острова был маяк, скользящий за окном, и зеленые склоны газонов, спускающиеся со скальных выступов, все свежее и чистое, тронутое яркостью вечернего света. "Горец" приземлился, и я увидел остатки старых зданий военного времени, когда мы заруливали на стоянку рядом с большим вертолетом British Airways. Накрапывал легкий дождик, и пока я стоял на перроне в ожидании своего багажа, вдыхая запах травы и моря, окружавший меня повсюду, у меня возникло глубокое чувство покоя, чего я не испытывал уже долгое время.

Большинство моих попутчиков были нефтяниками, возвращающимися на буровую установку Redco. Минут десять или около того они наполняли маленький сборный терминал цветом и лепетом своих акцентов; затем они гурьбой вышли к ожидавшему вертолету, и под жужжание двигателей и лопастей, напоминающее жужжание жужжащей пилы, их подняли и унесли прочь. Внезапно все стало очень тихо, слышался только звон посуды, когда женщина обходила столы, собирая пустые чашки, и приглушенный гул голосов со стола управления, где клерк-диспетчер разговаривал с командой "Хайлендер". На стене висела карта артиллерийской разведки. Я налил себе еще чашку кофе и стоял, разглядывая его, освежая в памяти карты шетландских островов, которые я изучал на мостике "Фишер Мэйд".

Самбург-Хед - самая южная точка всей островной цепи, кончик длинного горного выступа, выступающего к югу от главного порта Леруик. Расстояние по дороге выглядело примерно в тридцати милях. Голос рядом со мной произнес: "Чем я могу вам помочь?" Это был невысокий мужчина в синих комбинезонах, темноволосый, с ярко-голубыми глазами и румяным лицом.

"Я хочу добраться до Хамнаво", - сказал я и указал на маленький порт, который находился на северной оконечности острова Уэст-Бурра, немного ниже Леруика, но на западном побережье.

У него был бизнес по прокату автомобилей, но когда я сказал, что не могу позволить себе арендовать машину, это, похоже, его не обеспокоило. - Хамнавоэ. - Он покачал головой. "Не знаю никого, кто собирался бы в Хамнавоэ. Сначала тебе придется съездить в Леруик. Утром ходит автобус, или, может быть, я смогу тебя подвезти. В любом случае, это означает остаться на ночь ". И он добавил: "Моя жена может приготовить вам постель и завтрак, если это поможет".

Его звали Уишарт, и я остался у них на ночь, в маленьком домике над деревней Самбург с пристройками из бревенчатого кирпича, в которых он держал свои машины. Он был механиком, обслуживающим местную сельскохозяйственную технику, пока нефтяные компании не начали бурение на Шетландских островах.

"Теперь у меня действительно хороший бизнес, не только для туристов, понимаете — это круглый год, руководители нефтяных компаний, подрядчики, техники, коммерческие путешественники. Мы никогда не знали, что это так хорошо". Его лицо сияло.

"Да, но как долго это будет продолжаться?" - тихо спросила его жена, и за ее словами скрывался опыт трудных времен.

- Ах! - Его глаза быстро окинули аккуратную маленькую гостиную со сверкающей новой мебелью и яркими ситцевыми занавесками. "Вот в чем вопрос, не так ли?" Мы покончили с едой и сидели, попивая виски из бутылки с джином. Виски имел сильный торфяной привкус. "Ты из Абердина, может быть, ты знаешь ответ на этот вопрос".

Я покачал головой. "Я тральщик".

"Траулеры, да? Ты ищешь работу в Хамнавоэ?'

"Может быть", - осторожно ответил я.

"Знаешь, это намного меньше, чем Лервик. В Леруике тебе было бы лучше. - Он налил себе еще немного светлого ликера, одновременно долив в мой бокал. "Только этим утром я арендовал машину человеку, желающему заполучить парня с траулера — что-то связанное с одной из буровых установок. Но здесь нет больших лодок, только причудливые, и ни одна из них не стоит дешево. В любом случае, здешние рыбаки ненавидят нефтяные компании. Они боятся того, что может случиться. В каньоне Торри было достаточно плохо, но предположим, что одна из этих производственных установок взорвется? Особенно, если они найдут нефть на западе; тогда могут быть уничтожены все рыбные промыслы на шетландских островах, миллионы тонн нефти загрязнят моря на мили вокруг. Это то, что их пугает." Он посмотрел на меня, его глаза очень сияли. "В любом случае, опасная кровавая игра. Я имею в виду траление. Только что одно из них потерпело крушение, вчера его выбросило на берег во время северо-восточного шторма. Капитан погиб, двое из команды ранены.'

Герцогиня Норфолкская?'

Он кивнул. Это верно. Занесло в Южную Гнездовую бухту… Слышал, они выбросили ее на берег в Восточном Во Скеллистера. Все в порядке, пока очередная северная пасха не всколыхнет моря. Ты, упомянув Хамнавое, напомнил мне об этом. Шкипер прибыл из Хамнавоэ. Итак, как, черт возьми, его звали? Не шетландец. Норвежец, я думаю. Ты когда-нибудь бывал в Грейвене?' И когда я сказал ему, что никогда раньше не был на Шетландских островах, он кивнул, уставившись в свой стакан. "Старая база военного времени, как Самбург здесь. Но больше. У них были гидросамолеты — Каталины - и большой аэродром. И Скаллоуэй, именно там базировались норвежские лодки после того, как они перебрались из Лунны, высаживая людей и оружие в Норвегии, вывозя беженцев. В то время я был всего лишь мальчиком-пирином, но мой отец был там, наверху. Кузнец, чинил оружие, разные случайные работы.' И он продолжал рассказывать о своем отце, об историях, которые тот рассказывал, пока не наступила почти полночь и жена не прогнала его спать.

Всю ночь шел дождь. Я слышал, как она барабанит по сланцам. Но утром светило солнце, открывался великолепный вид на море, скалы и зелень, все искрилось в свежести этого раннего северного сияния. Я уехал на почтовом фургоне, который привез почту из Леруика, размытая яркость суши и моря взывала к чему-то глубоко внутри меня. Мы проехали под покровительством Скоусбурга, Мози-Хилла и Халлили, дорога спускалась к морю, простираясь до Брессея и острова Носс с видом на голубую воду. Все это было ново, островной мир, но я чувствовал себя как дома, и казалось, что его удаленность внезапно отрезала меня от всей остальной моей жизни. Это было странное чувство, и я сидел там рядом с почтальоном, почти не произнося ни слова.

Он высадил меня примерно в трех милях от Лервика, где с запада к Скаллоуэй-роуд подходила дорога. "Тебе не придется долго ждать. Любой вас подвезет." Поднялся ветерок, холодный ветерок с севера. Я раскурил трубку, наблюдая, как исчезает красный фургон. Тогда я был один, вокруг меня были холмы, шумели овцы и море внизу, в долине. Помнит ли кто-нибудь в Хамнавоэ моего отца? Я даже не знал, когда он покинул это место. Моя мать, возможно, смогла бы рассказать мне, но я не писал ей годами, и в любом случае, сейчас она мертва. Она никогда не была на Шетландских островах, никогда не рассказывала мне о его ранней жизни.

Строительный грузовик, груженный брикетными блоками, отвез меня на окраину Скаллоуэя, где дорога на Хамнавоу сворачивала на юг вдоль спокойных вод Ист-Воу. Небольшой дрейфующий корабль стоял на якоре под замком, морские птицы лежали на своих отражениях, и я мог видеть воду, простиравшуюся далеко за мостом, соединяющим остров Тронд с материковым берегом. Я был там примерно за двадцать минут до того, как турист подвез меня в Хамнавое. Тогда было время обеда. Я купил немного печенья и сыра, оставил свои сумки в магазине и прогулялся по заросшей травой дорожке, чтобы посидеть на берегу ниже нескольких коттеджей. Из-за мыса огибала рыбацкая лодка с кошельковым неводом, другая была пришвартована к бетонному пирсу, обе с деревянными корпусами и выкрашены в черный цвет.

Продавщица в магазине сказала мне, что в Хамнавоэ сейчас нет никого по фамилии Рэндалл. Она сказала что-то о мемориальной доске в церкви, но когда я зашел туда после обеда, она была заперта. Там не было паба, и несколько человек, которых я встретил, никогда не слышали о нем. Это была учительница в школе, которая предложила мне поговорить с мисс Мэнсон, пожилой старой девой, живущей в Броу, примерно в миле вниз по дороге в сторону Грунд-Саунд. Но ветер сменился на западный, и тогда шел дождь. Я нашел жилье в маленьком домике на холме, в окне которого была вывеска "Постель и завтрак" и который был полон детей. Это было унылое место, выходящее окнами на север, на россыпь островов, наполовину скрытых под дождем. Мужчина был далеко в море, женщина неразговорчива, а радио ревело не переставая.

Когда стемнело, я спустился к пирсу. Но там никого не было, два рыболовных судна были безмолвны и покинуты, а само Хамнавое представляло собой мертвое место, укутанное влажным одеялом низких облаков. Я медленно шел назад, спрятав голову в воротник куртки, когда луч света вырвался из дверного проема коттеджа и голос произнес: "Ты, незнакомец, спрашивал об Алистере Рэндалле?"

"Да", - сказал я, и он пригласил меня войти. Он был кривоногим, усталого вида мужчиной с жидкими седыми волосами и нервным прищуром глаз. Дверь за мной закрылась, и я оказался в уютной маленькой комнате с торфяным камином. Маленькая пожилая женщина, очень пухленькая, сидела в своем кресле для вязания, щелкая спицами, яркие глаза наблюдали за мной с круглого лица, на котором почти не было морщин.

"Моя жена", - сказал он, и я почувствовал атмосферу в комнате, скрытое напряжение. "Миссис Сэндфорд знала Рэндаллов".

Она кивнула, почти незаметным движением головы, щелкая спицами, и ее глаза уставились на меня со странным рвением.

"Не могли бы вы рассказать мне об Алистере Рэндалле?" Я спросил.

Ее взгляд опустился на вязание, и наступило неловкое молчание. Ее муж улыбнулся мне, прищурившись. "Он был здесь все одно лето".

В комнате было очень тепло, и я расстегнул свой анорак. - Значит, вы знали его тогда?

Вязальные спицы остановились, в комнате стало очень тихо, и она снова уставилась на меня. "Кто ты?" - спросила она.

Я колебался, прежде чем ответить. С тех пор как я ушла из "Фишер Мейд", я использовала девичью фамилию моей матери Фрейзер — на случай, если они попытаются следить за мной. Но теперь… "Меня зовут Майк Рэндалл", - сказал я. "Алистер Рэндалл был моим отцом".

Звук ее дыхания был похож на вздох, и она медленно кивнула. "Да, теперь я вижу — глаза, конечно. Мы действительно удивлялись, Альберт и я — когда мы услышали, что вы наводили справки ..." Это странное рвение вернулось в ее глаза, когда она посмотрела на меня. "Из Америки, не так ли?"

"Я вырос там. Я ушел, когда мне было двадцать.'

Она казалась разочарованной. "Но твоя мать.. Она работала гувернанткой у богатого бизнесмена, а затем вышла за него замуж. Я думаю, во время войны.'

"Да, во время войны".

- Мюриэль. - Она кивнула. "Ее звали Мюриэль. Она все еще жива?' Я ничего не сказал, и она повернулась к своему мужу. "Подай мистеру Рэндаллу стул, Альберт. И стакан виски, чтобы не было сырости.'

Тогда она задала мне гораздо больше вопросов обо мне и о том, что я сделал со своей жизнью. "Значит, ты пришел не ко мне?"

"Я пришел узнать о своем отце".

"Ты знала, что я написал твоей матери?"

"Нет".

"Должно быть, это было три или четыре года назад".

"Ей не следовало так писать", - сказал ее муж мягким, почти извиняющимся тоном. "Я сказал ей не делать этого".

"Жизнь не была легкой для нас", - сердито пробормотала она. "Мы оба уже стареем, а Альберт не работал двадцать лет. Это мой сын настоял, чтобы я написал. Твоя мать никогда не упоминала, что я писал ей? Миссис Грабер, Бэй Вью, Наррагансетт, Род-Айленд, США. Это верно, не так ли?'

Я думаю, что она, должно быть, написала ей из-за денег, и поскольку она была разочарована тем, что я не приехал в Хамнавоэ в ответ на то письмо, потребовалось время и терпение, чтобы заставить ее рассказать о моем отце. Ее муж почти не произнес ни слова. Он был из Скаллоуэя, и я не думаю, что он когда-либо встречался с Алистером Рэндаллом. Но она фактически выросла с ним, потому что у Рэндаллов была небольшая ферма в Хаусе на Ист-Барре, а ее старший брат держал лодку для ловли лобстеров в Во Норт-Хаусе. "Алистер часто плавала с нами на лодке". Мягкость ее голоса, отсутствующий взгляд в ее глазах… Я чувствовал, что было что-то большее, но все, что она сказала, было: "Он был очень необузданным мальчиком".

Он ушел в море в возрасте пятнадцати лет, на прибрежной лодке рыбачил из Хамнавоэ. Затем его отец умер, ферму продали, и его мать уехала жить в Истер Куарфф, откуда она была родом. "Я не видел его долгое время после этого. Он устроился на работу в "бродягу из Леруика". И когда "Шетланд Таймс" напечатала его взгляды на условия труда островных бродяг, он начал регулярно писать для газет, понимаете.'

Она достала несколько выцветших вырезок из своей рабочей сумки, и пока я просматривал их, она рассказала мне, как он погрузился на датское грузовое судно, направлявшееся в Свендборг, и долгое время не возвращался.

"Он поехал дальше в Россию?" Я спросил, потому что последняя вырезка была о китобойном промысле в Баренцевом море.

Но она не знала. "Он говорил только о Дании и Норвегии. О, и Финляндия — он был в Финляндии.'

- Как долго он отсутствовал?

- Почти три года.'

- А потом он вернулся в Леруик? - спросил я.

"Нет, в Хамнавое. Конечно, к тому времени я был женат...'

- Но ты видела его снова?

Она взглянула на своего мужа, и в ее улыбке была нотка грусти. "Да, я видел его снова".

"Он вообще говорил о России?" Он был коммунистом, вы знаете.'

Она покачала головой. "Нет, он никогда не говорил со мной о России".

"Сколько ему тогда было лет?"

Она сделала паузу, обдумывая это. "Он был на год младше меня, так что ему было бы двадцать три".

Таким образом, наступил 1930 год, поскольку он родился в 1907 году. Я спросил ее, как долго он оставался в Хамнавое. "Просто лето, вот и все. Большую часть времени он писал — книгу, я думаю. Но я никогда не слышал, что это было опубликовано. И он ушел до наступления зимы. Он был очень беспокойным человеком.'

"Это было, когда он уехал в Америку?"

Но она не была уверена. "Я больше ничего о нем не слышала — только в конце". Она снова порылась в своей рабочей сумке, на этот раз с конвертом. Она протянула его мне, ее маленькая ручка слегка дрожала. "Именно из-за этого я попросил Альберта привести тебя. Я подумал, что вы, должно быть, родственник, раз наводите о нем справки здесь. Он, должно быть, написал это как раз перед тем, как был убит. Ты можешь прочитать это, если хочешь. Я не возражаю.'

Конверт был грязным и порванным, и на нем не было марки. Адрес был написан карандашом, едва читаемый. Миссис Анна Сэндфорд, Хамнаво, Шетландские острова. Письмо внутри состояло из двух листов линованной бумаги, взятых из какого-то блокнота, тонких карандашных каракулей, которые, очевидно, были написаны с большим напряжением.

Оно было озаглавлено "Где-то за пределами Мадрида" и датировано 25 февраля 1939 года.

Дорогая Анна -

Мы отрезаны и отправляемся под обстрелом в ад. Мы продержались двадцать восемь томительных месяцев. Еды немного, и она ужасно холодная. Коммунисты отступили, наш фланг открыт. Завтра или послезавтра я, вероятно, буду мертв. В эти последние часы я думаю о Шетланде и о тебе. В моей жизни было не так уж много счастья, и то немногое, что было, у меня было с тобой. Жаль, что я когда-либо покидал острова, но судьба человека зависит от него самого и ее невозможно избежать. Это неизбежно привело меня в Испанию, где мы разыграли увертюру к новой мировой войне, светлые надежды молодежи, потерянные в этом месиве из крови и пороха.

Тебе может показаться странным, что мои мысли сейчас с тобой, а не с моей женой. Но Мюриэль реалистка, в то время как ты - незаменимая женщина, Мать-Земля моих родных островов. Храни вас Бог и Шетландские острова в мире во время грядущего холокоста. Я молюсь за тебя, как, надеюсь, ты иногда будешь молиться за меня.

Твоя любящая

Алистер

Я перечитал это дважды, пытаясь представить себе его обстоятельства на момент написания, когда он сидел, скорчившись, в траншее по разрушающемуся периметру Мадрида. И почерк, переполненный эмоциями — его шотландская половина взывает к жалости. И для молитвы тоже.

Я посмотрел на женщину, такую неподвижную у огня. "Моя мать говорила, что раньше он писал стихи".

Она взяла у меня письмо, уставившись на две выцветшие страницы. "В то лето… Да, я полагаю, это была поэзия. Это не рифмовалось, и я этого не понял, понимаете. Поэтому он больше ничего мне не показывал". На ее глазах выступили слезы, и она отвернулась, запихивая письмо обратно в свою рабочую сумку. "Один из его бригады принес это больше года спустя… Это было сразу после того, как наши войска были эвакуированы из Норвегии. Тогда он был сержантом королевских ВВС, служил в Грейвене. Принес и нам немного сахара, не так ли, Альберт?'

Ее муж моргнул и кивнул. "Его звали Петтит. Добрый человек.'

- Видите ли, нам очень не хватало сахара, а с растущим мальчиком... - Ее голос затих. - Знаешь, здесь, на Шетландских островах, были трудные времена. - И она снова принялась за вязание. "Это для моего сына", - сказала она. "Он был здесь сегодня". И ее муж сказал: "Впервые более чем за год".

Снова это подводное течение, и как только я допил виски, я оставил их, поспешив обратно к себе домой, пока слова того письма были еще свежи в моей памяти. В маленькой пустой комнате я записал это, думаю, точно, а потом лег спать и долгое время лежал без сна в темноте, думая о его разочаровании и о том, как оно соответствовало моему собственному. Умереть на поле боя за то, во что ты больше не верил… И его последнее письмо, не моей матери, а этой женщине на Шетландских островах. Мать-Земля моих родных островов. Возможно, зов его родины. Это то, за что мы цепляемся в момент смерти?

Единственная фотография, которую я когда-либо видела, была в гостиной моей матери в большом доме на Род-Айленде. Фотография, сделанная возле офиса регистрации в Эдинбурге, где они поженились, была спрятана в ящике, полном всякой всячины. Я помню, как моя мать вошла и застала меня стоящим там с книгой в руке, с холодной, сдержанной яростью, с которой она вырвала ее у меня и разорвала. Это было так давно, что я едва могла вспомнить, как он выглядел, только глаза, которые, казалось, пристально смотрели на меня со снимка, и тот факт, что он был ниже ее ростом и его костюм был мятым.

Ветер дул всю ночь. Утром все еще дул ветер, но теперь облака разошлись, и появились редкие проблески солнечного света. Вскоре после девяти я отправился в Броф, направляясь на юг вдоль задней части Уэст-Бурры, где трава была совсем зеленой, а море искрилось. Я нашел мисс Мэнсон, кормящую цыплят на заднем дворе своего коттеджа, высокую худощавую женщину в очках в стальной оправе и с острым языком. Школьная учительница предупредила меня, что она "полна сплетен, как кошка котят", поэтому я не сказал ей, кто я, только что я был родственником. Конечно, это не удовлетворило ее, но она не могла перестать говорить — в основном об Анне Сэндфорд и танцах, на которые она водила своего мужа, бегая по всему острову за Алистером Рэндаллом вскоре после того, как они поженились. "И этот ее сын — так ей и надо. Он всегда был трудным мальчиком, а теперь он в Unst и почти не беспокоится о них вообще… Ну, знаете, там мало что от Альберта, бедняга.'

Я не думаю, что она вообще знала моего отца, только сплетни. Она была намного моложе. Но она помнила, как продавалась ферма, и она показала мне сундук для приданого, который ее мать купила на аукционе, простой дубовый сундук, тщательно отполированный. Несколько человек по имени Юнсон жили там сейчас, и она рассказала мне, как это найти. Она также сказала мне, что мемориальная доска, о которой я слышал, была не в церкви Хамнавое, а в Грунд-Саунде.

Грунд-Саунд был еще в миле вниз по дороге. Там, где дорога на Хаусс ответвлялась влево через каменный мост, был небольшой военный мемориал, и с Южного Во открывался вид на яркую водную гладь, плоскую, как зеркало, отражающееся на солнце. Церковь находилась сразу за мостом, небольшое каменное здание рядом со школой. Свежевскопанная земля, черная, как торф, была навалена в одном углу кладбища, а дверь церкви была открыта. Внутри было темно и сурово в своей простоте. Мемориальная доска находилась в западном конце, и надпись, выгравированная черным по простой латуни, гласила:

АЛИСТЕР МУАТ РЭНДАЛЛ, журналист и солдат, погибший в гражданской войне в Испании, 1939

"Нет, когда борьба начинается внутри самого себя, человек чего—то стоит". - Браунинг

Я долго смотрел на нее, гадая, кто ее туда положил — дата смерти не указана, на стороне, на которой он сражался, и эти строки из Браунинга. Это была моя мать? Неужели она сделала такой странный выбор эпитафии? Я повернулась к ближайшей скамье и села, жалея, что не знаю конца этого стихотворения.

Шаги по гравию снаружи и единственный звонок на крыше издали неуверенную ноту. Он ударил снова, а потом еще раз, медленный звон, ритмичный, как удары весла. Дверь распахнулась, в комнату хлынул солнечный свет, а затем четверо мужчин понесли гроб на плечах. Музыки не было, только топот их ног, звучавший как панихида. Они поставили гроб перед алтарем, нарциссы на нем казались весенним сиянием в лучах солнечного света. Мужчины заняли скамью слева, а затем вошел пресвитерианский священник, за которым следовала молодая женщина в твидовой юбке и жакете "обезьянка", на голове у нее был повязан коричневый шарф. Ее лицо было осунувшимся и очень смуглым. Позади нее ковылял мужчина гигантского роста, светловолосый и бородатый, и еще несколько человек, все не в своей тарелке в своих лучших воскресных нарядах.

Судя по всему, они были рыбаками. Девушка не заметила меня, ее взгляд был прикован к гробу, но крупный мужчина заметил, его глаза стали голубыми, а огромные руки сжаты в кулаки. Я подождал, пока они улягутся, а затем выскользнул на солнечный свет, вернулся к маленькому военному мемориалу, где сел на траву, глядя на длинную панораму во до Хаусс-Несс.

Я все еще был там, когда они вышли из церкви. Я видел, как гроб опустили в могилу, а затем все они уехали на "Лендровере", направляясь на юг по Ист-Бурре в сторону Хауса, за рулем была девушка. Священник запер машину и последовал за ними на своей машине, оставив только могильщика, разгребающего черную от торфа землю.

Грустная маленькая сцена и две строчки из того стихотворения… Смерть - решение всего. Кто знал его так хорошо, что он раскрыл им внутренний конфликт, который соответствовал моему собственному? Кто заботился достаточно, чтобы заявить об этом миру, и понимал достаточно, чтобы утверждать, что это, а не его смерть за правое дело, является реальной ценностью? Конечно, не Анна Сэндфорд. Не моя мать. Но кто-нибудь. Я слепо уставилась на каменный крест, голый на фоне голубого неба, и пожалела, что не знала его. А затем со стороны Хамнавое появилась машина и остановилась передо мной, ее ярко-красный кузов загораживал обзор.

- Вы Рэндалл, не так ли? - Водитель был мужчиной примерно моего возраста, возможно, чуть больше, его темные волосы, седеющие на висках, развевались на ветру. На нем была рыбацкая майка, лицо у него было круглое и пухлое, глаза слегка налиты кровью. "Мне сказали, что я найду тебя по дороге в Грунд-Саунд. Могу я тебя подвезти?' И он распахнул передо мной дверь. "Я Иэн Сэндфорд".

Я колебалась, гадая, чего он хотел. "Я бы лучше пошел пешком", - сказал я.

"Да, сегодня прекрасный день, и за последние две недели у нас было не так уж много таких." Он наклонился ко мне через пассажирское сиденье, его лицо обрамляли длинные бакенбарды. "Мама говорила, что ты был тральщиком. Это так?'

Я ничего не сказал, пытаясь вспомнить, что еще я говорил ей, острова были закрытым миром, и сплетни распространялись быстро.

"Знаете ли вы, чего стоит траулер, выброшенный на берег с дырой в днище?" В его глазах был задумчивый блеск.

"Зависит от того, насколько сильно она продырявлена и чего будет стоить ее освобождение".

Он кивнул. "Тогда запрыгивай, и я подвезу тебя. Это займет около часа, вот и все.'

Я колебался, думая, что это, вероятно, просто предлог, чтобы узнать обо мне побольше. Но ветер теперь дул с северо-запада. Было холодно, и в любом случае было бы интересно взглянуть на этот траулер; на шетландских островах не могло быть больше одного выброшенного на берег. Я сел рядом с ним, но вместо того, чтобы развернуть машину, он внезапно спросил: "Что заставило тебя приехать в Грунд-Саунд?"

"Здесь в церкви есть мемориальная доска. Я хотел это увидеть.'

Он подозрительно уставился на меня. Затем он рассмеялся. "Ах, это." Он кивнул в сторону кладбища и человека, копающего землю. "Сегодня здесь были похороны. Я думал, возможно.. Ты видел это, не так ли?" И он добавил: "Они похоронили шкипера траулера. Старик Петерсен. Задолжал деньги в Леруике, по ипотеке финансовой компании." Он сдал назад и развернул машину. "Обломки сейчас выставлены на продажу".

Сразу за Хамнавоэ мы повернули направо, через мост к Трондре. "Ты когда-нибудь был в Унст?" - спросил он. "У меня есть небольшой отель в конце Берра-Ферт, где заканчивается северная дорога. Тролли, викинги и каменные круги - вот за чем они приходят. И до вершины Херма-Несс всего две мили. Оттуда они могут увидеть Макл Флуггу и вернуться домой с фотографиями самой северной точки Британских островов." У него была быстрая, энергичная манера говорить, как будто ему все время нужно было убеждать себя, что он обладает динамичной личностью. "Наблюдатели за птицами летом. Зимние бури. - Он засмеялся. "Это чертовски адское место".

"Тогда почему ты там, наверху?" Я спросил.

"Нефть. Я жду, когда нефть прибудет на берег, вот почему. - Он наклонился ко мне, его манеры стали доверительными. "Теперь у меня есть компания. И я только что заключил контракт на поставку двух установок — в основном продуктов питания. Но, видите ли, чтобы отправить товар, мне нужна лодка.'

Мы пересекли дорогу Скаллоуэй-Лервик, направляясь на север вдоль озера Тингуолл к восточному берегу. Вскоре после полудня мы проезжали через Скеллистер, залив Саут-Нестеринг, голубой под голубым небом, и спокойный, как шелк, вос, укрытый с подветренной стороны суши. "Герцогиня Норфолкская" находилась в Ист-Воу, так близко к узкой полосе суши, что, возможно, была пришвартована там. Она низко сидела в воде за кормой, но все еще была аккуратной, на ней не было слишком много ржавчины, а ее латунные изделия блестели на солнце.

"Выглядит в хорошем состоянии", - сказал Сэндфорд.

Я кивнул, думая о мужчинах, следующих за этим гробом. Столько заботы, а их корабль сел здесь на мель и выставлен на продажу. "У нее пробоина ниже ватерлинии, не так ли?" Я не мог видеть никаких повреждений, часть ее фальшбортов врезалась внутрь, вот и все.

"Это на другой стороне", - сказал он, и мы вышли из машины, пройдя через небольшие холмики из подстриженной овцами травы, пока не остановились на косе всего в нескольких ярдах от нее. Я мог видеть это тогда, рваную дыру в обшивке на корме. Он был около пяти футов длиной и только-только показывался над поверхностью воды.

"Ну, что ты об этом думаешь?"

Я едва слышал его. Я мечтал наяву — думал, как можно было бы возместить эту арендную плату и уволить ее. Вот так, на корме, ее машинное отделение было бы затоплено. Но если бы это было единственным повреждением, то один насос вскоре поднял бы ее на воду, как только дыра была залатана. "Вы не знаете, как далеко повреждения простираются под водой, не так ли?"

"Примерно два фута — три фута в кормовой части".

"Кто-то тебя вытащил?" Не было никаких признаков лодки.

Он рассмеялся. "Прошлой ночью здесь никого не было. Было почти темно. Я просто разделся и поплыл. "С палубы за кормой тянулись веревки, но он не поднимался на борт. "Ну, как ты думаешь, сколько за нее дадут на аукционе?" Он пристально наблюдал за мной.

Она была крепко сложена, а эти паксманы… "У тебя достаточно денег?" Я молила Бога, чтобы у меня было.

"Нет", - сказал он. "Конечно, я не видел. Но я могу позаимствовать это, не так ли? Так же, как я сделал, когда переделывал те старые здания военного времени в Берра-Ферт.'

Я стоял там, глядя на коренастое судно с высоким прямым форштевнем и округлой кормой. Она дрейфовала перед штормом все время, пока не налетела. Повреждены были фальшборты на носу, больше ничего — разбито окно и отсутствует один из траловых люков, это все, что я мог видеть. И если бы человек, который никогда в жизни не был в море, мог занять денег…

"Сколько бы она стоила на юге?" Его голос был нетерпеливым, в его глазах была жадность, когда он смотрел на меня. "Поскользнулся и отремонтирован с двигателями в надлежащем порядке".

"Она была построена в 1939 году". Я вспомнил цены, которые платили за старые траулеры в Халле, но большинство из них были лодками дальнего плавания и намного больше этого. - Где-то около пятидесяти тысяч, - сказал я. - Самое большее, шестьдесят.

"И лежит здесь, точно такой, какой она есть, выброшенная на берег в во, а ее двигатели полны морской воды?"

Он хотел низкую цену, конечно, надеясь на выгодную сделку. "Это зависит от того, увлечен ли кто-нибудь еще так же, как ты. Ты можешь получить ее всего за пятнадцать. Но тебе бы повезло.'

'Пятнадцать — примерно так я и думал. Может быть, и меньше. ' Он смотрел на черный корпус, и я знал, что он прикидывает вероятную стоимость ремонта. Он не рассматривал ее как корабль, только как средство зарабатывания денег.

"Когда они назначат дату аукциона?" Я спросил.

"Это уже решено — в следующий понедельник". А это была пятница. Поспешность казалась почти неприличной, но, как он указал, для этого нужен был только сильный северо-восток, а финансовой компании нужны были их деньги. "Им все равно, сколько она получит, пока это покрывает ипотеку. В этом вся прелесть.'

Затем мы вернулись к машине, оба мы были слишком поглощены своими мыслями, чтобы много говорить, пока ехали обратно через Скеллистер и по дороге на юг. Мы были в стране, в которой было столько же воды, сколько и суши, озера и моря были тихими с подветренной стороны, холмы улыбались на солнце, а мои мысли были о том траулере, покоящемся на своем ложе из валунов. Если бы он не был так хладнокровен по этому поводу, рассматривая ее не как корабль, а просто как средство зарабатывания денег, я не думаю, что сделал бы то, что сделал. Или если бы он попросил меня стать ее шкипером… Но ему так чертовски хотелось попасть в свой банк до закрытия, что он почти не сказал ни слова, когда поехал прямо в Леруик и припарковал машину на эспланаде недалеко от пароходной набережной. "Встретимся здесь через час, и я отвезу тебя обратно".

Но к тому времени я уже принял решение. "Не беспокойся", - сказал я. "Мне все равно нужно кое с кем здесь встретиться".

"Как пожелаешь". Он поколебался, затем захлопнул дверцу машины. "Что ж, спасибо за вашу помощь". И он поспешил прочь, через дорогу и вверх по крутому маленькому переулку.

Это была безумная идея. У меня в кармане было гораздо меньше 100 фунтов стерлингов. Но к черту все это. К черту полицию. Халл был далеко, и я думал о будущем сейчас, и о Провидении в облике этого траулера, непреодолимо манившем меня. Банк мог бы не дать мне ссуду, но здесь сейчас работают компании, у которых есть наличные, если бы я мог предоставить им то, что они хотели. Я прошел по Эспланаде к отелю Queen's, взял себе пива и сэндвич и позвонил Уишарту в Самбург. Мне повезло, он был дома и он знал, где остановился нефтяник, который арендовал у него машину, — в отеле "Леруик". "Его зовут Фуллер, и он получит это до понедельника".

- В понедельник вечером? - спросил я. Я спросил.

"Нет, доброе. Он забронировал билет на ранний рейс до Дайса.'

"И он не изменил свой заказ?"

Но он не знал об этом. "Если у него есть, у него не может быть машины".

Я поблагодарил его и повесил трубку. Либо Фуллер не знал об аукционе, либо ему было неинтересно. Нефтяная компания, ищущая траулер, вряд ли стала бы беспокоиться о затонувшем судне, а желание приобрести траулер по дешевке было относительным понятием. Я выпил еще пива, спросил дорогу к отелю и отправился вверх по холму за портом.

Отель "Леруик" находился рядом с больницей, невысоким зданием, стоящим далеко позади, а за ним виднелся Брессей и открытое море. Фуллера там не было. Он ушел сразу после завтрака, прихватив с собой упакованный ланч. Я написал ему записку, в которой сказал, что перезвоню в шесть вечера, и снова спустился в порт. На приподнятом пешеходном переходе над Эспланадой я нашел газетный киоск и купил обзорную карту местности и экземпляр "Шетленд таймс". Местная газета вышла 28 марта. Это вышло тем утром, и крушение "Герцогини Норфолкской" было главной статьей.

Я читал о затонувшем корабле, сидящем на тумбе, под крики чаек над рыбным причалом. Двигатели, по-видимому, были остановлены из-за перегрева, из-за утечки в трубе, подающей морскую воду в систему охлаждения. Они были использованы ненадолго в попытке протащить ее мимо Скерри Фиска, но выработали недостаточную мощность, и большое море швырнуло ее боком на скалу. "Рейнджер" отбуксировал ее и довел до Восточного Воу Скеллистера, но был вынужден бросить буксир недалеко от Вадилла из Гарта. Двигатели были снова использованы, чтобы вытащить судно на берег с подветренной стороны косы. К сожалению, и главный инженер, и его помощник были в больнице. Это были те двое мужчин, которые были ранены, поэтому не было никаких указаний на то, серьезно ли повредил двигатели перегрев. По крайней мере, они не зацепились намертво.

Самой удивительной информацией в отчете было то, что срок действия страховки на судне истек. Судно принадлежало, по-видимому, Гертруде Петерсен, а шкипером был ее свекор, Олав Петерсен, восьмидесяти одного года, который умер от сердечного приступа во время шторма, когда они направлялись на юг между Уэлси и Внешними шхерами. Именно отсутствие страховки заставило залогодержателей обратить взыскание. "Мы, естественно, предположили, что страховка была сохранена", - как сообщалось, сказал менеджер. "Когда мы узнали, что премия не была выплачена, у нас не было выбора.' Сумма ипотеки не была указана.

На последней странице, в разделе "Объявления аукционистов"," было опубликовано уведомление о продаже в отеле Queen's в понедельник, 31 марта, в 12 часов дня траулера "Герцогиня Норфолк" водоизмещением 190 тонн, севшего на мель в Восточном Воу оф Скеллистер, по распоряжению владельца, миссис Г. Петерсен из Таинг-Хаус, Ист-Бурра, и залогодержателей "Земли и ценных бумаг Северной Шотландии".

Остаток дня у меня ушел на то, чтобы найти оборудование, которое, как я думал, мне может понадобиться, и установить какие-то отношения с верфями. Самый маленький оказался самым полезным. Это было за заводом "Бриз-блок" на грунтовой дороге, которая вела к старым огневым точкам на Грин-Хед. Владелец, жизнерадостный лысый мужчина по имени Джим Хэлкроу, был инженером на флоте. Это была немногим больше мастерской без накладных, в которой работало всего четыре человека. Он обслуживал двигатели и палубное оборудование, и, по счастливой случайности, одна из лодок, на которой он работал в данный момент, была судном снабжения нефтяных вышек для экстренной замены сломанного гребного вала. Примерно через неделю мы отправимся на испытания, и кого будет волновать, если я отвезу ее на испытания в Южное гнездование? Если бы я знал, и "если бы мы наткнулись на вон тот траулер, лежащий на плаву, для нас было бы естественно взять его на буксир, не так ли?" Он широко подмигнул мне. "При условии, конечно, что мы делаем ремонт двигателя для вас".

- Сколько? - спросил я. Я спросил.

- Скажем, пятьдесят за буксировку, наличными, и чтобы никто не сказал ни слова, и столько же за работу с двигателями.

Было чуть больше шести, когда я вернулся в отель. Фуллер ждал меня в холле у входа, солидный мужчина с седыми волосами и серым лицом. Он улыбнулся, когда я спросил его, нашел ли он траулер, который искал. "Нам понадобятся два судна, а с приближением лета не так много владельцев заинтересованы в фрахтовании. У меня есть предложение на один, но он старый и поступит в продажу только в конце июля. Слишком поздно". Он предложил мне выпить, а когда сделал заказ, поинтересовался, являюсь ли я владельцем траулера.

"Не в данный момент", - сказал я.

"В твоей записке говорилось, что у тебя есть предложение". У него был слегка измученный вид.

В качестве ответа я протянул ему свой номер "Шетленд Таймс". Но он уже видел это и знал об аукционе. Вкратце он объяснил свои требования: судно, введенное в эксплуатацию и укомплектованное экипажем, которое будет выполнять функции сторожевой вышки при буровой установке, которую его компания начнет эксплуатировать в водах Шетландских островов примерно через месяц. Вероятно, бурение продлится до конца лета - начала осени; резервная лодка должна была оставаться на месте, независимо от погоды, вот почему он хотел использовать траулеры, а не небольшие каботажные суда. "И мы не хотим владеть ими. Мы просто хотим зафрахтовать.'

"Я не предлагал тебе это покупать". Принесли напитки, и я спросил его, какова будет стоимость чартера. Его цифра была слишком низкой, и я сказал ему об этом. "Вы ссужаете мне двадцать тысяч на шесть месяцев под номинальные 2 процента, и я принимаю чартер по вашей ставке". И я продолжил, представив свою квалификацию и в общих чертах описав, как, по моему мнению, я мог бы привести севший на мель траулер в состояние, достаточное для прохождения обследования в течение месяца.

Его вопросы были в основном финансовыми. Я думаю, что он обучался бухгалтерскому делу. У него был такой склад ума, и он очень мало знал о кораблях. Но он отчаянно хотел что-то уладить. Это было очевидно, когда он пригласил меня остаться на ужин. Причина выяснилась во время трапезы. Он работал в головном офисе судоходной компании, которая только что перешла в ведение городской финансовой компании, возглавляемой человеком, который, как он сам выразился, обладал талантом браться за нужное дело в нужный момент. Этот человек прибывал в Самбург на следующий день на собственном самолете, и как только он упомянул это имя, я понял, что ему нужно было что-то показать за те два дня, что он был здесь. Вик Вильерс приобрел репутацию за безжалостную эксплуатацию недостаточно развитых активов, когда я еще работал на LSE. Это было его первое предприятие, связанное с нефтью.

"У одной из наших дочерних компаний есть буровая установка, работающая в Северном море. Срок действия нынешнего контракта составляет менее месяца. После этого мистер Вильерс планирует программу ускоренной разведки двух лицензий, которые мы приобрели в 1971 году, обе лицензии на бурение на континентальном шельфе к западу от Шетландских островов.'

Меня не волновали их планы. Все, чего я хотел, это денег, чтобы принять участие в торгах за герцогиню, но когда я предложил ему завтра сводить Вильерса посмотреть траулер, он кисло улыбнулся мне. "Я не думаю, что он оценил бы это. С ним будет председатель одного из крупных торговых банков, и он отправится в Унст на выходные понаблюдать за птицами. Он очень увлеченный орнитолог.'

Тогда спускайся и посмотри сам, - сказал я. "Итак, сегодня вечером — тогда, по крайней мере, ты сможешь рассказать ему, в чем заключается предложение".

Он был человеком устоявшихся привычек и совсем не стремился к ночному посещению уединенной бухты. Но он был еще менее воодушевлен тем, что я поехал с ним утром в Самбург и изложил свое предложение непосредственно Вильерсу. Он позаимствовал фонарик у администрации, и полчаса спустя мы шли по заросшему травой краю voe. Холмы слева от нас казались черными на фоне ночного неба, траулер казался темной тенью на бледном блеске воды. Я вывел его на косу, водя лучом фонарика по корпусу и надстройке , объясняя снова и в деталях, как, по моему мнению, я мог бы спасти судно.

Он почти ничего не говорил, но я едва заметила, что была так взвинчена; настроение возбуждения, почти восторга, которого я не испытывала годами. И внезапно я начал снимать с себя одежду. Если Сэндфорд мог доплыть до нее, то и я мог, и желание постоять на ее мостике мгновение было настоятельным и непреодолимым. Также я хотел проверить размер пробоины в ее корпусе и убедиться, что с ней больше нет ничего серьезного.

"Подожди здесь", - сказал я. "Я ненадолго".

Я думаю, он пытался отговорить меня, но к тому времени я уже голой заходила в воду. Было холодно, но не так, как на краю пака у острова Медвежий. Потребовалось не более нескольких гребков, чтобы я оказался рядом с корпусом. Фонарь был покрыт резиной, практически водонепроницаемым, так что я смог нырнуть и осмотреть пробоину. Все было во многом так, как описывал Сэндфорд, но пластины были погнуты на большей площади. Я нырнул на дно, увидел, что она пристала к корме, а затем проплыл вокруг нее, проверяя корпус. Но это был единственный ущерб. Я вернулся в аренду, теперь замерзший и чувствующий усталость. Я совсем не был уверен, что смогу подтянуться за веревку, свисающую с борта, и, поскольку передо мной зияла дыра, я рискнул и проплыл, опасаясь зазубренных краев обшивки.

Я вынырнул в машинном отделении, на губах вкус масла, вода черная и пенистая, полная плавающих обломков. Два ряда дизелей были залиты водой, соединение с единственным винтом полностью погрузилось. Я осторожно подплыл к трапу, ведущему мимо коллекторного бака в помещения экипажа, и выбрался наружу. Воздух был теплым и затхлым, со слабым запахом дизельного топлива. Я задержался там на мгновение, задаваясь вопросом, как, черт возьми, эти дизели вообще функционировали, когда машинное отделение наполовину под водой. Но тогда, конечно, сейчас она была на дне, и начался прилив. На плаву большая часть этой арендной платы была бы выше ватерлинии.

Меня начала бить дрожь; потирая руки по телу, я могла чувствовать мурашки под пленкой масла. Затем я начал подниматься по трапу, не желая снова погружаться в черную муть грязной воды, из которой двигатели торчали, как выброшенные на берег камни. Трап вел в переулок, и я прошел на корму, мимо камбуза и кают-компании, к двери, которая открывалась на палубу, где туалет и душевые находились прямо на корме. Я двинулся на нос, совершая быструю экскурсию по кораблю, осторожно ступая и пытаясь запомнить каждый предмет повреждений. Уже стемнело, холодный ветер трепал флаг буя "Дан", все сети были аккуратно уложены вдоль внутренней стороны фальшборта. На дороге вспыхнули фары автомобиля, а затем исчезли.

- С тобой все в порядке? - спросил я. Звонил Фуллер.

Я крикнул ему в ответ, что не задержусь надолго, и направился к мостику. Это была старомодная планировка, телеграф по правому борту и штурвал сзади. Но было добавлено новое оборудование, большая часть которого беспорядочно располагалась под полукругом наклонных окон — радар Decca, навигатор и самописец, эхолот, журнал регистрации и индикатор скорости. Кресло шкипера было прикреплено к металлическому трубопроводу, вмонтированному в пол, а на стене позади него находился комплект VHP и приемник Warden.

Это было старое оборудование, вероятно, бывшее в употреблении. От трапа по правому борту, справа от трапа, ведущего в кают-компанию, вело закрытое помещение с полкой для работы с картами, а на ней стоял основной R / T-гарнитур - большой двойной сайдбэнд Cresta-Vega. Дверь в каюту капитана не была заперта. Внутри я обнаружил постельное белье, аккуратно сложенное на койке, все следы ее мертвого обитателя удалены. Кто—то - вероятно, девушка или этот неуклюжий гигант, который вполне мог быть помощником капитана, — побывал на борту и забрал у старика вещи, все, за исключением старой куртки из-под марихуаны, висящей с обратной стороны двери, белых следов соли на темной ткани и следов плесени. Я надел его и вернулся на мостик, постоял мгновение, положив руки на штурвал, пытаясь представить, как это было бы в море, когда дизели наполовину опущены вперед, а ее команда снимает трал, я - владелец и шкипер. Это был сон, не более, и мне было слишком холодно, чтобы ясно мыслить, но тоска была там, глубоко внутри меня.

Я всего мгновение стоял у штурвала, но до сих пор помню то странное чувство товарищества, которое испытал, как будто рядом со мной в темноте мостика было чье-то присутствие. Не враждебный, просто настороженный. Я отпустил штурвал, и он исчез, как будто это был сам штурвал, который общался со мной. Интересно, как долго 81-летний Олав Петерсен был мастером на этом мосту?

Я вернулся к полке с радиоприемником возле каюты шкипера, вспомнив, что видел там карты. Я подумал, что, возможно, журнал регистрации тоже может быть там, надеясь, что, если вернуться достаточно далеко назад, это может дать какое-то указание на то, почему невестка Петерсена стала владелицей. Ее муж тоже погиб на борту?

Но там не было судового журнала, только карты. Это были карты двух Шетландских островов под номером . 11 ISA и B, и я развернул их, разложив плашмя на полке и следуя карандашным пометкам их последнего рейса. 23-го они тралили у стеков Рамна, 24-го - у Глоуп-Холма и Клэппера, а 25-го в 05.35 отправились на юг по проливу Блюмалл. Все это было там, каждое исправление, каждое изменение курса, карандашные цифры тонкие и шаткие. Но 25-го числа написание изменилось. Она была больше, тверже, и в ней были подчистки, как будто тот, кто занял ее, не привык делать записи на картах.

К тому времени я дрожал, мои зубы неудержимо стучали. Я положил карты обратно в ящик и, бросив последний взгляд на мостик, вышел по трапу правого борта на прохладный ночной бриз. Я забыл о рефрижераторе, снял его и 5S повесил в душевой кабине на корме. Во время прилива надводный борт был таким маленьким, что я не стал беспокоиться о веревке, а нырнул прямо за борт и направился к косе. От холода воды у меня перехватило дыхание, и я хватал ртом воздух , когда мои ноги коснулись дна. Я слышал, как говорил Фуллер, но не разобрал слов. Затем луч фонарика пронзил ночь, и голос потребовал: "Кто ты? Что ты здесь делаешь?' Это был женский голос, громкий и очень чистый, вибрирующий от гнева.

Я остановился, ослепленный ярким светом и дрожа. "На мне нет одежды", - сказал я, чувствуя себя глупо.

Она рассмеялась, это был яростный фыркающий звук. "Ты думаешь, я раньше не видела обнаженного мужчину?" Теперь давай. Вылезай и объясни, чем ты занимался." И она держала фонарик направленным на меня все время, пока я, спотыкаясь, выбирался на берег по валунам. Я слышал, как Фуллер пытался объяснить, но к тому времени мне было уже все равно. Я просто потянулся за своей одеждой и натянул ее, не потрудившись вытереться. Я думал, что она жена какого-нибудь фермера, отправившегося за овцами или пони, а потом я услышал, как она сказала: "Акулы. Вы как акулы, приплываете сюда в темноте, - ее голос был диким и высоким, — обнюхиваете корабль, как будто это окровавленный труп.

Я схватил фонарик и направил его на нее, сила ее эмоций предупредила меня. Ее лицо больше не было лицом молодой женщины, которую я видел идущей за гробом тем утром. Исчезла безмятежность, сдержанный контроль. "Мне жаль", - сказал я. Что еще? Я знал, что она, должно быть, чувствует. Я мог видеть это в ее глазах, пламя гнева, смягченное слезами. И она была права.

Сэндфорд, Фуллер, я, возможно, другие — все мы по разным причинам хотели знать, можно ли снова спустить траулер на воду. - Тебе не следовало приходить...

"Не следовало приходить! Мой корабль, и ты говоришь мне...

"Испытывая к ней то, что ты испытываешь". Я опустил луч фонарика, не желая вторгаться в личный мир ее эмоций. "Мы уходим сейчас". Я услышал рыдание в темноте. Это было все. Она ничего не сказала. - Если бы я знал... - пробормотал я, затем оставил все как есть. Нет смысла оправдываться, когда для нее мы были акулами, вонзившими зубы в добычу. Но был ли корабль просто выходом для ее горя, или чем-то большим, я не знаю. Мужчины скорбят о потере своих кораблей, но из-за женщины…

Я думал о ней большую часть времени, пока Фуллер вез меня обратно в Хамнавоэ. Я никогда раньше не встречал женщину-владельца. Я все еще думал о ней на следующее утро, когда снова выехал на дорогу в Броф, шагая под легкой моросью. Фуллер сказал, что передаст мое предложение Вильерсу, и я вспомнил пламя гнева в ее глазах, задаваясь вопросом, придет ли она на аукцион. Я был совершенно уверен, что она была на борту, когда умер ее свекор, и это я смог подтвердить, когда остановился в коттедже мисс Мэнсон. "Она всегда ходила с ними куда-нибудь, даже когда Ян был жив. Он был ее мужем, и ей пришлось, понимаете, он был таким болезненным.'

Она мало что могла мне рассказать. Петерсены пробыли на Восточной Бурре всего четыре или пять лет. Ян Петерсен умер около двух лет назад — от пневмонии, как она думала. Он находился в госпитале в Леруике, и после его смерти траулер стоял на якоре между рейсами в укрытии Таинга, а не в Хамнавоэ. "Так что теперь мы не часто видим Гертруду". И она добавила: "Она норвежка, ты знаешь. Старик тоже, и большая часть команды, все они норвежцы.'

Затем я пошел к Грунд-Саунду и маленькой церкви, но я увидел могилу с букетами нарциссов; я не думал о своем отце. Я на мгновение остановился на мосту, глядя на холмик свежей земли. Думаю, я наполовину надеялся найти ее там. Я мог бы объяснить ей тогда.. Но, возможно, нет. Я медленно поехал дальше и съел свой ланч в поле под наблюдением трех шетландских пони и видом на спокойный круг воды, защищенный полоской суши, которая была отмечена на моей карте как Таинг. Ее дом, который был старым фермерским домом, немного больше коттеджа, стоял у основания языка. Он был построен из камня с шиферной крышей, великолепно выделяющейся на крутом фоне холмов за Клифт-Саундом. Я мог только представить, каково это было бы для нее, вернуться после недельного траления и, проснувшись утром, посмотреть в окно на свой собственный корабль, уютно устроившийся в своем отражении. Но сейчас залив был пуст, и дом выглядел покинутым, никаких признаков жизни.

Я шел через Хаусс, через Эйр-Дайк и через округ Симбистер, откуда открывался вид на заливы Хауснесс и Южную Гавру за его пределами, и все это время я думал о корабле, о том, сколько он выручит на аукционе, каково это - быть владельцем и заниматься собственным бизнесом. Стремление достичь чего-то конструктивного, тот творческий инстинкт, который я так долго игнорировал… Внезапно все сосредоточилось на том траулере.

Я был так полон планов, что мне и в голову не приходило, что Вильерс откажется от моего предложения. Боже! Как все просто, когда ты идешь один, а вокруг тебя море, и ты видишь сны!

Но когда я вернулся к себе домой ближе к вечеру, я обнаружил, что меня ждет длинный конверт; внутри были документы на подпись с поясняющей их запиской от Фуллера. Вместо кредита Вильерс поручил ему оформить ипотеку. Это он сделал, и теперь предлагал передать это мне в качестве предоплаты за трехмесячный чартер на условиях, от которых я уже отказался. Но после этого он был бы готов продлевать его ежемесячно по все более высоким ставкам. Документы, приложенные к его письму, были Хартией Соглашение и акт о передаче прав на закладную, и с каждого было по три копии. На всех копиях требуется подпись как вашей, так и законного владельца судна, один экземпляр должен быть оставлен у нее, один у вас, а третий должен быть возвращен мне в отель "Леруик" не позднее завтрашнего вечера. И далее в письме говорилось: "Мы считаем, что будет лучше, если вы проведете переговоры напрямую с миссис Петерсен. Она вполне может не захотеть принять вас в качестве залогодержателя или — и это в равной степени важно для того, что мы с мистером Вильерсом имеем в виду, — согласиться на то, чтобы вы были капитаном судна, когда оно снова будет введено в эксплуатацию . В этом случае аукцион будет продолжен, и судно перейдет в собственность того, кто предложит самую высокую цену.

Ипотека была на 12 000 фунтов стерлингов под 12 процентов, и, сидя в своей маленькой комнате с голыми стенами, просматривая эти документы в тусклом свете, я обнаружил, что мне трудно сосредоточиться на юридических фразах. Был ли Вильерс или Фуллер тем, кто разработал схему? Не то чтобы это имело значение, но Вильерс, как я думал, — это было так просто, так чертовски умно. Дешевый чартер, который обязал меня ввести траулер в эксплуатацию к 20 апреля, а затем управлять им на пределе возможностей, чтобы избежать долгов ... и оставил меня улаживать все это с Гертрудой Петерсен.

Я увидел ее на следующее утро, и к тому времени я покончил со всеми спорами. К моему удивлению, она ждала меня, когда я спускался по дорожке к Таинг-Хаусу. С юго-запада сильно дул ветер, ее светлые волосы развевались на ветру, когда она вела меня внутрь. "Мне сказали ожидать вас". Она не предложила мне стул, и она не села сама, а стояла лицом ко мне, слегка расставив ноги, как будто пол гостиной был палубой, которая могла качнуться у нее под ногами в любой момент. "Вчера я видел мистера Фуллера. Вечером. Он объяснил мне договоренность. Ее манеры были холодными и отстраненными, а голос контролируемым. "Документы у тебя с собой?"

"Да", - сказал я, удивленный и обрадованный тем, что мне не пришлось ей все это объяснять. "Что заставило тебя увидеть Фуллера?"

"Я слышал, что он искал траулер". Теперь никаких эмоций, и серые глаза уставились на меня жестко и по-деловому. "Ты не единственный, у кого есть идеи о том, чтобы спустить ее на воду. Йохан сейчас там, внизу, работает над ней, и я поговорил с Джимом Хэлкроу.'

"Понятно". Значит, она достигла какой-то другой договоренности с Фуллером. Но когда я предложил это, она покачала головой. "Ты думаешь, я тебя вычеркнул?" Тень улыбки появилась в уголках ее рта. - Вряд ли. У меня нет билета мастера, как и у Йохана, и ни один из нас не работал на верфи. Джим Хэлкроу говорит, что у тебя есть. Это правда, мистер Рэндалл?' И она добавила, ее глаза сузились, как будто пытаясь составить обо мне мнение: "Это Рэндалл, не так ли? Я понимаю, когда вы прибыли в Самбург...'

"Рэндалл", - сказал я. "Майк Рэндалл".

Она слегка пожала плечами. "Что ж, мистер Рэндалл, вопрос в том, можете ли вы сделать судно достаточно водонепроницаемым, чтобы оно поднялось на поверхность?"

"Думаю, да", - сказал я.

Она мгновение смотрела на меня, а затем кивнула. "Хорошо. Тогда давайте начнем с Акта соглашения. Мне сказали, что это более простое из двух.'

Она освободила место на столе у окна, и я разложил для нее три экземпляра. "Я должен предупредить вас, - сказал я, - в нем есть пункт, согласно которому его действие зависит от вашего подписания Чартерного соглашения".

"Конечно". Она склонилась над документами и не подняла глаз, ее волосы упали ей на лицо. Ее руки, лежащие ладонями вниз на столе, поддерживающие ее вес, были короткими и умелыми, кожа загорела от соли, ногти коротко подстрижены, а золотой ободок ее обручального кольца поблескивал на свету. Прямо перед ней была фотография в простой дубовой рамке. На отпечатке, покрытом пятнами влажной плесени, поблекшем от воздействия света, был изображен мужчина с худым лицом под козырьком фуражки, склонившийся над ружьем китобоя. Рядом с ним мужчина постарше , запрокинувший голову и заливающийся смехом. "Мой муж, Ян", - сказала она. "Со своим отцом. Это было сразу после войны, первый кит, которого он загарпунил после того, как стал шуттером. Думаю, тогда они были очень счастливы". Она быстро подписала свое имя на всех трех экземплярах. - Теперь, пожалуйста, другие документы. - И она протянула руку.

Но на этот раз она не подписала свое имя, как только прочитала его. Вместо этого она посмотрела на меня. "Согласны ли вы с условиями, которые предлагают эти люди?"

"У меня не так уж много выбора".

"Нет?" Она уставилась на меня, глаза снова стали холодными, а в голос вернулась враждебность. "Что ж, у меня действительно есть выбор, мистер Рэндалл, и им очень нужна резервная лодка. По закону все буровые установки, работающие в Северном море, должны иметь такую установку. Я проверю это, прежде чем увижу мистера Фуллера.' Она энергично кивнула, как бы выражая удовлетворение своим здравым смыслом. "Итак, он согласился на некоторые изменения. Я должен написать их на всех копиях, каждое изменение должно быть подписано нами обоими.'

Чего она добилась от него, так это небольшого увеличения фрахтовой ставки и беспроцентной ссуды, достаточной для покрытия расходов на утилизацию, ремонт, страховку и, если повезет, большей части продовольствия. "Видите ли, я не намерен снова попадать в руки ростовщиков".

- Удивляюсь, что ты вообще это делал, - пробормотал я.

"Ты думаешь, я попаду к ним в руки?" В ее голосе внезапно прозвучала горечь. "Ты думаешь, я забыл о страховой премии! О, нет! Но бизнес - это мужская работа. Так всегда говорит мой тесть. Мой муж тоже. Они должны иметь дело с торговцами, покупателями, со всем, что связано с деньгами. И они никогда не торгуются. Она раздраженно рассмеялась. "Слишком горда, чтобы вести себя как торговка рыбой, я полагаю. Но теперь... - Она уставилась на меня очень решительно. "Ты капитан корабля. Но это все. Ты понимаешь? Я забочусь о бизнесе.'

Я колебался, думая обо всем, что нужно было сделать, чтобы доставить траулер на станцию к 20 апреля. Это была бы тяжелая, изматывающая работа, и единственное, за что я бы боролся с Фуллером, она даже не затронула. "Вы понимаете, что вы обязали судно стоять у причала в течение трех месяцев при любой погоде без какой-либо вспомогательной лодки".

"Вот почему я смог получить повышенный тариф на чартер".

"Ни одна команда этого не потерпит. Три месяца там -'

"Йохан говорит, что они согласны. Я, конечно, предложил бонус.'

- А инженеры? - спросил я.

'Пер уже выписан. Немного жжет, вот и все. У Дункана сломаны два ребра. Я видел его в больнице прошлой ночью.'

"И он обязуется поддерживать эти двигатели в рабочем состоянии в течение трех месяцев?"

Она кивнула, как мне показалось, немного вызывающе. "Да, он знает". Я воздержался упоминать, что ее корабль погиб из-за отказа двигателей, но она, должно быть, догадалась, о чем я думал, потому что быстро сказала: "Дункан почти месяц был в отъезде по болезни. Пер Калвик, помощник инженера, не так хорош. Он молодой человек и в одиночку не обслуживает двигатели должным образом". И она добавила: "Дункан никогда раньше не покидал корабль, с тех пор как мы установили новые двигатели".

У нее все было продумано, экипаж, инженеры, все, она была вполне готова игнорировать тот факт, что по условиям соглашения мы должны были предоставить замену, если по какой-либо причине я был вынужден бежать в убежище. Но когда я указал ей на это, она вспылила: "Это ты создаешь трудности, никто другой. Топливо и припасы, все, что вы пожелаете, будет доставлено бесплатно кораблем снабжения без каких-либо транспортных сборов, и я организовал перевозку людей в отпуске вертолетом с буровой установки, также бесплатно. Поскольку вы не будете рыбачить, вам понадобится меньше команды. Минимальный экипаж резервных судов — шесть человек: капитан, помощник капитана, главный инженер, помощник инженера, повар и один матрос. Вы, Дункан и Йохан не получите облегчения.' Она говорила очень быстро. Теперь она резко остановилась, уставившись на меня, ее поведение внезапно стало неловким. "Это очень сложная ситуация, между нами. Мы ничего не знаем друг о друге. И это соглашение... - Она сделала жест рукой в сторону документа. "Как только я подпишу, вы становитесь залогодержателем, и я в ваших руках. Даже ссуда, которую я оформляю, — она предоставляется вам, а не мне. Он настаивает на этом.'

Это было, конечно, странное соглашение, и распределение любой прибыли было оставлено за нами. "Я полагаю, вам потребуется какое-то соглашение, составленное между нами", - сказал я.

Казалось, она не слышала меня, ее голова была повернута к окну, она смотрела на воду. "Эти бизнесмены очень умны". Последовала долгая пауза, а затем внезапно она снова повернулась ко мне лицом. "Двое совершенно незнакомых людей. И они повесили нас друг другу на шею.' Она улыбнулась, проблеск юмора исчез в мгновение ока. "Что ж, вот оно. Никто из нас не может спорить, у нас нет денег. ' Она придвинула стул и села. "Я согласен. Нам нужно будет заключить соглашение. Но не сейчас. Позже". И она начала писать в "Изменениях".

Она писала быстро, как будто, сосредоточившись на словах, она могла снять напряжение и разочарование, которые были в ней, инициализируя каждое изменение по мере его внесения и подписывая копии внизу. Затем она подтолкнула все это ко мне. Когда я подписал контракт, она сказала: "Йохан живет на борту. Я предлагаю тебе сделать то же самое сейчас.'

- А команда? - спросил я.

"Они в Миссии моряка, доступны, когда вы захотите". Она собрала бумаги и положила их в конверт. "Теперь, если ты готова, мы заберем твои вещи, и я отвезу тебя на яхту".

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мне потребовалось четыре дня, чтобы завершить сварку стальной заплаты. Самой большой проблемой было установить надежную платформу для работы в тесном пространстве между двигателем правого борта и корпусом. После этого нужно было следить за каждым отливом, когда вода вытекала из машинного отделения через прореху в корпусе. Работа была медленной и грязной, и хотя у нас были весенние приливы, последние шесть дюймов или около того стального листа пришлось оставить несваренными. Это было во вторник утром, как раз в тот момент, когда Йохан и двое из команды удерживали первый лист на месте, а я приваривал его к листам корпуса точечной сваркой, прибыл Сэндфорд.

Без сомнения, он несколько раз позвал меня по имени, прежде чем похлопал по плечу. Дуга сварочной горелки -устроила адский скандал в ограниченном пространстве машинного отделения. Я развернулся, дуга в моей руке зашипела так, что я чуть не сбил его с единственной доски, которую мы соорудили в качестве прохода от лестницы. "Чего ты хочешь?"

"Эта закладная. Мне сказали, что это ваша собственность. - Ему приходилось кричать, чтобы его услышали. "Я куплю это у тебя".

Я повернулся обратно к обшивке корпуса. С наступлением прилива, а простыня еще не закреплена, было не время для перерывов. Его рука сжала мое плечо. "Сколько ты хочешь?"

Я поднял забрало. "Поговори с миссис Петерсен", - сказал я. "Она - мозги бизнеса". Его глаза, яркие в свете прожекторов, напомнили мне о том, как выглядела его мать, когда подумала, что мой визит может принести деньги.

"У меня есть. Я видел ее прошлой ночью.'

Тогда ты знаешь ответ.'

"Она не является залогодержателем".

Я взглянул на свои часы. До прилива осталось чуть больше часа. Я повернулся к нему спиной, опустил забрало и включил двигатель на полную мощность. Он что-то крикнул мне, когда я снова склонился к своей сварке, бородатое лицо Йохана наблюдало, положив свои большие руки на тарелку, в опасной близости, когда вылетали капли расплавленной стали. Тогда я забыл о нем, мои мысли сосредоточились на работе.

Прежде чем снова начался прилив, я приварил всю плиту, за исключением последних шести дюймов, которые все еще были под водой во время прилива. Тогда был поздний вечер, и мы поднялись на мостик, вчетвером, потные, усталые и грязные. - Хочешь чаю? - спросил я. Спросил Йохан, когда мы достигли верха трапа и почувствовали холодный воздух палубы.

"Нет, я думаю, пиво".

'Ja. Пиво. Его светлая борода, вся перепачканная маслом и слегка подпаленная, приоткрылась в ухмылке. 'Мне тоже пива. Ларс? Хенрик?' Двое матросов кивнули, и он послал Ларса совершить набег на кладовую. Мы оставили свои майки на мостике и, войдя, обнаружили Сэндфорда, сидящего в кресле шкипера, с кучей окурков в пепельнице за кожухом штурвала. "Я наблюдал за приливом на скалах. Я думал, ты не сможешь там долго работать.'

Я натянула майку, теперь мне было холодно от высыхающего на мне пота. "Ты ждал здесь все это время?"

Он кивнул. "Не могу обсуждать бизнес с человеком, размахивающим сварочной горелкой у меня перед носом".

"Тут не о чем говорить", - сказал я.

- Нет? - Он повернулся на стуле, как будто наслаждаясь ощущением пребывания на месте хозяина. "Я тут подумал. Это было умно с твоей стороны. Я никогда не думал о покупке ипотеки. Как и никто из нас. Вчера утром на аукционе нас было пятеро, у всех были деньги, чтобы предложить за нее цену, и никто особо не обрадовался, когда нам сказали, что аукцион отменяется.' Он прикурил сигарету от окурка той, которую только что докурил, и затушил старую в пепельнице. "Мы можем пойти куда-нибудь, где мы могли бы поговорить?"

"Я живу на борту", - сказал я ему. 'Если ты хочешь поговорить, это должно произойти здесь.' Появился Ларс с четырьмя банками пива.

Сэндфорд поднялся на ноги. "Тогда пойдем в каюту капитана. Мы можем поговорить там.'

"Тут не о чем говорить", - сказал я. Но он настаивал, и в конце концов я последовал за ним. "Ну, и что же это такое?" Сказал я, когда мы остались наедине с закрытой дверью.

"У меня ушла большая часть вчерашнего дня, чтобы выяснить, как ты это починил".

"Я это не чинил".

"Нет, это был тот нефтяник Фуллер. Но ты залогодержатель, и я готов выкупить твою долю.'

"Все это связано с соглашением о фрахтовании".

"Я знаю это. Но это соответствует моим планам. Я дам тебе тысячу наличными. Главное, чтобы ты поднял ее в воздух.'

В течение двух минут он повысил свое предложение до полутора тысяч, и я удивился, почему. Наличные означали, что он знал все о налоге на мошенничество. Дело было не только в том, что я был подозрителен; это шло вразрез с реальностью. И когда я спросил его, кто будет ее капитаном, он сказал, что у него есть свой человек и команда тоже.

"Вам все равно пришлось бы оформить чартер", - сказал я.

Он кивнул. "Конечно".

Это не имело смысла. "Что стоит за твоим предложением?"

Он рассмеялся. "Я же говорил тебе. Мне нужен корабль. И это единственное доступное судно. И он добавил: "Полторы тысячи - неплохое предложение только за то, чтобы спустить его на воду и отбуксировать в пролив Брессей".

"Ты зря тратишь свое время", - сказал я. "Деньги не так уж много значат для меня". И это было правдой. Если бы я остался в Штатах, я мог бы получить столько денег, сколько хотел, но не на моих условиях. И что, черт возьми, такое жизнь, если ты не проживаешь ее на своих собственных условиях? Но объяснять это Сэндфорду, который унаследовал от своей матери стойкую крестьянскую жадность, было бы все равно что объяснять марксизм владельцу Халл-траулера. Я распахнул дверь. - Мне нужно еще пива, - сказал я.

Он постоял мгновение в нерешительности. Но он знал, что это никуда не годится. - Я думал, ты умный. - В его голосе отразилось разочарование. "Ты просто чертов дурак", - сердито сказал он. И затем, когда он выходил, он обернулся и спросил меня, почему после всех этих лет я приехал на Шетландские острова, чтобы навести справки о моем отце. "Ты никогда не знал его. Тебя никогда не волновало, что с ним случилось. Почему сейчас?'

"Это мое дело", - сказал я и вытолкнул его на трап, приказав Хенрику отвезти его на берег в рабочей лодке, которая теперь была у нас под боком. Вскоре после этого приехала Гертруда Петерсен с ужином, который она приготовила дома, и когда я рассказала ей, что произошло, она сказала: "Мне не нравится этот человек. Мне не нравятся люди, которых он нанимает. В декабре прошлого года, когда мы на два дня оказались в штормовом шторме в Берра-Ферт, мы были в отеле, и за стойкой бара стоял этот ирландец — он доставлял неприятности Йохану."Она не сказала, что за неприятности, но на ее лице появился легкий румянец, когда она добавила: "Это последний раз, когда мы пьем в его отеле".

После этого я забыл о Сэндфорде. Мы жили приливом, у нас болели головы после каждой смены, мы падали на наши койки, как только поели, и спали, пока нас не разбудил будильник. И когда рано утром в пятницу все было сделано и мы начали откачку, я просто стоял на палубе, глядя на темные тени холмов, чувствуя себя совершенно измученным. Я был как хирург, который провел сложную операцию. Все, чего я хотел сейчас, - это чтобы пациент жил, и я настолько отождествился с кораблем, что чувствовал его частью себя.

Мы поздно позавтракали под шум насоса, а после Гертруда отвезла меня во двор Хэлкроу. Они отставали от графика, и из-за того, что буровые подрядчики требовали свое судно снабжения, испытания были назначены на вторую половину дня в воскресенье. Это дало нам два ясных дня. Мы подняли якорь на траверзе левого борта, цепью, соединенной большим блоком и снастями с тросом траловой лебедки, затем при низкой воде в субботу утром, когда "Лендровер" был прицеплен к хвостовой части погрузчика, и все мы тянули, в том числе и некоторые местные, нам удалось развернуть судно градусов на двенадцать. Этого крена на левый борт было как раз достаточно, чтобы очистить весь участок от воды во время прилива. Но все равно потребовалось два прилива, чтобы обрезать края корпуса, выбить вмятины и приварить последние шесть дюймов заплаты. Даже когда это было сделано, насос мог работать только сам по себе.

"Нам придется надеть и как следует залатать ее снаружи", - сказал я Гертруде, когда мы стояли в тот вечер в машинном отделении под грохот насоса на палубе над головой и бульканье воды в трюмах. Она не стала спорить. По левому борту решетки пола спускались в воду. Даже когда мы отпустили рыболовные снасти и траулер плавал вертикально на вершине прилива, вода плескалась и булькала через решетки, когда судно двигалось по ветру, танцуя под легкую зыбь, появляющуюся в конце косы. Она знала, что корпус должен быть абсолютно водонепроницаемым, если мы хотим оставаться в море при любой погоде в течение трех утомительных месяцев.

Все это время ветер был западным, и вода в вое была спокойной с подветренной стороны материка. Теперь прогноз был на переменчивую погоду, последняя из впадин отходила в сторону Исландии, а за ней надвигался максимум с минимумом над Францией. Эта небольшая зыбь была предупреждением о северо-восточных ветрах. Дункан появился рядом со мной и стоял, нюхая воздух, как будто он тоже почувствовал перемену. Он был суровым мужчиной с длинным носом и усами песочного цвета. Из больницы его выписали накануне днем, и с тех пор он находился в машинном отделении, наводя там порядок с помощью своего помощника Пера и самого молодого члена команды, здоровенного быка по кличке Сперматозоид. "Насос держится?" Я спросил его.

"Да".

- А двигатели? - спросил я.

Они не заберут ее отсюда, если ты это имеешь в виду.'

Так что нам оставалось только надеяться, что Джим Хэлкроу рискнет привести судно снабжения прямо во время прилива. "Миссис Петерсен сказала вам, что детали, которые вы заказали, доставлены самолетом?" Он кивнул, и я спросил его, как его ребра.

"Привязан так туго, что я едва могу дышать. Но меня беспокоит электрика. Эта труба к системе охлаждения - ничто по сравнению. Возможно, динамо-машины придется разобрать или даже заменить, и одному Богу известно, что случилось с проводкой. - Он снова принюхался к ветерку, дующему со стороны воу. Ну что ж, я еще вернусь, нееет. Этот голубоглазый парень не понимает разницы между маслопроводом и топливопроводом.'

"Тебе лучше немного поспать", - сказал я ему.

"Неделя в этом мрачном морге — чем, черт возьми, ты думаешь, я занимался?" И он исчез в ночи, направляясь к двери в машинное отделение, неловко прижимая левую руку к телу.

Когда рассвело, все еще дул легкий ветерок. Но к 09.00 он усилился до 4 баллов, и на обращенной к морю стороне косы разбились волны. Вскоре после этого мы приземлились, киль натыкался на валуны. Скрежет и лязг продолжались почти полчаса. Все, что мы могли делать после этого, это ждать и надеяться, что ветер не усилится до половодья, которое было в 16.05.

Но к тому времени у меня было о чем беспокоиться. Гертруда прибыла как раз в тот момент, когда мы заканчивали подъем якоря, и она поднялась на борт, как только рабочая лодка бросила якорь и цепь под нос. "Джим Хэлкроу говорит, что приведет корабль снабжения в любую погоду. У него есть сила и маневренность, к тому же он рисует гораздо меньше, чем мы. Но ему нужно знать точное время, когда вы рассчитываете быть на плаву.'

"Скажи ему, что мы коснемся дна примерно в 15.35 и можем отбуксироваться в любое время после 16.00".

Она кивнула. "Ладно. Я говорю ему это.' Последовала пауза, а затем она сказала: "Сегодня утром в Скотленд-ярде был мужчина. Он наводил справки.'

Мы стояли в проходе мостика по правому борту, наблюдая, как команда поднимает якорную цепь, как траулер лежит неподвижно, а холмы за диорамой из переливающегося света проносятся над облаками. Островная сцена, и все настолько мирно, что индустриальный мир, в котором я жил, казался нереальным. "Что за человек?"

"Инспектор полиции, но в штатском".

Тогда не Боб Скантон и не другой мужчина. Это было нечто. Если только этот инспектор не настоял на моем возвращении в Халл. "Чего он хотел?"

"Просто спрашиваю о тебе. Что ты делал.'

"Он задавал тебе какие-нибудь вопросы?"

"Нет. Ему это было не нужно. Он уже говорил со мной накануне.'

- Где? - спросил я.

"В Таинге".

"Ты мне не сказал".

"Нет".

"Почему?"

Тогда она посмотрела на меня. "Как ты думаешь, почему? Я не хочу тебя отвлекать." И она добавила: "Он увидит тебя, когда корабль будет на плаву и отойдет от причала".

Боже! Какой практичной, бездушной женщиной она была, наплевав на все, кроме своего траулера.

"О чем это?" - спросила она. "Ты что-то натворил?"

Я посмотрел на нее, внезапно почувствовав холод и твердость внутри. Это то, что с тобой сделала китобойная станция? Она выросла в вони свежевальной палубы, и ее отец радостно потирал руки и говорил, что здесь пахнет деньгами. Она сама сказала мне это, смеясь, и я мысленно увидел ее молодой девушкой, у ног которой вываливались кишки и моча мертвых китов, а ее отец сиял и потирал руки. "Чуть не убили маленькую девочку", - сказал я.

- И ты был в этом замешан?

"Нет".

"Тогда почему этот инспектор здесь из Лондона?"

"Лучше спроси у него", - сказал я и спустился по трапу, чтобы помочь форварду.

Вскоре после этого ушла Гертруда Петерсен. Все варпы были готовы на корме, якорь убран, цепь аккуратно свалена на носовой палубе, под рукой были подъемные канаты и кранцы. После обеда заняться нечем, кроме как наблюдать за приливом и неспешным волнением моря по мере усиления ветра — и думать о том, что произошло дальше, почему они должны были прислать инспектора из Лондона. В уединении своей каюты я налил себе крепкого виски. Я должен был беспокоиться о буксире. Вместо этого я думал о том, какой жесткой она была, мои мысли возвращались к проблеме, которая не давала мне покоя с той ночи в Халле. Местное дело, конечно, не для Скотленд-Ярда. Если не.. Но я отогнал от себя эту мысль. Это был просто вопрос запугивания. Запугивание, вышедшее из-под контроля. Я должен сосредоточиться на этом. Я опознал мужчин или нет? Это было все, что имело значение.

Йохан просунул голову в дверь. "Теперь мы можем видеть рывок. Над заливом поднимается пар. фиксированные курсы, поэтому он проводит испытания на скорость.'

Я последовал за ним на мостик, радуясь возможности отвлечься от своих мыслей. Небо очистилось, белые шапки в заливе ярко сияли на солнце. Судно снабжения как раз разворачивалось в конце своего маршрута на север у Стейни Хог. Высокая надстройка на носу и плоская полоса на корме, безусловно, придавали ей вид буксира. Она завершила поворот и направилась на юг. Было 14.55. Осталось меньше часа. Мы с Йоханом обошли весь корабль, проверяя, все ли было готово и что каждый человек знал, что он должен делать. Затем я вернулся на мостик и проверил громкоговоритель. Никаких признаков корабля. Она пропала из виду за похожих на дюны холмов Уорд-оф-Броу.

Десять минут спустя она обогнула остров Хитрый Холм своим крутым носом, двигаясь теперь медленно, приближаясь к своему эхолоту. Через несколько минут она была как на ладони, развернулась и направила нос прямо на нас. И почти в тот же момент я почувствовал легкий подъем палубы под ногами, услышал первый слабый гул киля, стучащего о валуны. Она входила очень медленно, нащупывая свой путь, пока ее бантики не оказались на одном уровне с вертелом. Корабль некоторое время висел там, его двигатели выбрасывали водяную пену вдоль бортов, когда он удерживал позицию против ветра, дующего по вое. Я мог видеть Джима Хэлкроу, сидящего за пультом управления высоко в маленькой стеклянной рулевой рубке, и Гертруду Петерсен рядом с ним. Он поднес микрофон к губам, и над водой громко донесся его вопрос— "Вы уже поднялись со дна?"

Я был тогда на мостике и крикнул через громкоговоритель, чтобы он пришел и забрал нас. Он показал мне поднятый большой палец и поплыл вокруг конца косы, поворачиваясь вокруг своей оси и направляя свою корму прямо к нашей. Я никогда не видел, чтобы одно из этих судов работало в ограниченном пространстве; это было похоже на вождение Доджема. Нам не нужны были веревки для подъема. Йохан только что передал конец нашей большой деформации прямо в руки человека, свисающего с кормового катка. Он прицепил его к лебедочному тросу, и у моих людей едва хватило времени закрепить, прежде чем судно с припасами двинулось вперед, веревка и трос натянулись. Раздался отвратительный скрежещущий звук, мои подошвы задрожали, когда мы налетели на скалу, затем мы тронулись, наши луки качнулись с подветренной стороны.

Это была самая изящная вещь; в один момент мы были на мели, натыкаясь на валуны, в следующий мы были в канале, подальше от косы и кормой - к воу. Мощность судна снабжения составляла 6000 л.с., и Джим Хэл-кроу использовал ветер, чтобы определить наше местоположение, а затем просто вывел нас кормой вперед в залив. Хвостовая часть нашего варпа уже была закреплена на носу. Все, что нам нужно было сделать, это бросить якорь за кормой. Как только наши носовые части развернулись, началась буксировка.

Нам пришлось обогнуть Брессей и войти в Лервик с юга, но даже в этом случае мы встали на якорь у верфи Хэлкроу до наступления темноты. Констебль в форме стоял на пристани, наблюдая за нами.

К тому времени, как мы закончили снимать буксирный каркас, рабочая лодка подошла к борту, на борт поднялся Джим Хэлкроу, за которым следовала Гертруда Петерсен с сияющими глазами. "Это сработало", - сказала она, смеясь. "С твоей нашивкой все в порядке".

"Пока насос продолжает работать". Мой голос звучал резко. Я был совершенно неспособен реагировать на ее настроение. Я не ожидал увидеть констебля. Испытания проходят удовлетворительно?' Я спросил Хэлкроу.

"Прекрасно. Маневрирование и буксировка стали хорошим испытанием для новой шахты." Он взглянул на небо с наветренной стороны от нас, затем на свои часы. "Что ж, давайте взглянем на ваши проблемы. Где ваш шеф, в машинном отделении?'

Я кивнул и повел его вниз. Мы слышали, как плещется вода в трюме, когда спускались по трапу. Звук был громким, теперь корабль плыл к своим отметкам. Из мрака появился Дункан. "У вас на борту должен быть насос для восстановления". Очевидно, мы продвинулись на пять дюймов во время буксировки. Я познакомил его с Хэлкроу и оставил их наедине. Когда я вернулся на палубу, лодка из верфи уже прибыла, и констебль ждал меня. Он был крупным светловолосым молодым островитянином с дружелюбным лицом. - Вы капитан? - спросил я.

"Да".

В руке у него был открытый блокнот. "Майкл Муат Рэндалл. Это подходящее название?" И когда я кивнул, он сказал: "Я должен попросить вас проводить меня на станцию".

- Есть какая-нибудь причина?

"Нет, сэр. Только то, что инспектор Гаррард хотел бы поговорить с вами.'

Итак, их свидетель еще не лжесвидетельствовал, и ордера на обыск не было. "У меня много дел", - сказал я. "Если инспектор хочет поговорить со мной, он может подняться на борт".

Молодой человек колебался. "Я передам ему это, если хотите, сэр. Но он не один из нас, ты знаешь, так что я бы посоветовал тебе пойти с нами и посмотреть, в чем дело.'

Мне это не понравилось. Посылает констебля за мной в участок, вместо того, чтобы самому спуститься на корабль… "О, ради бога!" - воскликнула Гертруда Петерсен. "Поезжай с ним в участок и покончи с этим. У нас много дел.'

"Ну, тогда ты продолжай в том же духе", - сказал я ей. Я был не в лучшем настроении, когда сошел на берег. Констебль припарковал свою полицейскую машину за двором, и когда мы двинулись по шор-роуд, я спросил его, к какому отделению приписан инспектор Гаррард.

"Вам придется спросить его, сэр".

"Означает ли это, что ты не знаешь?"

Я думаю, он знал, но у него был приказ, и он молчал, пока мы ехали в Леруик.

Полицейский участок находился в окружных зданиях на Таун Холл Брей, здании из коричневого песчаника напротив театра Гаррисон. Меня провели прямо в маленькую пустую комнату. Констебль включил свет. "Я скажу инспектору, что вы здесь". Дверь закрылась, и я смирился с долгим ожиданием. По глупости я оставил свою трубку на мосту. Я чувствовал себя потерянным без этого теперь, когда моему разуму снова пришлось столкнуться с проблемами совести и целесообразности. У них действительно был местный свидетель, который встал бы в суде и поклялся, что видел, как я бросил ту бензиновую бомбу? Я мог вспомнить жесткую линию рта этого человека, замкнутое лицо, бледное в свете палубных фонарей, и гавань Абердина, мерцающую под дождем. Интересно, где он был сейчас?

Я все еще думал о нем и о том, почему инспектор проверяет мои передвижения, когда дверь открылась и вошел слегка сутуловатый мужчина в твидовом пиджаке. "Извините, что заставил вас ждать". У него был усталый вид человека, который не спал всю ночь, но его глаза сияли, когда он поставил портфель, который нес, и сел за стол, жестом указав мне на стул напротив. "Я так понимаю, вы заняты тем, что пытаетесь вернуть в строй этот разбитый траулер".

Я кивнул.

- Есть какая-то особая причина?

"Причина?" Это было не то начало, которого я ожидал.

- Да. Зачем ты это делаешь?'

"Я не вижу, чтобы это касалось полиции".

"Нет? Ну, может быть, это и не так. - Он полез в портфель, вытащил несколько папок и положил их на стол перед собой. "Но мотивация - это то, что меня действительно волнует. Если ты знаешь, что движет мужчиной, то ты по крайней мере на полпути к раскрытию дела — или избежанию неприятностей." У него был мягкий голос, его манеры были тихими и расслабленными, почти разговорными. "Мы вернемся к этому через мгновение. Тем временем, - он открыл самую тонкую из лежащих перед ним папок, — "Позвольте нам взглянуть на ваше досье. Он выудил пару очков-половинок в позолоченной оправе; они и небольшая сутулость придавали ему несколько академический вид. "Я бы предположил, что вы никогда ничего не делали без сильной мотивации". Он посмотрел на меня через стол. "Возможно, не совсем подходящее слово. Без идеологических убеждений. Будет ли это разумной оценкой ваших несколько необычных смен работы и обстановки?' Он смотрел на меня поверх очков-половинок. "Я вижу, ты не хочешь признаваться в этом. Вы возражаете против слова "идеологический"?'

"Мои идеологические убеждения, если они у меня есть, - это моя личная забота".

Он кивнул. "Возможно. Но есть вещи, которых я не понимаю, и я был бы признателен за ваше сотрудничество.'

"О чем?" - спросил я.

"Почему вы вдруг решили подняться сюда, например?" Академический вид исчез, светлые глаза наблюдали за мной. "Вы знаете, что полиция Халла ждала вас, чтобы допросить — вопрос запугивания".

"Я не имею к этому никакого отношения".

"Тогда что ты там делал?" Он, казалось, не был удивлен тем, что я не отвечаю. - Тебе повезло, - пробормотал он. "По крайней мере, для маленькой девочки." Он сделал паузу, позволяя тишине затянуться. Наконец он сказал: "Не хотели бы вы рассказать мне об этом?"

"Не по вашей части", - сказал я. "Вы не из Халла". Этот вопрос об идеологических убеждениях… "В каком вы департаменте — Специальном отделении?"

Он улыбнулся. "Допустим, я офицер полиции, который знает о вас довольно много, узнал еще больше с тех пор, как был здесь, и теперь хочет знать, какого черта вы задумали".

"Я обязательно должен что-то замышлять?" Но он, конечно, увидел бы это по-другому. Однажды у мужчины были неприятности с полицией… "Ты часть Истеблишмента", - сказал я. "Тебе не нужно беспокоиться о поиске работы. Это всегда здесь. Но для других все по-другому. Тебе трудно это понять?' Я был саркастичен, но, похоже, это его не расстроило.

"Тебе тоже не нужно беспокоиться о работе, Рэндалл. Ты не просто тральщик. Ты высокоинтеллектуальный, хорошо обученный человек. Но ваш послужной список, если можно так выразиться, несколько необычен. - Он взял верхнюю страницу папки, откинувшись назад с ней в руке. "Это краткое изложение. Мне прочитать это вам?" Он не стал дожидаться моего ответа, а сразу продолжил: "Вы родились 2 апреля 1937 года. Твоя мать, Мюриэл Кэролайн Рэндалл, преподавала в детском саду в Абердине. В ноябре 1938 года, после мюнхенского кризиса, она прошла курс сестринского дела в лазарете Глазго. Там она познакомилась с Генри Уилкином Грабером, богатым американским бизнесменом. На самом деле, она была одной из медсестер, которые ухаживали за ним, когда его привезли в больницу в феврале 1939 года после автомобильной аварии. Вскоре после своего возвращения в Штаты он предложил ей работу гувернантки для двух своих детей. Тогда она отказала ему, но чуть больше года спустя, в июле 1940 года, она отправилась на одном из судов с беженцами в Штаты. Это было после падения Франции, так что, по-видимому, она беспокоилась о тебе. Это было бы правильно?'

"Ты сам придумываешь свои ответы", - сказал я.

Он улыбнулся. "Я всего лишь пытаюсь разобраться в мотивации. Твой отец, например. Вы когда-нибудь бывали на Шетландских островах раньше?' И когда я покачал головой, он сказал: "Теперь, внезапно, вы отправляетесь в Западную Бурру, где он родился, и начинаете наводить справки. Почему?'

- Мужчина должен что-то знать о своем отце, - пробормотал я.

"Он был коммунистом. Но ты знал это до того, как пришел сюда.'

"Да".

- Где он сейчас? - спросил я. Он наклонился вперед, его глаза были на моем лице.

"Не говори глупостей", - сказал я. "Ты был в Хамнавоэ. и к наземному звуку тоже. Ты чертовски хорошо знаешь, что он умер как раз перед тем, как Мадрид пал под натиском войск Франко.'

Он кивнул. "Конечно. Мемориальная доска. Кто положил это туда?'

"Понятия не имею".

"Может быть, твоя мать?"

"Я так не думаю".

"И ты единственный ребенок — ни братьев, ни сестер".

"Нет".

"Но это был кто-то, кто хорошо его знал, а? Эта строка из Браунинга — конфликт внутри него самого. Вы уверены, что никогда с ним не встречались?" Должно быть, мое замешательство было заметно, потому что он добавил: "Мемориальная доска была отправлена клерку пресвитерии Шетландии в 1958 году анонимным дарителем с инструкциями, где ее следует разместить, и суммой, которая более чем покрывала стоимость работы".

"Я увидел это всего чуть больше недели назад. Я понятия не имел, как она оказалась там, наверху.'

Он уставился на меня на мгновение, глядя мне прямо в глаза. Он все еще смотрел на меня, когда внезапно спросил: "Вы коммунист?"

"Нет".

"Но вы верите в коммунизм?"

"Я тоже верю в христианство".

Он улыбнулся, и я уловила проблеск интереса, даже сочувствия, в его светлых глазах. "И есть разница между христианской верой и христианской церковью. Ты это имеешь в виду?'

Я пожал плечами.

"Так же, как есть разница между коммунистическим идеалом и самим коммунизмом, скажем, русской маркой?"

"Тебе не нужно тащить меня в полицейский участок, чтобы констатировать очевидное".

Он рассмеялся, откидываясь на спинку стула и снова расслабляясь. "Что ж, давайте вернемся к вашему досье. И, пожалуйста, забери меня, если они что-то не так поняли. В январе 1941 года твоя мать поселилась в доме Грабера на Род-Айленде. Тебе было тогда три с половиной года. Тебе понравился Генри Грабер?'

"Я не помню".

"И ты тоже не помнишь своего отца?"

"Нет".

"И все же ты принял одно и отверг другое. Это было из-за замужества твоей матери? Ты ревновал к Граберу?'

Я полез в карман за трубкой, понял, что ее там нет, и услышал, как он говорит что-то о физических отношениях матери и ее единственного сына. "Ради всего святого, к чему это ведет?" - Сердито потребовал я.

Его странно спокойное лицо внезапно стало мрачным. "Я скажу тебе, к чему это приведет — к твоему рекорду. Это здесь, в этом файле, по меньшей мере, две дюжины отдельных статей — организатор цеха, агитатор, профсоюзный организатор и боевик.

Вы были в тюрьме, вас обвинили в подстрекательстве других к беспорядкам, сопротивлении аресту, намерении причинить тяжкие телесные повреждения, и в ваших публичных выступлениях, в ваших писаниях, в том, как вы подстрекали к пикетам и передвигали тела бастующих, вы продемонстрировали степень насильственной реакции на что-то совершенно ненормальное. Теперь давай вернемся к браку твоей матери. Это был ее второй брак и третий для Грабера. Дата указана здесь как 5 ноября 1944 года — это верно?'

Я кивнул. "Я думаю, мой отчим был очень одинок. Его жена только что умерла.' Но это началось еще до того. "Она долгое время была больна — психическим заболеванием. И моя мать... - Я осекся. Нет смысла рассказывать ему о том моменте ужаса, когда, будучи маленьким мальчиком, я обнаружил, что она не считает меня всем своим миром. "Думаю, это было достаточно естественно".

"Но для тебя это был шок?"

"Я полагаю, что да".

"У него был завод по производству взрывчатки и стрелкового оружия, и он сколотил состояние на войне. Так вот почему ты внезапно ушел из дома?'

"Я хотел путешествовать".

"В Калькутту — Дюссельдорф?"

Я почувствовал, как напряглись мои мышцы, прошлое прокручивалось в моей голове. "Боже мой, ты сделал свою домашнюю работу".

"Не я", - сказал он. "Это все здесь". И он потянулся за вторым файлом. "Ты получил очень дорогое образование — академию Филлипса Эксетера, затем Принстон. В Принстоне вы изучали экономику. Вы помните профессора Хансбахера?'

когда я кивнул, на ум пришли очки с толстыми стеклами, круглое сияющее лицо, его блестящие лекции о природе и недостатках капитализма.

"Ты должен, потому что он помнил тебя. Один из самых умных учеников, которые у меня когда-либо были. Вот как он описывает тебя. Он был коммунистом, не так ли?'

"Понятия не имею. Я был всего лишь ребенком.'

"Это было то, в чем его обвиняли. Он потерял работу во время охоты на ведьм Маккарти. ' Он наклонился ко мне. "Ты был в впечатлительном возрасте. Должно быть, он оказал на тебя значительное влияние.'

"У него был очень логичный, очень ясный ум".

"На самом деле, блестящий учитель. И все же через год ты ушел. Почему?'

"Я же говорил тебе. Я хотел путешествовать.'

- В Калькутту? Разве не туда отправляются отсеянные? На что ты тратил деньги?' Я не думаю, что он ожидал ответа, и я сидел молча, зная, что последует: "4 января 1957 года — тебе тогда было двадцать, и ты был в Дюссельдорфе. Что ты делал в Дюссельдорфе?'

"Зачем спрашивать меня, если у тебя все это есть?"

Он кивнул. "Вас обвинили в хранении наркотиков, и у вас был один из ведущих немецких адвокатов, который защищал вас. Кто заплатил за это? Это был твой отчим?'

"Его адвокаты. Да, он заплатил за это.'

"У тебя есть три месяца. Год спустя вы достигли Индии. И затем, внезапно, ты взяла себя в руки. Вы приехали в Англию и учились в Лондонской школе экономики. За это он тоже заплатил?'

Но к тому времени с меня было достаточно. - Я не обязана сидеть здесь, перебирая с тобой свое прошлое. - Я поднялась на ноги. "С этим покончено, и у меня есть работа, которую нужно сделать".

"Ты здесь совершенно добровольно".

"Вы послали офицера, чтобы привести меня".

Он вздохнул. "Ну, если вы не готовы сотрудничать, зачем вы пришли?" Он откинулся назад, светлые глаза уставились на меня. "Это потому, что ты знал, что я наводил о тебе справки?"

"Почему это должно меня беспокоить? И если вы хотите знать, я сам оплачивал свой путь во время учебы в LSE. К Граберу это не имеет никакого отношения.'

"И когда вы получили степень, вы присоединились к сотрудникам национальной ежедневной газеты в качестве финансового журналиста".

"Я специализировался на производственных отношениях".

"Ты зарабатывал хорошие деньги. Затем внезапно вы бросили свою хорошо оплачиваемую работу, переехали на Клайд и стали рабочим на верфи. Есть какая-то особая причина?'

"Я обнаружил, что знал только управленческую сторону. Я не знал, на что это похоже с точки зрения рабочего.'

"Ничего общего с твоим отцом?"

"Нет".

"А два года спустя вы были организатором, разжигали забастовки диких котов и организовывали пикеты. Три обвинения за четыре года и короткий тюремный срок. Потом ты бросил это, поехал в Гримсби и получил работу на траулере. Это было после того, как ваш брак распался. Четыре года спустя у тебя был билет твоего помощника, затем твоего учителя. И теперь ты снова бросил учебу — на Шетландских островах, расспрашивал о своем отце, спускал на воду старый траулер с контрактом на роль дежурного судна на нефтяной вышке. - Он отложил листок бумаги. "Какой у тебя был мотив во всем этом?" Затем он поднялся на ноги и встал лицом ко мне. "Это все, что я хочу знать — твой мотив".

"А обязательно должен быть один?"

"Я думаю, что да".

"Жизнь не такова", - сказал я ему. В человеческом поведении нет логики.'

"Не всегда, я согласен. Но часто есть закономерность. - Он сделал паузу, задумчиво глядя на папку. "Я мог бы вызвать вас на допрос", - сказал он.

"У вас нет ордера".

Он посмотрел на меня. - Я мог бы достать один. - Его голос внезапно стал жестким. "Это ты устроил тот пожар?"

"Нет".

"Но ты был там. Ты знаешь, кто это сделал.'

Я не ответил.

"И у вас нет намерения ехать в Халл, чтобы помочь полиции в расследовании".

"У меня есть работа, которую нужно сделать, и предстоит большая работа по подготовке этого траулера к использованию".

Он кивнул. "Я скажу им. Они могут выдать ордер, а могут и нет. - Он мгновение рассматривал меня, нахмурившись, как будто не был уверен, что делать дальше. "Все в порядке. Тогда оставим все как есть. Но если они произведут арест, тебя вызовут как свидетеля. Ты понимаешь это?" Он дал мне время подумать об этом, а затем сказал: "Я собираюсь дать тебе несколько советов. Скорее предупреждение. - Он внезапно замер, его светлые глаза уставились на меня. "Ставки здесь, в Северном море, сейчас большие", - сказал он, говоря медленно и с ударением. "Достаточно большой, чтобы привлечь большой интерес, не все из них приветствуются. Ты понимаешь, о чем я говорю?'

"Думаю, да". Мне вдруг захотелось убраться оттуда, в маленьком офисе было очень тихо, и его глаза были прикованы ко мне.

"Хорошо." Он поколебался, затем потянулся за блокнотом и карандашом на столе и записал номер. "Если ты обнаружишь, что выбираешься из своей глубины ..."

"Почему я должен?"

Он мгновение смотрел на меня. Затем он сказал: "Ты уязвима, вот почему. Ты крепок физически, но ты уязвим". Он не объяснил. Ему не нужно было. "Если вы хотите поговорить со мной снова, идите в любой полицейский участок и попросите их позвонить по этому номеру. Или ты можешь позвонить напрямую. - Он протянул мне листок бумаги. Это был номер 01 — Лондон. "Как называется установка, с которой вы собираетесь работать?"

"Полярная звезда".

- А компания? - спросил я.

"Стар-Трион", дочерняя компания "Вильерс Финанс энд Индастриал".

Он кивнул. "Что ж, просто помни, что я сказал, и держись подальше от неприятностей". Он подошел к двери и открыл ее для меня. Но когда я выходил, он остановил меня. "И еще кое-что. Твой отец. Он не был убит в 1939 году.'

Я недоверчиво уставилась на него. "О чем, черт возьми, ты говоришь?"

"Только это. Они подобрали его в Норвегии в 1942 году. " Дверь закрылась, и я оказался в коридоре, ведущем из зданий округа, мимо флагштока в ратушу Брей.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я должен был вернуться и спросить его, что еще он знал. Но я был напуган. Эти файлы, это досье на меня. Все совершенные мной проступки были незначительными, но в его устах они звучали грозно, вот так связав их воедино. Закономерность… Конечно, в этом была какая-то закономерность. И как только власти вцепятся в тебя зубами — Господи! они доставили себе много хлопот.

И мой отец… Эта табличка. Кто, черт возьми, установил эту мемориальную доску? И почему? Зачем кому-то это делать, если он не был убит при защите Мадрида?

Сейчас ему было бы шестьдесят восемь, если бы он все еще был жив. Слишком стар, чтобы заниматься чем-то очень активным. Но в 1942 году, когда Норвегия была оккупирована немцами, русские были нашими союзниками… Так много вопросов, и мой разум в смятении, когда мы потели, чтобы привести этот траулер в боевую готовность. И все это время это чувство чего-то нависающего надо мной, пугающее чувство незащищенности, когда я пытался справиться с ментальной переменой в жизни, которая, казалось, изменила весь мой взгляд. Работа была панацеей, и, видит Бог, ее было предостаточно.

Мы поскользнулись вечером в пятницу, второго апреля, работая все выходные, чтобы освободить ее на рассвете в понедельник. Это был единственный патентный бланк в Леруике, и нам повезло, что мы им воспользовались, хотя большую часть работы пришлось выполнять самим. К тому времени я получил телеграмму из офиса Star-Trion в Абердине с просьбой подтвердить, что мы прибудем на станцию к 20 апреля, как того требуют условия чартера. Местоположение также было указано — 60 °22 °#8242; северной широты, 2 °40 °#8242; западной долготы, что находилось примерно в тридцати милях к западу от Папа-Стаура, в блоке 206/17. Мы вышли на ходовые испытания в четверг сразу после обследования, держа курс на север до Рамс-Несса, южной точки Фетлара, при северо-западном шторме 5-6, когда грязное море разливается через пролив Колгрейв.

Нужно было еще многое сделать. Но ремонт корпуса выдержал это, и двигатели выдали полную мощность. Мы вернулись с Холкроуз-ярд к 10.30 утра в пятницу, и Гертруда получила подтверждающую телеграмму в "Стар-Трион". Мы были в деле при условии, что сможем поддерживать судно в рабочем состоянии в течение трех месяцев подряд.

Я был у полки с картами за пределами моей каюты, разрабатывая ETD на основе времени пропаривания, необходимого для достижения местоположения, когда она вернулась. - Ты поедешь на юг, обогнув Самбург-Хед? - спросил я.

"Да".

"Тогда ты можешь бросить якорь в Таинге и оттуда отплыть к буровой вышке".

Это была мысль. Последняя спокойная ночь и шанс последней проверки на обратном пути. Мы могли бы даже получить доставку всего, что мы забыли.

"Тогда, возможно, у вас будет время обсудить соглашение между нами".

Я посмотрел на нее, стоящую в дверном проеме наверху трапа, солидную фигуру в клеенчатой куртке. Облака стремительно набегали на коричневое каменное пятно города Леруик. Я не мог видеть выражения ее лица, но ее голос звучал немного напряженно. "Боюсь, я забыл об этом".

- Ты не слишком деловит.' Последовала пауза, а затем, немного неуверенно, она сказала: "Откуда мне знать, что ты не улетишь с кораблем?"

"У вас есть Йохан, Дункан, команда — я единственный посторонний".

"Три месяца - это долгий срок".

Я повернулся к ней, отбросив карандаш. "Мы оба подписали это чартерное соглашение", - сказал я, крепко держа язык за зубами.

"Клочок бумаги".

"Любое соглашение, которое мы заключаем между собой, по-прежнему является всего лишь листом бумаги".

"Да". Она повернула обратно на мост, облокотившись на телеграф и глядя в окна. Прогноз был плохим, и ливень накрывал более высокую часть города. - Прости. - Она сделала легкое движение рукой. "Нам не очень легко работать вместе. Я думаю, это моя вина. Но с этим кораблем связано так много воспоминаний. Мы приезжаем на Шетландские острова в ней, Яне и я. Когда закрылся Selmvaag Vaal. Ян купил ее в Бергене. Это стоило нам каждого пенни, который у нас был, а также денег некоторых наших друзей.'

"Что траулер Лоустофта делал в Бергене?"

"Она была MFV, как вы, кажется, их называете. В самом начале войны ее перевели на север, в Скапа-Флоу, в качестве судна снабжения флота. Позже она провела несколько патрулей, а после этого была с флотом в Норвегии. У меня есть журналы в Тайнге. Затем, в 1941 году, она находится на Шетландских островах, снова отплывая в Норвегию. Именно этот корабль увез Фара Петерсена с одного из фьордов к востоку от Тромсе. С ним была Джен. Они часто говорили об этом путешествии. Они были почти пойманы в ловушку патрульным катером, но туман спас их. Густой туман, как раз когда пули били со всех сторон. Здесь есть несколько отметин, если вы знаете, где искать.'

- Когда это было? - спросил я. Я спросил.

"В 1942 году. Была зима. Я помню дату — 27 января. Это было, когда они впервые приземлились на Шетландских островах.'

- И у вас есть журналы? - спросил я.

- Да. Самые ранние. Ян нашел их, спрятанными в задней части шкафчика в тамошней каюте. Я покажу тебе, когда ты приведешь ее в Таинг.' Она резко повернулась, делая шаг ко мне. "Ты приведешь ее сюда?" Пожалуйста.'

"На случай, если я сбегу с ней?"

Но она не улыбнулась. "Мне станет легче, вот и все". И она добавила: "Я видела Сэндфорда, когда была на берегу. Он проезжал мимо меня по Эспланаде в красной машине. Он был на борту?'

"Нет".

- Ты его больше не видел? - спросил я.

Я покачал головой, поворачиваясь обратно к полке с картами и измеряя расстояние до Клифт-Саунда.

"Как ты думаешь, что он делает здесь, в Леруике?"

"Если вы управляете отелем, я полагаю, вам нужны припасы". До Таинга чуть больше сорока миль. Скажем, пять часов на приготовление. "Если бы мы отправились завтра в полдень..."

"Ему не нужно приезжать в Леруик за покупками. Он может сделать заказ по телефону. - Ее голос слегка повысился, в нем послышались напряженные нотки. "Почему ему так сильно нужен корабль, что он готов выкупить закладную?"

"Я же говорил тебе, у него контракт на поставку двух установок".

- Ты веришь ему? - Она двинулась ко мне, и теперь я мог видеть ее лицо в свете штурманской рубки. Она хмурилась. "Я думаю, он здесь, потому что мы готовы к отплытию". И, подчеркнув срочность, она добавила: "Вы должны немедленно отправиться в Таинг. Немедленно. Ты можешь это сделать? В противном случае, я думаю, возможно, нам вообще не разрешат выходить в море.'

"Чепуха", - сказал я. "Возможно, она не относится к категории Al, но опрос прошел нормально. И даже если бы она не прошла освидетельствование, у нас все равно был бы наш временный сертификат мореходности.'

Но она беспокоилась не из-за опроса. Это была команда. По-видимому, местный советник предупредил ее, что Йохану и трем другим норвежцам может быть приказано покинуть Шетландские острова. "Кто-то интересовался их разрешениями на работу. Раньше мы никогда не беспокоились о разрешениях на работу. Не для рыбалки. Но теперь, когда мы собираемся работать на нефтяной вышке, все может быть по-другому.'

"Тогда тебе лучше подать на них заявление".

Она кивнула. "Конечно. Документы у меня уже есть. Но мистер Таллох думает, что этому воспротивятся и им прикажут убираться.'

- Но если раньше им не требовалось разрешение на работу ...

"Он говорит, что это политика. Здешние рыбаки - очень сильное сообщество, и им не нравятся нефтяные компании. Итак, вы видите, что не очень сложно создать проблемы.'

- И ты думаешь, за этим стоит Сэндфорд? - спросил я.

Она слегка пожала плечами. "Возможно. Я не знаю. Но это один из способов гарантировать, что мы потеряем этот чартер", - Она была настолько настойчива в этом, что я согласился отплыть, как только мы заправились топливом и водой.

Мы пришвартовались к причалу рядом с траулером "Леруик" вскоре после 13.00. Я думаю, нам повезло в том, что было время обеда и лил дождь. Все офисы были закрыты. Нас никто не беспокоил, и в 14.42 мы сняли свои warps и вышли в пролив Брессей. Видимость была плохой из-за низкой облачности и шквалов с дождем, но к 15.05 мы были уже далеко от Киркабистернесса, а Бардхед - серая глыба, лежащая под углом 85 °.

Морские условия были довольно хорошими, когда мы шли на юг под прикрытием длинного горного хребта, спускающегося к Самбург-Хед, и у меня было время взглянуть на навигационные указания Адмиралтейства. Мне никогда раньше не требовалась первая часть "Лоцмана Северного моря", в которой рассказывается о Фарерских островах, Шетландских островах и Оркнейских островах, и я был потрясен силой приливных течений. Основное течение направлялось на юго-восток и между Оркнейскими и Шетландскими островами достигало скорости от восьми до десяти узлов у краевых мысов Норт-Рональдсей и Самбург-Хед. Результатом, конечно же, были жестокие гонки tide. Известные на шетландских островах как насесты, они встречались у всех крупных мысов, причем Самбургский насест был самым опасным из всех — "Поскольку в неспокойном, кувыркающемся море суда часто становятся совершенно неуправляемыми, и иногда их затосковывает, в то время как другие несколько дней швыряет из стороны в сторону в хорошую погоду, от насеста следует держаться подальше".

Я посмотрел на корешок выцветшего и с загнутыми углами "Пилота". Оно было датировано 1921 годом. Очевидно, предупреждение предназначалось для парусных судов. Я проверял данные о приливах на карте, когда рядом со мной появился Йохан. "Ты принимаешь Самбург очень близко к сердцу, ja. Это последний час южного прилива, так что ветер попутный, и мы порывисто поднимаем "Эдди".'

Я предоставил это ему, и он сам сел за руль, обогнув мыс так близко, что нам, казалось, грозила неминуемая опасность врезаться в остров Литтл Тинд. Ветер был западный, силой 6 баллов, море бугристое и изрытое ямами, но не сильно штормило. Нам потребовалось много времени, чтобы обогнуть Хог-оф-Холм и пробиться к Верховью Холма, когда ветер и прилив были против нас. Но с Йоханом за штурвалом у меня не было никаких забот, за исключением, возможно, того момента, когда мы повернули строго на север, вверх по длинной отвесной грифельно-серой линии Прерывистой Головы. Тогда мы находились на подветренном берегу, где не было места для отказа двигателя, и так близко, что нас отбросило назад из-за высоких скал, а плеск волн звучал как стрельба.

Начался отлив, и к 19.30 мы были внутри Гавраса, когда уже были видны штабеля Хауснесса, а впереди открывался пролив Клифт-Саунд. Свет угасал, и, когда мы вошли в укрытие Восточной Бурры, Йохан послал Хенрика вперед, чтобы вызвать передовые отряды в вое.

Тот первый вид на Таинг с моря останется навсегда: вечерний свет, потускневший из-за дождя, низко плывущие облака, и узкая полоска суши, внезапно показавшаяся отделенной от зеленых склонов позади. И затем, когда мы медленно приближались, внезапно появился дом, серый призрак здания, а вода под ним - свинцовая простыня, едва тронутая ветром. И когда мы отдали якорь, и эхо от натягиваемой цепи затихло вдали, наши двигатели остановились, все было так тихо, так абсолютно.

Я думал, что Гертруда Петерсен спустилась бы к кромке воды, чтобы приветствовать возвращение своего корабля домой, но, хотя в доме горел свет, ничто не шевелилось. Я надул "Зодиак", перелез через борт и поплыл к берегу, не заботясь о подвесном моторе. Грести в непромокаемых куртках было тепло и дальше, чем я думал. Дождь прекратился, вечер странно светился от всплывающей рыбы. Я мог слышать, как они ударяются о воду, и круги, расходящиеся рябью, были такими многочисленными, что иногда они переплетались. Я не мог видеть входа в во, его загораживали освещенные очертания траулера, а из-за низкого рукава Таинга, отходящего от берега, и крутых горных склонов за ним, это было больше похоже на озеро, чем на углубление, открытое морю.

Пляж под домом представлял собой песок и скалу с небольшой пристанью для лодок из зацементированного камня. Цемент крошился, валуны расшатывались, и он уже был наполовину затоплен приливом. Я вытащил надувную лодку на возвышенность, закрепил малярку, а затем постоял мгновение, оглядываясь на во и лежащий там траулер, корабль, дом, окруженную сушей воду, все такое совершенное. Тогда я думал о Яне Петерсене, задаваясь вопросом, как он приобрел такое место. И жена, которая ушла бы с ним в море, была бы рядом с ним в трудные времена. Беженец из другой страны. И я начал с такого многого, а достиг так мало. Неважно, что корабль был заложен, дом, наверное, тоже. Они принадлежали ему. Они принадлежали ему. И теперь он был мертв, и я шел к нему домой, чтобы заключить соглашение с его женой, сидя, вероятно, за тем столом у окна с фотографией его и его отца на их подносе.

Я достал свою трубку и набил ее. Но я не зажигал ее. Я просто стоял там, держа его в руке, как будто ища утешения в этой тихой отдаленности темнеющего пейзажа. Момент между светом и тьмой, когда наступает ночь, - это время тишины, когда душу охватывают сомнения. Сейчас у меня было такое чувство, что прошлое превратилось в ничто, будущее было неопределенным — и я сам не знал или даже не понимал, что я здесь делаю.

Я отложил трубку, резко повернулся, подошел к дому и постучал в дверь. Я хотел покончить с этим и выйти в море. Три месяца в одиночестве командования, не видя ничего, кроме все того же участка моря и уродливой надстройки плавучей буровой установки — трех месяцев этого должно быть достаточно, чтобы разобраться в себе. Стук моего кулака в дверь прозвучал громко в тишине, и свет лампы, льющийся из окна справа от меня, превратился в приглушенное свечение, когда шторы были задернуты. Звук шагов, стучащих по камню, затем дверь открылась, и она была там. Но не такой, какой я ее ожидал, в джинсовых брюках и выцветшем свитере, к которым я привык. Теперь на ней было длинное платье и туфли на высоком каблуке, а ее светлые волосы, освещенные светом масляной лампы на сундуке позади нее, ниспадали на плечи.

Я постоял там мгновение, ничего не говоря, ее появление было таким неожиданным. Она всегда казалась мне крепкой, основательной норвежкой, и фраза Фуллера "законный владелец" точно подходила к ней. "Ну, так ты заходишь или нет?"

Я медленно вошел, чувствуя себя неуютно. "Боюсь, я не изменился".

"Разве это имеет значение?" Она улыбалась, когда закрывала дверь.

"Нет, я полагаю, что нет". Я смотрел на нее, когда она повернулась в свете лампы, ее длинное платье развевалось, а глаза сияли. Это был первый раз, когда я увидел ее с каким-либо макияжем. "К этому нужно немного привыкнуть".

Она рассмеялась. "Сегодня я праздную". И она добавила через плечо, ведя меня в гостиную: "У меня не было повода для празднования в последние несколько лет. Но когда я увидела герцогиню, выходящую из-за угла Таинга... - Она остановилась, повернувшись ко мне лицом. "Ты никогда не узнаешь, что это значило для меня". А потом она спросила меня, поел ли я. "Я надеюсь, что ты этого не делал".

"Нет, я сошел прямо на берег, как вы и предлагали".

"Хорошо. Потому что в противном случае вам пришлось бы есть два раза в день.'

"Это не невозможно".

Она рассмеялась. "Ты не знаешь, что я приготовил."Ее зубы сверкнули белизной, глаза заблестели. Мне пришло в голову, что теперь она вдова и развевается под каким-то флагом, со столом, накрытым на двоих, кружевными ковриками и грубо вырезанными деревянными подсвечниками. А потом она сказала: "Если бы Ян был здесь, как бы ему это понравилось. Разве вы не чувствуете, что заслуживаете празднования после всей проделанной вами работы? Теперь, снимите, пожалуйста, свои непромокаемые плащи, и мы выпьем.'

Она пошла на кухню и вернулась со стаканами и бутылкой. "Я нашел это, когда разбирал вещи Par - это aquavit, настоящий живой aquavit. Я думаю, это пришло с кораблем из Норвегии, и он хранил это на случай какого-нибудь счастливого дня.'

Она пребывала в состоянии странного приподнятого настроения, охваченная какой-то лихорадочной верой в то, что теперь, когда корабль вернулся на свою старую стоянку, все будет в порядке. "Ты приносишь мне удачу", - сказала она, поднимая свой бокал, улыбаясь мне слишком широким ртом. 'Skal!' И она опрокинула напиток обратно, ее глаза смотрели на меня, наблюдая, чтобы я сделал то же самое.

"Ты пытаешься напоить меня под столом?" Спросил я, когда она снова наполнила мой бокал.

"Может быть. Я не знаю.' Она смеялась, но, я думаю, над собой, над приглашением в своих глазах, которое она не потрудилась скрыть. "Ты не пожелал нам удачи".

Затем я встал, вспомнив, какими официальными могут быть офицеры скандинавских кораблей, и произнес небольшую речь. Она хлопнула в ладоши, и после того, как она выпила, она осторожно поставила свой бокал, держа его чашечкой в своих умелых загорелых руках, ее голова была слегка наклонена, так что светлые волосы каскадом упали на ее лицо. "Я думаю, что мы очень странные партнеры, ты и я, ни один из нас не знает, чего мы хотим от жизни и куда мы идем. Все, что я знаю, это то, что я чувствую внутри себя, что сегодня вечером все по—другому - начало чего-то. Но я не знаю, что.' Она подняла голову и вопросительно посмотрела на меня. "Разве ты этого не чувствуешь?"

Я пожал плечами. "Может быть", - сказал я осторожно.

"Я думаю, что и для тебя это новое начало".

- А как насчет того соглашения? - спросил я. Я спросил ее.

"Ты думал об этом?"

"Нет. У меня не было времени. Но я думаю, нам следует обсудить это сейчас, пока мы еще трезвы.'

- Тут нечего обсуждать. - Ее рука потянулась к бутылке. - Не хотите ли еще выпить? - спросил я.

Я покачал головой. - Не сейчас. Может быть, когда мы с этим разберемся.'

"За этим последует немного вина. То, что вы назвали бы болванством, я думаю. Я купил его в магазине этим утром. Но теперь... - Она снова наполнила мой бокал. "Теперь, я думаю, мы выпьем по последней порции аквавита и за партнерство". Она подняла свой бокал, не глядя на меня, но уставившись в густой светлый ликер. "Видишь ли, у меня было время подумать об этом. Я не вижу способа составить между нами юридический документ, который был бы хоть сколько-нибудь полезен. Я владелец. Ты держишь закладную. Либо мы партнеры, либо один из нас должен найти деньги, чтобы выкупить долю другого. Сколько у тебя денег?'

- Меньше пятидесяти фунтов.

"Ты видишь? Ты не можешь выкупить меня. И у меня ничего нет. Я живу на заемные деньги. Итак, в чем смысл соглашения?'

"Я думал, ты мне не доверяешь?"

"Я не знаю. Твоя голова слишком полна странных идей — о людях, политике и экономике мира. О, не думай, что я шпионил за тобой, но они рассказывают мне все, о том, что ты ешь, сколько ты спишь, о чем вы говорите. И здесь тоже ходят сплетни. Вы пришли повидаться с Хильдой Мэнсон, наводили справки о вашем отце. Дом, где он родился, находится чуть дальше по дороге, и в церкви есть эта табличка, так что я кое-что о нем знаю." Она смотрела на меня, в ее глазах снова появился проблеск юмора. "Я думаю, что, вероятно, ты страдаешь от какого-то отцовского комплекса."Ее рука протянулась и коснулась моей руки. "Пожалуйста, не обижайся. Я эксперт в этом вопросе. У Джен, видите ли, был отцовский комплекс, так что в некотором смысле я была замужем за двумя мужчинами. Далекий Петерсен… Я всегда называл его так, это норвежское слово, обозначающее отца… Фар был с нами всегда, с самого начала нашего брака. Но это не имело значения. Я очень любила этого милого, нежного старика, несмотря на то, что он так глупо относится к деньгам. - Она протянула руку к бутылке. "Итак, ты видишь, я знаю", - сказала она, наполняя мой бокал, но не свой, а затем поднимаясь на ноги. "Теперь мы будем есть. Это рыба, ты не возражаешь?'

Я покачал головой.

"Для начала рыба, потом мясо". Она наклонилась ко мне, смеясь. "Не унывай! Это не конец света, если другой человек знает что-то о том, что происходит в вашем сознании. Для меня это придает тебе определенную целостность. И из-за этого ты не получаешь соглашения, а вместо этого получаешь праздничный ужин. - И она повернулась, чтобы пойти на кухню.

Я предложил ей помочь, но она жестом пригласила меня обратно на стул. Выпей свой напиток и расслабься. Минут через пять, я думаю. А если вам наскучит ваша собственная компания, вон там лежат журналы. - Она указала на столик у окна. "Я присмотрел их для тебя сегодня днем. Путешествие, которое привело Фара Петерсена и Яна на Шетландские острова, описано во второй книге.'

Я поставил свой бокал на стол, переместив лампу так, чтобы она освещала небольшую стопку книг, перевязанных бечевкой. Их было семь, и все, кроме двух, были книгами в твердом переплете, похожими на бухгалтерские книги. Они охватывали плавания с 1966 года, когда Ян Петерсен и его отец начали ловить рыбу в Лервике и Хамнавое. Курсы, скорости, исправления, погода - все было записано, включая время, затраченное на траление, и уловы за каждый рейс. В основном они ловили рыбу в районе Шетландских островов, иногда Оркнейских или Фэр-Айл. Эти путешествия длились неделю, самое большее десять дней. Но летом они рыбачили на Фарерских островах, и тогда путешествия были длиннее.

Я лишь мельком взглянул на эти журналы. Меня заинтересовали две другие, обе тетради с упражнениями. Это были не настоящие журналы, а личные записи о патрулировании, инцидентах и рейсах, совершенных в начале войны. Они хранились у лейтенанта Эдриана Фарранта. Первый охватывал период Скапа-Флоу и эвакуацию британских войск из района Нарвика в Норвегии в июне 1940 года. Второй был отчетом о плаваниях, совершенных зимой 1941/42 года, в основном для встречи с местными рыбацкими лодками у берегов Норвегии, но несколько раз и к самому побережью к северу от Полярного круга. Это было одно из тех, что Гертруда пометила на клочке бумаги: трое мужчин и маленький мальчик были вывезены из Люнген-фьорда в 01.00, согласованное время; Марк Джонстон, диверсант-шахтер из SOE, Кнут Хансен, бизнесмен из Тронхейма, Олав Петерсен, капитан китобойного промысла из Сельмваага, и Ян Петерсен, его сын, 8 лет. Наихудшие условия из возможных, чистое небо и яркий лунный свет. Я пожалел, что со мной не было агента, передавшего по рации сообщение о прибрежном тумане, потому что нас заметили еще до того, как мы вышли из фьорда..

Неудивительно, что лейтенант Фаррант спрятал книги в задней части шкафчика. В каждом случае он называл имена и род занятий тех, кого он высадил в Норвегии, и тех, кого он вывез, в строго засекреченных записях.

Тогда я начал с самого начала, быстро переворачивая страницы, читая только названия с растущей уверенностью в том, что я найду. И в путешествии, которое началось: Отплыл из Гравена в 19.00 6 января, я обнаружил это: Прибыл с автофургона возле Оксфьорда в Финнмарке в 21.33, погода идеальная, низкая облачность и морось, легкий ветер с WNW Снял Нильса Сторксона, как и договаривались. Я думаю, он офицер компании Линге, но с ним еще один человек, Алистер Рэндалл, который утверждает, что он гражданин Великобритании. Сторксон говорит, что он агент, но не один из наших, и настаивает, чтобы я поместил его под охрану. Оба страдают от переохлаждения, а Рэндалл - от легкого обморожения. Он намного старше и весь в шрамах, старая травма. Вооружен только Сторксон. Я отобрал у него ружье и предоставил им каюту на носу камбуза.

Затем следовал краткий отчет о путешествии обратно на Шетландские острова. Заключение: Причалил к причалу 12 января в 09.45 по местному времени и передал пассажиров для допроса. Оба полностью восстановились и оба рассказывают разные истории. Вопрос к разведке. Я всего лишь водитель автобуса…

Я откинулся на спинку стула, уставившись на эту страницу, перечитывая ее снова. Гаррард был прав, и подтверждение того, что мой отец не погиб в Испании, привело меня в замешательство и даже немного озадачило. Агент, но не один из наших. Чья же тогда? Не немцы. Были ли у русских агенты в Северной Норвегии в начале 1942 года?

Дверь на кухню открылась. - Допивай свой напиток и иди есть. - Она поставила тарелки, которые несла, на стол. "Это палтус, приготовленный на пару. Надеюсь, тебе понравится." Я опускаюсь, вспоминая присутствие, которое я почувствовал на мостике, то странное чувство товарищества, когда я стоял один за рулем в тот первый раз. "Все в порядке?" - спросила она. "Ты очень молчалив".

"Все в порядке", - сказал я. Могло ли это быть его присутствием, которое я почувствовала? Был ли он в таком нервном состоянии, что это оставило неизгладимое впечатление?

"Ты думаешь об их путешествии на Шетландские острова. Это было очень опасно, вот так подходить прямо к побережью. "Герцогиня" - не норвежский корабль, подобный лодкам, которые отплывали из Лунны и Скаллоуэя. Она базировалась в Грейвене в Саллом-Во, и именно ее скорость и дальнобойность заставили их использовать ее. Но она отправлялась на побережье только в экстренных случаях или когда это было что-то очень важное. Они отправились в ту поездку недалеко от Петерсена, это был человек по имени Джонстон, английский агент; также для доставки взрывчатки и оборудования.'

Если она и видела имя Рэндалла в журнале, то не упомянула об этом. Вероятно, она не помнила, и когда я открыл бутылку красного вина, а на столе была баранья вырезка, я тоже забыл об этом. Помню, я много рассказывал о своей ранней жизни в Америке и о том, как я проделал свой путь из Германии через Ближний Восток в Индию. Ей было любопытно узнать обо мне, и при свечах, с напитком внутри и пристальным взглядом ее больших глаз я даже рассказал ей о Дюссельдорфе. Иметь возможность вот так свободно говорить, чтобы кто—нибудь меня выслушал - это было то, в чем я, как я обнаружил, очень сильно нуждался. И в довершение ко всему наслаждению было осознание того, что вечер может закончиться только одним образом, и что у нас впереди весь следующий день. Наши руки соприкоснулись один раз, когда я брал поднос с кофе и бутылкой Glen Morangie. Я почувствовал движение ее пальцев, и моя кровь взыграла. Мы сидели, как подобает, на двух отдельных стульях, лицом друг к другу, и потягивали кофе и виски, тихо разговаривая при свете лампы, каждый из нас знал, что должно было произойти, и задержка делала чувство ожидания почти невыносимым. У меня долгое время не было женщины. И теперь, когда вся работа позади, я…

Стук в дверь был внезапным и очень громким. Я подумал, что это, должно быть, Йохан или кто-то с корабля. Гертруда, должно быть, тоже так думала, потому что она сказала, вставая: "Они становятся слишком зависимыми от тебя". Но это был не кто-нибудь с корабля. Это был Сэндфорд, и с ним был полицейский. Он вошел, улыбаясь, его проницательные глаза с первого взгляда оценили уютную интимность комнаты. "Я думал, мы обнаружим, что ты ускользнул сюда".

"Чего ты хочешь?" Я спросил его, но там был констебль, и мы оба знали.

Это был тот же человек, который сопровождал меня в полицейский участок. "У вас на судне работают иностранные граждане. Это верно?'

Я кивнул, и он зачитал четыре имени.

"Они норвежцы", - сказала Гертруда. "Я тоже норвежец. У нас есть разрешения резидентов.'

"Да, я знаю это. Но как насчет разрешений на работу?'

"На них подана заявка".

'Это будет для обновления, или это новые приложения? Мы проверили в Департаменте занятости, и там нет никаких записей ...'

- Это моя вина, - быстро сказала она. "Ну, на самом деле у мистера Петерсена, и никто никогда не беспокоил нас по этому поводу. Но сейчас поданы заявки на получение разрешений, и я встретился с инспектором рыболовства в Лервике. Он согласился порекомендовать их, так что вам не о чем беспокоиться.'

"Нет, если вы отправите людей на берег", - сказал Сэндфорд. "И когда у инспектора будет время подумать об этом, я очень сомневаюсь, что он поддержит ваши заявления". Он выглядел довольным собой, когда повернулся ко мне. "Ты отплываешь завтра, или сегодня воскресенье?" Вам не хватит команды. Я мог бы помочь тебе в этом.'

"Мы справимся", - сказал я.

"Вы не можете выступать в качестве дежурного судна на нефтяной вышке, если ваша численность персонала ниже установленного минимума".

Я уставилась на него, гадая, что за этим кроется. "Вы настоящий морской юрист", - сказал я. И тогда я повернулся к констеблю. - У вас есть ордер? - спросил я.

Он покачал головой. "Никаких обвинений не будет, пока вы отправляете их на берег. Таковы мои инструкции". И когда я попросил его предъявить их, его лицо приняло невозмутимое выражение. "Устные инструкции от моего сержанта", - сказал он. "Я должен проследить, чтобы этих четверых доставили на берег. Возможно, их придется депортировать.'

"Но это нелепо", - сказала Гертруда. "Они живут на борту. Это их дом.'

"Это будет решать Министерство внутренних дел".

Я достал свои непромокаемые куртки из-за двери, где я их повесил. Я кипел от гнева, но у меня было слишком много опыта медленного и неумолимого судебного процесса, чтобы спорить. Мне просто интересно, что задумал этот маленький ублюдок Сэнд-форд.

Гертруда набросилась на меня, когда я застегивал свою клеенчатую куртку. "Ты не собираешься высадить их на берег?" Ее голос был высоким и резким, глаза сверкали. "Ты не можешь. Я запрещаю это.'

"Просто предоставь это мне", - сказал я ей. "Это моя ответственность". Я потянулся за кепкой и надел ее. Затем я отправился в Сэндфорд. "У тебя было много неприятностей из—за этого - почему?"

"Ты заполучил этот корабль хитростью".

"Это не тот корабль, за которым ты сейчас охотишься", - сказал я. "Это команда. Вы хотите, чтобы на борту были ваши люди. Почему?'

Он колебался, его глаза потухли, и я знала, что было что-то еще, что-то, чего он мне не сказал. "Это должна быть команда с шетландских островов", - пробормотал он. "Жители шетландских островов имеют право разрабатывать свою собственную нефть". Но он не мог смотреть мне в лицо, его взгляд перемещался. "Я предложил помощь, вот и все. Не так-то просто найти экипажи.'

"Но у вас есть тот, кто желает и готов взять верх. И твой собственный шкипер тоже?' Здесь было что-то, чего я не понимал. Но я не мог схватить его и вытрясти из него правду, не тогда, когда там стоял констебль. Я взглянул на Гертруду. Ее длинное платье внезапно стало выглядеть неуместно, свечи за ее спиной оплывали на сквозняке из открытой двери. "Я скажу им", - сказал я и вышел, быстро спустившись к посадочному пляжу с помощью своего фонарика. Уже совсем стемнело, накрапывал мелкий дождь, и только ходовые огни траулера были размыты в ночи. Констебль поехал со мной и помог запустить "Зодиак".

"Сколько времени пройдет, прежде чем мы получим разрешения?" Я спросил его.

"Обычно это вопрос нескольких дней. Но в этом случае... - Он выпрямился, глядя на меня в темноте. "Видите ли, сэр, это политика".

"Вы хотите сказать, что Сэндфорд прав и заявки будут отклонены".

"Это только то, что я слышу".

- И кто приказал вашему сержанту отправить вас вниз в это время вечера?

"Я не знаю, сэр".

"Но именно Сэндфорд настаивал на этом вопросе".

'И несколько членов совета тоже.'

Я тогда был в лодке. К счастью, он не настаивал на том, чтобы пойти со мной. Он оттолкнул меня подальше от валунов, а затем я оторвался от суши и поплыл к кораблю. На полпути я остановился и раскурил трубку, капли дождя падали на огонек спички. Звуки аккордеона и поющих мужских голосов доносились до меня из-за воды. Я немного посидел там, размышляя о том, что я собираюсь делать, о политике Шетландии и о том, как я буду отстаивать свою позицию в суде. Но Блок 206 находился в международных водах. Там я был сам себе хозяин, и если в разрешении мне откажут, я все равно смогу отправить людей на берег, когда Гертруда найдет замену. Я снова начал грести, дождь лил порывами, с шипением стекая по мундштуку моей трубки.

Это был Дункан, который ответил на мой оклик, когда я поравнялся с ним. Он помог мне подняться на борт, и я сказал ему запустить двигатели. "Мы отчаливаем, как только снимемся с якоря".

Он не стал спорить, просто кивнул и сказал: "Да. Но тебе лучше мягко сообщить об этом ребятам. У них брюхо набито пивом, и они не придут "в восторг от этой идеи".

Больные, они набились в кают-компанию на корме, их лица вспотели в ярком свете, стол был завален пивными банками, а юный Пер раскачивался в такт мелодии, которую он выжимал из коробки. Песня оборвалась, когда я посмотрел на Йохана, сидящего у камбузного люка. "Ты и раньше выбирался отсюда по ночам, не так ли?" Я спросил его.

"Ты хочешь уйти сейчас?"

"Если мы не пойдем сейчас, мы не пойдем вообще". И я рассказал ему, что произошло.

Он допил банку пива, которую пил, и медленно поднялся на ноги. 'Ja. Мы можем попробовать. ' Он провел рукой по лицу, потирая глаза и слегка покачиваясь. "Какая погода?"

"Темно", - сказал я. "И идет дождь".

- А ветер? - спросил я.

"Все еще с юго-запада".

'Боже. Тогда мы узнаем, когда покинем дом." Послышался гул дизелей, и он повернул. Ларс. Хенрик." Он что-то сказал им по-норвежски, затем спустился по переулку, толкнул дверь на террасу и вышел в ночь, не заботясь о непромокаемых куртках. Хенрик последовал за ним, а Ларс поднялся со мной на мостик. Я не включил освещение на палубе. Нам нужно было ночное зрение. Было очень темно, настолько темно, что я едва мог видеть, как они работают на носовой палубе, - гремела лебедка, и цепь начала натягиваться.

С берега засиял свет. Гертруда отдернула занавески, и когда лебедка остановилась, и Йохан присоединился ко мне на мостике, он вывел нас за конец Таинга, ориентируясь по компасу, взятому по слабому проблеску этого света. Мы потеряли его, как только вышли в Клифт-Саунд, небольшая зыбь под нами и все черное. Мы взяли курс на юг по компасу 175 °, я у радара, а Йохан наблюдал за блеском волн, разбивающихся о скалы. Я думаю, он не доверял электронике, потому что он определил корабль на глаз, и когда мы начали ощущать всю тяжесть моря, он приказал изменить курс на запад.

Он не был штурманом. Он не мог обращаться с секстантом. Он едва мог проложить курс по карте. Но он был родом из Луро и научился управлять лодкой, ловя рыбу на Внутреннем пути к Лофотенам. Мы прошли так близко от Хаусс-Несса, что могли слышать рев волн, разбивающихся о стеки. Тогда он вошел по трапу с правого борта. "Ладно. Теперь мы идем строго на запад. В одной миле по правому борту Грут-Несс. После этого между вами и дном Гренландии ничего не останется.'

Ларс уже поворачивал на 270 °. Я зашел в нишу с картами и включил свет. Фула была очевидным выбором. "На что похоже удержание в Хэм-Во?"

"При таком ветре, боже." Он склонился надо мной над картой, его свитер насквозь промок. "С Фулой все в порядке. Там нас никто не побеспокоит.'

Затем он спустился вниз, и я включил радио на мостике. Было 23.36, и я получил последние новости, что-то о нефтяном пятне у побережья Нортумберленда и о том, что местный депутат внес в Палату представителей предложение о загрязнении окружающей среды и ужесточении государственного контроля над нефтяными вышками. В Халле встреча рабочих верфи для рассмотрения последнего предложения была сорвана боевиками. В связи с импортом рыбы для увеличения поставок и ростом цен на нее на правительство оказывается давление с целью вмешательства в спор… Я включил один из обогревателей и снял непромокаемые плащи, ожидая прибрежного прогноза. Новости казалось далеким, другим миром, когда я слушал звуки корабля, стук носовой части, когда он срывался с гребней волн. Всю свою жизнь ты работаешь ради чего-то, во что веришь, затем три недели упорных, сосредоточенных усилий, и это ничего не значит. Я подошел к радару, но ничего не было видно, и я стоял там, уставившись в черную ночь с набегающими на нас волнами, похожими на серые пятна в темноте, радио заглушало резкий удар носа. Три месяца, и что в конце этого? Я думал о Гертруде, гадая, какими были бы наши отношения сейчас, если бы Сэндфорд не появился. Партнерство, сказала она, но единственный опыт партнерства, который у меня был с женщиной, распался на идеологические споры и взаимные обвинения.

Я переключил Decca на максимальную дальность, и когда линии радиуса изменились, очертания Фулы появились чуть более чем в двадцати двух милях впереди. Скорость семь узлов. Через три часа… Штормовые предупреждения Гебриды, Роколл и Малин: в ближайшие два часа может ожидаться западный шторм силой 8 баллов… Нам пришлось бы встать на якорь близко, чтобы быть с подветренной стороны, а в Хэме наверняка был полицейский участок. Почему все, что я делал, казалось, неизбежно вело к столкновению с властью?

И Сэндфорд — в нем было что-то такое, что-то знакомое, чего я не понимал. Я попыталась разглядеть за яркими агрессивными глазами грубость его манер, но вместо этого я обнаружила, что мои мысли переключились на запись в той тетради. Агент, но не один из наших. И он был на этом корабле, в каюте на носу камбуза. Вопрос к разведке. Где-нибудь, в каком-нибудь архиве, должен был быть отчет разведки. Я попытался представить, что там говорилось, но не мог ясно мыслить. Я устал, мой желудок подташнивал. Так было всегда в начале путешествия. Просто тошнота. Я никогда не был болен. Я облокотился на полку с картами, сдвинув кепку на затылок и вытирая пот со лба.

Два часа спустя рядом со мной появилась внушающая доверие туша Йохана. Он и раньше бывал в Хэм-Во, так что я предоставил это ему, и в 03.07 мы отдали якорь примерно в кабельтове от конца пирса. С подветренной стороны возвышающейся массы Хамнафьельда было тихо и очень мирно, и я отправился на свою койку, думая, что я избежал неприятностей, спрятавшись здесь, под Фоулой.

Мы лежали там всю субботу, и никто нас не беспокоил, пока ближе к вечеру не подошла рыбацкая лодка. На носу судна белой краской были нанесены буквы LK и его номер, и вместо того, чтобы направиться к пирсу, оно направилось прямо к нам, команда на палубе убирала кранцы. Я наблюдал, как она подошла к борту, и пока Хенрик и Ларс снимали с нее варпы, я позвал шкипера, чтобы спросить его, откуда он взялся и чего ему нужно.

"Из Скаллоуэя", - сказал он, высунув голову из деревянной рулевой рубки. "Ты Рэндалл, не так ли?" Я привел к вам мистера Стивенса.' Он что-то сказал через плечо, и из двери в задней части рулевой рубки вышел мужчина, невысокий мужчина с редеющими волосами, одетый в темный костюм. Он посмотрел на меня, и я увидела рот, похожий на стальной капкан, жесткие недружелюбные глаза, легкий разрез глаз. Он не спрашивал разрешения подняться на борт, а направился прямо к борту и поднялся на нашу палубу. Мгновение спустя он был на мостике лицом ко мне. Йохан был там, и Хенрик тоже. Мы играли в криббидж. - Эти двое твоих норвежцев? - спросил я. Тот же тихий голос, твердый и невыразительный, и странный косой взгляд левого глаза. "Тебе следовало высадить их на берег".

"Какое это имеет отношение к тебе?" Мои руки были сжаты, голос напряжен. "Как ты узнал, где меня найти?" Я вспоминал, как хладнокровно он угрожал мне, задаваясь вопросом, думал ли он, что я сделал заявление в полицию, когда он стоял там лицом ко мне, ничего не говоря. "Что заставило тебя последовать за мной сюда?"

"Мы поговорим об этом в твоей каюте." Он резко повернулся и направился к трапу, затем понял, что это в задней части мостика.

"Я не хочу, чтобы ты был на борту". Но он уже исчез внутри, а рыбацкая лодка восстановила ход и шла кормой вперед. Я наблюдал, как она отвалила от нашего борта и направилась к пирсу с надписью Island-Girl на корме, затем я последовал за ним в свою каюту. Он сидел на моей койке с пачкой сигарет в руке. На этот раз он мне ничего не предложил. - Закрой дверь. - Он указал мне на единственный стул с прямой спинкой. "Я так понимаю, вам кое-что известно о предыстории этой буровой операции. Ты знаком с Вильерсом?'

"Нет".

"Но вы слышали о нем — вы знаете, как он действует, что он за человек?"

"Я знаю, что он управляет очень успешной финансовой компанией".

"Ты восхищаешься успехом?" Это был не вопрос, скорее насмешка, слово "успех" прозвучало непристойно. "Он зарабатывает деньги — за счет других, конечно. И в конечном счете страдают рабочие.'

"Вам не нужно давать мне пропагандистскую линию".

"Нет?" Он наблюдал за мной, когда достал сигарету из пачки и закурил. "Просто подумал, что стоит напомнить тебе, вот и все. Прошло некоторое время с тех пор, как ты был рабочим на верфи. Тогда ты был одним из лидеров. Организатор в цеху с даром включать отопление, когда это было необходимо. - Он сделал паузу, затягиваясь сигаретой. Затем он сказал: "До этого вы работали журналистом в Сити. Тебе это не понравилось, не так ли?'

"У всего есть две стороны", - сказал я, задаваясь вопросом, к чему это ведет.

Он улыбнулся. 'Двоякий взгляд на вещи может сбить с толку.'

"Ты приплыл сюда на рыбацкой лодке не для того, чтобы сказать мне это".

"Нет. Но вы были сбиты с толку в течение некоторого времени, и это жаль. В данный момент вы находитесь в совершенно уникальном положении. Уникальный с нашей точки зрения." Он смотрел на меня так, словно пытался принять решение, и я не была уверена, какой из его глаз был сфокусирован на моем лице. "Но тогда, если бы ты не был сбит с толку, тебя бы здесь не было, не так ли?" Он произнес это задумчиво, звук радио на мостике почти заглушал его слова. "Ты бы не приехал на Шетландские острова, пытаясь разузнать о своем отце, и не угодил бы на этот траулер".

Так это был траулер, который доставил его сюда. - При чем здесь траулер? - спросил я.

Но он проигнорировал мой вопрос. - Теперь Вильерс, - пробормотал он. "Вы бы сказали, что Вильерс типичен для этого города?"

"Один аспект этого, да. Но не город в целом. Это довольно обыденно.'

"Конечно. Банки, страховые компании и паевые фонды. ' Он тихо улыбнулся про себя. "Но публика видит это не так. Все, о чем они читают, - это о застройщиках, земельных спекулянтах, о том, что те, кто попадает в заголовки газет, слишком быстро богатеют, в то время как рабочих объявляют уволенными или борются с руководством и правительством за повышение заработной платы, которая никогда не догонит инфляцию. Посмотрите на Вильерса с его финансовыми компаниями и виллой на Бермудах, а также его поместьем в Хэмпшире, двумя самолетами и квартирой в Белгравии. Это капиталистический образ, который понятен общественности. Девушки, вечеринки, виллы за границей — и кто платит? В конце концов, они это делают. - Он внезапно наклонился вперед. "Вот почему нас интересует Вильерс. Лицо капитализма в его самом уродливом проявлении.'

Он сильно отличался от боевиков, которых я встречал, — никакой теплоты и говорил штампами. - Вильерс счастлив в браке, у него двое детей, - устало сказала я. - И он работает...

"Я думал, ты сказала, что никогда не встречалась с ним?" Он все еще наклонялся вперед, его взгляд стал жестким.

"Я не видел. Но я читаю газеты.'

- Понятно. - Он уставился на свою сигарету, его губы сжались в тонкую линию. - Ты в замешательстве, не так ли? - Он слегка пожал плечами. "Что ж, с этим ничего не поделаешь. Вильерс очень подходит для нашей цели. И ты тоже. На самом деле не имеет значения, что ты считаешь его таким похвальным.'

"Я этого не говорил. Ты искажаешь мои слова.'

Затем тишина, долгое, неловкое молчание. Наконец он сказал, говоря медленно: "Возможно, это поможет вам понять, какое значение мы придаем этому, если я введу вас в курс дела. Вы, конечно, знаете, что мы вольно или невольно можем прибегнуть к услугам довольно многих журналистов. Недавно у нас был очень хороший человек, изучавший технологию поглощения Вильерса и компании, которые он захватил. Это последнее, что касается вас, предложение Villiers Finance and Industrial, известное как VFI, для всей столицы судоходства Невен-Клайд. Предложение было сделано очень вовремя — в январе прошлого года, когда "Невен-Клайд" только что сообщила о крупных убытках по контракту на строительство гавани в Бразилии.'

"Это меня не интересует", - сказал я. "Сейчас я управляю траулером".

Он ткнул в меня сигаретой. - Ты думаешь, что сможешь сбежать после всех этих лет? - Он наблюдал за мной, и раскосость его глаз приводила в замешательство больше, чем когда-либо. "Все не так просто, Рэндалл. У всех нас есть свое прошлое, и прошлое накладывает свои обязательства.' Жесткий рот выдавил улыбку. "Мальчиком ты мог убежать в море. Не как мужчина.'

Он медленно откинулся назад, и его голос был тихим и расслабленным, когда он продолжил: "Проблема "Невен-Клайд" заключалась в том, что они диверсифицировались, в основном в областях, где их опыт был ограничен. Они потеряли деньги, и они потеряли поддержку своих акционеров. Предложение VFI было объявлено безоговорочным 14 марта. Вильерса привлекали офисы судоходства в различных частях света и убытки, накопившиеся за эти годы, которые он теперь может компенсировать за счет прибыли для целей налогообложения. Строительный бизнес уже продан. Керамика N-C уже поступила в продажу. То же самое можно сказать о N-C Textiles, небольшой компании, специализирующейся на трусиках и бюстгальтерах, с фабрикой в Белфасте, N-C Plastics, производящей кукол и садовую мебель, и N-C Musicals, звукозаписывающей компании поп-музыки.'

Это вернуло меня в те дни, когда я был журналистом, к вращению и сделкам, которые были частью фона жизни в Городе. Это окрасило все мое мышление, повлияло на все мое мировоззрение. Но сейчас — сейчас это меня не касалось. Только море. Море, по крайней мере, было чистым, с четкими очертаниями, безличным, без ненависти, жадности или горечи. Стихийная сила, ничего больше, ничего сложного. Но я не мог объяснить это такому человеку, как этот, его монотонный голос: "Все это слишком сложно, чтобы поразить воображение публики. Раздевание, торговля собственностью, даже увольнения — у них все это было раньше. И в любом случае, многое из этого находится у них над головами. Но нефтяная вышка... - Он сделал паузу, его глаза следили за моей реакцией, пока он затягивался сигаретой. "Два года назад "Невен-Клайд" выкупила долю в "Норт Си ойл", приобретя компанию под названием "Стар-Трион". Его единственным материальным активом была одна из первых морских буровых установок, построенных в этой стране, — буровая установка под названием North Star, которую они приобрели подержанной. Это установка, которая будет бурить здесь, в блоке 206. Star-Trion эксплуатировала его в качестве буровых подрядчиков. Но еще на аукционе 1971 года они подали заявку на две области к западу от Шетландских островов. В то время крупнейшие нефтяные компании концентрировались на собственно Северном море. Районы Северо-Восточной Атлантики считались опасными для имеющихся в то время буровых установок. Кроме того, с геофизической точки зрения они не были полностью оценены. "Стар-Трион" получил их обоих по очень низкой цене.'

"Вы намекаете, что буровая установка небезопасна в этих водах?" Я спросил.

"Да, я так думаю. Там, где они собираются бурить, глубина моря составляет почти двести метров - примерно предел для Северной звезды. Конечно, публику можно заставить увидеть это таким образом. Особенно рыбаки, если в результате произошло сильное загрязнение нефтью.'

"Результат чего?" - требовательно спросил я. "Что, черт возьми, ты предлагаешь?"

"Забастовка на борту. Это для начала.'

"Насколько я слышал, никогда не было забастовки на морской буровой установке".

- Нет, пока нет, не настоящий. - Он медленно затянулся сигаретой. "А ты думал, что я имел в виду?"

"Любой, кто может организовать преднамеренный поджог дома человека ..."

"Вы никогда не были в Северной Ирландии, не так ли? В любом случае, они не знали, что маленькая девочка была в доме.'

"Имело бы это какое-то значение, если бы они это сделали?"

Он пожал плечами, наблюдая за клубящимся дымом от его сигареты. "Отправь этих четырех норвежцев на берег и замени их нашими людьми", - тихо сказал он. "Это все, что тебе нужно сделать".

Я покачал головой, предупреждение Гаррарда ясно прозвучало в моем сознании. "Ты объявляешь не забастовку, а что-то другое, не так ли?"

Он поднял глаза и уставился на меня. "Ты беспокоишься о своем будущем?" Он не стал дожидаться моего ответа, а сразу продолжил: "Вы ошибаетесь, когда говорите, что на буровой установке в Северном море никогда не было забастовки. В октябре прошлого года был еще один, но подрядчику удалось скрыть это от газет. В основном это были шотландцы, поэтому он привез две новые буровые бригады, все американцы. На борту произошла драка, и один или два человека получили ранения. Но он снял "страйкерс" со своей установки." Он тихо улыбался сам себе. "Единственная проблема в том, что теперь никто не будет работать на буровой установке, кроме иностранцев, так что это стоит намного дороже".

"Что это была за установка?"

"Неважно, какая установка. Мы внедрились в несколько буровых бригад. В результате мы стоим у порога трех буровых установок, может быть, четырех, если Северная Звезда примет наших людей в качестве замены двум рабочим, попавшим в беду на берегу.'

"Тогда почему вы хотите, чтобы ваши люди находились на борту моего корабля?"

Он посмотрел на меня, колеблясь. Затем он сказал: "Я говорил вам, Северная звезда - это старая установка, и она не подходит для Северо-Восточной Атлантики. Если она вырвется на свободу и потащит… Угроза катастрофы на море - это всегда новость, и у нас есть шанс обнародовать наши требования по причине опасности. Бурильщики были бы рады некоторой огласке ставок оплаты. Публика думает, что даже поденщику платят целое состояние. Он этого не делает. Он работает двенадцать часов подряд, двенадцать часов без выходных и раз в две недели он на берегу. Ему за это не платят, так что вам придется разделить его еженедельный платежный пакет на два.'

"И ваши люди позаботятся о том, чтобы якоря тянулись, не так ли?"

Он пожал плечами. "Они, вероятно, все равно будут тянуть".

"Но ты должен убедиться, что они это сделают". Я уставился на него. Кем он был, этот холодный, жесткий маленький человек, всегда работающий на заднем плане? Это саботаж.'

Он не отрицал этого. Все, что он сказал, было: "Никто не пострадает".

"Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще можешь знать?'

"Когда вы увидите размеры буровой установки, вы поймете, что об этом не может быть и речи. Но это попадет в заголовки газет, и тогда Вильерса будут рассматривать как капиталистического игрока, работающего с устаревшим оборудованием в опасных водах.'

"Ты рискуешь не своей шеей", - сказал я.

"Ни твой". Ровный, жесткий голос внезапно стал резким. "Отправь этих четырех норвежцев на берег и замени их нашими людьми. Это все, что тебе нужно сделать.'

Я покачал головой, мои руки вспотели, внутри все похолодело. "Есть что-то еще, не так ли?" Это отсылка к Северной Ирландии. Он был достаточно хладнокровен и для этого тоже. "Должно быть что-то большее, иначе ты не стал бы ввязываться во все эти неприятности".

Он затушил свою сигарету. "Не для тебя. Не так, как мы планировали." Он наблюдал за мной, и теперь его прищур приобрел странно угрожающий оттенок, так что у меня возникло ощущение, что именно этот небольшой физический недостаток — и он был всего лишь небольшим — исказил его психику. "Спор о зарплате, остановка операций — это привлекло бы внимание к буровой установке. И если мы сможем напрямую привлечь Вильерса, тем лучше. Тогда, если буровая установка остановится в тот момент, когда они добудут нефть... - Он пожал плечами. "Много "если"… Но сейсморазведка, завершенная сразу после того, как Вильерс стал владельцем компании, делает вероятным нефтяное месторождение.' Он говорил тихо, но в его голосе была настойчивость, его разум был сосредоточен на своих планах. Тогда у нас могла бы произойти крупная экологическая катастрофа, и Вильерса заклеймили бы как человека, стремящегося заработать миллионы на нефти, не заботясь ни об окружающей среде, ни о рыбаках, которые зарабатывают на жизнь морем." И он добавил, подчеркивая свои слова: "Он создан специально для нашей цели".

Затем он сделал паузу, гася сигарету. "Я рассказал тебе больше, чем намеревался. Но ты должен был бы знать, в конце концов. И лучше, если это исходит от меня, чтобы вы поняли, что поставлено на карту. ' Его голова дернулась вперед. "Ты должен понять кое-что еще. Ничто — ни ты, ни кто—либо другой - не встанет у нас на пути. Его рука опустилась на шкафчик рядом с ним. - Ничего. Ты слышишь? Этот ваш корабль, и вы его хозяин - у нас никогда больше не будет такой хорошей возможности, как эта. Ты здесь на чартере на три месяца. Меньше чем через месяц никто даже не заметит, что ты там. Тебя примут как часть пейзажа. - Он поднялся на ноги. Бурение первой скважины займет около пяти недель. Это наша информация. Я пришлю сменный экипаж и оборудование, которое нам понадобится, на местном судне примерно через три недели.'

Я напомнил ему, что миссис Петерсен отвечала за замену экипажа. "Ты не заставишь ее принять твоих мужчин".

Но он отмахнулся от этого. "У нее не будет выбора. Сэндфорд проследит за тем, чтобы ваши норвежцы не получили разрешения на работу, а с учетом давления, которое мы будем оказывать на рыбацкое сообщество, ни один шетландец не пойдет добровольцем.'

Я стоял лицом к нему тогда, с глубокой пустотой внутри меня. Маленький, незначительный человечек с повязкой на глазу, и я его боялся. Глубоко внутри он пугал меня. "Кто ты такой?" Я спросил его. Имя не имело значения. Но откуда он взялся? Каково было его прошлое? Его лицо было пустым, ни один мускул не дрогнул. "Тот шкипер сказал, что тебя зовут Стивенс". Даже имя могло бы заставить его казаться более человечным.

"Альф Стивенс". Такой тихий голос и эта тонкая улыбка. С таким же успехом это мог быть Билл Смит.

"Ты понимаешь, что полиции известно, что я здесь. Инспектор Гаррард из Лондона -'

"Они ничего не имеют против тебя".

"У них есть мой послужной список, досье, несколько файлов".

Он рассмеялся. "Все так, как я тебе говорил. Прошлое остается с тобой. Спасения нет." И с жестокой откровенностью добавил: "Они не могут предъявить вам обвинение, пока наш свидетель не заговорит. И он не сделает этого, пока ты сотрудничаешь. Все в порядке?' Он посмотрел на меня, одноглазый, левый прищурился в угол, где я сидел.

"Теперь, если бы вы дважды включили сирену ..." Затем он повернулся к двери, очевидно, настолько уверенный во мне, что ему не нужен был ответ. Именно эта абсолютная слепая уверенность превратила мой страх перед ним в гнев.

Два шага, и я схватил его за плечо, разворачивая к себе, мое лицо было совсем рядом с его. "Я мог бы уплыть отсюда прямо в Абердин и передать тебя".

"Ты действительно мог". На его лице не было никакого выражения, ни страха, ничего. "Мое слово против твоего и политической власти за моей спиной. Ты можешь попробовать, если хочешь, но ты не выиграешь.'

"На этой платформе будет пятьдесят или больше человек. Вы ожидаете, что я подвергну опасности их жизни ..."

"Я же говорил тебе. Никто не пострадает. ' Он снял мою руку со своего плеча, глядя на меня так, как будто меня каким-то образом следовало пожалеть. "Ты похож на своего отца, не так ли?"

"Что ты имеешь в виду?"

"Я думаю, ты знаешь. Вы наводили справки.'

- Я знаю, что его вывезли из Норвегии...

"Он был скомпрометирован. А потом... - Он пожал плечами. "Реабилитация может быть длительным процессом. Немногие выжили.'

Я стоял как вкопанный. "Что ты пытаешься мне сказать?" Мой голос звучал напряженно, мой разум онемел. "Он жив — ты это хочешь сказать?"

Он пристально посмотрел на меня. - Это что-нибудь изменит? - тихо спросил он. Но я был слишком удивлен, слишком потрясен, чтобы что-то сказать. "Предположим, вы смогли бы поговорить с ним?"

Я не мог в это поверить. Я не хотел в это верить.

Эти строки из Браунинга, маленькая табличка — "Это неправда", - услышал я свой голос, и в горле у меня перехватило. "Это невозможно".

Он рассмеялся. "Я думаю, ваш инспектор Гаррард. я бы сказал тебе по-другому. - И он добавил, его голос снова стал жестким: - Но ты не можешь пойти к нему, не так ли? Он слишком много знает о тебе. Ты не можешь идти в полицию, никто. Итак, ты делаешь то, что мы тебе говорим. В противном случае вы больше никогда не узнаете ни минуты покоя. И это то, чего ты хочешь, не так ли? Чтобы меня оставили в покое. Он кивнул. "Что ж, после этого ты будешь им, если будешь сотрудничать". Он мгновение смотрел на меня, затем повернулся и вышел из каюты. Я слышал, как он попросил Хенрика дать два гудка, звук его шагов по трапу, а я стоял там, не в силах пошевелиться, не в силах думать.

Я не ходил на мост, пока не услышал рядом рыбацкую лодку. Он уже был на борту. Он повернулся и посмотрел на меня, а затем исчез в рулевой рубке, и лодка отчалила от нас. Я наблюдал, как он мчался по Хэм-Во, и гул его дизеля эхом отдавался в ответ, пока он не исчез за Баа-Хед. Тогда был шестой час, и команда уже кормилась. Я выпил свой на мостике, один, а потом пошел к своей койке. Но я не выспался, и в 03.30 мы снялись с якоря и покинули Фулу, направляясь на встречу с Северной Звездой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БУРОВАЯ УСТАНОВКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда мы прибыли на место вскоре после 11.00 в воскресенье, 20 апреля, не было никаких признаков буровой установки. Судно Decca лежало в дрейфе перед двумя расположенными в линию маркерными буями. Дан-буи, отмечающие положение восьми якорей, были уже установлены и равномерно распределены вокруг буровой площадки, которая сама была отмечена буем с желтым флажком. На всех датчиках были огни. Я находился на расстоянии оклика от судна Decca и спросил его шкипера, когда прибудет буровая установка.

"Ты в режиме ожидания?" Это был маленький человечек в ярко-красной шерстяной шапочке на круглой круглой голове. Последнее, что я слышал о расчетном времени прибытия, было 17.00. Но она будет позже этого. Буксир не приспособлен для работы, и даже с двумя судами снабжения на буксире вчера они развили едва ли полтора узла. Изменение направления ветра может помочь.'

Значит, они встанут на якорь ночью?'

"Конечно, они будут, и это может стать отличной заварушкой, так что держись подальше, пока они не начнут звать на помощь.

Всего несколько недель назад я выловил одного бедолагу. Он был черным, как воронья задница, и когда мы его поймали, то обнаружили, что якорный трос оторвал ему половину головы. Скажи своей команде, чтобы она смотрела, как эти парни делают свое дело на плоских железных палубах кораблей снабжения, тогда они поймут, какая тепленькая работенка им досталась. - Он ухмыльнулся, помахал рукой и вернулся на свой мостик.

Повар стоял у поручня подо мной, и я услышал, как он сказал: "Да, но они проводят в городе несколько вечеров в неделю, а не торчат здесь три проклятых месяца". Его звали Флетт, и он был родом с Оркнейских островов.

Мы могли слышать радиообмен с буровой установки, но ничего из этого не передавалось голосом, и вскоре после полудня мы засекли его на нашем радаре. К тому времени море успокоилось, осталась лишь небольшая зыбь. Ветер был юго-восточный, слабый, видимость хорошая, и примерно через час она начала появляться из-за горизонта. Очертания судна увеличивались очень медленно, и мы барахтались на волне, играя в криббидж, пока ближе к вечеру к борту не подошел корабль Decca и попросил нас занять позицию в четырех кабельтовых по левому борту, чтобы сформировать "ворота", ведущие к буям-указателям местоположения. К тому времени буровая установка выступала из моря, как колоссальный стальной водяной жук, ее размеры подчеркивались тем фактом, что она летела высоко на своих четырех "торпедах", которые были разгерметизированы примерно в двадцати футах от поверхности. Она была все еще более чем в двух милях от нас, и когда мы выдвинулись на позицию, последний водянистый отблеск заходящего солнца засиял на высокой антенне буровой вышки, название "Полярная звезда" было ясно видно сбоку платформы. Теперь она поворачивалась, очень постепенно, чтобы войти во "врата"

против течения, наше радио принимает инструкции инженера баржи двум судам снабжения и буксиру, который уже спускал свой буксир.

"Полярная звезда" — тетиве лука - как только мы займем позицию над отметкой, я говорю тебе, тогда ты оставляешь "Раттлер" удерживать нас и ставишь первый якорь, не так ли?"

"Вас поняла Северная звезда".

"Ведущий номер два зе первый номер один". Судя по звуку, голландец, и в этом последнем проблеске мы могли видеть две фигуры на вертолетной палубе, один с рацией у рта, поскольку он выполнял обязанности буксировщика.

"Вас понял".

И затем капитан другого судна: "Вы полагаетесь на прилив, чтобы удержать ее, но предположим, что мы получим боковой ветер?"

"Прогноз у нас хороший — значит, мы снимаемся с якоря, все в порядке, не так ли?"

"Неужели это?" Голос потрескивал от акцента. "Тебе не обязательно бросать чертовы якоря в темноте, приятель".

"Тогда мы положим их снова завтра, если они не годятся", - невозмутимо ответил голландец. И, гораздо тише, другой голос— "Смотри, чтобы с первого раза они уложили их правильно, Питер. Я не хочу никаких задержек, когда буровые бригады...' Голос затих, но что-то в его четкости заставило меня задуматься, не Вильерс ли это стоит там, наверху, рядом с инженером баржи. Я вспомнил, как несколько лет назад читал, что он чудом избежал крушения, когда прототип, принадлежавший приобретенной им небольшой авиационной компании, разбился во время испытаний на посадку и взлет. Он был из тех людей, которые получают удовольствие от того, что находятся на месте в начале нового предприятия.

Зловещий отблеск солнечного света исчез, платформа тяжело зашевелилась. Быстро сгустились сумерки, набежали низкие тучи, огромное сооружение поравнялось с нами, двадцать стальных колонн высоко стояли на погруженных понтонах, вышка-решетчатый палец - торчала из-за туч, рубиновое сияние ее сигнальных огней придавало ей праздничный вид. "Декка" вызывает "Северную звезду", "Северная звезда" вызывает "Раттлер" — радио на нашем мостике затрещало инструкциями, когда буровая установка, теперь сверкающая огнями, приблизилась к крошечной точке локационного буя.

Была ночь, прежде чем "Полярная звезда" вышла на позицию, и "Тетива", меньшее из двух судов снабжения, развернулось кормой вперед, чтобы ее буксирный трос был спущен. Было 21.17. Дуговой фонарь качнулся, когда кран буровой установки пришел в движение, один из членов экипажа, цепляясь, как муха, за поручни палубы, держась рукой за тяжелый крюк, направляя его в ушко якорного вымпела. Похожая на бронтозавра голова крана приподнялась, чтобы вытащить якорь из корпуса на подводной части колонны, затем наклонилась вниз, когда "Тетива лука" дала задний ход, люди двигались по плоской палубе судна снабжения, балансировали на корме, чуть в стороне от роллера, протягивая руки в перчатках, чтобы прикрепить вымпел к тросу лебедки, а помощник стоял, приложив рацию к уху.

Я приблизился, чтобы посмотреть, как это делается, голова крана снова поднялась, и с кормы "Тетивы" поднялась белая пена, когда взревела лебедка, вымпел волочился за 15-тонным якорем, пока большая скоба в верхней части его основания не поднялась из воды, крепко прижавшись к толстому круглому стволу кормового катка. Тяжелый зажим, прикрепленный тросом к фальшборту, был защелкнут, матросы на палубе закрепили длинный трос вымпела, прикрепленный к одному из трехтонных якорных буев, и барабан лебедки высоко на углу буровой установки, расплачиваясь тросом, когда началась буксировка, к крошечному огоньку указателя положения якоря, поднимающемуся и опускающемуся на волне.

На постановку этого единственного якоря ушел почти час, люди на судне снабжения никогда не останавливались, двигаясь так проворно, когда их плоское суденышко барахталось под грузом, что они выглядели как танцоры балета на освещенной сцене кормовой палубы. К полуночи был спущен второй якорь, и "Раттлер", освобожденный от буксира, присоединился к "Тетиве", крану, который находился в почти постоянном движении, подавая им двоим вымпелы и буи. И все время, пока мы находились в дрейфе, чуть в стороне от якорных кабельных линий, наше радио было настроено на разговор по рации. Была только одна заминка, и это было ближе к рассвету.

"Полярная звезда герцогине… приближаемся к № 5 — ve haf якорь № 5 заклинило, и мы высылаем водолазов вниз.'

Двух ныряльщиков в гидрокостюмах, с аквалангами за спиной, спускали краном в стальной клети, их факелы сияли, как морское сияние, когда они плавали вокруг корпуса колонны № 5. Трос вымпела обмотался вокруг одной из якорных флюгеров, и мы лежали там, а над нами возвышалась буровая вышка, в то время как вымпел был снят и спущен, и к нему прикрепили новый вымпел, якорь был поднят вспомогательной лебедкой на палубе буровой вышки.

К тому времени, когда был брошен последний якорь и буровая установка была натянута всеми восемью лебедками должным образом, уже рассвело. "Тетива" уже скрылась за горизонтом, корпус "Раттлера" разбит, оба на обратном пути в Абердин. Корабль Decca ушел ночью. Теперь остались только мы сами, одинокий траулер, несущий вахту вокруг буровой. Было 06.28, я передал управление Йохану и лег спать.

Казалось, я едва успел закрыть глаза, как чья-то рука потрясла меня, и голос Хенрика произнес: "Буровая вышка выслала за вами лодку". Это была надувная спасательная лодка с одним из водолазов у подвесного мотора, итальянцем с темными вьющимися волосами и тонкими оливковыми чертами лица. "Исса, мистер Вильерс. "Я хочу поговорить с тобой".

Это была ухабистая поездка, и лодка двигалась на большой скорости, а северный бриз поднимал небольшие волны, поэтому были возможны только обрывки разговоров. Его звали Альфредо, и он был одним из водолазов, которые спускались вниз, освобождая якорь. 'Исса очень холодная, си… Где мой друг? Это Милан. Но не так давно, я имею в виду. " Он был в Северном море уже два года, до этого в Нигерии. 'Si, у меня есть жена и два бамбини. Эти мальчики-отличники, у них растет шотландский акцент". Белые зубы сверкали от смеха, а носы опускались, когда мы пронеслись под гигантской тенью причала от буровой установки. Плеск волн о колонны, водоворот набегающего прилива, а затем ржавое железо бесконечной лестницы, охватывающей колонну и поднимающейся к далекому блеску неба высоко над головой. "Ты идешь в офис толкателя инструментов. Они говорят вам, где мистер Вильерс. Понятно?'

Несмотря на то, что балластные цистерны были взорваны, а торпедообразные понтоны погрузились с буксировки на глубину почти шестьдесят футов, я подсчитал, что от уровня моря до вертолетной площадки было более пятидесяти футов. Я вышел как раз рядом с чудовищным барабаном лебедки № 4. Офис толкателя инструментов представлял собой стальную будку, вход в которую вел с вертолетной площадки, а за ней находилась трубная палуба, заваленная трубами, стальными обсадными колоннами, буровыми долотами, всем необходимым для бурения железом, всего около 2000 тонн. За трубным настилом находился стальной поддон для подъема труб на этаж вышки, а над ним возвышалась, подобно огромному пилону, сама вышка вышки.

Я толкнул дверь кабинета толкателя инструментов, и мужчина с загорелым лицом в ярко-красной кепке с козырьком оторвал взгляд от журнала с картинками для девочек, который он читал. Позади него была сложная схема с аварийными индикаторами для предотвращения выброса. Конечно, у них были бы меры предосторожности, и эта схема, такая подробная, такая всеобъемлющая — я постоял там мгновение, уставившись на нее. Трубные тараны, сдвиг вслепую — я не могу вспомнить их все, но четыре или пять предохранителей, каждый с красной сигнальной лампочкой, которая подает сигналы опасности после принятия мер. При всех этих мерах безопасности не представлялось большой опасности того, что волочащийся якорь вызовет загрязнение нефтью.

"Ты кого-то ищешь?" Мужчина в фуражке с козырьком подозрительно рассматривал меня.

"Мистер Вильерс", - сказал я. Больше, чем что-либо другое, вид этой схемы напомнил мне о природе этой колоссальной машины, о сложностях работы глубоко под водой и еще глубже в слоях породы под морским дном.

Он небрежно направил меня в офис инженера баржи. Это было на одну палубу ниже, в помещения экипажа, прямо напротив поста управления балластом. Я мельком увидел инженера, сидящего за огромной консолью, полной манометров, а всю стену напротив него занимала панель диаграмм с красными и зелеными огоньками, по бокам которой располагались индикаторы балласта, похожие на гигантские датчики температуры. Затем я зашел в офис, и двое мужчин стояли за столом в углу, изучая большой лист дизайна, их белые защитные шлемы покоились на стопке книг. Они повернулись, когда я вошел, и один из них, невысокий плотный мужчина с волосами, которые стояли торчком, как щетка, и очень голубыми глазами на морщинистом, измученном солнцем лице, сложил рисунок, опираясь на него руками. На нем был выцветший анорак поверх грязной футболки. Другой был одет в небесно-голубой свитер, из-под которого выглядывал чистый воротничок белой рубашки, и аккуратно отглаженные, безукоризненные брюки. Он был выше, худее, с более живыми чертами лица. "Вы шкипер этого траулера?" - спросил он. Я кивнул, и он протянул мне руку. "Вик Вильерс". Его хватка была твердой, его глаза смотрели на мое лицо, оценивая меня. - Долгая ночь, а? - спросил я.

"Я только что лег спать", - сказал я.

"Извини за это. Как бы тебе понравилось управлять одним из этих кораблей снабжения?'

"Я думаю, у меня, возможно, нервный срыв".

Он рассмеялся. "Вы никогда раньше не видели, как буровая установка ставит якоря?"

"Нет".

- Я тоже. Очаровательно!' В его голосе чувствовалось скрытое волнение. - Это Питер ван Дам. - Он повернулся к мужчине рядом с ним. "Бог знает, сколько раз он это делал, а, Питер? И у него нет язвы в животе.'

Невозмутимое лицо голландца расплылось в улыбке, когда он сделал преувеличенное усилие, чтобы втянуть свой выступающий живот. "Язвы появляются только тогда, когда вы начинаете терять жизни, не так ли?"

"Что ж, здесь ты ничего не теряешь". В манерах Вильерса произошла едва заметная перемена, улыбка исчезла, а вместе с ней и юмор. "Ты улетаешь первым рейсом, не так ли? Увидимся, прежде чем ты уйдешь. ' Он коротко кивнул в знак согласия и повернулся ко мне. - Садись. - Он указал мне на один из стульев, расставленных вокруг низкого столика, заваленного пустыми кофейными чашками и журналами о нефтяной промышленности. Дверь за голландцем закрылась, и мы остались одни. В комнате было душно, полно несвежего сигаретного и сигарного дыма, ослепительного света флуоресцентного освещения. Я нервничал и внезапно почувствовал сильную усталость, всепроникающий гул механизмов действовал усыпляюще.

- Ты хотел меня видеть, - пробормотал я. Он стоял там, уставившись на меня, и я задавалась вопросом, подозревал ли он что-нибудь. "Это из-за разрешений на работу?" Если бы дело было не в разрешениях на работу…

"У нас, конечно, был отчет. Такой выход в море был немного своевольным, из тех, что расстраивают местных ". Но он улыбался, когда садился напротив меня. "Я попросил Фуллера открыть офис в Скаллоуэе прямо сейчас. Он все исправит для тебя. В любом случае, тебе не нужно беспокоиться о разрешении на работу здесь. - Он вытянул ноги, откинувшись назад, свет заиграл на темной щетине его подбородка. "Кстати, что ты думаешь о Фуллере?"

Я пожал плечами. Что, черт возьми, он ожидал от меня услышать? "С твоей точки зрения, он хороший человек".

"Никаких обид?"

"О чем?" - спросил я.

Его рука переместилась на стол, длинные чувствительные пальцы выбивали легкую дробь. "Эта хартия. Он быстро отделал тебя, не так ли?'

"Я предполагал, что это была твоя идея выкупить закладную".

"Что ж, многое из этого в твоих интересах, пока ты выполняешь свою работу и остаешься на станции". Он сидел там мгновение, уставившись на меня, ничего не говоря, и у меня было ощущение, что он пытается принять решение о чем-то, пальцы все еще постукивали по крышке стола. "Ты удивляешься, почему я позвал тебя сюда, после того как мы оба не спали всю ночь." Его загорелое лицо было красивым, почти мальчишеским, глаза темные под темными бровями, волосы почти черные. "Вы, вероятно, думаете, что, поскольку я занимаюсь финансами компании, меня не интересуют люди. Но управлять бизнесом или траулером — это одно и то же: все должны соответствовать. Ты, например. - Он подался немного вперед в своем кресле. "Что заставило вас спасти эту лодку, а затем взять чартер на три месяца?"

"Это подходящее занятие для старого траулера".

- И тебе нравится море. - Он улыбнулся, снова откидываясь назад. Он знал, что это не ответ на его вопрос, но он пропустил это мимо ушей, вместо этого спросив меня о спасении и о том, как нам удалось снять ее со скал и вовремя отремонтировать. Он казался искренне заинтересованным. Это была та сторона его характера, которой я не ожидал, - энтузиазм к физической практичности, и когда я попытался ответить на его подробные вопросы, я начал понимать, что побудило его сыграть в нефтяную игру, почему он оказался здесь, проявляя личный интерес к установке этой буровой установки, которую приобрел более или менее случайно. И поскольку он казался впечатленным тем, что мы сделали, я обнаружил, что отношусь к нему с теплотой.

Это было очень наивно с моей стороны, но я устал, и атмосфера была расслабленной. И когда он перешел к расспросам о моем прошлом, это показалось вполне естественным. Полагаю, я тоже был немного польщен, и поскольку я думал, что его вопросы проистекали из желания бизнесмена максимально использовать всех, кто с ним связан, я рассказал ему о себе ровно столько, чтобы придать ему уверенности.

"Так твой отчим был промышленником?"

"Да - небольшой оружейный завод. Это было во время войны. После этого он переключился на потребительские товары длительного пользования.'

"И вы приехали в Англию, чтобы учиться на Лондонской фондовой бирже и работать финансовым журналистом". Но вместо того, чтобы спросить меня, почему я не остался в журналистике, он начал обсуждать нынешние экономические перспективы, ситуацию с топливом и будущее страны в валютном мире, где доминируют нефтяные доходы ближневосточных властителей. Он был даже более оптимистичен, чем пресса или даже политики, полагая, что морская нефть может решить все проблемы платежного баланса Великобритании. Прошло много времени с тех пор, как я разговаривал с кем-либо его уровня, и, несмотря на усталость, я нашел это чрезвычайно стимулирующим.

"Итак, у нас есть шанс снова стать богатыми, изменить весь экономический климат в стране. Но как насчет политического климата? Изменится ли это?' И, не задумываясь, я сказал: "Да. Политический климат зависит от экономического, не так ли?' И я добавил, сознавая, что сейчас придаю форму мыслям, которые смутно возникали у меня в голове в течение некоторого времени: "Это то, что наши политические лидеры, безусловно, лидеры нашего профсоюза, не сразу поняли. Масса людей, конечно, они понятия не имеют — не об экономике. Но политический климат, это другое. Они - политический климат, и каким-то неуловимым образом они чувствуют перемены, не понимая причины.'

"Ты действительно так думаешь?"

"Да, я знаю. Вы меняете экономический климат, тогда политический климат тоже должен измениться ".

Он покачал головой. "Я понимаю твою точку зрения. Но я не могу согласиться с тобой. Это курица и яйцо. Экономический климат зависит от сотрудничества союза. Никакого сотрудничества со стороны союза, никаких изменений в экономике страны. Может быть, это то, чего они хотят, а?'

"Боевики, да", - сказал я. "Они хотят анархии.

Но это не то, чего хотят рядовые члены профсоюзного движения. Я убежден в этом.'

Он посмотрел на меня быстрым, оценивающим взглядом. "Ты сменил свои пятна, не так ли?"

Этот вопрос заставил меня вздрогнуть. "Что ты имеешь в виду?"

"Твое прошлое", - сказал он. - Вы упустили несколько деталей. - Его манеры стали жестче, дружелюбие исчезло. "Возможно, если я скажу вам, что инспектор Гаррард приходил ко мне в мой офис в Лондоне, чтобы предупредить меня о вас ..."

Усталость вернулась, чувство изнеможения, опустошения. "Какого черта ты мне не сказал?" Я поднялся на ноги, внезапно разозлившись — в ярости, потому что знал, что Гаррард был прав, предупреждая его. Но обрушить это на меня вот так… "Если вы хотите разорвать это чартерное соглашение, вам придется выкупить у меня долю".

"Ты будешь драться, это все?"

- Да. Я не потратил и месяца своей жизни, надрываясь, чтобы подготовить этот траулер к выходу в море ..." Но какой в этом был прок? Все, что я делал — всю свою жизнь… этот дьявол Стивенс был прав, прошлое всегда будет преследовать меня. "У меня есть полицейское досье. Но то, как вы это читаете, зависит от того, на чьей вы стороне ". Я не мог скрыть горечи в своем голосе, видя его, сидящего там, человека, который добился власти, используя деньги так, как боевик вроде Скантона использовал бы толпу — в чем разница?

- Сядь, - тихо сказал он.

Но я не двигалась, видя в нем воплощение всего, с чем я боролась, и этот его голос, настолько привыкший командовать, что ему не нужно было кричать. Именно такие люди, как Вильерс, превращали молодежь в анархистов.

- Сядь, - снова сказал он. И поскольку я колебался, он добавил: "Теперь, когда я поговорил с тобой, у меня есть предложение".

Он подождал, пока я сяду, а затем сказал: "Гаррард показал мне ваше досье, да. И я согласен, что большая часть этого может быть истолкована по-разному, в зависимости от того, являетесь ли вы капиталистом или социалистом. Но, с моей точки зрения, это было несколько тревожно. - Он сделал паузу. "За исключением одной вещи. Это не объясняет, что побудило вас стать тральщиком, или почему человек с вашим послужным списком трудовых действий должен так искренне посвятить себя спасению судна и управлению им ради выгоды. По моим представлениям, это капитализм. Он поднял руку. "Нет, не перебивай меня, пожалуйста. И не смотри так упрямо, защищаясь. Я не собираюсь выяснять ваши причины. Я все равно не получил бы разумного ответа. На самом деле, я сомневаюсь, что ты действительно знаешь себя.'

"Какое у тебя предложение?" Я сказал.

Но он проигнорировал это. "Я должен подумать о безопасности людей на этой платформе. И это еще не все. В самой установке заперта куча денег, которые было бы лучше использовать в другом месте, если бы существовал какой-либо реальный риск. Также, конечно — и это между нами — мы очень уверены, что сидим на нефти — прямо здесь, в эту минуту. " Его пальцы снова выбивали дробь, когда он задумчиво смотрел на меня. "Предположим, вы собирались саботировать "Северную звезду", как бы вы это сделали?"

Вопрос, так внезапно заданный мне, стал для меня шоком. "Я не думал об этом", - сказал я ему.

"Ну, у меня есть", - сказал он. "Это то, с чем всем операторам буровых установок приходилось сталкиваться на протяжении нескольких лет. Действительно, все, что происходит на буровой установке, должно быть проверено на наличие взрывчатых веществ. Это должна быть взрывчатка, не так ли? Мы с Питером ван Дамом обсуждали это как раз перед тем, как вы вошли. ' Внезапно он встал со стула и подошел к угловому столику. "Подойди и взгляни". Он снова развернул чертежный лист. Это был чертеж планировки нижней палубы буровой установки. "Там, и там", - сказал он, ударяя пальцами по точкам соединения поперечных распорок. "Две большие бомбы-пиявки. Возможно, мины. Но если эти распорки сломаются, то башни колонн прогнутся внутрь под весом буровой вышки и всей грязи, топлива и труб, которые мы везем. - Он искоса взглянул на меня. "Наша Ахиллесова пята. Это и взрывные отверстия в понтонах.'

"Зачем ты мне это рассказываешь?" У меня пересохло во рту.

"Не обязательно быть инженером, чтобы определить слабые места такой установки, как эта", - тихо сказал он. "Любой человек с любым воображением может увидеть это с первого взгляда. Это, конечно, потребовало бы водолазов, и их пришлось бы доставлять сюда морем. Ты - сторожевой корабль. Приказы, которые вы получите, требуют, чтобы вы убедились, что ни одно судно не входит в круг якорных буев, только суда снабжения. Экипажи на этих кораблях прошли тщательную проверку. - Он повернулся, глядя мне прямо в лицо. "Это оставляет тебя, не так ли? Этот ваш траулер — единственное судно, которое имеет право находиться здесь - и в котором я не уверен.'

Говоря таким образом, я мог понять его точку зрения. "Если ты мне не доверяешь, - сказал я с беспокойством, - тогда тебе лучше найти другой корабль".

Он покачал головой. "Как вы и сказали, это очень подходящее занятие для вашего траулера. Вы потребовали бы компенсацию, и в любом случае, другой на Шетландских островах нет, она недоступна. - Он отвернулся и начал расхаживать по комнате. Наконец он сказал: "Нет. Что я должен сделать, так это убедиться в тебе. ' Он остановился и снова повернулся ко мне. "Это и есть ответ, не так ли?" Он вернулся к своему креслу и плюхнулся в него, барабаня пальцами по столешнице. "Уязвимый" - вот слово, которое использовал Гаррард. Вы уязвимы — из-за инцидента в Халле. Есть подозрение, что вы могли сами поджечь дом.'

"Это то, что он тебе сказал?"

"Он не выразился так прямо, но таков был подтекст". Он уставился на меня, ожидая, и когда я ничего не сказал, он продолжил: "Фуллер пошел на этот чартер вслепую, ничего не зная о тебе. Это была ошибка, и теперь я должен принять решение — нанимать вас или нет. Ты оказался там не случайно, не так ли?'

"Вы связывались с полицией, занимающейся этим делом?" - спросил я.

"Да, я сам позвонил Халлу".

"Что они думают?"

"Либо вы бросили ту бензиновую бомбу, полагая, что дом пуст, либо вы были там, потому что знали, что нечто подобное должно было произойти. Они еще не приняли решения, но не воображайте, что они закрыли дело.'

Это было почти два месяца назад, воспоминание о той ночи было размытым и нереальным здесь, на нефтяной вышке, в коконе тепла электростанции, запаха нефти и фонового гула механизмов буровой. "Возможно, вам не нравится мой альбом, - сказал я, - но я не хожу повсюду и не бросаю бензиновые бомбы".

"Но ты был там. Почему?'

Я колебался. Он не имел права допрашивать меня, но это мог быть способ оправдаться перед полицией, поэтому я рассказал ему о собрании, на котором я присутствовал в Халле тем вечером, о том, как оно было заполнено боевиками, большинство из которых были привезены из промышленных городов дальше на север, а некоторые вообще не имели права там находиться. "Это была особенно отвратительная встреча. Профсоюзный деятель, приехавший из Лондона, был избит и практически сброшен с платформы. У них были пикеты на всех воротах верфи, их было полно на автобусах с Тайна, и некоторые из Ливерпуля, даже с Клайда. Пирсон и Уотт не состояли в профсоюзе. Они довели себя до такого настроения, что были готовы идти маршем на офисы и громить их, а какой-то мужчина продолжал кричать, чтобы их подожгли. Затем кто-то, я не знаю кто — это был просто голос — крикнул, что бригадир - тот, кого нужно достать. К тому времени настроение было довольно буйным, половина зала была на ногах, и все были на взводе. Кто-то еще крикнул: "Я вылечу этого ублюдка". Это было, когда я ушел.'

Пойти и понаблюдать за домом бригадира.'

"Чтобы предупредить его. Я знал Энтвисла. Я был помощником капитана на траулере, когда его поставили на ремонт в Пирсон 8с Ватт. Но когда я позвонил, никто не ответил. Я думал, они все вышли.'

"Значит, ты околачивался поблизости".

"Да, к счастью, как оказалось".

"А потом, почему вы не дождались полицию?"

"Почему я должен? Никто не пострадал".

"Имущество мужчины было подожжено. Это поджог.'

"Горничная-рыбачка" вышла в море с первыми лучами солнца. И у меня болят руки. Они были разрезаны и слегка обожжены.'

"Итак, вы отправились на дальний водный траулер. И когда вы вернулись, вместо того, чтобы вернуться в Халл, вы направились на Шетландские острова и участвовали в спасении судна, которое мы сейчас зафрахтовали.' Он улыбнулся, качая головой. "Некоторые люди сочли бы это довольно странным поведением".

"Но ты не понимаешь?"

"Зависит от того, каковы ваши мотивы. Я думаю, что могу догадаться, зная ваше прошлое — и теперь, когда я поговорил с вами. Ты хочешь чего-то добиться в своей жизни, пока не стало слишком поздно. Я мог бы помочь тебе в этом.'

Я начал говорить ему, что мне не нужна его помощь, что все его мировоззрение полностью противоположно моему, но он остановил меня. "Конечно, у нас разные взгляды. Ты переключался с одного занятия на другое, экспериментировал с наркотиками и идеологическими теориями. Я придерживался одного-единственного основного принципа - мотива получения прибыли. Ты, наверное, ненавидишь это. Но теперь ты ведешь свой собственный бизнес. Ты научишься. Вы не сможете управлять даже раздолбанным старым траулером, если вашего денежного потока не хватит, чтобы удержать эту чертову штуку на плаву.'

Я стоял там, молча, зная, что это правда и что я не подумал о том, что произойдет, когда срок действия чартера истечет. Скрип его стула, когда он поднялся на ноги, прервал мои мысли.

"Ты неуклюжая ругань", - сказал он. "Я собирался сделать тебе предложение — полагаю, ты назвал бы это азартной игрой".

"Я не играю в азартные игры", - сказал я ему.

"Нет? Тогда почему вы спасли тот траулер?' Он Я я улыбался, его загорелое, странно красивое лицо внезапно ожило. "Я не говорю о картах или ставках на лошадей. Я говорю о том, чтобы противопоставить свой ум и энергию жизненным невзгодам. Именно этим я и занимаюсь, проводя бурение здесь с помощью этой буровой установки. Это то, что ты делаешь с этим траулером. Оборудование старое, как и ваш корабль — мы оба рискуем. - Он резко повернулся к двери. - Ты завтракал сегодня утром? - спросил я.

"Нет".

"Я тоже", - Он открыл его. "Пойдем покормимся. Я расскажу тебе, что у меня на уме, за яичницей с беконом.'

Мы спустились по металлическим ступенькам на нижнюю палубу жилого отсека экипажа. Было жарко и душно, с тем же несвежим запахом еды и масла в сочетании с солью, который можно встретить на корабле. В мужском туалете работал душ, мелькнуло толстое белое тело, вытирающееся полотенцем, а внутри столовой была длинная алюминиевая стойка, за которой болтали два повара в белом. - Дважды яичницу с беконом, - сказал Вильерс. Он протянул мне тарелку. Попробуй роллы. Они сами пекут в ночном дозоре.'

Зал с тремя длинными, чисто выскобленными столами был почти пуст. Мы взяли кофе из кофемашины, установленной между окнами, выходящими на пустынное море. Ветер посвежел, редкие белые шапки пробивались через низкую линию западной зыби. Инженер баржи был там, сидел за чашкой кофе с голландской сигарой. Мы присоединились к нему, и разговор был сосредоточен на буровой бригаде, совершающей первый полет на вертолете. Человек по имени Кен Стюарт сменил бы его.

Толкатель инструмента был американцем, трудолюбивым водителем, сказал ван Дам. "Эд, не теряй времени".

"Сколько времени до того, как мы начнем бурение?" - спросил Вильерс.

"Зависит от зябеда. Водолазы сейчас спускаются в "колоколе". Если с "зеабедом" все в порядке, то, может быть, завтра.'

"Жаль, завтра я должен быть в Голландии".

"Тогда передавай привет Роттердаму от меня, а?" И он добавил: "Лучше тебе уехать сегодня. Я в полном порядке, когда обе буровые бригады здесь.'

Подали яичницу с беконом, и Вильерс начал обсуждать штормовые условия, вплоть до того, какой силы ветер могут поддерживать суда снабжения и можно ли поддерживать надлежащее натяжение якорных тросов, чтобы бурение продолжалось без перерыва. Если не считать того, что он был небрит, было трудно поверить, что он не спал всю ночь, его голос был быстрым и лаконичным, а ум острым. Он был полон энергии, и я задавался вопросом, сколько лет пройдет, прежде чем он "перегорел" сам. Время от времени я выглядывал в иллюминаторы, но море оставалось пустым, никаких признаков траулера или любого другого судна в этом холодном северном сиянии.

Наконец ван Дам ушел, запах его сигары задержался, когда Вильерс потянулся за очередной булочкой. "Как вам удается содержать свой корабль укомплектованным?" - спросил он. "Три ночи в море, без упражнений, и я чертовски голоден… Знаешь, время, которое я потратил на эту установку, натолкнуло меня на идею. Арендная плата в сити достигла уровня, когда было бы выгодно построить офисное здание на понтонах и пришвартовать его у побережья. Никакой арендной платы, никаких тарифов, и с таким радиооборудованием, которое у нас есть на Северной Звезде, не так уж много бизнеса, который вы не могли бы провернуть. Что ты об этом думаешь?'

"Персонал", - сказал я. "Бурение, я полагаю, похоже на траление, это образ жизни".

Он кивнул с набитым ртом. Неделя продолжается, неделя отдыха. Не могу так поступить с офисным персоналом. Но как насчет Искр? Его срок составляет три недели. Это то, к чему ты привыкаешь, не так ли?' Он немного помолчал, обдумывая эту идею. "Морской город… Идея, конечно, не нова. И есть проблемы, как ты говоришь. Но сейчас эта установка устарела. Простое преобразование — и если эксперимент удался, мы получили бы намного больше, чем стоимость лома.' Он взглянул на меня. "Где сейчас твоя жена?" Ты не разведен.'

"Понятия не имею. Она была воспитана католичкой.'

- Ирландец, я полагаю.'

"Да".

"Коммунист?"

Я не ответил.

"Итак, ты прячешься далеко в море. Что ж, это была бы отличная работа для такого человека, как вы — первого в истории морского офиса шкипера.'

"Это твое предложение?" Я спросил его.

Он запрокинул голову и рассмеялся, показав золотой зуб.

"Нет, не совсем. Но это идея. ' Он достал свой дневник и сделал пометку. "Иди и поговори со Спарксом. Если у тебя есть подруга, позвони ей — скажи ему, что я разрешил тебе. Я много знаю о самолетах, но ничего о кораблях или буровых установках. Но вчера я дозвонился до Франкфурта и Сиднея так быстро, как только мог, из своего офиса в Лондоне, а с помощью факсимильного аппарата, скремблирующего телепечатные сообщения, можно обезопасить себя. - Он намазал маслом вторую половину своей пачки. "Это напомнило мне. Я сказал, что позвоню в Роттердам…" Он взглянул на часы над дверью, и я понял, что его мысли переключились на какую-то деловую сделку , которая требовала его присутствия в Голландии.

- Ты что-то говорил о предложении, - напомнил я ему.

Он посмотрел на меня, его глаза были проницательными и расчетливыми. Это была ошибка, я был слишком нетерпелив. Он улыбнулся. "Вы готовы оставаться на станции, пока мы не закончим бурение?"

"Как долго это будет продолжаться?"

"Ты скажешь мне, сколько отверстий нам нужно пробурить, прежде чем мы добудем нефть, и я скажу тебе, как долго. Мы могли бы нанести удар с первого раза, но если мы этого не сделаем, тогда мы будем продолжать бурить, пока не сделаем. Другого оборудования в наличии нет. Во всяком случае, не в этом году. И никакого другого траулера, по крайней мере, такого подходящего, нет. Ты знал об этом, когда рассказал Фуллеру о своих планах относительно спасения и повел его к ней?' Он улыбнулся, качая головой: 'Нет, конечно, ты этого не делал, иначе ты не был бы таким дураком, чтобы подписать эту хартию.' Он откинулся назад, вытирая рот и комкая бумажную салфетку. Фуллер тоже этого не сделал. Мы обнаружили это только после того, как Гаррард навестил меня.'

- Значит, вы искали замену? - спросил я.

"Конечно, мы это сделали. Но это означало бы задержку и стоило бы дороже. В такой азартной игре, как эта, я не верю в то, что можно потратить ни на пенни больше, чем необходимо. Но если это сработает... - Он посмотрел на меня, слегка приподняв IS2 свои темные брови. "Если это удастся, я позабочусь о том, чтобы ты получил солидную премию сверх уставной. Это достаточно хорошо для тебя?" Он не сказал, насколько. "Зависит от забастовки, но достаточно большой, чтобы обеспечить вам будущее". Это также зависело от того, останемся ли мы на станции в течение всего периода бурения.

Я ничего не сказал. Для него деньги были ответом на все. Он все продумал, установив надлежащий баланс в своем ясном, расчетливом уме. Но ему не пришлось лежать там, в морях, с чем нам пришлось бы столкнуться, если бы Северная звезда продолжила бурение после конца лета. "Ну, тогда договорились". Он принял мое согласие как должное. Он был таким человеком, таким уверенным в себе. 'Я должен идти сейчас, или Спаркс вызовет меня на пейджер по телефону. ' Он поднялся на ноги. "Я бы не хотел, чтобы кто-то там, во главе сторожевого катера , затаил на меня злобу. Он улыбался, обращая все в шутку, но затем добавил: "Просто ничего не предпринимай, Рэндалл. Ты заботишься о моих интересах, а я буду заботиться о тебе. Патернализм, я думаю, вы, люди, называете это. Но верность одному человеку может быть намного лучше, чем быть обязанным преданностью безликой бюрократии. Ни у кого из тех, кто работал на меня, никогда не было причин сожалеть об этом. Понятно?' Он кивнул, быстро повернулся и пошел к двери.

Я наблюдал за ним, когда он шел на встречу по эфиру с каким-то руководителем в Роттердаме. Боже! Как я завидовал его уверенности в себе! Я налил себе еще чашку кофе, раскурил трубку и сидел, гадая, чем все это закончится. Найдут ли они нефть?

И если бы они это сделали, был бы я все еще здесь? Я вспоминал, что он сказал о бурении на шельфе и будущем страны, о его невероятном оптимизме. К 1980 году, по его словам, экономия составила, возможно, 5000 миллионов долларов в иностранной валюте… на зависть всему миру, наша промышленность процветает, наша валюта самая сильная в Европе. Скажи это людям на верфях или в доках! Но он верил в это, в эту его чертову властную самоуверенность. И я был захвачен его оптимизмом, чтобы делать заявления столь же дикие. Действительно ли я верил, что политический климат определяется состоянием экономики страны? Я сказал, что вы меняете экономический климат, и политический климат тоже должен измениться. Если бы я был капиталистом, зная, что я делал в политике на низовом уровне, поддержал бы я это заявление своими собственными деньгами и деньгами других людей?

Внезапный топот ног в коридоре снаружи и чей-то голос прокричал: "Сейчас войду, Род". Я встал и вышел, миновал дверь с надписью "Лазарет" и поднялся на два пролета на открытое пространство, где уже собирались мужчины со своими чемоданами. Светило солнце, и в воздухе витало ожидание. Ван Дам появился рядом со мной, выглядя уменьшенным и каким-то заурядным в темно-синем костюме и велюровой шляпе. "Я уже пришел?" - спросил он, и в этот момент я услышал это. По трубной палубе пронеслась тень, рев двигателей усилился, затем поднялся порыв ветра и поднялась пыль.

Трое мужчин в защитных шлемах выбежали из укрытия офиса толкача инструментов. Двигатели заглохли, свист лопастей винта стих до шепота. Начали появляться пассажиры, разношерстная толпа, которая могла бы стать сплоченной командой только тогда, когда они переоделись в обычную экипировку - комбинезоны, резиновые сапоги, перчатки и защитные шлемы. Я наблюдал за их лицами, когда они проходили мимо меня, спускаясь по лестнице в свои покои. Кто-то уронил пачку газет к моим ногам, и я увидел заголовок — Буровая установка в Северном море заблокирована. Но когда я наклонился, чтобы посмотреть, что там написано, меня окликнул голос, невысокий, коренастый мужчина с волосами песочного цвета и в ярко-желтом свитере. "Помнишь меня? Глазго, не так ли?'

Я кивнул. Он был одним из клайдсайд мужчин, которые были со мной, когда мы столкнулись с полицией возле Марстон Ярд. "Что ты здесь делаешь?" Я спросил его.

"Теперь я машинист. А ты?"

Я рассказал ему, и он сказал: "Да, я слышал, ты подался в траулеры. Ну что ж, я сейчас ухожу и устраиваюсь. - Он быстро улыбнулся мне, и я вспомнила его имя, когда он поспешил вниз по лестнице вслед за своими приятелями. Это был Рори — Рори Салливан. Он был членом Профсоюза котельщиков, когда я видел его в последний раз. Я повернулся, чтобы еще раз взглянуть на пачку газет, но ее уже не было. Двигатели вертолета взревели, и через мгновение он оторвался от платформы, устремляясь в небо. Я наблюдал, как она исчезла за вышкой, превратившись в точку, направляясь на юго-восток в шестидесятимильном полете обратно в Самбург-Хед. Затем я спустился в радиорубку, думая о Салливане и не замечая суеты вокруг меня.

Радиорубка находилась на нижней палубе кают экипажа, и на двери были установлены средства связи. Вильерса там больше не было, только оператор американской радиостанции, сидевший за аппаратом с двусторонней связью, с наушниками на голове, его большой палец на клавише выдавал сообщение. На нем была белая нейлоновая рубашка с открытым воротом и закатанными рукавами. Его руки и лицо были бледны, в жестянке из-под табака рядом с телексом горела сигарета.

У стола в углу был стул, и я сел, уставившись на оборудование, которое заполняло дальнюю часть комнаты от пола до потолка, пытаясь придумать, что я собираюсь сказать, как мне получить нужную информацию.

Это была слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить. С "Северной звезды" выходило столько машин, что вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание на то, что я говорил, и хотя Спаркс, вероятно, стоял бы у моего локтя и слушал, это было не то же самое, что позволить моей собственной команде подслушать разговор, слухи, летающие по кораблю, и бесконечные домыслы.

Я все еще думал, как сформулирую свои вопросы, когда дверь открылась и вошли двое мужчин, один из них с листом, прикрепленным к доске. "Ну, вот и все, Эд. Их двое, так что вам лучше держать пальцы скрещенными, чтобы никто не застрял рукой в лебедке или не получил по голове от Келли." Он был мягким, похожим на старую деву маленьким человеком с высоким, писклявым голосом. Другой был крупным американцем с крепкими кулаками.

"Тогда раздели их, Уиллья. Их соседи по палате скоро расскажут им достаточно о твоих идеях оказания первой помощи, чтобы держать их подальше от твоего маленького лазарета.' Смех от живота был лишен юмора. "И скажи им вот что, Ленни — любой, кто начнет забастовку на этой платформе, поплывет за ней".

ИС6 Его голос был резким и скрежещущим. "Один шотландский, один ирландский, говоришь ты. Боже! - Он пожал плечами и вышел.

Санитар из медотсека выдвинул скамейку и плюхнулся на нее, достав карандаш из-за уха и делая пометку в своем блокноте. "Бедные ублюдки", - пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь. "Эд передаст сообщение своим бурильщикам, и они будут гнать этих парней изо всех сил ..." Закончив отправку, он повернулся к оператору и добавил свое сообщение. "Есть какие-нибудь новости о Sunray II? Эд переживает из-за этого. Он знает толкача.'

Спаркс кивнул, его глаза были увеличены очками. "Судя по тому, что я на данный момент разобрал, двое рабочих подрались, и им было приказано убраться с платформы. Один из них отказался подняться на борт корабля снабжения, и его помощники прекратили работу, пока заказ не был отменен.'

"Итак, забастовка окончена". Маленький человечек поднялся на ноги. "Я лучше скажу Эду. Он хочет знать, что произошло.'

"Скажи ему, что его приятель сдался им. Это приведет его в прекрасное расположение духа." И когда санитар медотсека вышел, Спаркс повернулся ко мне с вопросительным выражением на бледном лице. Я спросил его, может ли он достать мне лондонский номер, и я записал его для него.

- Ты с того траулера? - спросил я.

"Да". Я назвала ему свое имя.

Он кивнул. - Мистер Вильерс упоминал об этом. Подружка, сказал он. Разве у вас на борту нет КРЫСЫ?'

"Это старое оборудование", - сказал я. "Я могу поговорить с тобой. Но Стоунхейвен и объект групповой политики находятся вне моей досягаемости.'

Он снова кивнул и перешел к большому набору с одной боковой полосой. Ему пришлось ждать своей очереди, чтобы дозвониться до Стоунхейвена. Затем он попросил номер, слушая, приложив телефон к уху, пока я стоял рядом с ним. "Звоню сейчас", - сказал он и протянул его мне.

У меня пересохло во рту, мелодия звонка была очень четкой. Затем голос произнес: "Могу я вам помочь?" и я попросил позвать инспектора Гаррарда. Последовала долгая пауза. Наконец на линии раздался другой голос. "Боюсь, инспектор Гаррард в данный момент недоступен. Если вы потрудитесь назвать свое имя и рассказать мне, о чем это ...' Но это был официальный голос, резкий и деловой, и ни малейшего шанса, что он поймет, о чем я говорю. "Это не имеет значения", - сказал я и вернул телефон радисту.

"Не там?" Он прервал разговор и повесил трубку обратно на рычаг. "Возможно, это и к лучшему. У меня для тебя сообщение. - Он порылся в бумагах рядом с клавишей Морзе и протянул мне листок с телексом:

СООБЩИТЕ госпоже герцогине НОРФОЛКСКОЙ, МИССИС РЭНДАЛЛ, ЧТО ЗАБРОНИРОВАН БИЛЕТ на рейс АВИАКОМПАНИИ AIR ANGLIA, ПРИБЫВАЮЩИЙ В САМБУРГ завтра В 09.15. Время отправки было указано как 16.35 предыдущего дня, но не указано, кто его отправил.

"Ты знаешь, откуда это взялось?" Я спросил.

"Наш офис в Абердине.' Он поколебался, затем сказал: "Ты забыла заплатить за квартиру или что-то в этом роде?" Он смотрел на меня, улыбаясь, и мне вдруг вспомнился радист с "Фишер Мейд", его любовь к сплетням. Я снова взглянул на телекс, задаваясь вопросом, кто послал ее в офис "Стар-Трион". И откуда она взялась? Лондон? Дублин? Может быть, в Белфасте. Но почему? Она родилась в городе. Она ненавидела страну, море, все, где не было людей. Она любила толпы, интригу, возбуждение — и споры. Я мог слышать быстрое цоканье ее языка, озвучивающее мысли ее острого мозга, острые, убедительные, неудержимые, как ущелье, полное воды, обрушивающейся на скалу. И были другие времена, когда кельтский напев в ней был нежным, как дождь, жесткий звон ее слов смягчался до соблазнения. Тогда у нее был прекрасный голос, теплый, насыщенный… Господи! Как было возможно любить и ненавидеть женщину в одно и то же время?

"Вы хотите, чтобы я связался с офисом для вас? Они могут знать, где она планирует остановиться.'

"Нет", - сказал я. "Нет, это не имеет значения".

Фиона на Шетландских островах. Почему? Почему сейчас? Но я знал. Я знал это всем своим существом. Они не были уверены во мне и усиливали давление. Как еще она могла узнать, где я был или как со мной связаться? Я повернулся, слепо направляясь к двери, и чуть не столкнулся с дежурным медотсека. Он протянул мне пачку машинописных текстов. - Постоянный приказ для сторожевого катера, - сказал он. "Кен Стюарт попросил меня передать их тебе".

Я кивнул и пошел по коридору. Я хотел где-нибудь в тишине, чтобы было время подумать. Но в кварталах царил хаос: мужчины переодевались, направлялись на свои рабочие места, звонили друг другу, задавали вопросы, домашние новости перемешивались с техническими подробностями, как в первый день в колледже. И на открытом месте уже были люди на трубной палубе, поднимающиеся по длинной лестнице на этаж буровой вышки, и Вильерс в открытом дверном проеме убежища из гофрированного железа, на голове у него был защитный шлем.

Чиста была только вертолетная площадка, и я пошел и встал у края, глядя вниз на разбивающиеся белые волны и маленькую "герцогиню" вдалеке, медленно покачивающуюся на волнах.

"Как ты думаешь, что ты делаешь?"

Я обернулась, узнав, кто это был, по скрипучему голосу. - Наслаждаюсь тишиной, - сказал я, - прежде чем вернуться на свой корабль.

Он кивнул, жесткое лицо расплылось в улыбке. - Тогда я знаю, кто ты. - Его голос был мягче, с южным акцентом, когда он протянул руку. "Эд Вайзберг".

"Майк Рэндалл", - сказал я.

"Ладно, Майк. Сейчас же возвращайся на свой корабль, здесь тебе не будет спокойно. У меня скоро должна прилететь еще одна вихревая птица.'

"Мне понадобится лодка для ныряльщиков".

Он покачал головой. "Позвони своим собственным парням и попроси их приехать за тобой. Здесь нет никого, кого я мог бы пощадить. И еще кое-что.' Губы затвердели, усталые серые глаза наблюдали за мной. 'Вик рассказал мне кое-что о тебе. Я хочу, чтобы ты убрался с этой баржи, и быстро. Произошла забастовка на одной из буровых установок в Северном море. Здесь у меня не будет никаких подобных проблем. Понимаешь? Держись подальше от этой вышки. И если тебе есть о чем поговорить, говори со мной. Больше никого, понимаешь. Я сообщу оператору по радио. И я попрошу его вызвать твою лодку для тебя. Его тон, хотя и твердый, был довольно дружелюбным, и он улыбнулся, похлопав меня по плечу. "Тогда удачи. Рад, что мне не нужно слоняться там с тобой.'

Я медленно подошел к массивному барабану лебедки № 4 и начал спускаться по длинной лестнице, которая вела в холодный, затененный мир под платформой. По мере того, как я спускался, звук моря, плещущегося о колонны, усиливался, это был глухой, жуткий звук, перекрестное крепление трубчатых балок - зримое напоминание о словах Вильерса, когда мы изучали чертеж конструкции. Я достиг дна и стоял, ожидая, недалеко от волн, перекатывающихся под моими ногами, колоссальная конструкция с дедвейтом возвышалась надо мной, вода струилась из вентиляционных отверстий системы охлаждения и канализации, гул механизмов буровой теперь приглушен.

Было спокойно, для этих вод спокойно, ветер западный силой около 3. Я попытался представить это при штормовом ветре с набегающими и разбивающимися шестидесятисемидесятифутовыми волнами. Я мог видеть только якорный трос № 4, идущий по боковой стороне угловой опоры колонны и туго натянутый, как железный прут. Каким было бы напряжение при штормовом ветре? И якорь на глубине более 500 футов и более чем в 1000 ярдах от буровой установки.

Лодка подошла, Хенрик направил ее носом к трапу. Я спустился в самый центр, и когда мы вышли из тени платформы, я подумал, что, возможно, я предпочел бы оказаться на "Герцогине"; это могло быть неудобно, но на траулере, по крайней мере, была свобода маневра.

ГЛАВА ВТОРАЯ

О том, что именно обнаружили водолазы на морском дне, в эфире не сообщалось, но что-то заставило Эда Вайзберга сместить буровую установку на десять метров к северо-западу. Они сделали это на тросах лебедки, что, конечно, означало, что трос длиной примерно на тридцать футов меньше удерживал буровую установку со стороны, с которой дуют сильные ветры, в конце впадины. Кен Стюарт хотел, чтобы якоря 1 и 2 были заново поставлены, но поскольку "Северную звезду" обслуживало только одно судно снабжения, Эд Вайзберг отклонил его требование. К тому времени он был втянут в работу и обнаружил, что дела идут лучше, чем ожидалось. Ему нужна была грязь и буровая обсадная труба, и он не собирался, чтобы Раттлер тратил время, "возясь с чертовыми якорями".

Мы слушали все это, пока Кен обсуждал это со шкипером "Гремучей змеи", иногда по рации, иногда по радио, сетуя на то, что американские толкачи не знают разницы между полупогружным аппаратом у Шетландских островов и буровой баржей, пришвартованной на мелководье Мексиканского залива. "Это неправильно, Джок. Это моя ответственность, если мы будем тянуть. Но поскольку мы бурим, он принимает решения". А другой смеется и говорит: "Каждый инженер баржи говорит то же самое. Ты не можешь победить, не так ли.'

Они начали бурение 23-го, и по мере того, как апрель перетекал в май, а море оставалось спокойным, опасность перетаскивания буровой установки отступила из моей головы. Погода была великолепной, дул легкий ветер, и солнце светило день за днем, за исключением тех случаев, когда с моря опускался туман. Часто к полудню мы были раздеты по пояс, а корабль просто лежал на якоре или дрейфовал рядом с буровой вышкой с выключенными обоими двигателями. Мы экономили топливо и изрядный износ в течение тех первых десяти дней.

За это время мы видели только два других корабля, оба небольших дрифтера из Леруика. И поскольку солнце неуклонно двигалось на север, ночи сокращались, период максимальной бдительности с каждым днем становился немного меньше. Это была приятная интерлюдия после всей тяжелой работы, которую мы вложили в корабль, если не считать ее монотонности и непрерывного грохота оборудования. Тяговые механизмы, большой дизель на полу вышки, никогда не останавливался, бесконечный рев, который менял свою ноту только тогда, когда они использовали лебедки, чтобы отсоединить и ввернуть еще девяностофутовый отрезок трубы от буровой колонны, которая неуклонно спускалась по обсадной колонне по мере того, как долото все глубже и глубже погружалось в отложения морского дна. И к грохоту вытяжных работ добавился ровный, непрерывный гул электростанции. Даже когда мы вышли за пределы круга якорных буев, звук буровой установки был почти таким же громким, как будто он отражался от поверхности моря. И для меня было чувство ожидания, уверенность, что это было не более чем интерлюдией. Расхаживая по мостику в темные часы или на своей койке, беспокойно ворочаясь и пытаясь заснуть, в глубине моего сознания всегда присутствовал страх, что в разрешении на работу будет отказано или случится что-то еще, что нарушит новую жизнь, которую я пытался построить для себя.

Это было одиночество больше, чем что-либо еще. Это действовало мне на нервы. Мне было так чертовски одиноко торчать там рядом с этим стальным монстром, дрейфовать туда-сюда по одному и тому же участку моря, не к кому было обратиться, ни с одной живой душой я не мог это обсудить. Однажды я начал писать Гертруде, но вскоре бросил это. То, что я хотел сказать, было не тем, что я мог бы выразить в письме. И она была такой деловой, всегда заботилась о наших поставках свежего мяса, овощей и фруктов. "Раттлер" базировался в Абердине, но периодически судно снабжения заходило в Скаллоуэй, а затем, как и склады, для меня всегда была записка. Поскольку Гертруда так часто плавала на "Герцогине", она очень хорошо понимала, что нашим главным врагом будут однообразие и пустота здешней жизни. Она прислала нам донные снасти, чтобы мы могли развлечься рыбной ловлей и, попутно, бесплатно пополнить наши запасы продовольствия. Она разослала пластинки и новую доску для криббиджа, которую я попросил после того, как Хенрик в порыве гнева выбросил старую за борт, намереваясь метить ею в голову Флетту. Мелочи уже начинали приобретать невероятные масштабы, атмосфера среди некоторых членов экипажа приближалась к точке воспламенения.

Затем погода испортилась, и у нас появились другие дела, которыми мы были заняты. Ветер, который был в основном северо-восточным, сменился на юго-западный — силой 7, порывами 8, низкая облачность и дождь. Между нами и Исландией произошла серия глубоких спадов, и над нами быстро прошли три фронта. После этого было неспокойно, и из-за продолжающегося большого волнения нам было трудно идти рядом с "Раттлером", когда он, наконец, вышел к нам. В магазине была обычная записка от Гертруды. Я не читал это, пока мы не закончили стоять у судна снабжения, пока оно закреплялось кормой к буровой установке под краном, закрепив оба подпружиненных швартовых троса.

Сегодня ко мне приходила женщина. Она говорит, что она твоя жена.

Тогда я был в своей каюте и стоял с запиской в руке, глядя в окно. Ветер немного изменился и усилился, но я едва замечал это, автоматически приспосабливаясь к наклонам и поворотам корабля. Трудно было представить Фиону в этом доме у Таинга — Фиону с ее бледным заостренным лицом, маленьким решительным подбородком, высоким белым лбом, увенчанным черной бахромой ее стрижки под пажа, и глубоко посаженными глазами, маленьким ртом, с горьким язычком. И Гертруда, большая, светловолосая, твердая, как скала, абсолютно надежная. Жаль, что я не смог соединить их двоих. Я рассмеялся при этой мысли, думая о результате и задаваясь вопросом, если это правда, что влечение к противоположностям, то что у этих двоих было такого, чего не было у меня, кроме груди и средств для моего удовлетворения?

Но Фиона значила для меня больше, чем это, намного больше. Она была силой в моей жизни — по крайней мере, на какое-то время. I6S. Мы встретились в Глазго, на лекции о Че и его месте в самосознании развивающихся народов. Я вспоминал, как она выглядела… Я думаю, она милая, но очень нервная. Она осталась на чай, и мы поговорили, в основном о тебе, или, я думаю, возможно, правильнее сказать, что она говорит, пока я слушаю. Кое-что из этого я не понимаю. Я думаю, что она самая политизированная женщина. Она говорит и говорит, я бы предположил, что это нервы. Поэтому вы разделены? Она сказала мне. Она также сказала мне, что ты тратишь свою жизнь на траулеры, что ты мог бы стать очень важным человеком. Она прогрессивна, говорит она мне - я не мог не улыбнуться этому. Фиона была кем угодно, в разное время, троцкисткой, маоисткой. Она была членом WRP, PD; теперь, очевидно, она была хорошим старомодным прогрессистом. Она хочет знать, как она может связаться с тобой. Я говорю ей, что если она хочет написать, она должна отправить это в Абердин, чтобы оно отправилось на корабле снабжения. Но она с этим не согласна. Она хочет познакомиться с тобой. Нелегко убедить ее, что вы находитесь там долгое время и не сходите на берег. Я думаю, может быть, ты получишь от нее письмо на лодке после этого. Чего ты хочешь? Она, кажется, очень беспокоится о тебе, по какой причине она не говорит.

Последнее, что я слышал о Фионе, она была в Дублине. Но это было больше года назад, и даже если бы она работала на ИРА, я сомневался, что она все еще была бы с ними. Ее преданность никогда не длилась долго. Должна была быть причина, но всегда что-то другое. Она никогда не была последовательной, за исключением того, что была против нынешнего общественного порядка. И для нее это всегда означало британский социальный порядок, вероятно, потому, что это был тот, с которым она выросла и, таким образом, смогла определить корень всего неправильного в обществе. Утверждать, что она была прогрессивной, могло означать почти все. Но какова бы ни была ее нынешняя причина, это не объясняло, что она делала на Шетландских островах, навещая Гертруду Петерсен и пытаясь связаться со мной.

Я позвонил Раттлеру по R / T и попросил их снова присоединиться ко мне, прежде чем они отплывут в Абердин. Затем я передал все Йохану и заперся в своей каюте, чтобы сочинить письмо. Но объяснить Фиону кому-то вроде Гертруды было невозможно. Если бы я мог поговорить с ней… Но даже тогда это было бы трудно. Я сам не понимал Фиону. Мы прожили вместе почти четыре года в жалком маленьком многоквартирном доме с видом на Клайд и старую верфь Джона Брауна. Были времена, когда мы были счастливы вместе, мимолетные моменты в объятиях друг друга, или когда она была под кайфом. Но в основном я помнил аргументы, чрезмерно напряженный голос, неустанное давление ее беспокойного ума.

Я так и не узнал, что она принимала, только то, что это успокаивало ее нервы. Тогда она была очень эмоциональной, часто привлекательной, в ней было что-то от котенка. Даже сейчас боль все еще была там. Но ничего из этого я не мог объяснить Гертруде. Дважды я начинал это письмо и рвал его. Затем, когда я попытался снова, Ларс позвонил мне, что меня разыскивают на радиоуправлении. Это был радист буровой установки с приказом для меня явиться к инженеру баржи на борту.

"Он может поговорить со мной по радио".

"Он хочет видеть тебя лично".

"Почему?"

- Он не сказал мне почему. - Металлический голос звучал отстраненно и безразлично. "Если ты сможешь попасть на корабль снабжения, он говорит, что они поднимут тебя на борт с помощью крана. Понятно?'

"Вас понял", - сказал я.

Йохан подвел корабль ко мне, и я совершил прыжок с верхней точки нашего носа, команда "Раттлера" наблюдала за происходящим, выставив кранцы. Они посадили меня в сеть, прикрепили ее к большому крюку на конце подъемного крана, и меня подняли наверх, чтобы сбросить, как мешок, на покрытую нефтяным шламом трубную палубу рядом с кучей припасов и новых буровых долот. Это была неделя дежурства ван Дама, и я нашел его ожидающим меня в том же маленьком кабинете, где я разговаривал с Вильерсом. "Ах, зо, они тебя хорошо поднимают, и кости не сломаны, а?" У него в руке был телекс. "Сначала прочтите это", - сказал он и протянул мне. "Тогда ты расскажи мне, в чем тут дело".

Оно было из офиса Star-Trion в Абердине и гласило: "сообщите капитану Рэндаллу, дежурному судну "Герцогиня НОРФОЛКСКАЯ", МЫ ПОЛУЧИЛИ УВЕДОМЛЕНИЕ От СЕКРЕТАРЯ КОРОЛЕВСКОГО СУДА В ХАЛЛЕ, ЧТО ОН ВЫЗВАН В КАЧЕСТВЕ СВИДЕТЕЛЯ ОБВИНЕНИЯ По ДЕЛУ О ПОДЖОГЕ, СЛУШАНИЕ КОТОРОГО НАЗНАЧЕНО На 5 июня. АДВОКАТЫ КОРОНЫ НАСТАИВАЮТ НА ТОМ, ЧТОБЫ СВИДЕТЕЛЬ НАХОДИЛСЯ В ХАЛЛЕ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ЗА 24 ЧАСА ДО ОТКРЫТИЯ ДЕЛА И ПРЕДОСТАВЛЯЛ СЕБЯ В РАСПОРЯЖЕНИЕ ОБВИНЕНИЯ. ВЫ ДОЛЖНЫ УВЕДОМИТЬ ETA САМБУРГ, И МЫ ЗАБРОНИРУЕМ СЛЕДУЮЩИЙ РЕЙС. ПОДТВЕРДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

"Вуаль?" - спросил инженер баржи, пока я стоял, уставившись на листовку, а мои мысли перенеслись в зал суда, где королевский судья допрашивал меня. Последовал бы перекрестный допрос. И слушающий суд, лица на общественных местах. Ты никогда не узнаешь ни минуты покоя… "Это постановление суда. Я не знаю законов в вашей стране, но я думаю, что вам пора идти, а?'

Я кивнул. Две недели. Чуть более чем через две недели я был бы в этом суде свидетелем, и темные фигуры, которые я видел убегающими, стояли бы на скамье подсудимых лицом ко мне. Скантон был бы там, другие тоже, наблюдали бы за мной, ожидая услышать, что я скажу.

"Что я им скажу?"

И я был бы под присягой. Как бы Фиона смеялась! Она никогда не верила в Бога. Она была атеисткой, а клятва - уловкой Истеблишмента, анахронизмом, восходящим к эпохе суеверий, когда существовали Рай и Ад, огонь и сера.

"Я думаю, тебе пора идти, не так ли?"

Я кивнул. "Да, мне придется уйти". Несмотря на все марши и разговоры, забастовки и демонстрации, Система была все той же. "Скажите своему офису, чтобы он забронировал ближайший рейс, чтобы я добрался до Халла 3 июня. Жилье тоже.'

"Ладно. Я говорю им. По-моему, не очень приятно выступать перед обвинением.' Он сочувственно улыбался.

"Это то, о чем я не говорю вам по радио. Тогда все узнают.'

- Любезно с твоей стороны, - пробормотал я. И, сознавая необходимость сказать что-нибудь, что удовлетворило бы его любопытство, я добавил: "Двое молодых людей подожгли дом, и я должен их опознать".

"Вандалы, да. Я слышал, что в Голландии алзо. Слишком много.'

Я вернулся на свой корабль, угрюмый и молчаливый, проклиная себя за то, что не отправился в Халл сразу же, как "Фишер Мэйд" пришвартовался в Абердине. Тогда все было бы кончено, мое заявление было передано в полицию, а не в открытый суд, и никаких угроз, они ничего не смогли бы с этим поделать. Теперь, что бы я ни сказал, та или иная сторона будет использовать это против меня.

Май закончился так же, как и начался, в сиянии прекрасной погоды, дни проходили в медленном однообразии патрулирования взад и вперед. Экипаж сменялся по одному, а норвежцы оставались. Фуллеру удалось добиться получения их разрешений на работу. По этому поводу поднялся шум, и в местной газете появилась фотография нескольких рыбаков, проводящих демонстрацию перед офисом Star-Trion в Скаллоуэе. Гертруда не потрудилась прислать нам национальные газеты, зная, что оборудование доставили вертолетом - в любом случае, мы получали мировые новости по радио. Но она прислала нам "Шетланд Таймс", и в номере от 16 мая был короткий абзац, в котором говорилось, что мистер Иэн Сэндфорд из отеля Root Stacks, Burra Firth, приобрел рыболовецкое судно Hamnavoe Island Girl, построенное в 1947 году. Теперь он намеревался использовать ее для снабжения нефтяных вышек, работающих у Шетландских островов. Гертруда отметила выпуск новостей и в записке для меня написала: "Думаю, возможно, именно поэтому у нас больше не было проблем с ним".

Вечером 2 июня, за день до того, как я должен был уехать в Халл, чертежные работы внезапно замолчали. Вскоре после полудня они начали вытаскивать трубу, и шкипер "Рэттлера" Джок Ластик сообщил мне по радио, что, по слухам, это пересохший колодец. Это подтвердилось, когда в эфире Bowstring сообщили, что она покинула Абердин и ее расчетное время прибытия будет около 15.00 следующего дня.

Я поднялся на борт буровой вскоре после 07.00. Чертежные работы продолжались снова, и Спаркс сказал мне, что они снимут якоря и переместятся на новое место, как только расчистят морское дно. Вертолет, который должен был доставить меня в Самбург, должен был прибыть не раньше 08.30. Я оставил свой чемоданчик под столом дежурного в лазарете и отправился на поиски Эда Вайзберга.

Я нашел его на палубе "паука" с Кеном Стюартом и несколькими другими. Они стояли прямо внутри насосной перед большим стальным шкафом, оборудованным телевизионным экраном. Картинка была расплывчатой, мерцающее изображение какого-то белого объекта, который неуверенно колыхался. "Думаю, нам придется снова подрезать, Кен. Угол все еще неправильный." Инженер баржи подошел к насосам и остановился в раздумье, резервуары с грязью поднимались громоздкими изгибами позади него. Он шагнул вперед, нажимая на рычаги, удерживая их, пока насосы шипели. Эд Вайзберг находился за консолью телевизионного шкафа, изображение менялось, объект становился четче, когда он регулировал положение и фокус камеры на морском дне. Атмосфера была напряженной, наэлектризованной разочарованием и концентрацией. Через открытую дверь я мог видеть паук с его балками, прикрепленными к конструкции палубы, и направляющими, ведущими вниз, в глубину.

Это был инструмент для извлечения, который светился белым на экране телевизора, и они пытались проткнуть им верхнюю часть корпуса, которая выступала через основное направляющее основание. Это было на морском дне, и обсадная колонна уже была вырезана примерно на двенадцать футов ниже уровня MGB.

Я выбрал, как мне показалось, подходящий момент, чтобы сказать Эдуисбергу, что меня не будет несколько дней, но он проигнорировал меня, его лицо было как гранит, глаза были устремлены на экран. "Боже, мы почти поймали этого ублюдка тогда. Еще немного, Кен.'

"Опять вперед?"

"Да, на носу. И немного правого борта тоже.'

Я наблюдал, как они манипулировали с позиционированием установки, корпус внезапно стал совершенно четким на экране, инструмент извлечения, казалось, парил над ним. Иногда перед камерой проплывала рыба. Сразу после 08.00 инструмент и корпус слились, белое поглотило черное. Толкатель инструментов разговаривал по телефону, приказывая закрыть гидравлические отбойники, и через мгновение вся установка затряслась, когда лебедчики пытались выломать обсадную колонну. Внезапный толчок, большой дизель на полу вышки переключается на высокую передачу, работает быстро , и все улыбаются. Эд Вайзберг с явным облегчением положил трубку. "Похоже, мы все-таки совершим первый полет". Он улыбался, выглядя довольным. "К черту ваши чертовы правила", - сказал он мне. "На такой глубине, черт возьми, какая разница, если мы оставим кусок трубы?" Он положил руку мне на плечо. "Куда ты направляешься, когда мы сойдем на берег?"

"Халл", - сказал я.

"О, да. Я помню. Ты свидетель, да? Что ж, может быть, мы сможем вместе выпить в Абердине. Господи! Я бы точно не отказался от одного прямо сейчас." Он повернулся к мастерской, усталый человек, двигающийся медленно. "Мы жонглируем этим проклятым инструментом для извлечения с четырех утра. Будет здорово вернуться домой.'

"Значит, ты женат?"

Он кивнул. - Двадцать два года. А ты?'

Я рассказал ему, и он сказал: "Да, ну, я думаю, что нет большой разницы между тралением и бурением. Некоторые женщины могут это вынести, некоторые нет. Инид и я, мы жили в стольких проклятых местах. Мы поженились в Тампико. У нее был один мальчик на Кюрасао, другой в Эдмонтоне. Они двое уже почти взрослые, так что временами ей становится одиноко.'

"Почему бы тебе тогда не уйти в отставку?" Я спросил его.

"Уйти в отставку?" Он прикрыл глаза руками, остановился и огляделся вокруг, когда мы вошли в раздевалку, полную непромокаемых комбинезонов и защитных шлемов, а также груды выброшенной одежды. "Да. Возможно, я сделаю это на днях. Но я всю свою жизнь занимаюсь бурением. Я не знаю. ' Он покачал головой, тихо улыбаясь про себя. "Видишь ли, всегда есть следующая лунка. Прямо сейчас мы пробурили сухую скважину. В следующий раз — в следующий раз мы нанесем удар, а? - Он ухмыльнулся и толкнул дверь в каюту. 'Я должен измениться сейчас. Увидимся на вертолете.'

Но у меня не было возможности поговорить с ним в вертолете. Он спал всю дорогу до Самбурга, а на рейсе авиакомпании Air Anglia в Абердин он сидел с Кеном Стюартом. Он был на два места впереди, и я мог слышать его резкий, скрипучий голос. Они обсуждали новое поколение буровых судов без якоря, которые поддерживают станцию с помощью компьютерного управления дюжиной двигателей. Кен Стюарт был намного моложе. Он пришел в нефтяной бизнес только тогда, когда открылось Северное море. Но Эду Вайсбергу, с его опытом, казалось странным, что он был доволен работой на такой старой установке, как North Star.

Его жена ждала его в аэропорту Дайс, худая светловолосая женщина в BMW. Я наблюдал, как они небрежно поприветствовали друг друга и уехали. Я был единственным, у кого был забронирован билет до Ньюкасла, и оттуда я сел на поезд, прибыв в Халл как раз к позднему ужину в моем отеле. Забастовка закончилась. Это было урегулировано почти месяц назад, но верфи все еще работали сверхурочно, чтобы наверстать упущенное. Перед сном я пошел прогуляться. Вокруг было не так много движения, улицы почти пустынны. Это всегда было тихое место примерно после десяти часов. Я думал, прогулка поможет мне разобраться во всем, но мой разум, казалось, был дезориентирован внезапным переключением с бесконечного пустого моря на атмосферу большого города.

Должно быть, я устал, потому что в ту ночь я крепко спал и едва закончил завтракать в своей комнате, как зазвонил телефон. Это был Эдвард Холл из "Морли и Холл", адвокаты. Он хотел, чтобы я сделал заявление в полицию. "Поскольку вы не были вызваны на слушания перед магистратами, копия вашего заявления в качестве дополнительного доказательства должна быть предоставлена защите до суда".

"А если я не сделаю заявления?" Я спросил.

"Тогда вам придется быть вызванным в суд повесткой".

"Я понимаю".

"Исходя из предположения, что вы являетесь добровольным свидетелем, я договорился с полицией ..."

"Я бы предпочел сначала увидеть тебя", - сказал я.

Он пытался надавить на меня, но в конце концов договорился встретиться со мной в своем офисе в два часа. Я только что положил трубку, когда зазвонил портье и сообщил, что детектив-сержант Горс спрашивает меня.

Я видел его в гостиной, крупного мужчину с неторопливыми, не враждебными манерами. "Теперь, мистер Рэндалл, вы помните ночь на 28 февраля. Мы хотели взять у вас интервью тогда. Но ты это знаешь. - В его голосе прозвучала легкая нотка порицания. "В последнее время у вас была несколько изолированная работа, но, полагаю, вы знаете, что мы держим Бакнолла и Клэксби под стражей. Таково было решение магистратского суда, и завтра дело слушается в королевском суде. Они обвиняются в поджоге.'

Я кивнул.

"Ты был там и видел, что произошло".

"Я был там", - сказал я.

"Вы вломились в дом, вытащили маленькую девочку Энтвислов и передали ее одной из соседок, миссис Фентон. Затем ты исчез со сцены.'

"Я был помощником капитана на траулере, отплывающем на рассвете".

"Мы это знаем. И мы связались по рации с Фишер Мейд, чтобы сказать, что хотим взять у вас интервью. Но, когда вы приземлились в Абердине, вы забронировали билет на рейс Air Anglia до Шетландских островов под вымышленным именем. Почему?'

"Я не обязан отвечать на это".

"Нет. Но это то, о чем вас наверняка спросят в суде. Если бы мы знали, где ты... - Он вытащил блокнот, устраиваясь поудобнее в кресле. "Неважно. Мы получили заключение, и теперь, если бы я мог выслушать ваше заявление.'

"Сегодня днем я встречаюсь с мистером Холлом".

Он нахмурился, но его манеры были по-прежнему мягкими, когда он сказал: "Тебе не кажется, что ты слишком долго откладывал?" И когда я ничего не сказал, он добавил: "Теперь давайте начнем с того момента, как вы прибыли на Уошбрук-роуд. В котором часу это было?'

Я покачал головой. Заявление в полицию было официальным и бесповоротным. Я не хотел этого. Пока нет. "Если вы не возражаете, сержант, я оставлю любое заявление, которое собираюсь сделать, до тех пор, пока не увижу мистера Холла".

Он колебался, не желая оставлять все как есть. "Это сэкономило бы уйму времени".

"Я уже говорил с ним и объяснил, что предпочитаю сначала увидеть его".

Он вздохнул и отложил свой блокнот, тяжело поднимаясь на ноги. "Как пожелаешь". Его тон был отстраненным, и в его глазах была твердость, когда он стоял, глядя на меня сверху вниз. "Думаю, я должен сказать вам, что мы знаем о том, что вы, горячие головы, собрались в Конгрегационалистском зале. Вам было бы разумнее сделать заявление сейчас. ' Он поколебался, а затем с внезапным приливом чувств сказал: "Не будь дураком, Рэндалл; не пытайся выгораживать этих ублюдков. Маленькая Амелия могла быть чьим угодно ребенком — твоим, моим, чьим угодно. Он резко повернулся, как будто сожалея о своей вспышке, и быстрым шагом вышел через вращающиеся двери.

В тот день время тянулось для меня медленно. Мне не с кем было поговорить, не к кому было обратиться, и, как дурак, я откладывал поход в офис владельца траулера, чтобы получить причитающиеся мне зарплату и премиальные. Я не мог смириться с этим. Я не хотел разговаривать с людьми, которых я знал, и в компании только с самим собой, мои нервы были на пределе, когда я, наконец, брал интервью у Холла. Он был маленьким, обманчиво тихим человеком в сером клетчатом костюме, и сначала я подумал, что он довольно легковесный. Он просмотрел полицейский отчет о том, что произошло той ночью, его голос был быстрым и очень тихим, почти бормотанием. Он был в суде все утро, и у меня сложилось впечатление, что он читал это в той же степени для себя, что и для меня.

У них были все подробности, даже время, когда я прибыл на Уошбрук-роуд, где я стоял. И я сидел там, чувствуя себя ошеломленным, сознавая, что меня вовлекают в юридические процедуры, и все еще не зная, что я собираюсь делать. Это был неопрятный, пахнущий плесенью офис, большую часть пространства занимал огромный письменный стол красного дерева, за которым сидел Холл. Позади него были пыльные полки, заставленные книгами, бухгалтерскими книгами и папками. Я думаю, что именно книги и бумаги придавали этому месту затхлый запах. Окна были закрыты от шума уличного движения. Коробки с документами, некоторые из них открытые, были разбросаны по полу. Но, хотя офис был неопрятным и архаичным, стол передо мной был оснащен новейшим магнитофоном, телефоном и интеркомом.

Холл закончил чтение и посмотрел на меня через стол. Он снял очки и осторожно протирал их очень белым носовым платком. В уличном движении наступило затишье, в комнате внезапно стало очень тихо, его глаза уставились на меня, и я обнаружила, что сглатываю, зная, что это момент принятия решения.

У меня было достаточно времени между визитом Корса и этой встречей, чтобы подумать об этом. Большую часть того времени я оставался в отеле. Я ожидал увидеть Скантона или кого-то еще, уверенный, что они будут поджаривать и давить на меня, или, по крайней мере, взывать к моим братским чувствам. Но никто не пришел. Они оставили меня строго в покое.

Холл наклонился вперед. "Ты слушал, пока я это читал?"

"Да, конечно".

- Ты не прокомментировал. - Теперь его голос звучал более четко. "Тогда, я так понимаю, вы принимаете сообщение как верное?"

"Более или менее".

'Что это значит? Что у тебя есть оговорки?' Он не стал дожидаться моего ответа, и его слова задели их за живое, когда он продолжил: "Вы понимаете, что ваше отсутствие не очень облегчило задачу полиции. В магистратском суде им пришлось полагаться на показания других свидетелей. В ваше отсутствие это вряд ли могло быть убедительным, но магистраты были удовлетворены тем, что имело место дело prima facie, и поскольку жизнь ребенка подвергалась опасности, они передали обвиняемого для разбирательства в королевский суд. - Он сделал паузу, глядя на меня поверх очков. "Что ж, раз ты здесь, давай попробуем еще раз. Этот отчет верен?'

Я колебался. В основном так и было, так что еще я мог сказать, кроме "Да"?

Он кивнул. Так-то лучше. - Он снова просмотрел отчет. "Вы заметили, что здесь нет упоминания о причине, по которой вы стояли там в темноте, наблюдая за домом бригадира. Также, конечно, никто не знает, что вы могли или не могли видеть до того момента, как выломали дверь и вытащили маленькую девочку.' Он уставился на меня, тишина затянулась, и его длинные руки вытянулись на столе перед ним. 'Теперь я задам тебе три очень простых вопроса.' Его голос был тихим, но очень решительным, его глаза были прикованы к моим. "Я хочу ответы на эти три вопроса, и я хочу правду".

Я предполагаю, что это была ссылка на освобождение маленькой девочки, но все, что я мог вспомнить, когда столкнулся с жестким взглядом за этими очками, был голос сержанта тем утром, потрясенный силой его чувств, когда он сказал — Она могла быть чьим угодно ребенком — твоим, моим, чьим угодно… "Я скажу тебе правду", - услышал я свой шепот.

Он коротко кивнул. "Просто ответь "Да" или "Нет", пожалуйста. Первый вопрос: Вы ждали в темноте, потому что подозревали, что на Энтвисла, или его семью, или его собственность будет совершено нападение?'

"Да".

"Вы видели брошенную бомбу с бензином. Можете ли вы опознать людей, которые выбросили это в окно?'

Мой голос звучал тонко и отстраненно, когда я ответила: "Да".

- И это те обвиняемые, которых вы увидите завтра на скамье подсудимых, — Гарри Бакнолл и Джон Леонард Клэксби?'

"Да".

"Хорошо. И теперь последний вопрос: Вы, конечно, понимаете, что теперь вы будете главным свидетелем обвинения, что в случае успеха мы отправим двух опасных молодых людей за решетку, я надеюсь, надолго. Я кое-что знаю о вашем прошлом, и может случиться так, что вы окажетесь под значительным давлением — не только со стороны некоторых ваших знакомых в этом порту, но и изнутри вас самих. Когда вы окажетесь на свидетельской скамье, дадите ли вы те же ответы на те вопросы, которые вы дали мне здесь?'

Я колебался. Но теперь пути назад не было. "Да", - сказал я.

"Хорошо. Джордж Сэйр будет выступать от имени короны, и он будет рад узнать, что мы наконец получили от вас заявление. Особенно учитывая, что Лоуренс Мендип защищается. Добровольный свидетель всегда лучше с точки зрения адвоката ". И после этого он рассказал мне о событиях той ночи, написав заявление от руки. Закончив, он прочитал это мне, внес несколько изменений, а затем позвонил своему секретарю и договорился, чтобы это было напечатано. Пока это было сделано, я ждал в приемной. Это заняло около получаса, и затем я снова был в его кабинете, перечитывая его. Наконец-то я подписал это.

Затем он поднялся, протягивая мне руку, в его глазах мелькнула теплота. "Я понимаю, что это было очень трудно для вас, но истина - это нечто абсолютное, скала, на которой может надежно покоиться совесть человека". Его слова, когда я их излагаю, звучат напыщенно, но в то время они не казались такими. И затем он продолжил: "Копия вашего заявления должна быть предоставлена защите в качестве дополнительного доказательства, и я, возможно, должен предупредить вас, что у Лоуренса Мендипа есть определенная репутация. Но затем он быстро добавил: "Конечно, Сэйр к тому времени все установит, и перекрестный допрос никогда не сможет поколебать свидетельницу, которая говорит правду". Он ободряюще улыбнулся, провожая меня до двери. "Я думаю, вы найдете все это очень простым и прямолинейным. Я буду ждать вас в Ратуше завтра в десять утра. Короткий кивок, и я оказался в приемной, прошел мимо стойки, спустился по лестнице на людную улицу.

Возвращаясь в свой отель, я думал о завтрашнем дне и суде, желая покончить с этим сейчас. Завтра — один день в моей жизни. И, как только это останется позади, все будет закончено. Прошлое, все… Я мог забыть о политике, о извилистых, извращенных умах, которые разрушили так много моих идеалов. Тогда я мог сосредоточиться на простых материальных вещах. Я думал о герцогине, все еще едущей там рядом с экипажем, и о Гертруде, приземленной, прозаичной, у которой в голове нет ни одной политической мысли. Насколько проще была бы жизнь, если бы человек не был вовлечен.

В тот вечер я рано поужинал и отправился в кино. За мной следовал мужчина, но не тот, кого я когда-либо видел раньше. И когда он сел через несколько мест от меня, я понял, что мне это не почудилось и что, должно быть, полиция следит за мной. Фильм был в духе старого Чарли Чаплина, и смех над эксцентричностью человеческого поведения пошел мне на пользу.

Вернувшись в свой отель, я быстро выпил в баре, затем взял ключ и поднялся в свой номер. Я пробыл там не более нескольких минут, когда зазвонил телефон, и мужской голос сказал, что в вестибюле меня спрашивает женщина. На мгновение я подумала, что это, должно быть, репортер, но он сказал, что нет, она не была кем-то из местной прессы, и она не назвала своего имени.

Я думаю, у меня было предчувствие тогда, напряжение охватило меня, когда я попросил его описать ее. я понял, кто это был, еще до того, как он закончил. "Хорошо, - сказал я, - скажи ей, чтобы поднималась".

"Я не уверен, что это было бы разумно, сэр. Она кажется немного встревоженной. Будет лучше, если ты увидишь ее здесь, внизу.'

"Это моя жена", - сказал я.

Последовала пауза, а затем он сказал: "Очень хорошо, я пришлю ее наверх". Раздался щелчок, и телефон отключился, оставив меня стоять там с натянутыми нервами. Так вот почему они уволили меня. Они полагались на Фиону. Это было так типично - достучаться до меня через нее. Почему они не пришли сами? Неужели они думали, что после всех этих лет она все еще что-то значит для меня?' Раздался стук в дверь, легкий, почти нерешительный. Я открыл ее, и она была там, в проходе, лицом ко мне, ее глаза были огромными. Она улыбнулась. Это был неуверенный проблеск улыбки, который выдавал ее нервозность. "Войдите", - сказал я, и тон моего голоса был не совсем приветливым.

Она вошла, двигаясь медленно, как будто неуверенная в том, что ее примут. Ее лицо выглядело очень белым. Стрижка "паж" исчезла, ее иссиня-черные волосы были зачесаны назад со лба и ниспадали на плечи. Это сделало ее более женственной. Это также подчеркивало бледность ее кожи — это и маленькое черное пальто, которое было на ней надето, длинные чувствительные пальцы, выглядывающие из рукавов, белые с проступающими голубыми венами.

Я закрыл дверь, и мгновение мы стояли, молча глядя друг на друга. Наконец я сказал: "Чего ты хочешь?"

Она откинула назад волосы - новый жест, сочетающийся с новой стрижкой. "Это прекрасный способ поприветствовать меня". Улыбка внезапно стала легче, ее нервозность отступила. "Ты не собираешься меня поцеловать?" И когда я не пошевелился, она рассмеялась. Это был наглый, возбужденный звук. Она наслаждалась драматизмом момента, и я знал, что она приняла то, что приняла. Я мог видеть это в ее глазах, во внезапных сменах настроения, потере контроля. "Раньше я могла заводить тебя, просто так." Она щелкнула пальцами, широко открыв рот, смеясь надо мной.

"Мы оба старше", - сказал я.

- Может, и так, - едко сказала она. "Я точно такая же". Она сняла пальто и небрежно бросила его на кровать, ее движения были такими же чувственными, как и всегда, а маленькое бледно-голубое платье очень эффектно подчеркивало стройные мальчишеские формы ее тела, маленькие упругие груди.

"Чего ты хочешь, Фиона?"

Она повернулась и тихим голосом спросила: "Что ты думаешь?" И она медленно подошла ко мне, ее губы приоткрылись, обнажив белые зубы, и она протянула ко мне руки. "Мы можем поговорить позже". Я увидел это по ее лицу тогда. Она действительно хотела меня, и я был шокирован. Спустя почти шесть лет. Она подошла ближе, ее тело коснулось моего, ее руки двигались.

"Прекрати это", - сказал я.

"Почему я должна?" Ее лицо было поднято к моему, ее глаза смотрели на меня, радужки и зрачки слились в темные озера, и она прошептала: "Мой бедный Майк. Ты умираешь с голоду.'

Я взял ее за руки, отводя их в сторону, и толкнул ее на единственный стул. "А теперь прекрати это", - сказал я. "Просто сиди здесь, держи себя в руках и скажи мне, почему ты здесь".

"Ты дурак!" - тихо сказала она. "Ты глупая дурочка!" - И внезапно она разрыдалась. "Они доберутся до тебя. Ты знаешь, что они тебя достанут.'

"Кто будет?"

"Они — они. Ты ведь не ждешь имен, не так ли?'

"Как давно ты в последний раз был в Ирландии?"

"Я никогда не был связан с ИРА".

"Тогда кто?"

'CFJ.' И она объяснила это для меня — Сообщество за свободу и справедливость.

"Кто это — ленинец, троцкист, маоист? Еще одна из тех отколовшихся групп, действующих под эгидой ИГ?'

Она покачала головой, в ее глазах стояли слезы, когда она посмотрела на меня. "Я пришел предупредить тебя".

- О чем? Кто тебя послал?'

"Никто. Ты знаешь, я прошел весь путь до тех островов, Шетландских, разыскивая тебя.'

"Так я и понял".

"Она написала тебе, не так ли? Она сказала, что сделает.' Слезы высыхали на ее щеках, и я почувствовал, что грядет очередная смена настроения. Она улыбнулась. "Какая она из себя, эта женщина?" Она уставилась на меня, затем расхохоталась. "Только не говори мне, что ты управляешь ее траулером на основе чистого альтруизма".

"Это деловое соглашение", - сказал я. - Теперь, пожалуйста, объясни...

"Деловое соглашение!" - хихикнула она. "И я думаю, что ты влюблен в нее, потому что зачем еще мужчине проводить недели в море, если не для того, чтобы набраться мужества, закрыть глаза и создать образ красавицы из крупной, светловолосой, пышнотелой девушки с толстыми ягодицами, затянутыми в залатанные джинсы, с большой грудью, обтянутой шетландской шерстью ..."

Тогда я дал ей пощечину, не сильно, но достаточно, чтобы остановить поток слов. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. "Ты влюблен в нее".

"Будет ли это иметь для тебя значение после всего этого времени?"

"Возможно".

Я покачал головой. "Мы закончили. Ты знал это, так зачем же ты поехал на Шетландские острова? Кто тебя послал?" Она не ответила, и я потянулся к ее сумке, которая лежала на кровати рядом с ее пальто. Она попыталась забрать его у меня, но я оттолкнул ее, вытряхивая содержимое на покрывало.

- Что ты делаешь? - спросил я. Ее голос был высоким, немного диким.

Не было никаких инструкций, ничего в письменном виде. Но у нее были деньги. Пять десятифунтовых банкнот и несколько штук. "Где ты это взял?"

"Моя работа".

"В чем заключается ваша работа?"

Она отвернулась. "Не твое дело".

Я схватил ее за плечи и развернул так, что мы оказались лицом к лицу. "Кто-то оплатил ваш проезд до Шетландских островов. Заплатил тебе, чтобы ты приехал сюда. Кто? - Она уставилась на меня с каменным лицом. - Это был человек по фамилии Стивенс? - спросил я.

"Я не знаю никакого Стивенса".

Я описал его ей и увидел проблеск узнавания в ее глазах. Но она бы не призналась в этом. "Отпусти меня. Тебе больно.'

"Как долго вы были в Ирландии?"

"Это моя собственная страна".

- Вы были в Ольстере? - спросил я. Я схватил ее за плечи и встряхнул. "Это там вы с ним познакомились?"

Но она только покачала головой.

"Как его настоящее имя?"

"Я не знаю. Я не знаю, кого ты имеешь в виду. Я пришел, потому что ты был в беде и вел себя глупо. Какое это имеет значение, что дом человека был сожжен дотла. Страховая компания платит. Это должно было быть сожжено. Предупреждение. Такие люди, как этот, люди, которые стоят на пути прогресса — вы не можете их урезонить. Ты должен заставить их увидеть смысл. ' Она убрала мои руки со своих плеч, крепко сжимая их. "Ты должен понять, Майк. Это как Ирландия. Никто не прислушивается к доводам разума, пока вы их не озвучите. Стормонт, специальные программы "Б", все вечные преследования католиков… Никто не любит бомбы, но без бомб ничего бы не изменилось.'

"И много невинных людей все еще были бы живы". Все старые споры, которые разрушили наш брак. Тогда это были беспорядочные забастовки и пикеты с применением силы; теперь это были бомбы.

"Если причина правильная..."

"О да, я знаю — цель оправдывает средства. Даже если вся структура общества будет разрушена, а вместе с ней и люди.'

Она снова начала плакать. "Неужели я не могу заставить тебя понять? Неужели я больше ничего для тебя не значу?' Ее хватка на моих руках усилилась, ее пальцы переплелись с моими. "Пожалуйста, Майк, не делай этого. Ради тебя. Для моего.'

"Сделать что?"

"Не покупай этих парней. Они выполнили свой долг. Вот и все. Завтра вы выступаете свидетелем обвинения. Все, что вам нужно сказать, это то, что было слишком темно, чтобы быть уверенным, кто это сделал. Не имеет значения, что ты сказал тому адвокату сегодня днем. Завтра, когда ты будешь на свидетельской скамье...'

"Откуда ты знаешь, что я видел Холла?"

"Они установили наблюдение за офисами. Холл вернулся с обеда ровно в два. Ты был там немного раньше. Ты ушел около половины четвертого. Они убеждены...'

"Кто это "они"?"

Она уставилась на меня. "Сообщество, организация, боевики, если хотите. Какая разница, кто они? Они организованы. Они знают, чего хотят и как этого добиться. Я, конечно, не обязан тебе это говорить. И они придерживаются своих людей. Завтра ты отправишь этих парней в магазин, и они тебя прижмут.'

- Скантон и его шайка? - спросил я.

Она пожала плечами. "Я просто предупреждаю тебя, вот и все. Они думали, что это твоих рук дело, когда арестовали тех парней, что ты их покупал. Вот почему я отправился на Шетландские острова. О да, вы правы — мой проезд был оплачен, все расходы. Я должен был убедить тебя в более разумном взгляде на вещи. Мне никогда не приходило в голову, что ты не сойдешь на берег, что девушка Петерсен... - Она отпустила мои руки, быстро отвернулась и начала собирать содержимое своей сумки. Положив все это на место, она надела пальто. "Ну, вот и все, Майк. Я сделал то, что обещал. Я предупреждал тебя.'

"Кому ты обещал?"

"Я". Она улыбнулась немного печально. "В основном я сам… Я знаю, что мы много спорили и дрались. Но это было хорошо, пока это продолжалось. По крайней мере, так было для меня. Разве это не для тебя? Она посмотрела на меня задумчивым взглядом. "Не так ли, Майк?" И когда я ничего не сказал, она фыркнула. "Ты изменился. Кардинальные перемены, боже мой! И я любил тебя. Я любила тебя, дурак". И с внезапной яростью она закричала на меня: "Продолжай. Покупайте их. Я буду там, в суде, чтобы увидеть, как ты это сделаешь. Так же поступят и другие. Купи их, ублюдок, и посмотри, что получится. Она повернулась так резко, что юбка ее пальто взметнулась, и я наблюдал, как она выбежала из комнаты. Дверь за ней захлопнулась.

Я сел на кровать, комната внезапно опустела, и мне ничего не оставалось, кроме как думать о завтрашнем дне, ощущая ее стойкий аромат и ее слова предупреждения, все еще звучащие в моих ушах.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Здание Гильдии находилось на улице Альфреда Гелдера, и когда я прибыл туда, у входа собралась толпа примерно из дюжины человек, судя по виду, в основном студентов. Кто-то крикнул: "Это он", и они столпились вокруг меня. Я не помню, что они сказали, только их враждебность. Это был неприятный опыт, и дежурному констеблю в форме пришлось расчищать мне дорогу.

Суды находились на первом этаже, и свидетели по всем делам дня ждали в коридоре. Время тянулось медленно. Иногда, когда заходила полиция и вызывались свидетели, дверь в королевский суд на мгновение открывалась, и мы мельком видели отделанный темными панелями интерьер.

Было чуть меньше одиннадцати, когда вышел билетер и позвал "Майкл Рэндалл". Я встал и последовал за ним в зал суда, чтобы занять свое место на свидетельской трибуне. Стоя там с завещанием в руке и повторяя клятву, я мог ясно видеть всех — судью Сэйра, высокого, худощавого мужчину, выглядящего достойно в черной мантии и парике, массивную фигуру адвоката защиты, двух мужчин на скамье подсудимых. Бакнолл, его бледное веснушчатое лицо, обрамленное длинными волосами, в замшевой куртке поверх яркой рубашки, постоянно переминался с ноги на ногу, опустив глаза; Клэксби, гораздо более жесткий, с более старым, осунувшимся лицом, обвисшими усами и длинными бакенбардами, смотрел на меня в ответ, угрюмый и настороженный.

Секретарь закончил приводить к присяге, и началось всеобщее волнение, когда люди расселись по местам. Я взглянул на галерею для публики. Большинство мест были заполнены, задняя часть корта тоже. Я увидел там Скантона, еще нескольких человек, которых узнал, и Фиону. Мне кажется, она улыбнулась мне, но я не был уверен. Возможно, это было нервное подергивание губ.

"Вы Майкл Муат Рэндалл?" Сэйр был на ногах, лицом ко мне через корт, его портфель, все его бумаги лежали на столе перед ним. Спокойно, четко он рассказал мне о событиях, приведших к тому моменту, когда я стоял и ждал у дома № 5 по Уошбрук-роуд. "И вы прошли пешком от Конгрегационалистского зала до Уошбрук-роуд?"

"Да".

"Это была темная ночь?"

"Да, довольно темно. Идет дождь, на самом деле — легкая морось.'

"Когда вы покидали зал, собрание все еще продолжалось".

Я кивнул.

"Как долго вам пришлось ждать, прежде чем произошел взрыв бомбы?"

- Меньше получаса.'

"Вы стояли в тени каких-то кустов у входа в зону пустыря, известную как Каменная яма. Вы оставались в этом положении все время, не двигаясь?'

"Пока свет на крыльце не был разбит, да".

Он потянулся за листом, держа его и глядя на судью. "Милорд. У меня здесь есть план этого участка Уошбрук-роуд, также копии для присяжных. Здесь показано расстояние от ворот дома № 5 до кустов, где стоял свидетель, равное сорока семи футам. Она также показывает расстояние до ближайшего уличного фонаря. Это на противоположной стороне дороги, в двадцати двух ярдах от дома № 5 и в тридцати пяти ярдах от свидетеля. Все измерения сделаны сотрудником геодезической службы, который также подготовил план."Он передал лист секретарю, который передал его судье, и копии были розданы присяжным. Сэйр снова повернулся ко мне. - В доме горел какой-нибудь свет? - спросил я.

"Не в доме. На крыльце горел свет. Это было первое, что они сломали.'

"Но ты смог увидеть, кем они были. Ты узнал их?'

"Да".

"Они здесь, в суде?"

Я кивнул.

"Свидетель должен отвечать так, чтобы мы все могли слышать", - вмешался судья.

Сэйр посмотрел на меня, и я сказал: "Да".

"Не могли бы вы указать нам на них, пожалуйста".

Я указал на заключенных на скамье подсудимых, и он кивнул. "Мы уже слышали от другого свидетеля, что они припарковали свою машину на соседней Эллсворт-Террас. Предположительно, они шли пешком, когда приближались к дому № 5.'

"Да".

"Это уличный фонарь позволил вам их опознать?"

"Нет. Они были на противоположной стороне дороги от светофора, на той же стороне, что и № 5. Их головы были повернуты в сторону домов. Я думаю, они, вероятно, проверяли цифры.'

"Итак, в этот момент их лица были в тени. Когда вы их точно идентифицировали?'

"Когда они открыли ворота в номер 5".

"Более ранняя свидетельница, которая узнала их во время проверки личности, признала при перекрестном допросе, что она могла ошибиться. Если она могла ошибаться, почему ты так уверен?'

"Потому что свет с крыльца был полностью на них. У них были подняты воротники, но с того места, где я стоял...

"Это ложь". Клэксби колотил кулаком по краю скамьи подсудимых. "Он лжет. Меня там никогда не было.'

"Продолжай, пожалуйста", - сказал Сэйр, игнорируя вспышку гнева. "С того места, где ты стоял...?"

"Оттуда мне были хорошо видны их лица, когда они поворачивали к воротам".

"Во что они были одеты?"

"Матерчатые шапочки и плащи".

- Они оба? - спросил я.

"Да".

"Не могли бы вы описать их одежду более подробно?"

"Плащи были довольно бесформенными, и на одном из них был шарф. Никакого определенного цвета. Я думаю, это был Бакнолл, и его кепка была в какую-то скучную клетку.'

- Что-нибудь еще? - спросил я.

"Насколько я помню, нет".

"Кто разбил свет на крыльце?"

"Клэксби".

"А кто бросил бензиновую бомбу?"

- Клэксби, - повторил я. И он заорал на меня со скамьи подсудимых: "Ты чертов лжец. Я никогда там не был, и ты это знаешь. Ты бросил ту бомбу. Ты просто пытаешься скрыть..." Полицейский схватил его сзади. Началась потасовка, а затем наступила тишина, поскольку Лоуренс Мендип, двигавшийся с поразительной скоростью для такого грузного мужчины, начал что-то настойчиво нашептывать ему.

Ледяным голосом судья сказал: "Я должен предупредить заключенного, что, если он еще раз перебьет меня, я прикажу отвести его в камеру". Он немного наклонился вперед над высоким столом, обращаясь непосредственно к Клэксби. "Вспышки гнева, подобные тому, что вы только что допустили, как правило, оставляют плохое впечатление у присяжных. Продолжайте, мистер Сэйр.'

И так это продолжалось, Сэйр рассказывал мне шаг за шагом и в мельчайших деталях о тех нескольких ярких, переполненных минутах. И все это время в глубине моего сознания была мысль о вспышке гнева Клэксби…

"И к тому времени, как вы вытащили ребенка, соседи уже собрались".

"Да, я думаю, их трое. Две женщины и мужчина.'

"И вы передали ребенка миссис Фентон?"

"Я не знал ее имени. Но одна из женщин, да.'

"Она сказала, что ты должен дождаться полицию?"

"Нет, я думаю, это сказал тот человек".

"Почему ты этого не сделал?"

"Я был помощником капитана на траулере. Мы должны были отплыть с первыми лучами солнца, и моя рука была порезана разбитым стеклом. Я хотел нанести на это повязку.'

"Спасибо тебе. Это все.' И он сел.

В зале суда послышался шорох движения, звук переступающих ног и покашливание людей. Лоуренс Мендип был на ногах, стоял, склонив голову, уставившись в свои бумаги. Он поднял голову и посмотрел на меня, его глаза были маленькими и очень острыми. "Ты говоришь, что это была темная ночь. Вы, кажется, сказали, что моросил легкий дождик, но вы очень ясно видели лица этих двух молодых людей.'

"В свете, падающем с крыльца. Это было всего в нескольких ярдах от ворот до крыльца.'

"И когда они проходили через ворота, вы отодвинулись, чтобы лучше видеть происходящее?"

- Не сразу. Нет, пока я не услышал, как разбилась лампочка.'

"Но ты не показывался?"

"Нет, не тогда".

"И ты не позвал меня. Ты не пытался их остановить?'

"Я хотел посмотреть, что они собирались делать. Если бы я знал...'

"И когда лампочка была разбита, внезапно стало совсем темно. Тогда как вы узнали, что лампочку разбил именно Клэксби?'

"Все еще горел уличный фонарь через дорогу".

"Ах да, уличный фонарь. Лампа с одной лампочкой, не стандартная флуоресцентная. И он повернулся к тебе спиной. Вы уверены, что это был Клэксби?'

"Совершенно уверен". Теперь мне стало легче. Это было похоже на все суды, в которых я бывал раньше, защита пыталась поколебать свидетеля в деталях. "Я дошел до того места, откуда мог смотреть через изгородь, когда Клэксби вышел с крыльца".

"Он пробовал открыть дверь?"

"Я не знаю. Все, что я видел, это как он выходил с крыльца.'

"И подходит к окну".

"Да".

- Где был Бакнолл? - спросил я.

"Он уже стоял лицом к окну".

- Он стоял к тебе спиной?

"Да".

"Разницы в их высоте практически нет. Бакнолл ростом пять футов десять дюймов, а Клэксби ростом пять футов десять с половиной. Какого ты роста?'

"Пять футов одиннадцать дюймов".

- А во что ты был одет? - спросил я.

"Синий плащ".

- А кепка? - спросил я.

"Моряцкая фуражка".

"Итак, согласно вашим показаниям, вас там было трое, все примерно одного роста, все одеты примерно одинаково. Вы говорите, что стояли на дороге, выглядывая из-за изгороди, и видели эти две фигуры, стоящие в маленьком саду лицом к окну. И вы говорите, что Клэксби бросил бензиновую бомбу. Откуда ты знаешь, что это был Клэксби?'

"Я видел, как он спускался с крыльца. Они вдвоем стояли рядом какое-то мгновение. Казалось, они спорили. Затем Бакнолл достал что-то из кармана своего плаща и протянул это Клэксби.'

"Ты мог бы видеть, что это было?"

"Это было похоже на бутылку".

"Вы слышали фразу — коктейль Молотова. Вы бы сказали, что это был такой тип бомбы?'

"Я представляю, что это было что-то в этом роде".

"Коктейль Молотова" - это очень простая форма бензиновой бомбы. В горлышке бутылки есть фитиль. Это должно быть зажжено. Кто зажег спичку?'

"Я не уверен. Я думаю, что это, вероятно, был Бакнолл, поскольку он был в руках у Клэксби.'

"Но ты не можешь быть уверен?"

"Нет. В этот момент они присели на корточки.'

- Значит, Клэксби мог поставить бутылку на землю и сам поджечь фитиль?

"Да".

"На самом деле, нужен только один человек, чтобы поджечь и бросить эту штуку. Это правда?'

Я думал, что он пытался доказать частичную невиновность Бакнолла, и я сказал: "Да", не рассматривая это как ловушку.

"Вы идентифицировали обвиняемых как две фигуры, скорчившиеся в саду перед домом № 5. Знали ли вы их имена в тот момент — или вы поняли, кто они, только после того, как решили давать показания?"

"Нет, я знал, кто они такие".

"На самом деле, ты видел их раньше".

"Да".

"Не могли бы вы сказать нам, когда вы видели их раньше?"

Я объяснил, что знал отца Бакнолла и видел их вместе несколько раз, что я не знаком с Клэксби, но видел его на собрании.

- Бакнолл был на собрании? - спросил я.

"Да".

"Во что он был одет?"

- Я не заметил.'

"Но он был там?"

"Да".

"И Клэксби. Он тоже был там?'

"Да".

"Во что он был одет?"

"Кожаная куртка".

"Ты особенно обратил на это внимание?"

"Я видел, во что он был одет".

Тогда он начал расспрашивать меня о собрании, о его атмосфере и о том, почему я там был. "И вас встретили враждебно?"

"Меня окликнули. Любой, кто говорит умеренно ...'

"Фактически, вы покинули собрание и направились прямо на Уошбрук-роуд, думая, что кто-то собирается напасть на Энтвислов или их дом. Не было ли это несколько необычным предположением, к которому можно прийти?'

"Тебя не было на собрании", - сказал я.

"Вы имеете в виду, если бы я был, я поступил бы так же?" Он не ожидал ответа, потому что продолжил прямо: "Конечно, вашему поведению можно было бы дать другое толкование — что вы отправились на Уошбрук-роуд именно с той целью, которую вы приписываете обвиняемому. Что ты отправился туда с целью доказать, что ты был таким же воинственным, как и другие на той встрече.'

Я увидел, на что он тогда гнал, и резко сказал: "Вы предполагаете, что я имею какое-то отношение к нападению?"

"Я". Его массивная челюсть внезапно выдвинулась вперед. "Я предполагаю, что ты лжешь, что всю свою жизнь ты пытался доказать свою воинственность. Это то, что предполагает ваш послужной список. Ну, не так ли?' И прежде чем я смог придумать ответ, он взял листок со стола перед собой и стал зачитывать его. Он был очень тщательно проинструктирован, потому что у него все было там, все обвинительные приговоры, все, и когда он закончил, он повернулся к судье. "Милорд, я думаю, вы должны признать, что это не совсем обычный свидетель. Если бы это было так, он бы дождался полиции или, по крайней мере, вышел вперед, когда знал, что они хотят его допросить.'

Судья кивнул. "Я думаю, вы предполагаете, что у свидетеля был мотив не давать показаний. Это все?'

"Именно так, милорд. Я не только предполагаю, что у него был мотив. Я предполагаю, что все его показания - сплошная ложь.' Он резко повернулся ко мне, его тяжелые челюсти дрожали, а палец указывал: "Я предполагаю, что вы бросили бомбу, что вы пошли на Уошбрук-роуд с этим намерением, с бутылкой бензина в кармане, что вы разбили лампочку на крыльце, что вы зажгли фитиль и бросили бомбу через окно нижнего этажа".

Я стоял там, вцепившись в латунный поручень, потрясенный до оцепенения и вспоминая слова Фионы, вспоминая также слова, брошенные в мой адрес на the Fisher Maid в Абердине. Меня предупреждали, но я все еще не мог в это поверить. И судья не смог. Он быстро наклонился вперед, его голос был довольно резким, когда он сказал: "Должен ли я понимать, что вы обвиняете свидетеля?"

"Да, милорд. Я говорю, что полиция допустила ошибку, когда арестовала заключенных. Они должны были арестовать Рэндалла. Более того, я намерен это доказать.'

"Ты также хочешь сказать, что он не спасал жизнь маленькой девочке?"

"Нет, милорд. Я говорю, что он думал, что дом был пуст, когда он бросил бомбу, но маленькая девочка услышала звон разбитого стекла, и когда он увидел ее лицо в окне верхнего этажа, он запаниковал. Нет другого объяснения его последующему поведению — уклонению от допроса в полиции, увольнению с работы на траулере Fisher Maid и исчезновению под вымышленным именем, заметьте, в самую отдаленную часть Британских островов, на Шетландские острова." Большая часть этого была адресована присяжным, а не судье. Теперь он снова повернулся ко мне. "Разве это не правда? Я довожу до вашего сведения, что вы бросили бомбу, увидели ребенка, вытащили ее, а затем сбежали.'

"Ты в это не веришь", - сказал я. Это было такое невероятное переворачивание правды. "Ты не можешь в это поверить". Но я знал, что в моем голосе не прозвучало убежденности. Я был слишком потрясен смертельной разумностью этого, уверенностью в том, что сеть закрывается. Сэйр вскочил на ноги. "Вы просто пытаетесь сбить с толку присяжных. Ты не можешь этого доказать. У тебя абсолютно нет...'

"О, но я могу это доказать". Мендип снова повернулся к судье. "Милорд, поскольку обвиняемый предстал перед судом магистрата, появились очень важные дополнительные доказательства".

"Новый свидетель?" - спросил судья.

"Да, милорд. Человек, который только недавно выступил вперед, скорее похож на здешнего свидетеля.'

Судья кивнул, делая пометку, и адвокат защиты сел. Зал суда зашевелился, и я стоял там, вспоминая предупреждение Холла о репутации Мендипа. Его перекрестный допрос не мог закончиться более драматично, и хотя Сэйр повторно допросил меня, пытаясь свести на нет его эффект, вдалбливая личность обвиняемого, было очевидно, что присяжные, все, теперь ждали выступления защиты.

Мои показания закрыли дело для обвинения. К тому времени настало время обеда, суд закрылся, и когда я медленно спускался со свидетельского места, я услышал, как Сейр сказал Мендипу: "Это старый трюк, и очень грязный, если можно так выразиться". А другой смеялся и похлопывал его по плечу, когда они вместе выходили. Холл натолкнулся на меня.

К тому времени меня слегка подташнивало из-за духоты, царившей в этом месте, и мой желудок скрутило узлом. "Он не может доказать то, что не является правдой. Подобное доказательство в последнюю минуту...'

"Вы сделали почти то же самое, и защита не уверена, насколько разрушительными будут ваши показания".

"По-видимому, недостаточно разрушительно". Гнев овладевал им, перекрывая нервное напряжение. Для них это была просто игра, эти юристы, суетящиеся мимо со своими париками и портфелями, полные собственной проклятой важности.

"Подожди здесь, будь добр. Я только перекинусь парой слов с адвокатом в раздевалке. Холл ушел, а я стоял там, внезапно почувствовав себя заметным, когда несколько представителей общественности вышли из зала суда. И затем голос Фионы у моего локтя. "Я предупреждал тебя, Майк. Я говорил тебе, что они тебя прижмут.'

Я посмотрел на нее, на высокий лоб, на тонкий малиновый рот на бледном лице.

- Я пыталась предупредить тебя, - повторила она.

"Да, ты сделал, не так ли". Мои руки были крепко сжаты. "Если они думают, что упрячут меня в чертову тюрьму за то, чего я не совершал ..." И Фиона, цепляющаяся за мою руку и говорящая: "Майк, ради Бога, послушай. Убирайся, сейчас же, пока можешь — пока ты все еще свободен.'

"Сбежать ради этого?"

"Что еще? Ты не захотел слушать, и теперь они поймали тебя. - Ее пальцы сжали мою руку. - Убирайся сейчас же. - Ее голос был настойчив. "Никто за тобой не следит.

Тебя никто не остановит. Но после этого дня...'

"Это то, что тебе было сказано сделать — напугать меня, обратить в бегство, чтобы правда превратилась в ложь?"

"Нет — нет, Майк, ты ошибаешься. Причина не в этом. Я просто не хочу видеть тебя в тюрьме. Я не хочу, чтобы тебя осудили за то, чего ты не совершал.'

"Если вы знаете это, то суд узнает это". Я должен был поверить в это.

"О, Боже мой!" - воскликнула она. "Вы, чертовы интеллектуалы, вы никогда не понимаете, пока не станет слишком поздно, не так ли? Правда - это не какие-то рыцарские доспехи. Истина - это то, во что решительные люди убеждают других поверить". Она посмотрела на меня, и я подумал, что это лежало в основе стольких наших споров. Но поверить в это означало поверить, что человек был бездушным, раболепным созданием без достоинства.

Я думаю, она неправильно истолковала мое молчание, потому что она сказала: "Как я могу заставить тебя понять?" Ее рука была на моей руке, ногти впивались в меня. "Им наплевать на этих двух парней, они расходный материал. Они охотятся за тобой.'

Но я ей не поверил. "Я не настолько важен", - сказал я. "Я никогда не был. Ты знаешь это. Но если этих двоих осудят, это будет запугиванием. Это то, что...'

"Ты идиот!" Ее хватка на моей руке усилилась. "Запугивание! Кого волнует, было ли это запугиванием. Это тот траулер, который им нужен. Теперь цель - нефть Северного моря. Мы наносим удар по нефтяным компаниям, наносим удар по капитализму там, где ему больно, где он наиболее уязвим, и с такими заголовками ...

На этом она остановилась, и я спросил: "Вильерс?" Но ее рот был плотно сжат. - Убирайся сейчас же, - торопливо выдохнула она. "Уходи, пока можешь. Тогда ты будешь в безопасности.'

Я рассмеялся. "Когда за мной гонится полиция?"

"Лучше полиция, чем бомба — или выстрел в спину".

Я уставился на нее, потрясенный ее словами. "Итак, вы были в Северной Ирландии". Иначе почему ее мысли были заняты бомбами и убийствами? "Ты сумасшедшая", - сказал я, видя дикость в ее глазах и искажение зрачков. "Твое воображение всегда разыгрывалось вместе с тобой, когда ты заставлял себя..."

"О, это мое воображение, не так ли?" Ее голос был высоким и резким. "И ты обвиняешь меня в том, что я накачан наркотиками. Ты это хочешь сказать, не так ли? Ты всегда обвинял меня в этом, когда не мог придумать, что еще сказать, когда терял самообладание вместе со спором. - Ее тон стал ядовитым. Боже! Это вернуло меня назад. "Однажды, - мрачно выдохнула она, - я скажу тебе, почему я это делаю. Тогда, Матерь Божья, может быть, ты поймешь. ' Она смотрела на меня, тяжело дыша. "Но почему я должен беспокоиться? Какого черта..." И затем более тихим голосом: "Просто пока ты не стоишь у меня на пути. Это все, что имеет значение.' Она сказала это как кто-то во сне, но когда я спросил ее, что она имела в виду, она пожала плечами и отвернулась. "Иди к черту!" - сказала она задыхающимся голосом. "И не говори, что я тебя не предупреждала". И тогда она оставила меня, безучастно идя по коридору. Сейчас там было почти пусто. Я смотрел ей вслед, думая о том, что она сказала. Тебя никто не остановит. Но после этого дня… Я все еще думал об этом, задаваясь вопросом, как она узнала и кто ее послал, когда Холл вернулся. "Он говорит, что нам просто нужно посмотреть, что обнаружила защита".

"Но как насчет других свидетелей?" - Потребовал я.

"Боюсь, они не слишком хорошо выдержали перекрестный допрос. Я говорил тебе, что у Мендипа была кое-какая репутация. Старая миссис Роджерс из дома № 7 немного разволновалась и смутилась. Она была в очках, и Мендип сосредоточился на этом, наконец заставив ее признать, что ее зрение было не таким уж хорошим, особенно ночью. Сэйр не слишком настаивал на повторном обследовании. Он полагался на тебя.'

"А что насчет свидетеля, который видел, как они парковали свою машину?"

"Молодой человек, стоящий у каких-то перил со своей подругой. Это не окончательно, и Мендип сильно на него надавил, заставив признать, что он был занят другим. Он думал, что они отправились на Уошбрук-роуд, вот и все, и он неопределенно говорил о времени.'

Итак, все было так, как сказал Стивенс — мое слово против слова его нового свидетеля. Я спросил Холла, кто он такой, но он не знал. "Лучше приготовь себе что-нибудь на ланч. Суд возобновляется в два.'

Думаю, на том этапе я все еще верил, что Сэйр может избавиться от свидетеля, который, как я знал, лжет. Но когда суд возобновился, и я увидел человека на скамье подсудимых, я не был так уверен. Его звали Эдвард Брэдшоу, бледный, довольно изможденный мужчина с редеющими волосами и неуверенными, слегка серьезными манерами. Он утверждал, что наблюдал за всем этим из гостиной № 8. Побуждаемый адвокатом, он давал свои показания тихим голосом, в котором почти не было следов местного акцента, и его показания полностью отличались от моих. Нет, он не видел никого из обвиняемых в ту ночь. "В саду через дорогу был только один мужчина". И он добавил: "Я помню совершенно отчетливо. Он внезапно встал из согнутого положения, и я увидел, как его рука отвела назад, затем он что-то бросил, и окно разбилось. Я подумал, что это какой-то хулиган швырнул кирпич - затем пламя начало подпрыгивать и распространяться. Занавески загорелись, и я увидел лицо маленькой девочки в окне верхнего этажа.'

Адвокат остановил его на этом. - Вы уверены, что в этом замешан только один человек?

"Определенно".

- И ты видел его лицо? - спросил я.

- Не в саду, а когда он шел по улице.'

- Ты видел его при свете уличного фонаря?

"Это верно. Тогда он был на той же стороне дороги, что и я, и я видел его ясно, как ... ну, очень ясно. Я немного нервничал, Лайке, поэтому я наблюдал за ним и думал, что он мог бы ...'

"Неважно, о чем вы думали", - быстро вмешался голос адвоката. "Вы видите его в этом зале суда?"

" "Он прямо там, позади тебя". Он поднял руку, его палец указывал на меня.

"Спасибо тебе. Вот и все.' Лоуренс Мендип сел.

Сейр сделал все возможное, чтобы дискредитировать этого человека. При перекрестном допросе Брэдшоу признал, что он не был владельцем No. 8 или даже посетителем. Он случайно проходил мимо, увидел, что ворота открыты, и зашел внутрь из любопытства.

"Я думаю, вы сказали, что на самом деле были в доме, когда наблюдали за тем, что произошло в доме № 5 напротив. Как ты попал в дом?'

"Ну, видишь ли, задняя дверь была открыта".

"Итак, вы вошли в дом - из любопытства".

"Это райт".

"Где вы были, когда увидели, как мистер Рэндалл прошел под уличным фонарем?"

"В гостиной".

"Что делаешь?"

"Просто осматриваюсь".

"Обсадка стыка была бы более точным термином, не так ли?" На мгновение воцарилось молчание, а затем Сэйр сказал: "Это не в первый раз, не так ли? Тебя уже ловили на взломе и проникновении.'

"Я ничего не крал, абсолютно ничего. Ты не можешь повесить это на меня. И меня бы здесь не было, если бы не чувство общественного долга. Когда я прочитал, что этих двух молодых людей обвинили в том, чего они никогда не совершали...

"Вы признаете, что вошли в этот дом с намерением совершить кражу".

"Просто ищу немного свободных денег, вот и все. Я бы не удивился, если бы вы поступили так же, имея пятерых детей и оставшись без работы из-за забастовки." Тогда он смотрел в сторону присяжных, а не Сэйра. "Всего хорошего. Я бы взял любую наличность, которая еще валялась. Я признаю это. Но если какой-нибудь дурак оставит свою дверь открытой...' Он повернулся к Сэйру в ответ на вопрос. "Нет, я никогда не применял к нему силу. Говорю вам, дверь была открыта, а потом я был в той комнате, в темноте, когда услышал его шаги. Этот человек... - Он кивнул в мою сторону. "Я не знал, кем он был. И затем, стоя в тени напротив, естественно, я наблюдал, чтобы увидеть, что он задумал. Вот как я увидел, что произошло, и "это человек, сидящий там".

Сэйр смог показать, что в одном конкретном случае показания БРЭДА ШОУ были неточными — занавески не могли загораться, потому что миссис Энтвисл сняла их для чистки за два дня до этого. Он также добился от него признания в том, что он отбывал наказание за кражу. Но он не мог избавиться от него. Мужчина придерживался своей истории, и тот факт, что жильцов дома не было и что он вошел с намерением совершить уголовное преступление, казалось, каким-то образом делал ее еще более убедительной. Это объясняло его нежелание признаваться. Это сделало его присутствие на свидетельской трибуне, под угрозой судебного преследования, бескорыстным поступком, который вызвал некоторое сочувствие, а не недоверие.

При повторном рассмотрении адвокат защиты смог обосновать эти доводы. Никаких других свидетелей вызвано не было. Ни один из обвиняемых не дал показаний. И в своем первом слове перед присяжными Мендип подчеркнул, что, хотя у них могут быть сомнения по поводу принятия показаний человека, признавшегося, что он когда-то был осужден за кражу, они должны иметь в виду, что главный свидетель обвинения также находился в тюрьме, хотя и по другим причинам. "Итак, у вас есть два свидетеля, два совершенно разных заявления, оба данных под присягой. Они абсолютно противоречивы. От вас не требуется решать, что является правдой. Все, что от вас требуется, это определить, можете ли вы, ввиду отсутствия удовлетворительных доказательств в поддержку обоих показаний, осудить этих двух молодых людей, оба заявляющих о своей невиновности. Я говорю, что ты не можешь. Вы не можете осудить, когда у обвинения возникли сомнения — крайние сомнения, как вы можете почувствовать, — в отношении дела.'

Судья при подведении итогов придерживался аналогичной линии, но менее твердо и с некоторой неохотой. "В одном нет сомнений. Свидетель, Майкл Рэндалл, вошел в горящий дом и спас Амелию Энтвисл, подвергая себя некоторому риску. Если другой свидетель говорит правду, тогда вы можете резонно спросить себя, почему он не попытался спасти ребенка сам или, по крайней мере, предложить помощь мужчине, который это сделал. В конце концов, как только он вышел из № 8, он перестал быть нарушителем и стал просто прохожим. Следовательно, вообще нет причин, по которым он не должен был прийти на помощь Рэндаллу. Вместо этого, согласно его показаниям, он оставался скрытым, наблюдателем, не принимая никакого участия, не предлагая никакой помощи. Вам может показаться, что это только доказывает, что в то время он был нервным, возможно, напуганным человеком. Или вы можете почувствовать, что это указывает на то, что его свидетельство ложно. Ты должен верить ему, или ты должен верить Рэндаллу? Присяжным нелегко, когда два главных свидетеля находятся под подозрением. Один из этих людей - лжец, и вам решать, кто именно.'

Но затем он добавил: "Однако, это не входит в ваши основные обязанности. Ваша главная ответственность перед заключенными — виновны они или нет? Здесь достаточно одного сомнения. Если такие противоречивые показания вызывают у вас сомнение — обоснованное сомнение, — тогда вы должны дать заключенным возможность воспользоваться этим сомнением. Но если вы принимаете показания Рэндалла, тогда нет сомнений, так же как нет сомнений в том, что он спас ребенка. Теперь вы удаляетесь и обдумаете свой вердикт.'

Присяжные отсутствовали всего десять минут. Они признали обоих заключенных невиновными, и среди некоторой части общественности раздался одобрительный ропот. И когда судья прекратил дело и приказал освободить заключенных, рядом со мной появился констебль. Меня поспешно вывели из здания через черный ход и усадили в полицейскую машину.

Меня не отвезли обратно в мой отель. Вместо этого меня отвезли в Центральный полицейский участок Халла и поместили в комнату с констеблем в форме. Я не стал спорить. Думаю, я был слишком потрясен тем, что произошло. В моем сознании я всегда проводил различие между законом и справедливостью. Закон - это часть Истеблишмента, правила, по которым Система увековечивает себя, но, как ни странно, я всегда уважал британское правосудие. Законы могли быть неправильными, но в пределах, установленных этими законами, я верил, что британские мужчины и женщины действительно вершили правосудие. Теперь лживый свидетель, подкупленный, чтобы исказить ход правосудия, водил судью, присяжных и адвокатов за нос, признав меня виновным в том суде, хотя я не был на процессе.

И Фиона знала. Она предупреждала меня. Ты поставишь этих парней в известность, и они тебя прижмут. Она знала, что правосудие, как и правду, можно перевернуть с ног на голову, как изображение в кривом зеркале. И я не поверил ей. Я упустил возможность сбежать, убежденный, что правосудие может распознать правду, а Сэйр даже не отозвал меня на свидетельскую трибуну. Правила игры этого не допускали. Вместо этого он подставил свою руку и при этом заклеймил меня лжецом.

Дверь открылась, вошел офицер в штатском и сел за стол напротив меня. У него была обычная форма. "Назовите, пожалуйста..." и он начал заполнять его, пока я отвечал на его вопросы. И когда это было сделано, он сказал: "Вы готовы сделать заявление?"

"Мое заявление есть в судебных протоколах".

Но для него этого было недостаточно. Он хотел совершенно нового заявления и предупредил меня.

"Вы собираетесь предъявить мне обвинение?"

Он пожал плечами. "Это будет зависеть от вашего заявления. В любом случае, это не мне решать.'

Итак, я повторил все это снова, и он старательно записал это от руки, затем забрал, чтобы напечатать. Когда он вернулся и я подписал его, я сказал: "Я хочу поговорить с инспектором Гаррардом". И я дал ему листок бумаги с номером на нем. "Я думаю, он офицер особого отдела".

Он посмотрел на нее, а затем на меня. "Это необычно..."

"То же самое произошло сегодня в суде", - сказал я ему сердито.

"Я посмотрю, что я могу сделать". Он кивнул на телефон на столе. "Мы закончим это здесь, если поймаем его". Затем он ушел от меня, и я остался один в комнате. Возможно, я мог бы уйти, но это никогда не приходило мне в голову. Я был слишком занят размышлениями о том, что бы я сказал Гаррарду, если бы им удалось до него достучаться.

Ожидание было долгим, а потом внезапно зазвонил телефон, и я поднял трубку. - Инспектор Гаррард? - спросил я.

"Да".

"Рэндалл", - сказал я. - Ты сказал мне позвонить тебе...

"Продолжай".

Я начал объяснять, что произошло в суде, но он сказал: "Я все об этом знаю. Что ты хочешь мне сказать?'

Тогда я рассказал ему о человеке, называющем себя Стивенсом, о том, как он попал на борт "Фишер Мэйд" в Абердине. И затем о второй встрече, когда мы стояли на якоре у Хама в Фуле. Это имя ничего ему не говорило, но когда я дал ему описание, мне показалось, что я заметил внезапный интерес. "Ты говоришь, он охотится за Вильерсом?"

- Не лично Вильерса, а его репутацию. В основном это буровая установка.'

"Что он может сделать с буровой установкой?"

Я пытался объяснить, но, сидя там, в кабинете в полицейском участке, установка звучала очень отдаленно, одиночество морского района к западу от Шетландских островов невозможно передать. И тогда я спросил его о моем отце. "Ты не знаешь, он все еще жив?"

"У вас есть какие-либо основания полагать, что это так?"

"Только то, что вы были правы, когда сказали, что его вывезли из Норвегии в 1942 году. Герцогиня подобрала его, и Стивенс намекнул, что вы должны знать.'

На мгновение воцарилось молчание. "Что именно он сказал?"

Я болен тем, что реабилитация - это долгий процесс, и не многие выжили. Я думаю, он имел в виду мужчин, вернувшихся в Россию после войны.'

- Что еще? - спросил я.

"Ничего, за исключением того, что он предположил, что это могло бы что-то изменить, если бы я смог поговорить с ним".

"Но ты этого не сделал?"

"Нет, конечно, нет. Иначе я бы не просил у вас подтверждения того, что он все еще жив.'

Наступила пауза. Затем он сказал: "Я не могу ответить на этот вопрос. Я не уверен. ' А затем я услышал, как он задумчиво пробормотал. "Он не мог этого сделать — он был бы слишком стар".

Слишком стар? Для чего?' Я спросил его.

Но все, что он сказал, было: "Нет, об этом не может быть и речи. А этот человек Стивенс — откуда он работает?'

"Я не знаю".

"И ты не знаешь его настоящего имени". На линии послышался слабый звук, похожий на вздох. "Что ж, я попрошу местную полицию проверить Сэндфорда. По крайней мере, мы знаем, где его найти. Но... - Еще одна долгая пауза, а затем он сказал: - Послушай, я буду с тобой честен. Я разговаривал с детективом-сержантом Горсом. Вы подозреваетесь в лжесвидетельстве. Когда состоялась ваша встреча с этим человеком Стивенсом — несколько недель назад, не так ли? Ну, разве не так?' И когда я признался, что это было более шести недель назад, он сказал: "Тогда какого дьявола вы не связались со мной раньше?"

"Я пытался", - сказал я. "Я звонил по номеру, который ты дал мне с буровой, но тебя там не было".

- Ты мог бы оставить сообщение. - Его голос заострился. "Ты в беде, и ты не можешь винить меня, если у меня останется ощущение, что ты пытаешься использовать меня, чтобы сорваться с крючка. Я дал тебе свой номер на тот случай, если ты можешь оказаться вовлеченным в подрывную деятельность и быть готовым дать показания. То, что ты мне рассказывал, не является доказательством. Это предположение, основанное на двух разговорах — разговорах, которые могут быть не более точными, чем показания, которые вы дали в суде.'

Я начал рассказывать ему, что моя версия случившегося той ночью была правдой, но он оборвал меня. "Тогда почему вы не написали заявление в полицию? Ты знал, что они хотели взять у тебя интервью. Я напомнил тебе об этом, когда мы встретились". И он добавил: "Я также сказал, что ты уязвима. Но сейчас это вряд ли применимо". Затем он повесил трубку, и я остался с уверенностью, что он не поверил ни единому моему слову.

Прошло некоторое время, прежде чем кто-нибудь пришел. Однажды я открыла дверь и выглянула в коридор, но стол был в конце его, и никакой надежды ускользнуть незамеченной. Наконец человек в штатском вернулся. "Теперь ты можешь возвращаться в свой отель".

Я встал, гадая, что это значит. "Значит, вы принимаете мое заявление?"

"Это рассматривается".

"Но ты меня не задерживаешь".

"Вас просят сообщить здешнему дежурному офицеру о вашем пункте назначения при выходе из отеля. На данный момент это все. ' Он открыл мне дверь, и я прошел по коридору и вышел мимо стойки регистрации на улицу. Я был свободен — на тот момент, пока они принимали решение. Гаррард мне не поверил. Как и Сэйр. Так почему они должны? На железнодорожной станции я купил номер халльской вечерней газеты. Это было на первой странице — обвиняемый свидетель короны, и вставил фотографию, на которой я подвергаюсь нападению толпы, когда тем утром входил в Гилдхолл.

Они ждали меня, когда я добрался до отеля, репортер и фотограф, светили фонариком и забрасывали меня вопросами. Я начал протискиваться мимо них, но потом остановился. Это был момент, чтобы дать отпор, шанс, которого у меня могло больше не быть. Я привел их к себе в комнату и сделал заявление, обвинив Брэдшоу во лжи, в искажении хода правосудия, обвинив Скантона и других, которых я не назвал, но боевиков, которые не имели никакого отношения к Халлу или забастовке на верфи, в запугивании. "И цель всего этого - морские буровые установки. Вы найдете человека, называющего себя Стивенсом, человека, который, вероятно, приложил руку к ирландским беспорядкам — он человек, стоящий за всем этим ". И я описал его им.

Но я видел, что они мне не поверили. Уязвимость морских буровых установок была слишком отдаленной, все это было слишком фантастично. И горечь, которую я чувствовал, была в моем голосе, и это тоже было против меня. Репортер даже не потрудился все это записать. Я не мог винить его. Он был местным репортером, интересовавшимся только местными новостями, и то, что я ему рассказывал, должно быть, звучало дико и неубедительно в обыденной обстановке той гостиничной спальни. В конце концов они ушли, и я плюхнулся на кровать, чувствуя себя совершенно опустошенным.

Должно быть, я заснул, потому что внезапно проснулся от света уличного фонаря, падавшего мне на лицо. Хлопнула дверь, из бара донесся громкий звук голосов. Я посмотрел на свои часы. Было уже больше десяти. Я встал, разделся и принял ванну. Затем я упаковал свой чемодан, написал записку менеджеру отеля, проинструктировав его отправить счет в офис Star-Trion в Абердине, и вышел, оставив ключ в двери. У меня в кармане было меньше 20 фунтов стерлингов.

Вестибюль был пуст, если не считать ночного портье за стойкой и человека, сидящего у входа с газетой на коленях. Я наблюдал за ним некоторое время. Он не читал газету, и я не думал, что он был гостем. Возможно, он кого-то ждал, но он больше походил на человека при исполнении. В задней части отеля был гараж, и после недолгих поисков я нашел дверь, ведущую к нему. До Центрального вокзала было недалеко, и пара, только что вышедшая из отеля Royal Station, подвезла меня до Мелтона. Мне потребовалось еще два часа и три отдельных подъемника, чтобы добраться до аэропорта Al близ Понтефракта, но вскоре после двух часов ночи я был в кабине контейнеровоза дальнего следования, направлявшегося в Массельбург.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я думаю, что именно о траулере я беспокоился больше, чем о себе, когда сидел, ссутулившись, в жаркой кабине водителя, мчась на север вверх по Ал. Возможно, я цеплялся за нее как за единственную оставшуюся у меня реальность, так что мое депрессивное настроение перекрывалось чувством срочности. То, что случилось со мной в Халле, заставило меня понять, что я имею дело с людьми, которые не прибегают к пустым угрозам. Был рассвет, когда мы прибыли в Массельбург. Я сел на автобус до Эдинбурга, позавтракал в вокзальном буфете и сел на первый поезд до Абердина. Офисы Star-Trion находились в одном из солидных жилых домов недалеко от Мэнсфилд-роуд, недалеко от дока Ривер-Ди. Была предпринята некоторая попытка модернизировать заведение, но эффект был временным, как будто компания была временно арендована и могла съехать в любой момент. В приемной был телексный аппарат и крупная светловолосая девушка за пишущей машинкой. Я сказал ей, кто я такой, и попросил забронировать мне каюту на ночном пароходе до Леруика.

"Разве у вас нет обратного билета самолетом?" - спросила она.

"Ты не можешь просто пойти на посадку", - сказал я. Но меня беспокоила более тщательная проверка в Дайсе, изолированность терминала в Самбурге. Никто не помешал мне сесть на судно, и утром, когда я сошел на берег в Леруике, я не увидел ни одного полицейского. Казалось, что с освобождением этих двух мужчин они потеряли ко мне интерес. Мне так не терпелось увидеть Гертруду и вернуться на траулер, что я не остановился, чтобы подумать, что может быть другая причина. Я поймал такси и поехал прямо в Таинг.

Воздух сиял от легкой мороси, холмы были сплошь зелеными, а озера прозрачными, ни малейшего дуновения ветра. Солнце выглянуло, когда мы спускались к воу, траулера уже не было, дом был одинок, каменная кладка блестела от влаги. Думаю, я понял, что ее там нет, еще до того, как мы добрались до дома. У него был пустой, покинутый вид. На мой стук никто не ответил, и когда я попробовал открыть дверь, она была заперта. На Шетландских островах никто не запирает свою дверь, если он не в отъезде. Я попробовал заднюю дверь, но она тоже была заперта. А потом я поехал в Скаллоуэй.

Я не видел Фуллера с той ночи, когда повел его посмотреть "Герцогиню". Он был одет в тот же темный деловой костюм и выглядел как рыба, вытащенная из воды в этом маленьком порту. Он занял два номера в местной гостинице, его единственным оборудованием были телекс, телефон и шкаф для хранения документов. На столе перед ним лежал экземпляр "Халл Дейли Мейл", на меня смотрела моя фотография и заголовок —Обвиняемый свидетель короны". "Итак, ты знаешь, что произошло".

"Я прочитал отчет".

"Вам специально прислали местную газету..."

"Нет. Это пришло по почте вчера. С тех пор я пытался найти шкипера...

"Вы хотите сказать, что не заказывали эту газету. Это пришло без приглашения?'

Он кивнул. "Садись", - сказал он. "Я также пытался связаться с мистером Вильерсом".

"Это не касается Вильерса".

Но он не согласился. "Ему нужно будет сказать. И теперь, когда вы здесь, возможно, вы хотели бы изложить мне свою версию. Тогда я буду знать, что ему посоветовать, когда закончу.'

"Посоветуй ему! Что ты имеешь в виду? У нас контракт..." Но по выражению его лица я понял, что он принял решение. "Где Гертруда Петерсен?" Я хочу увидеть ее, и я хочу вернуться на борт. Где она?'

"Она отплыла на траулере вчера вечером. После того, как она прочитала отчет, она настояла, что должна выйти, чтобы...

"Ты показал это ей?"

"Я не должен был. Она это уже видела.'

"Вы хотите сказать, что кто-то отправил ей копию тоже?"

Но все, что он мог мне сказать, это то, что у нее была с собой бумага, когда она пришла в его офис после обеда. "А теперь, если вы введете меня в курс дела." Он сидел и ждал, сложив руки на животе, его флегматичное, тяжелое лицо было бесстрастным. Я изложил ему свою версию случившегося и некоторые указания на то, что за этим стояло. Наконец, я сказал: "Кто-то хочет убрать меня с дороги. И они хотят расторгнуть этот контракт, чтобы вы оказались на рынке в поисках другой резервной лодки. ' Он ничего не сказал, его лицо ничего не выражало. "Тебе предложили замену?"

Он наклонился вперед, уставившись на газету, как будто сопоставляя заголовки с тем, что я ему сказал. "Вы думаете, что буровой установке угрожает какая-то опасность, не так ли?"

"Да", - сказал я. Но я мог видеть, что он поверил мне не больше, чем тому репортеру или Гаррарду. Он откинулся назад, его глаза смотрели мимо меня. "Можно сказать, что ты представляешь реальную опасность. И читая этот отчет... - Его толстые пальцы пробежались по заголовкам. "Это правда, что ваш отец был русским агентом?" Внезапно он посмотрел прямо на меня.

"Кто тебе это сказал?"

"Инспектор из особого отдела". Мягкость его голоса исчезла, когда он добавил: "Ну, это правда?"

"Я бы не знал", - сказал я. "Я никогда не знал его".

- Но ты, - пробормотал он. "Твой послужной список..." Он хмурился, качая головой. "Я не знаю, что сказать. Если я поверю тебе... - Он сделал паузу, все еще хмурясь. "Но это не имеет смысла. Было бы очень сложно вмешаться в такую огромную структуру, как Северная звезда. Конечно, нет, если сторожевой корабль выполняет свою работу". И он добавил: "Понимаете, в этом моя трудность. И ваш траулер не единственный доступный, не сейчас.'

"Значит, тебе предложили замену".

Он улыбнулся. "Нефтяным компаниям всегда что—то предлагают - по цене". Улыбка исчезла, его губы поджались. "Но если существует малейшая вероятность опасности для буровой установки, тогда цена становится несущественной. И еще одна вещь, которую я должен иметь в виду, это то, что ваш взгляд на то, что произошло в суде — или, скорее, на то, что стояло за этим, — вряд ли совпадает с точкой зрения полиции. Они могут арестовать тебя в любой момент. На самом деле, я удивлен, что они еще этого не сделали.'

"Они не могут арестовать меня там", - сказал я. "Они не могут подняться на борт моего корабля в международных водах..."

"Вы работаете на нас", - резко сказал он. "И мы будем способствовать любым действиям, которые полиция может решить предпринять." Он резко поднялся на ноги. "Оставь это мне сейчас, Рэндалл. Я поговорю с мистером Вильерсом, и мы посмотрим, что нам делать дальше. Все в порядке?'

Я не стал спорить. В этом не было смысла.

"Приходи после обеда", - сказал он, открывая передо мной дверь. "Тогда я предоставлю тебе наше решение". Дверь закрылась, и я спустился по голой деревянной лестнице. Морось прекратилась, сквозь нее проглядывало солнце. Я перешел дорогу и направился к пирсу, где пара рыбацких лодок с кошельковыми неводами выгружали свой улов. Чайки с криками кружили, а вода была спокойной. Я раскурил трубку, прислонившись к перилам и позволяя покою проникнуть в меня, этому глубокому инстинктивному чувству, что мое место здесь. Все, что произошло, тогда не имело значения , было стерто чувством знакомства, чувством удовлетворенности.

А потом я услышал разговор рыбаков, и реальность снова ворвалась в мою жизнь. Они говорили о своих правах на рыболовных угодьях. "Вот так прогнали… Какое право у них есть, больше, чем у нас? Только потому, что они грязная нефтяная компания… Да, мы должны были послать ублюдков к черту". И шкипер, облокотившийся на фальшборт и говорящий: "Что, по-твоему, я должен был делать — рисковать столкновением?" Это был широкоплечий мужчина с большим животом в шетландской майке и коричневом берете на голове. "Она больше нас. Я сообщу об этом, но сомневаюсь, что Совет сможет что-то сделать. Это правительство в Лондоне. Они хотят нефть.'

"Их пропитание не зависит от рыбы".

Горький смех, хлопок ящика и голос, говорящий: "Да, этого они не делают. И сейчас они бурят на этой стороне Шетландских островов. Скоро мы будем окружены нефтяными вышками, огорожены, как стадо овец из племени пир-пир. Пора Совету обратить на нас внимание.'

Шкипер кивнул. "Завтра состоится собрание, и я буду там. Как и многие другие. Мы не единственная лодка...'

Я отвернулся, мой душевный покой был разрушен. Политика! Неужели я никогда не смогу уйти от политики? Я отправился на поиски какой-нибудь еды, зная, что они проклинали только мой собственный траулер.

Вскоре после двух я вернулся в офис Фуллера. Он говорил с Вильерсом и получил приказ доставить меня обратно на борт "Герцогини". - Не спрашивай меня почему. - Его голос звучал раздраженно. "Я говорю вам откровенно, это было против моего совета. Но у него свои проблемы, так что, возможно, он не хочет, чтобы его беспокоили из-за такой мелочи, как ты и твой траулер.' Прибыли лондонские газеты, и перед ним лежала "Дейли Телеграф", открытая на странице "Сити". "Тогда ладно." Он смотрел на газету, а не на меня, и у меня создалось впечатление, что его мысли были заняты другими вещами. "Такси скоро будет здесь, чтобы отвезти вас в Самбург. Около четырех часов вылетает вертолет.'

"Ты передал то, что я тебе сказал?"

"Чего бы это ни стоило, да".

"Что он сказал?"

Тогда он посмотрел на меня. "Что ты ожидал, что он скажет — когда над ним нависло это?" - И он хлопнул по газете. "Шетландские острова находятся далеко, и то, что кажется вам важным, будет выглядеть намного менее важным, если смотреть из офиса в городе, когда стая вовсю кричит. Но просто запомни это, любая проблема с местоположением - и ты выбываешь. Я получу запасные сторожевые катера под свою ответственность. И если полиция решит вас арестовать, не пытайтесь полагаться на тот факт, что вы находитесь в международных водах. Я этого не потерплю. У меня достаточно проблем с жалобами рыбаков, чтобы не связываться с полицией. Мы подчиняемся закону. Это понятно?'

"Вы можете согласиться с тем, что подпадаете под действие закона", - сказал я. "Но другие этого не делают. Я подожду такси внизу. ' И я повернулась и вышла из его кабинета, гнев и горечь вернулись. Почему, черт возьми, кто-нибудь не мог, хотя бы раз, позволить мне продолжить работу по управлению траулером и заставить его платить? Я кипел всю дорогу до Самбурга, мой разум был обращен внутрь, так что я больше не видел покоя холмов, больше не чувствовал, что я снова вернулся домой. А потом, в маленьком здании аэропорта в Самбурге, я купил номер Daily Telegraph и увидел, в каком беспорядке был Вильерс.

Детали не важны, хотя у меня было достаточно времени, чтобы изучить их, пока вертолет с шумом летел на северо-запад к буровой вышке. "Сделано специально для нашей цели", - сказал Стивенс, и теперь я мог убедиться в этом сам. Этого человека обвиняли в выводе активов с целью личной выгоды, и весь свет рекламы был направлен на него, и все это было негативно. Он приобрел Star-Trion через инвестиционную компанию, управляемую VFI. К тому времени Star-Trion была распущена, а активы распроданы. Эти продажи, за одним исключением, были осуществлены компаниям, не связанным с ним. Исключением были нефтяные активы, состоящие в основном из буровой установки North Star и лицензий на бурение на блоках 206/17 и 18. Они были приобретены номинальной компанией, контролируемой VFI, а цена была установлена самим Вильерсом. "Сфальсифицированный" - это слово использовал адвокат, действующий от имени одного из основных акционеров инвестиционной компании.

Вильерс опубликовал заявление о том, что цена была основана на независимой оценке ликвидационной стоимости North Star, что его решение эксплуатировать буровую установку по лицензиям Star-Trion было принято "в наилучших интересах страны", и что это финансировалось его собственной компанией и было полной авантюрой. Цитировались его слова: "Вкладывать средства инвестиционной компании, управляемой VFI, в такую авантюру было бы крайне неуместно. В сложившихся обстоятельствах лицензии к западу от Шетландских островов не представляют никакой ценности , и я считаю, что стоимость демонтажа такой старой буровой установки является единственным реальным основанием для утилизации.'

Это был благовидный аргумент, или мне так показалось, когда вертолет пошел на снижение, чтобы приземлиться на буровую вышку, потому что это было там, не на верфи буруна, а в Атлантике, кипучий улей с ревущими лебедками и буром, неуклонно вгрызающимся в осадочную породу глубоко под морем.

Когда я нырнул под вращающиеся лопасти, я мельком увидел "Герцогиню" на северо-востоке, стоящую на страже, как овчарка, между якорными буями и тремя шетландскими лодками. Судно мягко покачивалось на волнах, окна мостика периодически отражали лучи послеполуденного солнца. Затем я был в укрытии офиса толкателя инструментов, и густой голландский голос произнес: "Ах, Зо, ты вернулся, а?" Рука Ван Дама сжала мой локоть. "Я рад". Он сказал мне, что Альфредо ждал меня с надувной лодкой для дайверов, и добавил: "Эта молодая женщина, она недостаточно вынослива. Там нужен такой человек, как ты. Эти шетландские лодки - чертовски неприятные. Им нечего ловить рыбу так близко.'

"Шетландцы так на это не смотрят", - сказал я. "Они утверждают, что имеют право ловить рыбу там, где им нравится".

"Не внутри буйков. Слишком опасно. Убери их отсюда. Понятно?'

У меня вертелось на кончике языка сказать ему, что будут проблемы, если мы станем слишком жесткими, но его сменили, и его позвали на борт вертолета. Я подождал, пока он взлетит, а затем спустился по железной лестнице к ожидающей лодке. Море было спокойным, и нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до герцогини. Никто не приветствовал меня, когда я поднимался на борт. Никаких признаков Гертруды, а Йохан пялится на меня из окон мостика, как медведь в своей берлоге. Я позвал повара, бросил ему свою сумку и сказал принести мне кружку чая. Я был в отвратительном настроении, когда проходил по трапу и толкнул дверь на мостик. - Где Гертруда? - спросил я.

Йохан уставился на меня, как на незнакомку. Он не ответил, и Ларс за штурвалом смотрел прямо перед собой, оба с каменными лицами. "Ты не можешь ответить, когда к тебе обращаются?"

- Она там. - Он мотнул головой в сторону задней части моста.

"Тогда выведи ее". Я видел, что он колебался, но привычка к послушанию на корабле была сильна, и он повернулся к трапу. "Не беспокойся. Я пойду сам." Тогда я контролировал себя, и, осознавая настроение на борту и то, кто, должно быть, был его причиной, я не хотел встречаться с Гертрудой на мостике перед командой.

Она заняла мою каюту, ее вещи были разбросаны повсюду, а сама она лежала, вытянувшись на моей койке, с закрытыми глазами. Но она не спала. Я был уверен в этом. В ней чувствовалась напряженность, в воздухе витало чувство враждебности. Я стоял там, смотрел на нее, ничего не говоря, и гнев нарастал.

- Кто там? - спросила она наконец.

"Ты чертовски хорошо знаешь".

Затем она открыла глаза, но не смотрела на меня. Она лежала там, уставившись на стальную обшивку над койкой, и я знал, что она держит себя в руках.

"Я видел Фуллера", - сказал я.

"Тогда почему ты здесь?" Она села, свесив свои длинные ноги с койки. Она была одета в свитер и брюки, ее волосы были в беспорядке, а глаза покраснели. "Я ожидал кое-кого другого".

"Кто?"

"Я не знаю. Он сказал, что найдет кого-нибудь для меня ".

- Сменный шкипер? - спросил я.

'Ja. Либо это, либо разрыв контракта. ' Она уставилась на меня. "Зачем ты это сделал? Рисковать жизнями, поджигать дом человека — зачем? Когда-то я думал, что все, чего ты хотел, - это траулер, что-то, на чем можно работать. Но дело не в этом, не так ли? Это политика, разрушение, анархия, ничего больше… Это все, что тебя волнует — разрушать вещи.' Слова вырывались из нее прерывистым дыханием.

"Кто прислал тебе эту газету?" Мой голос звучал холодно, и я почувствовал холод, холод от гнева, что она должна поверить в это обо мне. "Кто-то послал это тебе. Кто?'

"Разве это имеет значение?"

Я начал рассказывать ей, что произошло в суде. Я хотел, чтобы она поняла. Но она отмахнулась от моего объяснения. "Какое мне дело — до того, что произойдет в этом суде?" Все это есть в газетном отчете. И эта девушка, Фиона — я не верю тому, что она мне говорит. Я не хочу верить. Но теперь… Теперь я знаю, что ты за человек. - Она сердито пожала плечами. "И она твоя жена. Ты не говорил мне, что у тебя есть жена.'

Так вот оно что. "Боже мой!" Я сказал. "Я должен делиться с тобой своей личной жизнью?"

"Она твоя жена. Вы живете вместе четыре года. Теперь, когда ты хочешь избавиться от нее...'

В этот момент я был на другом конце каюты, схватил ее за плечи и встряхнул. "Ты глупый маленький дурачок!" Я был вне себя от гнева. Она заразила весь корабль, команду, всех, настроенных против меня. "Собирай свои вещи", - сказал я ей. "Я хочу, чтобы ты покинул этот корабль — сейчас, этим вечером".

Она уставилась на меня, ее тело напряглось, глаза расширились от недоверия. "Это мой корабль".

- И моя, - напомнил я ей. Я наклонился, глядя ей в лицо, мои руки сжали ее плечи. "Я не могу управлять этим кораблем с тобой на борту. Нет, пока я не заручусь вашим доверием. Понимаешь?'

Медленно ее взгляд опустился. - Ну... - Она колебалась. Я не думаю, что она хотела скандала. Она не была агрессивным человеком. Эмоциональная, да — но она также была очень практичной, и это имело эффект сокрытия ее эмоций. "Если мистер Фуллер все еще верит в вас ..."

"Это был Вильерс, а не Фуллер. Фуллер похож на тебя. Он верит в то, во что они хотят, чтобы он верил. А теперь собирайся, и я прикажу спустить лодку. - Затем я отпускаю ее, убирая руки с ее плеч и резко поворачиваясь к двери.

- Одну минуту, пожалуйста. - В ее голосе звучала тревога. "Вы спросили меня, кто прислал эту газету. Мистер Фуллер также получил копию.'

"На буровой установке, вероятно, тоже есть такой".

"Я не знаю, кто это отправил. Возможно, ваша жена?'

"Возможно".

Она медленно встала и подошла ко мне. Она не плакала, но в ее глазах были слезы. "Ты в беде".

Я уставился на нее, не отвечая, не желая признаваться в этом даже самому себе теперь, когда я снова командовал.

"Ваши показания в суде..." Она стояла довольно близко ко мне, губы ее слишком большого рта приоткрылись, глаза стали огромными. "Можете ли вы поклясться мне, что это была правда. Если ты поклянешься...'

"О, иди к черту!" - сказал я и выскочил из каюты. Я слышал, как она звала меня, но за кого она меня приняла? Что бы это изменило, поклясться, что я сказал ей правду? Если бы я был таким мужчиной, которому она верила.. Телеграф из машинного отделения прервал мои размышления. Тогда я был на мостике, голос Йохана требовал левого штурвала, а палуба дрожала от возросших оборотов. Мачта рыбацкого судна, обрамленная иллюминатором по правому борту, скользнула за корму, и Йохан снова нажал на тормоз, сдвинув кепку на затылок и повернувшись ко мне с мрачной улыбкой. "Они слишком часто разыгрывают из себя таких глупых педерастов, и кто-то при этом страдает".

Я высунул голову из окна, наблюдая за маленьким, выкрашенным в черный цвет суденышком, покачивающимся у нас в кильватере. Это была рыбацкая лодка Хамнавоэ, на носу которой отчетливо виднелись белые буквы. "Я слышал, у тебя возникли проблемы".

Йохан кивнул. 'Ja. Прошлая ночь была очень плохой. Я думаю, больше дюжины, и некоторые стреляют внутри буйков, их неводы приближаются к оснастке.'

Чертовы дураки, подумал я, рискуя своими сетями внутри круга якорных буйков. "Вы угрожали применить к ним шланг?"

Он покачал головой.

"Почему бы и нет? Я говорил тебе...'

"Если мы воспользуемся шлангом, будут проблемы". Он потянулся за кружкой, стоявшей на штурманском столе, и передал ее мне. "Твой чай".

"Неприятности будут в любом случае", - сказал я ему. "Так используй это". Чай был наполовину холодным. Это, казалось, отражало общее состояние корабля. "На все лодки, которые стреляют сетями внутри якорных буйков, после предупреждения по громкоговорителю поворачивают шланг. Это понятно?' Он тупо смотрел прямо перед собой. "Я спросил, это понятно?"

'Ja.'

"Сколько — было ловцов неводом внутри буйков?"

Он пожал плечами. "Я не знаю. Спроси Гертруду.'

Тогда я повернулся. Должно быть, он увидел ее отражение в стекле иллюминатора, потому что она стояла в начале трапа прямо позади меня.

"Прошлой ночью было очень густо. Туман.'

"Сколько времени прошло до того, как ты прогнал их?"

Она пожала плечами. "Какое это имеет значение? Нет закона, запрещающего ловлю кошельковым неводом, и они рискуют своими сетями.'

"А предположим, у одного из них на борту были водолазы?"

"С бомбами?" Она рассмеялась. "Неужели твой разум ни о чем другом не думает? Я говорю вам, что они были просто рыбаками, зарабатывающими себе на жизнь, как мы когда-то пытались зарабатывать себе на жизнь.'

"Как долго?" Я повторил.

Ответил Йохан. "Туман опустился вскоре после полуночи. Прошло около двух часов после рассвета, прежде чем последняя рыбацкая лодка отчалила.'

"Значит, пять или шесть часов". Я думал о том, чего может достичь хорошо тренированный водолаз за пять или шесть часов. Но было бесполезно говорить Гертруде, что у меня на уме. Она бы не поверила этому. Она не поверила бы, что действовали силы, планирующие уничтожение этого монстра, неподвижно лежащего у нас по правому борту. Мне было трудно поверить самому себе. - Вы оба были на вахте? - спросил я. Я спросил. "Ты и Йохан, оба или ты?"

"Да".

"Всю ночь?"

"Да, конечно. Они снимают свои кошельковые сети внутри круга буев, подводя их близко к буровой установке, и в таком тумане это очень рискованно. Я не хочу проходить через сети. Я не хочу никаких неприятностей с этими шетландскими рыбаками.'

Это объясняло усталость, нервозность, общую атмосферу корабля, на котором отсутствовали надлежащий порядок и власть. "Скажи Флетту, чтобы он немедленно принес мне немного еды. Горячая еда, а не тепловатые объедки, как этот чай. - Я протянул ей кружку. "И позвони мне в сумерках. Я останусь на страже всю ночь. После этого все войдет в обычную рутину.

Я оставил их и спустился вниз, чтобы найти свободную койку, надеясь, что у Йохана хватит ума максимально использовать ночной отдых, который я ему предлагал. Флетт вошел с подносом как раз в тот момент, когда я забирался на койку. Там был кофе, а также пастуший пирог, и оба были обжигающе горячими.

Сумерки сгущались на западе, когда меня позвали, облака собирались, как неровная горная цепь, вершины ку-ним чернели на фоне последнего умирающего отблеска заката.

"Они все разбежались по домам", - сказала Гертруда. "Я думаю, у тебя будет спокойная ночь".

"Йохан сдался?" Кроме Ларса за штурвалом, она была одна на мостике.

"Я думаю, что да".

"Хорошо, проверь, что у него есть. Мне не нужен уставший помощник или уставшая команда. Эти кошельковые ловцы вернутся, и если мы не будем жестки с ними, будет трудно сохранить чистоту в этом районе.'

Она прошла в нишу для карт, внесла данные в вахтенный журнал, а затем повернулась и пошла в каюту за мостиком, не сказав больше ни слова, ее молчание затянулось, когда последние проблески дневного тепла исчезли из-за растущего облачного покрова. Вскоре она распространилась прямо по небу, свет угасал, а движение корабля усиливалось по мере того, как поднимались ветер и волнение. Я обошел буровую установку прямо внутри буйков, трехтонные канистры было трудно разглядеть, нигде не было ни огонька корабля, только буровая установка, сверкающая, как заводская, вышка, украшенная рубинами. Вся долгая ночь простиралась передо мной, и ничего не оставалось, как думать о моей ситуации и о том, от чего мне нужно было защищаться. Какое-то время я прятал "Герцогиню" под оснасткой, представляя себя мародерствующей рыбацкой лодкой, нацеленной на саботаж, и пытаясь понять, как они это сделают, какой метод они будут использовать. Но сам размер установки превращал упражнение в бессмыслицу. Ни одна бомба, которую несет дайвер, не может нанести большего ущерба, чем поверхностный, и чтобы добраться до самого слабого участка поперечного крепления, водолазу пришлось бы подняться значительно выше уровня моря.

В 23.00 я получил финансовые новости. Упоминание о Вильерсе прозвучало ближе к концу. Он провел пресс-конференцию и обрушился с критикой на директоров и акционеров старой компании Star-Trion за то, что они позволили своим активам пропасть даром. Что касается буровой установки North Star и лицензий на шетландские острова, что вообще сделала Компания, чтобы установить, есть там нефть или нет? Они не осмелились рисковать своими деньгами, так зачем нападать на него за то, что он рисковал своими? Возможно, я был предвзят из-за того, что он проигнорировал совет Фуллера и поддержал меня, но я не мог сдержать тайного восхищения человеком, который так сильно сопротивлялся, когда его загнали в угол. Каким-то образом это придало мне сил.

Пятнадцатью минутами позже последовал прогноз для прибрежных районов; депрессия углублялась, сила западного ветра 6 усилилась до штормового 7. Мы уже легли в дрейф, наши носовые части были направлены чуть юго-западнее. Я отключился, и после этого у меня не было ничего, кроме собственных мыслей для компании. В полночь Хенрик сменил Ларса. На мгновение они двое оказались там, у штурвала, перешептываясь и поглядывая на меня. Затем Ларс спустился вниз. Через мгновение он вернулся с дымящейся кружкой какао и, не говоря ни слова, протянул ее мне.

Вскоре после этого, когда мы держали курс на запад в ливень, чтобы проверить, нет ли рыболовецких судов, что-то ударило меня по подошвам ног. На мгновение я подумал, что старушка упала с вершины разбойничьей волны. Но дело было не в этом. Мы были во впадине, море замерло в одно из тех затиший, которые иногда случаются. Пустая кружка упала на пол и с грохотом покатилась в сторону мостика, а по стеклу счетчика оборотов пробежала трещина.

Я не знаю, почему я пошел за буйками. Это было чисто инстинктивно. Моя рука, казалось, потянулась к телеграфу, и, не раздумывая с моей стороны, я включил полную скорость и приказал Хенрику держать курс на северо-северо-запад. У меня был включен прожектор, но из-за дождя, заливавшего его, нам было чертовски трудно определить местонахождение буя № 4. Я поймал его в луч, а затем не смог удержать, но он был на месте, как и номер 3. Хенрик, его разум был сосредоточен на колесе, и он ничего не почувствовал. Если бы не кружка и эта трещина на стекле счетчика оборотов, я мог бы подумать, что мне это померещилось.

Мы взяли курс на юг и проверили буи № 1 и 2. С ними все в порядке, и я повернулся к вышке, позвонив дежурному оператору, чтобы спросить, почувствовали ли они что-нибудь. Но, конечно, они этого не сделали. Они находились слишком высоко над уровнем моря, и лебедки и электростанция все время работали. Я проплыл рядом с пятью опорами колонны, обращенными к югу, затем вернулся к северной стороне. Все было нормально, большие трубчатые поперечные крепления были прочными и неповрежденными. К тому времени Гертруда уже была на мостике, ее светлые волосы были взъерошены, поверх пижамы на ней было пуховое пальто. Ее разбудили изменения в звуке двигателя и дикость движения, и она хотела знать, что, черт возьми, происходит.

"Ничего", - сказал я. "Просто проверял западные якорные буи, вот и все". Я не сказал ей, что, по-моему, почувствовал какой-то взрыв. Это казалось слишком нелепым, когда над нами возвышалась буровая установка, сверкающая светом, и все было так очевидно нормально. "Ты когда-нибудь видел эту трещину вон там на стекле?" Спросил я ее, указывая на счетчик оборотов.

Она выглядела озадаченной, уставившись на него, а затем на меня. "Да", - сказала она. "Это было там с тех пор, как я себя помню. Теперь это немного более заметно. Почему?'

Я пожал плечами. "Я не замечал этого раньше". И я подошел к кружке и взял ее. Все это воображение, и Гертруда, стоящая там и смотрящая на меня очень странно. Не начинал ли я страдать от какой-то мании преследования? Думаю, я мог бы убедить в этом и себя, но как только я раздраженно сказал ей, чтобы она возвращалась в постель и немного поспала, Хенрик привлек мое внимание к двум мужчинам высоко на вертолетной площадке. Они выглядывали из-за его края, и один из них указывал на опору колонны под лебедками 1 и 2. Поднялась волна , и меня отбросило к борту моста. Гертруда была совсем рядом со мной. "Что это?" - спросила она.

Мы возвращались при другом крене, корабль развернуло бортом к морю, когда Хенрик повел его по обращенной к западу стороне платформы к углу, где к людям, стоявшим высоко над нами, присоединились еще несколько человек, все они перегнулись через край, глядя вниз на трос, протянутый от лебедки к подводному блоку. Я нажал на тормоз и развернул лодку против ветра, наблюдая с трапа, как люди начали убегать к дальней стороне платформы. - Что это? - снова позвала Гертруда, и на этот раз в ее голосе прозвучала нотка нетерпения.

Я ничего не сказал. Я не знал. Появилась дородная фигура Эда Вайзберга и на мгновение замерла.

Затем его тоже побудили к действию. Хлынул дождь, внезапный шквал, который размыл сцену. Когда все прошло, я увидел Кена Стюарта с рацией у рта, в то время как он изо всех сил пытался натянуть клеенку поверх рубашки цвета хаки с короткими рукавами. Я нырнул внутрь моста, оттолкнув Гертруду со своего пути, и включил VHP. "Баржу герцогине. Вызываю герцогиню. - Его голос был громким и ясным, перекрывая шум ветра. "Ты меня слышишь?" И когда я переключился на прием и подтвердил, он сказал: "Проверьте буй № 2. Трос провис, и мы могли бы тащиться. Повторяю, проверьте буй № 2.'

"Я уже сделал это", - сказал я ему, прижимаясь к радару, когда под нами прокатилась волна.

"Что ж, проверь еще раз. Датчик натяжения в норме, и это не имеет ни малейшего значения при намотке на лебедку.'

На кончике моего языка вертелось сказать ему, что я подозреваю взрыв, но я вовремя сдержался. Это был неподходящий момент. - А как насчет кабеля № 1? - спросил я. Я спросил его.

"Мы наблюдаем за этим. Держитесь подальше от этих буйков и не выключайте радио.'

"Вас понял". Я переключился на громкоговоритель и нажал на половину вперед. Тогда мы были на взводе, волны разбивались о наш нос и бурлили на палубе. Было почти темно, сумерек уже не было, только луч прожектора метался взад-вперед и показывал разбиение волн, когда они накатывались на нас из ночи. И все это время мой разум пытался разобраться в том, что произошло — трос провис, но буй все еще на месте. Если буй № 2 все еще находился на одной линии с буем № 1, то якорь не мог сдвинуться. Это могло означать только одно — оборвался сам кабель. Я думал о колоссальном напряжении, которому она подвергалась, о тонкой линии из искривленной стали, похожей на пуповину, извивающейся длинной дугой в полмили, чтобы служить привязью между якорем на глубине ста морских саженей на морском дне и этим огромным чудовищем буровой установки, и о порывах ветра, достигающих сейчас сорока пяти узлов, бьющихся о его надстройку.

Я взглянул на часы на мостике, которые показывали среднее время по Гринвичу, стрелки показывали 01.04. Это, должно быть, произошло около десяти минут назад, и этот удар о корпус, возможно, был вызван тем, что натянутый трос порвался и свернулся, чтобы треснуть, как кнут, о нашу подводную обшивку. Убедившись в правильности своих рассуждений, я сделал следующую запись в журнале: 00.50–54 Пропало натяжение троса лебедки № 2 — подозрительный трос оборвался глубоко под водой.

На этот раз нам потребовалось больше времени, чтобы обнаружить буй, и тогда это было скорее благодаря везению, чем здравому смыслу, поскольку радар был практически бесполезен, объект был таким маленьким, а море бушевало. Мы упали с вершины волны, а рядом был один из буев. Мы отплыли подальше и держали его в свете прожектора, пока не смогли идентифицировать как № 1. Обнаружив его, было намного легче определить местонахождение № 2, поскольку оба буя были правильно расположены по отношению друг к другу. Я доложил инженеру баржи: "Оба буя на месте, и никаких признаков того, что какой-либо из якорей сорвало".

Но к тому времени они уже знали, в чем проблема. Пока мы искали буи, они наматывались на лебедку № 2. "Сейчас мы протянули большую часть кабеля, но его конец в ужасном беспорядке и застрял в многоэтажке. Похоже, она разошлась недалеко от якоря.'

"Ветер юго-западный, - сказал я, - с порывами до 8".

Но он знал это, знал, что весь вес снаряжения теперь на одном наветренном якоре. Его голос был высоким и встревоженным, когда он позвал меня: "Оставайся там, у буя № 1. Нет, патрулирование между 1 и 2. Я должен знать о любом изменении положения. Эд сейчас поднимает бурильную колонну, но если номер 1 не справится, тогда ему придется управлять трубоукладчиками, подвешивать бурильную колонну на ПБ. Так что следите за этими буйками и предупредите меня, как только № 1 начнет буксовать. Понял?'

"Вас понял".

Дверь, ведущая к трапу, хлопнула, и Йохан оказался там, с его желтой непромокаемой куртки стекала вода. - Там есть корабль. - Он провел большой лапой по мокрой морде, посмотрел на компас и добавил: - Примерно к западу-северо-западу от нас.

Я выключил прожектор и вгляделся сквозь круговое вращающееся стекло. "Я не вижу никаких огней. Вы уверены, что это был корабль?'

'Ja. На корабле нет огней, но я вижу, как волна разбивается о его нос. ' Он неуклюже подошел к радару, переключаясь на ближнюю дальность, его крупное тело теперь было неподвижно, он сосредоточенно наблюдал за зачисткой. "Вот! По правому борту. - Он повернулся, чтобы мне было лучше видно. Экран был испещрен разбивающимися волнами, размытыми из-за дождя, который теперь снова обрушился на нас. Но там, на траверзе нашего правого борта, под зачисткой появилась более яркая точка, постепенно исчезающая, чтобы снова стать ярче, когда зачистка завершала свой круг. Он был чуть более чем в полумиле от нас и медленно приближался к буровой установке.

Я приказал повернуть на правый борт и позвонил Пэру, чтобы тот увеличил обороты. В тот момент у меня была вспышка прямо над носом, и мы неслись с подветренной стороны, "Герцогиня" крутилась в волнующемся море, быстро сокращая разрыв. Но либо она засекла нас на своем собственном радаре, либо могла видеть наши дымящиеся огни, потому что на полпути к платформе она внезапно повернула на север, и в тот же момент из громкоговорителя донесся голос Кена Стюарта: "Баржу вызывает "Дюшес". На кабеле № 1 пропало напряжение. Доложите положение буя. Конец.'

Было 27.01.1 поднял трубку. "Герцогиня вызывает баржу. На экране моего радара появилось неизвестное судно, идущее на парах без огней внутри линии буев. Я заканчиваю, чтобы идентифицировать. Конец.'

Но когда я переключился на прием, то услышал его голос с нотками паники, кричащий: "Я сказал тебе оставаться на посту у буйков. Немедленно возвращайтесь и доложите о № 1. Если он затягивается, возможно, нам придется перейти к аварийному отключению. Я должен знать — сейчас.'

Я начал спорить с ним, но с таким же успехом я мог бы разговаривать сам с собой, потому что не получил ответа. Неудивительно, если бы буровая установка начала тормозить. Он отвечал за якоря, и я мог представить, как Эд Вайзберг назвал бы его, если бы буровую установку выводили с места, а буровая колонна все еще находилась в скважине.

Я стоял там с телефоном в руке, а Йохан смотрел на меня, ожидая моего приказа возвращаться к буям. Гертруда тоже. Они все смотрели на меня, ожидая. Но вместо того, чтобы отдать приказ поворачивать, я выключил навигационные и паровые огни, поднял трубку голосовой связи машинного отделения и потребовал максимальных оборотов. Гертруда мгновенно оказалась рядом со мной, ее рука легла на мою руку. - Что ты делаешь? - спросил я.

"Иду за ней, конечно."

"Но почему?" И голос Йохана, когда он стоял над радаром: "В этом нет необходимости. Она увидела нас и направляется прочь от платформы.'

Хенрик тоже ждал приказа сворачивать, а я так мало знал о бурении, что был слеп к проблемам человека, у которого 600 футов двадцатидюймовой обсадной колонны доходили до морского дна. Я переместился к экрану радара, оценил курс перехвата и приказал ему следовать по нему. Я видела, как он колебался, его глаза перебегали с Гертруды на меня и обратно. - Поверните на 40°, - повторил я.

"Нет". Гертруда снова была рядом со мной, два гневных пятна вспыхнули на бледном ее лице. "Мы должны повернуть обратно к буйкам".

"Когда у нас будет номер той рыбацкой лодки".

"Нет, сейчас. Вы слышали, что сказал инженер баржи.'

Волна ударила в левый борт. Она вцепилась в меня, и я держал ее, пока корабль погружался. "Следи за рулем", - сказал я Хенрику, отпуская ее и переходя к штурвалу, чтобы проверить компас, пока он медленно выводил судно на курс. "Не останавливайся на этом". Атмосфера на мостике была напряженной. У меня было чувство, что если бы Гертруда приказала ему повернуть обратно к буям, он бы подчинился ей, и с Йоханом там я был бы совершенно беспомощен, неспособный выполнить свои приказы против его массивного тела. Но она просто стояла там, бледная и напряженная, ее глаза смотрели на меня с каким-то зачарованием.

Нам потребовалось чуть больше десяти минут, чтобы сократить отставание. Затем внезапно мы оказались прямо над ней, прожектор высветил ее черный корпус, качающийся на гребне волны. Это действительно была рыбацкая лодка, и я приближался вплотную, пока не смог прочитать ее номер. Затем я отклонился от курса, проехав мимо ее кормы, и когда она поднялась в море, прожектор высветил ее имя — island girl, а под ним одно слово burra.

Девушка с острова! Лодка, которая следовала за нами в Фулу со Стивенсом на борту. Я повернулся к Гертруде. - Лодка Сэнд-Форда, - сказал я. "Помнишь? Ты прислал мне вырезку. Судно из Западной Бурры из Хамнавоэ. ' Она смотрела на тупую корму, которая теперь уходила в корыто, ее рот был полуоткрыт. "Что она здесь делает?" - Потребовал я. "В газете говорилось, что он купил ее как судно для снабжения буровым оборудованием".

Она покачала головой с удивленным, недоверчивым выражением на лице, и на мостике воцарилась тишина, только звук двигателей, шум моря. Возможно, теперь она бы мне поверила. Лодка исчезла, ночь поглотила ее, когда мы сделали широкий разворот и направились обратно, буровая установка была едва видна, размытое свечение сквозь дождь. "Она определенно не ловила рыбу".

"Нет".

"Тогда чем она занималась? Что она здесь делала, когда все остальные рыболовецкие суда направились в поисках убежища?' Разбивающаяся волна обрушилась каскадом на наш нос, сплошная вода била в иллюминаторы. Я врубаю обороты, расставляю ноги, готовясь к подаче вперед, когда мы врезались в желоб. "Ты думаешь, я сумасшедший, когда говорю о бомбах и саботаже, но ..."

- Пожалуйста. - Ее голос был диким, в глазах внезапно заблестели слезы. "Я не хочу думать об этом". И она резко повернулась и слепо пошла обратно в хижину. Господи! Я думал. Женщины! Почему она не могла быть логичной, посмотреть фактам в лицо? Буровая установка приближалась, ее освещенная громада поднималась все выше, красные сигнальные огни на буровой вышке придавали теплое сияние низко несущимся облакам.

Я переключил свои мысли обратно на рыбацкую лодку, пытаясь понять причину ее присутствия. Это никак не могло быть причиной разрыва кабелей. Мы находились между буровой установкой и буем, когда оборвался трос № 2. Значит, никаких признаков этого. И когда он пропал, от кабеля № 1 было далеко, так что о мине или какой-то глубинной бомбе не могло быть и речи. В любом случае, в такую погоду не было никакой возможности сбросить взрывное устройство прямо на тонкую линию кабеля под водой. Так что же он делал?

И затем голос Кена Стюарта, потрескивающий из динамика: "Баржу вызывает герцогиня. Отменить предыдущий заказ. Пройдите к буям № 3 и № 4 и оставайтесь у них. У нас смена ветра, сейчас порывы северо-западные, и мы держимся. Но есть большая нагрузка на морской стояк. Если какой-нибудь из этих буев сдвинется с места, позвони мне. Конец.'

Я заказал небольшое изменение курса и потянулся к телефону. "Герцогиня вызывает баржу. Я направляюсь к ним сейчас". И снова голос Стюарта: "Я не вижу ваших огней. Где ты? - Он не стал дожидаться ответа, но добавил: - Оставайся на вершине этих буйков, и если ты думаешь, что они тянут ... Его слова были прерваны, но он все еще держал руку на кнопке передачи, и я еле расслышал, как он сказал: "Что это — номер 3? Господи! Включи эту чертову лебедку. С ветром!" К тому времени мы были так близко к платформе, что я мог видеть, как он бежит по краю вертолетной площадки.

"Я думаю, они в беде", - сказал Йохан. Я кивнул. Нелегко было представить себе суматоху там, на высокой платформе буровой установки, но мысленным взором я увидел заголовки— Устаревшая буровая установка пришвартована в слишком глубоких и слишком опасных водах, а Вильерс пытается разбогатеть, рискуя человеческими жизнями… Они поджарили бы его, если бы когда-нибудь просочилось, что Северную звезду отнесло течением во время шторма. Не этим ли занималась лодка Сэндфорда, высматривая неприятности? Я снова вернулся к политике и выругался себе под нос, представив очередной заголовок с моим собственным именем, набранным черным шрифтом. "Вспышка", - крикнул Йохан, и он уступил мне дорогу, чтобы я мог увидеть сам. На экране была видна буровая установка, похожая на огромную луну в Млечном Пути, разбивающемся о волны. Я вспоминал слова Гертруды, когда она бежала с моста. Я тоже не хотел думать об этом. - Вот. - Йохан указал толстым пальцем. "Теперь их двое". Дождь прекратился, и мы приближались к северо-западу от буровой установки, две маленькие точки становились все четче. Несколько минут спустя мы подобрали банку № 4 в центре внимания. При медленном движении вперед мы перешли к № 3. Он был не в своей позиции. Я пытался сообщить об этом, но ответа не последовало.

В бинокль я мог видеть мужчин, стоящих вокруг лебедок на ближайшем к нам углу платформы. Я продолжал посылать, когда мы легли в дрейф, удерживая позицию у буя и наблюдая за любым дальнейшим движением. Но, казалось, все держалось, и, наконец, Стюарт справился, его голос стал тише, в нем слышалась нотка облегчения. "У нас снова полное напряжение. Как там, снаружи, выглядит?'

"Хорошо, я думаю. Сбился с позиции, но ненамного. Я пытался до тебя дозвониться. Банка № 3, похоже, не сильно сдвинулась с места с тех пор, как прекратился дождь, и мы увидели их двоих.'

- Слава Христу! - пробормотал он. "У нас определенно переменился ветер. Если бы мы этого не сделали, кожух стояка лопнул бы от напряжения. Адский беспорядок. Но сейчас мы держимся за 3 и 4, напряжение постоянное. Оставайтесь на вершине этих двух буйков. Направьте на нас свой прожектор, если вам покажется, что кто-то из них меняет позицию. Я попрошу кого-нибудь присмотреть за тобой отсюда. Я не осмеливаюсь полагаться только на датчики натяжения. Так что следи за этим.'

Мы продолжали патрулировать между этими двумя буями остаток ночи, ветер постепенно стабилизировался на северо-западе. Около 04.00 с той стороны дул очень сильный ветер, но два якоря выдержали, и к рассвету ветер стих, а с ним и море. Ночь паники закончилась, и Северная звезда почти вернулась на позицию над буровой скважиной.

Теперь началась суета, чтобы навести порядок и снова запустить буровую установку. Водолазы спустились с первыми лучами солнца, и радиосвязь была непрерывной, поскольку передавались скремблированные факсимильные сообщения, и Кен Стюарт вызвал "Раттлер", чтобы тот протянул новый кабель и заново уложил якоря 1 и 2. И затем, сразу после 09.00, он позвонил герцогине и приказал мне явиться на борт в 10.30. "Эд проводит собрание, чтобы выяснить, что именно произошло, и что нужно сделать, поэтому захватите с собой судовой журнал.'

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ШТОРМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Потребовалось три дня, чтобы отправить новые тросы и намотать их на барабаны лебедки. Некоторые крупные нефтяные компании создали базу снабжения в Лайнессе на Оркнейских Островах и начали переносить резервные мощности в Леруик, но Star-Trion была независимой компанией и должна была доставать материалы, где могла. В основном это означало Абердин, до которого было далеко. Еще один день был потерян на извлечение якорей и их повторную укладку, так что буровая колонна была снова подсоединена и буровая установка заработала только поздно вечером 12 июня. Встреча в офисе Эда Вайзберга ничего не установила. Оба троса разошлись на концах, примерно на длину цепи, прикованной к якорю. Это подтвердилось позже, когда "Раттлер" лебедкой закрепил оба буя и якоря на концах тросов своих вымпелов. У № 1 к цепи все еще было прикреплено пятнадцать футов троса, у № 2 - семь футов. Это, по-видимому, подтверждает сделанный на совещании вывод о том, что тросы были старыми и подвержены износу и что замена всех анкерных тросов была необходима для безопасности буровой установки.

Поскольку дискуссия была сосредоточена на состоянии тросов, я не принимал в ней участия, за исключением того, что оправдывал свое отступление от инструкций Кена Стюарта, чтобы идентифицировать рыбацкую лодку Island Girl. Мои действия были признаны разумными в данных обстоятельствах, Эд Вайзберг просто настаивал, чтобы в будущем я строго придерживался приказов инженера баржи. Я не упоминал тот момент, когда мне показалось, что я почувствовал взрыв под водой. В свете того, что было обнаружено позже, было бы лучше, если бы я это сделал, но поскольку все были убеждены, что причиной была усталость кабеля, это привело бы к новому измерению. Я, однако, указал на то, что рыбацкое судно Island Girl шло без огней, но они просто списали это на решимость шетландских рыбаков забрасывать свои сети поближе к оснастке. Они подумали, что это политический ход, поскольку кошельковые сейнеры обычно работали ближе к берегу, а отсутствие огней было объяснено естественным желанием избежать обнаружения сторожевым катером.

Сразу после той конференции я договорился о том, чтобы доставить Гертруду на берег. У меня никогда раньше не было женщины на борту траулера, и тот факт, что команда настолько привыкла к ее присутствию, что почти бессознательно обращалась к ней за решениями, значительно усложнял мое собственное положение, чем оно было бы в противном случае. Йохан, в частности, испытывал к ней большую нежность, как будто она была не только владелицей, но и близкой родственницей. В любом случае, нам нужно было вернуть ее на базу, чтобы организовать снабжение. В вертолете для нее не было места, но когда появились новые кабели, я увез ее на "Раттлере". После этого я смог восстановить свой авторитет и взять под контроль корабль и его команду.

В течение нескольких дней, которые потребовались для того, чтобы буровая установка снова заработала в полную силу, велась большая работа. Но как только они возобновили бурение, все пришло в норму, и монотонность нашего патрулирования, постоянная рутина дежурства вокруг да около значительно облегчили мне задачу. На протяжении всего этого периода шетландцы не доставляли нам никаких хлопот. Действительно, большую часть недели мы не видели ни одной рыбацкой лодки. Йохан думал, что они будут рыбачить либо к западу от Самбурга, либо у Фэр-Айла, поскольку погода стояла прекрасная и ясная. Сейчас была середина лета, дни были такими длинными, что ночи почти не было, только странные розоватые сумерки, прежде чем солнце снова показалось над горизонтом.

Двадцать третье июня и еще одно ясное, шелковистое утро. Я как раз заканчивал вахту, когда нас вызвали с вышки. Я должен был немедленно явиться на борт — приказ Эда Вайзберга. Я нашел его одного в кабинете толкателя инструментов, его жесткое, кожистое лицо было еще более резким, чем обычно. "Ты видел это, не так ли?" Это был номер шетландской газеты с заголовком —Перетаскивание буровой установки опасно для жизни".

"Нет, мы еще не рассылали никаких документов".

Он хмыкнул. "Тогда вы не видели статей в вашей национальной прессе. "Утренняя звезда", конечно, хуже всех, обвиняя Вильерса в том, что он рискует человеческими жизнями. Но они все в курсе — "Таймс", "Экспресс", "Телеграф", вся эта чертова куча, все требуют нашей крови. - Он швырнул пачку передо мной, сердито уставившись на меня, как будто я лично допустил утечку информации. Зазвонил телефон внутренней связи, и пока он отвечал на звонок, я взял одну из газет, мой взгляд привлекли несколько строк, подчеркнутых красным: "Это не первый случай, когда у этого 51-летнего американского бурильщика дела идут не так". За последние шесть лет у него был пожар, выброс и несчастный случай, в результате которого погибли два человека. Его коллеги-толкачи считают его кем-то вроде Ионы, и неудивительно, что теперь он возглавляет старейшую буровую установку в Северном море, действующую к западу от Шетландских островов в самом опасном морском районе из всех.

Неудивительно, что он был зол. Я обратился к The Telegraph. И здесь история попала на первую полосу новостей, но в этот момент меня внезапно заинтересовало то, что он говорил по телефону — что-то о рыбацких лодках, и он упомянул имя Гертруды Петерсен. Он потянулся за блокнотом, сделал пометку, а затем посмотрел на меня. "Ладно, Джордж. Я думаю, что это довольно разумная сделка… Да, я думаю, это должно остудить все дело, по крайней мере, локально. Как ты думаешь, когда это будет в эфире?… Это прекрасно. Гремучая Змея может подождать, пока она не прибудет. Да, я скажу ему. Он здесь, со мной, прямо сейчас.И он положил трубку. "Это был Джордж Фуллер", - сказал он. Какое-то мгновение он больше ничего не говорил, просто стоял лицом ко мне, его брови были нахмурены, а лицо мрачным. Он выглядел старше, чем когда я видел его в последний раз, черты его лица стали глубже, плечи поникли. В результате он казался меньше, чем в натуральную величину, как будто груз ответственности уменьшил его рост.

Повисла тяжелая тишина. - О чем это было? - спросил я. Я спросил его.

- Ты. - Он сделал паузу, все еще хмурясь. Затем он выпрямился, расправив плечи. 'Для начала, мне лучше сообщить вам результаты лабораторных испытаний кабелей № 1 и 2. Мы отправили всю партию на берег, включая оборванные концы обеих якорных цепей. Это было не то, что мы думали. Нет признаков усталости кабеля. Знаешь, что это было?' Внезапно он облокотился на стол, его голова агрессивно наклонилась вперед. "Саботаж".

Я был настолько потрясен смелостью его заявления, что все, о чем я мог думать, был тот момент на мосту, когда что-то, какая-то сила, ударило по подошвам моих ног. Значит, я был прав. Это был подводный взрыв.

Тебя это удивляет? - Он сердито посмотрел на меня. "Нет, держу пари", это не так. Я вижу это по твоему лицу. Ты чертовски хорошо знаешь, что их разорвало на части бомбой.'

"Ты обвиняешь меня?"

"Я ни в чем тебя не обвиняю. Все, что я знаю, это то, что ваш политический послужной список отвратителен, и ваша лодка была единственной, у которой была возможность...

"Что насчет того кошелькового сейнера, о котором я сообщал, шедшего на парах без огней?" Но я знал, что у Островитянки не было времени провести то, что было бы очень сложной операцией. Он тоже это знал.

"Это рыболовецкое судно не имеет к этому никакого отношения. Может быть, ты тоже этого не сделал. Бог знает, как это было сделано. Но вот оно. Вот лабораторный отчет.'

Он взял телекс и перебросил его мне через стол. "Прочти это, если хочешь. На изношенных концах этих кабелей были видны следы тепловой трансформации. Следы углерода, другие технические детали. Все сходится, выводы убедительны. И еще кое-что, что тебе стоит прочитать. - Он потянулся за местной газетой и протянул ее мне, указывая пальцем на вторую колонку статьи на первой полосе. Та лодка, которую ты видел. Это была не рыбалка. Он следил за тобой. Прочти это.'

- Но это не могло быть...

"Прочти это. Тогда я скажу тебе, что мы решили.'

Это было заявление Иэна Сэндфорда:

Единственное дежурное судно буровой установки - "Герцогиня Норфолкская", частично укомплектованное иностранцами. Это не тот тип судна, которому следует разрешать беспокоить наши рыболовецкие суда, которые имеют вековое право вести промысел в этих водах. Человек с полицейским послужным списком также не должен командовать единственной лодкой, имеющей право заходить и уходить вокруг буровой. Ответственность за это должны нести Шетландцы. Фактически, моя собственная лодка находилась поблизости от буровой установки в то время, когда ее начало тянуть. Вахтенный человек проводил "Герцогиню" до наветренных буйков, но затем она вынудила "Островитянку" покинуть этот район.

Подтекст был очевиден, и он продолжался: мистер Сэндфорд, который недавно был избран в Совет округа Зетланд, нарисовал потрясающую картину того, что может произойти, если эта буровая установка выйдет из строя в тот момент, когда буровое долото проникнет в подводный нефтяной резервуар. "Это может означать, - сказал он нашему репортеру, - что огромное количество сырой нефти хлынет в воды к западу от Шетландских островов. Каждый рыбак знает, какое влияние это окажет на его средства к существованию. Но пострадает не только рыбалка. При преобладающих ветрах весь запад Шетландских островов может быть полностью загрязнен, вся береговая линия почернеет от сырой нефти. Красота наших островов, жизнь птиц, все, что привлекает туристов, было бы разрушено.'

Его решение: Современное самонастраивающееся буровое судно вместо устаревшей "Северной звезды". И тем временем, надлежащее наблюдение с двумя шетландскими лодками, разделяющими обязанности по охране, и укомплектованными шетландцами.

Так вот оно что. Этот человек стал политиком и использовал свое новое положение, чтобы вытащить нас и свои собственные лодки. Я посмотрел на большого толкателя инструментов и понял по выражению его лица, что у меня нет надежды переубедить его. "Ты бросаешь нас, не так ли?"

"Называй это так, если хочешь. Я говорил тебе, когда впервые встретил тебя, я не хотел, чтобы ты работала на моей платформе. Теперь я не хочу, чтобы ты приближался к ней — или к своему кораблю. И Джордж тоже. Вы являетесь политической помехой и, на мой взгляд, потенциальной опасностью для буровой установки. - Он снова опустил взгляд на газету, его голос был хриплым от гнева, когда он сказал: - Динамичное дислоцированное буровое судно! Это показывает их чертово невежество. Динамичный корабль, находящийся в этих водах! Ни один изобретенный компенсатор крена не смог бы справиться с тангажем и движением бурового судна на волнах, которые мы увидим здесь позже в этом году.'

Но меня это не интересовало. К черту буровые корабли и технические тонкости. Все, о чем я заботился в тот момент, были герцогиня и Гертруда. Я тоже. "У нас контракт", - сказал я. - И при условии, что мы сможем оставаться на станции...

Его кулак опустился, ударив по столу. "Мне наплевать на твой контракт. Без сомнения, вы получите компенсацию, если это то, о чем вы беспокоитесь. Джордж может уладить этот вопрос с женщиной Петерсен. Теперь возвращайтесь на свой корабль и убирайтесь отсюда. Понятно? С этого момента Раттлер сменяет герцогиню.'

Я был так зол, что мне пришлось засунуть руки в карманы, чтобы не наделать глупостей. "Вы думали о том, как взрывное устройство могло быть прикреплено к тросам — близко к якорным колодкам на глубине 500 футов?" Я держал себя в руках, мой голос был напряженным и контролируемым. "Ты подумай об этом. Бомба, брошенная по канату вымпела от буя к якорю, срежет буй, дрейфующий по течению, и отметит якорь, когда он взорвется. Я видел эти якоря, когда Раттлер поднимал их. Они не были повреждены. И буи не сорвало течением. Оба троса вымпела были целы. И если вы думаете, что кто-то мог бы сдвинуть устройство вниз по кабелю с его конца на защелкивающемся блоке, тогда вы просто попробуйте, посмотрите, приближается ли оно к точке разрыва этих двух кабелей.'

Тогда я привлекла его внимание. "Ладно. Как, по-твоему, это было сделано тогда?'

Это был вопрос, над которым я немного подумал, но я колебался, подозревая ловушку. Когда человек фактически обвиняет вас в повреждении его якорных канатов, вы не ожидаете, что он спросит об использованном методе без какого-либо скрытого мотива. Но Эд Вайзберг не был так устроен. Он был суровым, прямым бурильщиком, и в серых глазах, ожидающих моего ответа, не было лукавства. На их лицах было недоумение, и для меня стало шоком осознание того, что этот человек был не в своей тарелке и глубоко обеспокоен. Он действительно искал моего совета. "Господи! Ты ожидаешь, что я скажу тебе?'

- Нет, если бы ты приложил к этому руку. Нет. - Он пожал плечами, а затем внезапно его грубое лицо расплылось в улыбке. "Но я все равно спрашиваю тебя. Ты знаешь о море. Я не знаю.'

Я рассмеялся. Я ничего не мог с собой поделать. "Ты спрашиваешь меня!" Это чертова наглость! "Хорошо", - сказал я. "Я скажу тебе". И я проклял себя за глупость. Но он не мог не нравиться тебе, и он знал, как обращаться с мужчинами. "Это могло быть сделано только кораблем, буксирующим крюк. Я не могу думать ни о каком другом способе. Если бы крюк буксировался сбоку от одного из якорных буев, он был бы обречен зацепиться за трос. Затем устройство могло быть спущено вниз по веревке. Сверху положите хороший свинцовый груз, затем пустите леску по течению и дайте ей утонуть.'

"И как ты это запускаешь — отложенное действие?"

"Либо так, либо прикрепите тонкий соединительный провод к якорному бую сбоку, чтобы можно было произвести подрыв по радиосигналу". Как только я это сказал, обдумывая метод по ходу дела, настоящая причина присутствия той рыбацкой лодки вспыхнула у меня в голове. "Поскольку им нужен шторм, чтобы операция стоила того, радиосигнал был бы разумным методом приведения бомбы в действие".

"Итак, мы проверяем буи, ежедневная процедура". Он кивнул. "Да. Вот и ответ. - Он вышел из-за края стола. "Полагаю, ты думаешь, что я веду себя довольно грубо, хм? Что ж, я ничего не могу с этим поделать. Мне нужно подумать о снаряжении и о чертовых шетландцах на моей спине. - Он протянул руку, жесткие, обветренные черты лица осветила удивительно очаровательная улыбка. "Я слышал, рыбалка сейчас хорошая, так что без обид, а?"

Я пожал ему руку. Что еще? Это была не его вина. И не стоит говорить ему, что, избавляясь от меня, он теряет единственного человека, который знал достаточно, чтобы обеспечить буровой установке хоть какую-то защиту. "Удачи!" - сказал я, и я имел в виду именно это, помня тот абзац в "Экспрессе", подчеркнутый красным.

Он кивнул, потянулся за своим защитным шлемом и перчатками, а затем ушел, широкими шагами выйдя на вертолетную площадку. Я наблюдал за ним через окно, когда он направлялся на этаж буровой вышки, обратно в мир, который был его жизнью, мир, который он знал и понимал.

Я думал тогда и думаю до сих пор, что разделение между толкателями инструментов и инженерами-баржистами является опасным. Как вы можете ожидать, что человек, который провел большую часть своей жизни, буря на суше, адаптируется к морю в среднем возрасте? Нельзя было ожидать, что Эд Вайзберг в пятьдесят один год будет мыслить категориями настоящего шторма на шетландских островах. Он даже представить себе не мог, на что это было похоже. И все же, пока Северная Звезда вела бурение, он был главным.

Я медленно вышел на палубу, задержавшись на мгновение, чтобы посмотреть, как его грузная фигура поднимается по длинной железной лестнице у основания вышки, которая вела с трубной палубы на этаж вышки, взбираясь с какой-то напористой развязностью. Он распахнул дверь из рифленого железа и на мгновение замер, обозревая сцену: одинокая фигура, стоящая прямо над трубоукладчиком, доносящийся шум вытяжных работ и мужчины внутри, танцующие странный балет вокруг келли, со щипцами в руках и визжащими лебедками. Затем он шагнул вперед, в эту адскую кухню машин и закрыл за собой дверь, теперь в безопасности среди инструментов, которые были его ремеслом.

Да поможет ему Бог, подумал я, отворачиваясь, задаваясь вопросом, как бы он себя чувствовал, если бы попал в настоящую бурю.

Герцогиня нежилась на ярком солнце у буйка № 7. Затем я спустился по трапу к ожидавшей лодке, и, когда подвесной мотор вытолкнул нас из холодной пещеры в нижней части буровой установки, я обдумывал, как бы мне сообщить об этом команде. Они находились здесь уже более двух месяцев, жертвуя временем на берегу ради своего корабля. Я не был зол.

Я был в прошлом. Но от унижения меня затошнило, зная, что им некого будет винить, кроме меня. А позже, когда мы доберемся до Шетландских островов, будет о чем рассказать Гертруде.

Я поднялся на борт и направился прямо на мостик.

Ларс был за рулем, и я сказал ему повернуть в сторону Раттлера. Она все еще была пришвартована кормой к буровой платформе, разгружающей запасы. Я проплыл совсем рядом с ее носом, приветствуя ее шкипера и говоря ему, что теперь все это принадлежит ему. Он пожелал нам удачи, и я подумал, что мне, безусловно, не помешало бы немного, когда я развернулся, чтобы направить наши носы в сторону материковых Шетландских островов. Затем я вызвал команду на мостик и сказал им, почему мы уходим.

Я мог видеть шок и смятение на их лицах, и я не стал дожидаться неизбежных вопросов, а нырнул в нишу с картами, чтобы на мгновение погрузиться в практические аспекты разработки курса для Скаллоуэя. Йохан последовал за мной вскоре после этого. "Итак, мы получаем компенсацию, и Гертруда выплачивает ипотеку, затем мы отправляемся на рыбалку, да?" Он улыбался, и я догадалась, о чем он думал. Что тесные позитивные отношения между ними будут возобновлены и все пойдет по-прежнему. Он положил огромную лапу мне на руку. "Что ты будешь делать тогда?" К моему удивлению, в его голосе звучала настоящая озабоченность.

"Я не думал об этом", - сказал я.

Он кивнул. "Что ж, пора тебе подумать об этом." Он поколебался, его голова отвернулась от меня, уставившись в дверной проем, когда он сказал: "Ты хороший капитан, хороший моряк, да, но для тебя недостаточно ловить рыбу". Он говорил медленно, неловко, как будто боялся обидеть. "Рыбалка - это хорошая жизнь. Но не для тебя. Тебе нужно что-то большее. Политика, возможно, или нефть.'

"Возможно, ты прав", - сказал я и дал ему курс. После этого он ничего не сказал. Для него это была длинная речь. Мы поднялись на мостик и замолчали, мы оба были погружены в свои мысли, единственными звуками были шум моря и гул двигателей.

Вечер переходил в сумерки, когда мы плыли по Среднему каналу в Скаллоуэй, и едва мы бросили якорь под развалинами замка, как от берега отделилась лодка и подошла к нам. Старик на веслах был в рыбацкой шапочке. Он сказал, что его зовут Маклвер и что у него для меня записка от Гертруды Петерсен. И все это высоким писклявым голосом, похожим на зов кроншнепа. Я перегнулся через фальшборт и взял записку из его протянутой руки, вскрыв конверт и прочитав его при свете палубного фонаря. Оно было датировано 23 июня в 14.15:

Я думаю, возможно, вы не заходите в Таинг, а направляетесь прямо в Скаллоуэй. На всякий случай, это для того, чтобы сообщить вам, что детектив-сержант из Халла приходил в дом этим утром. Он спрашивает о тебе, но не скажет почему. Его зовут Горс, и он ждет вас в отеле в Скаллоуэе. Я думаю, вам, возможно, будет интересно узнать, поэтому я оставляю эту записку для Терри Макивера из Дан Крофт, чтобы он передал ее вам, как только вы приедете. Я думаю, у тебя больше проблем, так что дай мне знать, если я могу что-нибудь сделать. Г. И она добавила PS: У Сэнд-Форда теперь есть контракт Star-Trion. Он предоставляет две шетландские лодки, чтобы заменить герцогиню.

Я посмотрел на огни маленького порта, думая, что сейчас не так много времени, чтобы сделать то, что я должен был сделать. В любой момент от причала могла отчалить лодка, и у меня не было сомнений относительно того, почему Горс был здесь. "У тебя есть машина?" Я спросил старика. Но он покачал головой. "Знаешь кого-нибудь, кто мог бы подбросить меня до Таинга?"

"Да. Мой сын. У него фургон "Форд".'

Я сказал ему подождать и пошел в свою каюту, торопливо запихивая в сумку вещи, которые мне понадобятся. Я взял свой анорак, а также морские ботинки, крикнул Йохану, что теперь он главный, и мгновение спустя я был в лодке, и меня везли на берег. Деньги и транспортное средство, и я не стал дожидаться неизбежных вопросов, а нырнул в нишу с картами, чтобы на мгновение погрузиться в практические вопросы разработки курса для Скаллоуэя. Йохан последовал за мной вскоре после этого. "Итак, мы получаем компенсацию, и Гертруда выплачивает ипотеку, затем мы отправляемся на рыбалку, да?"Он улыбался, и я догадался, о чем он думал. Что тесные позитивные отношения между ними будут возобновлены и все пойдет по-прежнему. Он положил огромную лапу мне на руку. 'Что ты будешь делать потом?' К моему удивлению, в его голосе звучала настоящая озабоченность.

"Я не думал об этом", - сказал я.

Он кивнул. "Что ж, пора тебе подумать об этом." Он поколебался, его голова отвернулась от меня, уставившись в дверной проем, когда он сказал: "Ты хороший капитан, хороший моряк, да, но для тебя недостаточно ловить рыбу". Он говорил медленно, неловко, как будто боялся обидеть. "Рыбалка - это хорошая жизнь. Но не для тебя. Тебе нужно что-то большее. Политика, возможно, или нефть.'

"Возможно, ты прав", - сказал я и дал ему курс. После этого он ничего не сказал. Для него это была длинная речь. Мы поднялись на мостик и замолчали, мы оба были погружены в свои мысли, единственными звуками были шум моря и гул двигателей.

Вечер переходил в сумерки, когда мы плыли по Среднему каналу в Скаллоуэй, и едва мы бросили якорь под развалинами замка, как от берега отделилась лодка и подошла к нам. Старик на веслах был в рыбацкой шапочке. Он сказал, что его зовут Макивер и что у него для меня записка от Гертруды Петерсен. И все это высоким писклявым голосом, похожим на зов кроншнепа. Я перегнулся через фальшборт и взял записку из его протянутой руки, вскрыв конверт и прочитав его при свете палубного фонаря. Оно было датировано 23 июня в 14.15:

Я думаю, возможно, вы не заходите в Таинг, а направляетесь прямо в Скаллоуэй. На всякий случай, это для того, чтобы сообщить вам, что детектив-сержант из Халла приходил в дом этим утром. Он спрашивает о тебе, но не скажет почему. Его зовут Горс, и он ждет вас в отеле в Скаллоуэе. Я думаю, вам, возможно, будет интересно узнать, поэтому я оставляю эту записку для Терри Макивера из Дан Крофт, чтобы он передал ее вам, как только вы приедете. Я думаю, у тебя больше проблем, так что дай мне знать, если я могу что-нибудь сделать. Г. И она добавила PS: У Сэнд-Форда теперь есть контракт Star-Trion. Он предоставляет две шетландские лодки, чтобы заменить герцогиню.

Я посмотрел на огни маленького порта, думая, что сейчас не так много времени, чтобы сделать то, что я должен был сделать. В любой момент от причала могла отчалить лодка, и у меня не было сомнений относительно того, почему Горс был здесь. "У тебя есть машина?" Я спросил старика. Но он покачал головой. "Знаешь кого-нибудь, кто мог бы подбросить меня до Таинга?"

"Да. Мой сын. У него фургон "Форд".'

Я сказал ему подождать и пошел в свою каюту, торопливо запихивая в сумку вещи, которые мне понадобятся. Я взял свой анорак, а также морские ботинки, крикнул Йохану, что теперь он главный, и мгновение спустя я был в лодке, и меня везли на берег. Деньги и автомобиль, неуверенно стоящий, смотрящий на то освещенное окно. Ночь была очень тихой, мелкий дождик мягко моросил мне на лицо, и я внезапно увидел это с ее точки зрения: контракт расторгнут, а я сам выхожу из ночи, как беглец. Я побросала свои вещи в "Лендровер", а затем нерешительно направилась к двери, больше не уверенная в том, что меня примут, и сознавая, что Робби с любопытством наблюдает за мной. Мой стук прозвучал громко в тишине: свет хлынул наружу, когда занавески в спальне были отдернуты. Затем окно открылось, и голос Гертруды позвал вниз, чтобы узнать, кто это был.

"Майк Рэндалл", - сказал я. "Могу я поговорить с тобой минутку?" Я хочу одолжить "Лендровер".'

Наступила пауза. Затем она сказала: "Подожди минутку, и я спущусь".

Она подошла к двери в своем халате. Ее волосы были перевязаны лентой, а в руках она держала масляную лампу. "Уже очень поздно". Она смотрела мимо меня на фургон. "Это Робби?" - спросил я.

"Да, миссис Петерсен", - ответил он.

Ее взгляд вернулся ко мне. "Тогда ты подключайся к Скаллоуэй." Последовала долгая пауза, ее глаза смотрели прямо на меня, озадаченное выражение, как будто она не могла принять решение. И затем внезапно она улыбнулась сама себе, как будто какой-то личной шутке. "Так вот зачем ты приехал — за "Лендровером"."

Я кивнул.

"Как долго ты этого хочешь?"

"Три или четыре дня", - сказал я.

Я мог видеть, как она обдумывает это, а затем она неуверенно стоит, глядя на то освещенное окно. Ночь была очень тихой, мелкий дождик мягко моросил мне на лицо, и я внезапно увидел это с ее точки зрения: контракт расторгнут, а я сам выхожу из ночи, как беглец. Я побросала свои вещи в "Лендровер", а затем нерешительно направилась к двери, больше не уверенная в том, что меня примут, и сознавая, что Робби с любопытством наблюдает за мной. Мой стук прозвучал громко в тишине. Свет хлынул наружу, когда занавески в спальне были отдернуты. Затем окно открылось, и голос Гертруды позвал вниз, чтобы узнать, кто это был.

"Майк Рэндалл", - сказал я. "Могу я поговорить с тобой минутку?" Я хочу одолжить "Лендровер".'

Наступила пауза. Затем она сказала: "Подожди минутку, и я спущусь".

Она подошла к двери в своем халате. Ее волосы были перевязаны лентой, а в руках она держала масляную лампу. "Уже очень поздно". Она смотрела мимо меня на фургон. "Это Робби?" - спросил я.

"Да, миссис Петерсен", - ответил он.

Ее взгляд вернулся ко мне. "Тогда ты подключайся к Скаллоуэй." Последовала долгая пауза, ее глаза смотрели прямо на меня, озадаченное выражение, как будто она не могла принять решение. И затем внезапно она улыбнулась сама себе, как будто какой-то личной шутке. "Так вот зачем ты приехал — за "Лендровером"."

Я кивнул.

"Как долго ты этого хочешь?"

"Три или четыре дня", - сказал я.

Я мог видеть, как она обдумывала это, а затем она кивнула. "Все в порядке. Тогда тебе лучше войти. ' Она широко распахнула дверь и крикнула Робби, что ему не нужно ждать. "Капитан Рэндалл возьмет "Лендровер", а я рассчитаюсь с твоим отцом".

"Хорошо, миссис Петерсен".

- Поблагодари его, пожалуйста, - крикнула она, когда двигатели фургона снова заработали. Я поднял руку, но он уже отступал и поворачивался. Я наблюдал, как красные задние огни поднялись на холм и исчезли за вершиной. Тогда все было тихо, и мы были одни. "Ты заходишь, или хочешь просто взять "Лендровер" и уехать?" Она казалась неуверенной в себе, ее голос был резким и слегка дрожащим.

"Мне нужны деньги", - сказал я. "Для бензина".

"Тогда тебе лучше войти. Тебе тоже нужно объяснить.'

"Хорошо". Затем я вошел, и она захлопнула за мной дверь. "Хочешь кофе или чего-нибудь покрепче?"

- Кофе, пожалуйста. Я буду за рулем всю ночь.'

Она провела меня на кухню, выложенную плитняком, и, ставя лампу на стол, сердито посмотрела на меня. "Ты же не думаешь о моей репутации, не так ли — приходить сюда в это время ночи. Это будет по всему Хамнавоэ.'

"Мне жаль", - сказал я. Я думал о том, когда в последний раз был в этом доме, о том, как по-другому меня приняли. - Мне нужен был транспорт...

"Итак, ты пришел ко мне". Она начала наполнять чайник. "Сначала мой корабль, а теперь..." Она выключила кран. "Любой другой, вообще кто угодно, и у нас был бы поцелуй, просто взаимное стремление к сочувствию и недооценке, а ее лицо было мокрым от слез.

Мы стояли так долгое время, забыв обо всем. И мы были расслаблены. Мы больше не исправляли друг друга. Мы сдались чему—то более сильному, чем мы сами, и, стоя там, когда мои инны обнимали ее, ощущая мягкость ее тела, давление ее губ, я ощутил странный прилив уверенности, чувство, что я наконец нашел себя - что я знал, куда иду сейчас, и у меня были силы, чтобы добраться туда. Это было чудесное, совершенно экстатическое чувство, и его никак нельзя было объяснить.

- Чайник, - пробормотала она и оттолкнула меня. Чайник выкипал вовсю, и мы вдруг оба засмеялись без видимой причины, за исключением того, что мы были счастливы.

Она наклонилась вперед и выключила газ. Теперь она улыбалась, протягивая мне руку и выводя меня из кухни. Окна спальни выходили прямо на восток, и я помню бледную полоску света на западе, отражающуюся в воде.

Потом мы были вместе, и долгое время, казалось, мир замер, и были только мы двое, все, что находилось за пределами этой крошечной комнаты, за пределами абсолютной гармонии нас самих и наших тел, как будто этого никогда и не было, все напряжение ушло, растворение в экстазе.

У меня никогда раньше не было такого опыта, когда я отдавал и брал без ограничений. Траулеристы обычно не используют слово "любовь", но, по крайней мере, я знал, когда это произошло. А потом было о чем поговорить, когда мы сидели, курили вместе за чашечкой кофе на кухне.

Она приготовила для меня пакет с едой, и к тому времени уже совсем рассвело, облака рассеялись, и зеленовато-розовое сияние солнца только начало освещать линию холмов на дальней стороне Клифт-Саунда. Мы поцеловались, и она на мгновение прижалась ко мне, бормоча что-то о том, что нужно быть осторожным и не делать глупостей. Но она не пыталась остановить меня. Она знала, что это то, что я должен был сделать. "За сиденьем лежат карты артиллерийской разведки", - крикнула она мне, когда я отъезжал. Я помахал рукой, а затем поднялся по тропинке и перевалил через холм, успев задаться вопросом, какого черта, по-моему, я делал, когда мог бы остаться с ней. Но я знал, что это было бы антиклимаксом после того, что мы только что пережили. По крайней мере, я что-то делал, а не ждал, пока прибудет Горс.

У Скаллоуэя я свернул на главную дорогу и продолжал ехать на север вдоль берегов озер Аста и Тингуолл, где ярко-зеленое небо переходило в голубое, как утиное яйцо, а крутые склоны холмов возвышались над водой по мере того, как на востоке усиливалось сияние солнца. Впереди появились клочья облаков цвета макрели, и вскоре вся огромная чаша рассвета над торфяными холмами была объята пламенем. К тому времени я выбросил Гертруду из головы; теперь мои мысли были сосредоточены на предстоящем путешествии и на том, что я найду там, в Берра-Ферт.

В небе цвета макрели ярко светило солнце, и было тепло, когда я ехал по долине между черными торфяными холмами Среднего и Восточного Коме. Кофе и сэндвичи у озера Лох-оф-Во, затем новые раскопки черного торфа в Дейлс-Воу и выше по Суинистеру в Саллом-Воу, где судно разгружало материалы у причала, а лагерь военного времени был приспособлен для использования подрядчиками, строящими нефтяной терминал для месторождений Брент и Данлин. Здесь я смог заправиться бензином, и в отеле, теперь заполненном подрядчиками, а не туристами, только что прибывший геодезист дал мне экземпляр одной из лондонских газет. У меня несколько недель не было возможности почитать газету, но мир, казалось, не изменился. За чашкой кофе я просмотрел заголовки, и все они были мрачными — забастовки, перебои в работе, дефицит, а Британия, как всегда, на грани банкротства. Казалось невероятным, что профсоюзные боссы и другие представители средств массовой информации не приехали на Шетландские острова и не увидели своими глазами радужные надежды на будущее.

Час спустя я был в Тофте, северный ветер гнал вниз по Йелл-Саунду, вода была разбита и испещрена белыми прожилками. Стоя на пирсе, я не мог не думать о том, какой мишенью могли бы стать Шетландские острова, когда половина жизненной силы индустриальной Британии проходила через эти острова. На материковых Шетландских островах люди были довольно смешанной расы, в которую с годами проникли шотландцы и другие, но когда я переправился в Йелл и дальше на север, к последнему острову Унст, я оказался среди более чистокровных викингов, людей, более близких к фарерцам, исландцам и норвежцам, чем к Британии. И если бы Исландия стала полностью коммунистической, или русские перешли реку Пасвик в Финнмарк на севере Норвегии, как бы отреагировали эти люди? На этой водной земле, тронутой старой ледниковой рукой последнего ледникового периода, Англия казалась очень далекой, а Лондон - целым миром.

Сидя в "Лендровере" и читая газету в ожидании парома, я наткнулся на заголовок:

ВИЛЬЕРС НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР, КОГДА АКЦИИ VFI ПАДАЮТ. Это отчет о расследовании DTI в Лондоне сделки Star-Trion, в котором Вильерс призывал своих недоброжелателей рисковать собственными деньгами на шельфе Западных Шетландских островов - Проблема нашей страны в том, что политики и их бюрократические хозяева заинтересованы только в равенстве в бедности - в том, как более справедливо разделить скудный пирог, — когда вместо этого они должны направить всю свою энергию на увеличение размера этого пирога всеми доступными им средствами. Это то, что я делаю, и буду продолжать делать — чего бы это ни стоило, каким бы ни был риск. Называйте меня пиратом, если хотите — это оскорбительное слово, брошенное в мой адрес мистером Свинглером, моим собственным членом консервативной партии. Хорошо, я пират, и в трудные времена, как сейчас, Британия проигрывает из-за того, что нас не стало больше, но когда Северная звезда откроет другое поле деятельности — а я уверен, что так и будет, — тогда вы не будете называть меня пиратом. Вы отдадите должное моей проницательности, назовете меня другом акционеров, в то время как другие будут называть меня капиталистом и кричать о национализации моей компании.

Паром был уже на полпути, и я сидел, наблюдая, как он, словно стальной жук, ползет по покрытым пеной водам пролива Саунд, мысленно видя человека, с которым я разговаривал по "Северной звезде в бухте" в том зале суда, злого и упрямого, сопротивляющегося со всей присущей ему необычайной жизнестойкостью и энергией. Я открыл страницу с городом. Произошел скачок цен на акции VFI, которые сейчас достигли нового минимума и стоят менее половины той цены, по которой они были, когда рынок в целом достиг дна после арабского нефтяного эмбарго. Тогда я думал о Северной звезде, о ее одиночестве там, на марше западных ветров, и о ее крайней уязвимости по приказу человека, близкого к отчаянию, и периодически под контролем механика, которому, казалось, не повезло.

Специально для нашей цели.

Паром причалил, пока я размышлял об этой цели, о том, кто от этого выиграет. Не рабочие. Ни промышленности. Конечно, не Британия. Направление, которое приняли мои мысли, напугало меня, и я поехал на паром с таким чувством, как будто, пересекая пролив, я попадаю в другой мир, на шаг приближаюсь к судьбе, к которой готовился всю свою жизнь. Это было не из приятных ощущений.

От Флюкс-Хоул на другой стороне я поехал по малой дороге, которая вела вверх по западному побережью Йелла. От Гатчера всего чуть больше мили через пролив Блюмалл до острова Унст, а затем шесть миль по хорошей прямой дороге до главного порта Балтасаунд, еще две до Гарольдсвика. Там, в маленьком домике за гаванью, недалеко от школы, старик, который понимал смысл слов, ввел меня в странный, дикий мир мифов и легенд. У него были яркие птичьи глаза, ярко-синие на темном, обветренном морщинистом лице, большие узловатые руки и голос, такой мягкий, такой лиричный, что слушать его было все равно что слушать музыку. Его звали Роберт Брюс — "Это не очень хорошее имя для острова Унст".

Я думал, он имел в виду раннего шотландского короля, но нет, он возвращался к Лоуренсу Брюсу — "Великому Фуду Зетланда", как он его называл, — тираническому захватчику земель, который из своего замка в Мьюнессе держал всех в плену шотландского закона в последние дни правления первой Елизаветы, когда Джеймс был еще только королем Шотландии. Это была странная, навязчивая история, легенда севера о Ромео и Джульетте, и сначала я не понимал, почему он рассказывает ее мне.

Когда я прибыл в Гарольдсвик, я зашел на почту, и поскольку мне нужно было объяснить, что мне нужно жилье, я сказал, что я орнитолог. Птицы были главной достопримечательностью для посетителей, и это позволило бы мне прогуляться по холмам вокруг Берра-Ферт без захватывающих комментариев. У Брюсов только что была отмена, поэтому меня послали к ним. Но Роберт Брюс, школьный учитель на пенсии, живущий со своей сестрой, теперь проводил свое время, помогая сохранять и помечать морских птиц на западных утесах, и я не думаю, что этому проницательному маленькому шотландцу с глазами-бусинками потребовалось много времени, чтобы понять, что я не орнитолог. Итак, вместо того, чтобы говорить о птицах, он рассказал мне историю Эдвина и Хельги, и как, спасаясь от гнева своего народа, чей лидер был убит одним из приспешников Брюса, она погрузила своего возлюбленного на семейную маленькую лодку и поплыла в Йелл в северный шторм, мимо огромных утесов Валлафилда, чтобы навсегда погибнуть в ревущем приливе у входа в пролив Блюмалл.

Это слишком длинная история, чтобы ее повторять, и я многое из нее забыл — и в любом случае красота ее была в рассказывании. Но что я действительно помню, так это коварство и жадность Брюса, его презренную безжалостность и свирепую, законопослушную решимость островитян, которые проплыли на открытой лодке триста миль до Шотландии, чтобы изложить свои справедливые жалобы королю в Эдинбурге. "А ты знаешь, почему шотландцы оказались в Зетланде?" - спросил меня Брюс, его яркие глаза были устремлены на меня, как у древнего моряка. "Потому что острова были переданы им в качестве залога в приданое датской принцессы. Люди подчинялись только шотландскому королю, сохраняя свои собственные законы и обычаи, но история изобилует невыполненными условиями договоров, и Брюс, будучи гауляйтером короны, нарушал их с удвоенной силой." Пристально посмотрев на меня, он добавил: "На этом уединенном острове Унст мы очень уязвимы для крупных северных смен власти".

И затем, когда его сестра сняла с плиты закопченный чайник и заварила чай, он начал рассказывать мне старую островную историю о пиктских жителях тысячу лет назад, которые, когда их брохи были разрушены, а все их земли захвачены викингами с норвежских фьордов, были вынуждены отступить в огромные пещеры на юго-западе, из которых они выходили только ночью. "Вы знаете, это были тролли, маленький народец суеверий — называйте их карликами, гномами, феями, это все равно — вы следите за ними по ночам, следите, чтобы ваших детей не украли, и раскладывайте подношения чтобы успокоить их. Так поступали древние норвежцы, и только Кул, старый священник, захваченный в плен у кельтов юга, когда-либо видел пещеры, в которых они нашли убежище, и он умер сразу после того, как они его отпустили." Затем он рассказал мне историю о Глетна Кирк, церкви, которую пытался построить Кул, и которую они разрушили ночью, думая, что это будет еще один оплот захватчиков.

Но к тому времени моя голова уже кивала. Это был долгий день, я выпил чай и лег спать, чтобы однажды ночью ненадолго проснуться и вспомнить, как старик твердил о сменяющих друг друга волнах северных захватчиков.

Утром, после завтрака, я пошел с ним по дороге в Берра-Ферт, примерно в полутора милях от того места, где дорога разветвлялась на север. 'Вы не найдете там много птиц, если только не отправитесь прямо в Нуп, а это хороший долгий путь от Сакса Ворда.' Голубые глаза с любопытством наблюдали за мной из-под его козырька. "Лучше тебе поехать со мной по Милдейлу в Тонгу. Там столько птиц, сколько ты только можешь пожелать, и я могу показать тебе нору Готурма.'

Я поблагодарил его, и он кивнул. - Как тебе будет угодно. - Он полуобернулся, затем остановился. Через полмили сверните направо на развилке, и она приведет вас в Буэл-Хоул. Оттуда открывается прекрасный вид на Несс на другой стороне залива, за ним - Фиска-Вик, а недалеко от берега - рыбацкая лодка. Вы увидите на своей карте, что недалеко от Буэл-Холла есть трасса, которая огибает Хаусл-Филд и возвращается прямо к школе." А потом он спросил меня: "У тебя нет очков?"

"Нет".

Он снял свой собственный с плеча. - Я думаю, они тебе понадобятся, чтобы увидеть то, что ты хочешь увидеть. - Затем он кивнул и оставил меня, идя ровным, неутомимым шагом, его тело слегка наклонялось навстречу западному ветру. Я осмотрел очки, которые он мне дал. Это были снимки фирмы Zeiss, маленькие и очень компактные, но необычайно четкие и с великолепным увеличением. Очки для наблюдения за птицами, но он знал, когда вручал их мне, что я пришел наблюдать не за птицами. Я пошел вверх по тропе и, прежде чем достиг развилки, увидел черный корпус рыбацкой лодки, стоявшей на якоре у скопления зданий на дальней стороне.

Я свернул на левую развилку, и там, где трасса заканчивалась, я повернул на север вдоль края пятой. Было очень тихо, слышались только крики морских птиц и плеск воды о камни. Root Stacks был прямо подо мной, и я лежал в траве, наблюдая за зданиями напротив, через узкую полоску воды. Белые клубы облаков плыли над холмами, и было тепло, раскинувшийся в бризе отель Root Stacks купался в лучах солнца. Через очки я мог видеть вывеску довольно отчетливо, раскрашенную доску на каменном фасаде того, что, должно быть, было частью старого первоначального поместья, а прямо под ней, на деревянной скамье, сидел старик, дремавший на солнце, его лицо было странно перекошено. Рядом с ним была палка, а у его ног лежала собака, черно-белая колли, свернувшаяся калачиком на подстриженной овцами траве.

Все было очень мирно, и долгое время ничто не шевелилось. Затем, вскоре после одиннадцати, собака развернулась и начала лаять. По трассе спускался "Лендровер". Старик пошевелился и поднял голову, показывая обезображивающую линию большого шрама. "Лендровер" остановился, и из него вышли трое мужчин. Одним из них был Сэндфорд. Старик пожал руки двум другим, и все они вошли в дом, включая собаку, и после этого снова воцарились тишина.

Должно быть, я заснул, потому что внезапно проснулся от звука собачьего лая. Пятеро мужчин загружали пакеты в "Лендровер", старик наблюдал за ними, опираясь на свою палку. Они забрались в "Лендровер", Сэндфорд повел его вверх по дороге, которая исчезала за Нессом, туда, где на моей карте было показано узкое ущелье Фиска Уик. Десять минут спустя тишину нарушил звук подвесного мотора, и надувная лодка, в которой находились четверо из них, вынырнула из-под Несса и направилась к рыбацкой лодке.

Я наблюдал за ними, когда они поднимались на борт, но было невозможно определить, были ли они шетландцами или нет, и хотя звук их голосов доносился до меня через воду, я не мог расслышать, о чем они говорили. "Лендровер" вернулся в отель, вокруг не было видно ни души. Заработал двигатель судна, появились фигуры на носовой части и послышался лязг цепи, и когда якорь был установлен, судно направилось вниз по заливу, огибая дальний берег, и исчезло в западном направлении через проход между Херма-Нессом и Макл-Флуггой. Я снова улегся на торфяной мох, думая о снаряжении и этом проклятом дураке Фуллере, обменявшем "Герцогиню" на одну из лодок Сэндфорда.

Я лежал там, почти не двигаясь, до позднего вечера, когда облака сгустились и начал моросить дождь, и к тому времени я понял, что зря трачу время. Я ничего не обнаружил, кроме того, что в подходящую погоду Сэндфорд использовал залив Ферт в качестве базы для своих лодок, и я поднялся на ноги, поднимаясь к Хаусл-Филу и тропинке, которая вела обратно к коттеджу Брюса.

Он вошел немного позже меня, твидовый пиджак его блестел от влаги, его румяное лицо раскраснелось от напряжения. "Я мог бы показать тебе снежную сову", - сказал он, его яркие глаза смеялись надо мной. Снежная сова ничего не значила для меня, и он знал это. - Ты видел, как уходил сейнер, не так ли? Я наблюдал за этим с вершины Либберс-Хилл. Он двигался на юго-запад, чтобы очистить Клэппер и острова к северу от материка.'

Он говорил о птицах, пока мы не покончили с едой, а затем начал рассказывать мне историю о Готурмовой Норе, о том, как сын ярла Стакхулла был убит, возвращаясь из набега в Норвегию, а человек, который его убил, разбил свою лодку о скалы к северо-западу от Унста. "Он взобрался на скалы к отверстию, названному в его честь, и там его убили бы, если бы не сестра молодого человека, которая имела некоторый контакт с христианством и не смогла вынести мести ради мести. Готурм был датчанином и стал королем датчан, а годы спустя, когда норвежский народ в Унсте был захвачен очередным вторжением из Норвегии, он вернул долг за свою жизнь, отправив одного из своих капитанов с большим сокровищем девушке, которая спасла его, теперь женщине и жила больше не в большом зале в Стакхоулле, а в маленькой хижине на Милдейл-берн. Я вполне мог прогуляться по ее руинам в этот самый день.

Дикое место, капитан Рэндалл, этот остров Унст — и никогда ничего определенного в этом нестабильном мире.'

"Зачем ты мне это рассказываешь?" Я спросил его.

"Бобби любит рассказывать старые легенды", - сказала его сестра.

"Да". Он кивнул, набивая трубку и наблюдая за мной глазами, полными любопытства. "Видишь ли, я преподавал историю, а также английский и географию. И, конечно, немного естественной истории. Я люблю эту нашу землю, такую суровую, унылую и прекрасную. Это завораживает меня.'

"Но у тебя была цель", - настаивал я. "Все твои истории о вторжении и возмездии..."

"Твое имя", - сказал он. "И ты спасаешь герцогиню. Может, мы и одинокие островитяне, но мы получаем "Шетланд Таймс".' Я ждал, пока он раскуривал трубку, глядя на меня поверх пламени. "Вот это странное совпадение. Ты и герцогиня. Это было во время войны, и тот самый траулер заходил сюда в залив Ферт при западном шторме. Это было зимой 1942 года, и я поплыл к ней. Командовал кораблем молодой лейтенант флота, который возвращался в Суллом-Воу с норвежского побережья. Там на борту был Рэндалл, мужчина с перекошенным лицом и шрамом от глубокой раны на черепе. Я слышал, что он был каким—то агентом - российским агентом, так гласила история, но я узнал это позже." Последовала долгая пауза, и я подумал, что знаю, что за этим последует. Но потом он сказал: "Здесь никто так часто, как я, не ходит по скалам Тонга, Сайто, Нипа и Тули вплоть до Хумлатаеса. В окрестностях Херма-Несса мало что происходит, о чем бы я не знал. И часто я мельком вижу те большие траулеры, которые слоняются вокруг нашего побережья с большим количеством антенн и сканеров, чем у них рыболовных снастей. Примерно два месяца назад это было, и я был на Тонге, ярко светило солнце, а море окутывала серая, маслянистого вида полоса тумана. Из него торчали мачты и антенны одного из тех больших траулеров, а с севера приближался кончик единственной мачты, рассекая туман, как телескоп подводной лодки. Могу вам сказать, это было странное зрелище: они двое сходятся вместе, и голоса доносятся до нас сквозь водоворот и крик птиц.'

"Какое это имеет отношение к мужчине, которого ты видел на "Герцогине" много лет назад?"

"Да, сейчас было бы тридцать два года. Но человек, настолько изуродованный...'

"Он вернулся, ты это имеешь в виду?" Мужчина на той скамейке на солнце, уже пожилой и ходящий с палкой. Боже мой! И нас двоих разделяет только.эта узкая полоска воды. "Он в отеле Root Stacks. Это все, не так ли?'

Он кивнул, и его глаза заблестели от уверенности, что это была совсем другая история. "Через неделю после того, как я увидел, что траулер столкнулся в тумане с рыбацким судном, я спустился с Созерс-Брекс, чтобы присоединиться к треку в Фиска-Уик, и там был он".

- Вы уверены, что это был тот же самый человек?

"Никаких сомнений", - сказал Брюс. "Хотя теперь его зовут не Рэндалл. Но имя не имеет значения, не с таким следом от ужасной раны, как эта". И он добавил: "Он сидел там сегодня утром. Ты, должно быть, видел его.'

Я кивнул, чувствуя, что это не могло быть правдой, но вспоминая лицо старика в очках, искривленные, изломанные черты. Тоже примерно подходящего возраста, и корневыми складами управляет сын Анны Сэндфорд.

"Муат, так он теперь называет себя".

Его второе имя, и мое, и я знал, что это должно быть правдой.

Брюс наклонился ко мне. "Это довольно распространенное имя на Шетландских островах. Но Муат - это не его настоящее имя. Это Рэндалл. Его большая рука сжала мое колено. "А вас зовут Рэндалл, и что бы вы ни говорили, капитан, вы здесь не для того, чтобы смотреть на птиц".

"Нет".

"Тогда зачем ты здесь?"

Я покачал головой, не уверенный, что действительно знал до этого момента. "Я думаю, этот человек может быть моим отцом", - сказал я. И после этого я рассказал ему немного о себе, во всяком случае, достаточно, чтобы удовлетворить его любопытство. "Вы не знаете, бывал ли когда-нибудь в отеле человек, называющий себя Стивенсом?" Но он покачал головой, и когда я дал ему описание, он сказал, что никогда не был в отеле, никогда не видел никого из них вблизи. "Он ирландец?" - спросил он. "Я знаю, что там работает ирландский парень. И другие, они приходят и уходят, утверждая, что они такие же орнитологи, как и вы, и, судя по всему, представляют собой разношерстную группу.'

"Я собираюсь подняться туда сегодня вечером".

Он кивнул. "Спроси Муата, где он был в 1942 году. Это будет тот же самый человек, я уверен.'

Я ушла сразу после девяти, и он проводил меня до перешейка, который отделял Лох-оф-Клифф от залива Барра-Ферт. Было много облаков, и свет угасал. "Если бы на наши острова пришел новый захватчик, - сказал он, - это место ничем не хуже любого другого. Это случалось много раз раньше — но так давно, что никто не помнит, только старики вроде меня, которые знают историю островов.'

Я посмотрел на его обветренное, похожее на лицо гнома, ярко-голубые глаза, на человека, настолько погруженного в легенды своей земли, настолько близкого к ее дикости, что для него перспектива высадки новой орды на скалах не выходила за рамки правдоподобия. "Есть более тонкие способы ..." Я остановил себя, осознавая темные холмы на фоне облаков, и мои мысли уносились прочь вместе со мной. На дорожке рядом с Берра-Ферт блеснул свет, открылась дверь; затем он исчез. "Не жди меня", - сказал я.

Я видел, как он колебался, но затем кивнул. "Дверь будет на защелке".

Я оставил его и пошел по дорожке вдоль кромки воды. Здания Root Stacks были темными в тени холма Маули, и, приближаясь к ним, я вспоминал ту ночь на борту "Фишер Мэйд" с черными глыбами шетландских холмов на фоне холодной зеленой полосы неба. Именно тогда я решил отправиться на север, на острова, в поисках каких-то знаний о моем отце, которые помогли бы мне понять себя. Всего три месяца, но это казалось вечностью, и теперь, здесь, в темноте Унста, с моим разумом, набитым призраками старых легенд, в темной тени этих зданий…

Мой шаг замедлился, и на мгновение я замерла, прислушиваясь, неуверенная в себе и неохотно встречаясь с ним взглядом. Собака залаяла, и я быстро подошел к двери и постучал. Я слышал голоса, но прошло некоторое время, прежде чем кто-нибудь подошел, собака протестовала из своей конуры в задней части дома, пока крик не заставил ее замолчать. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина, невысокий и коренастый, в островной майке. "Что это? Если ты хочешь чего-нибудь выпить...

"Мистер Муат", - сказал я. - Я бы хотел перекинуться с ним парой слов.

"Муат, да? Теперь ты уверен в названии?'

"Совершенно уверен". Я подумал, что он собирается закрыть дверь у меня перед носом, и я уперся в нее ногой. "Лучше позвони Сэндфорду", - сказал я.

Он колебался, с любопытством глядя на меня. Наконец он обернулся и позвал: "Йен. Здесь какой-то мужчина спрашивает мистера Муата. Свет лампы в выложенном каменными плитами коридоре стал ярче, когда дверь широко распахнулась и появился Сэнд-форд в расстегнутой рубашке и с напитком в руке.

- Шкипер "Герцогини", да? - Он улыбался. "Все в порядке, Пэдди. Он может войти. - Он приглашающе взмахнул бокалом. "Я задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем ты обратишься к нам".

"Ты знал, что я был здесь".

"О, конечно. Слух о незнакомце разносится довольно быстро в таком месте, как это. Заходи и выпей чего-нибудь. Я слышал, ты без работы. - Та же резкая, беззаботная манера, но в глазах было что-то неловкое, а жизнерадостная улыбка казалась какой-то вымученной. "Давай. Ты ведь не держишь на меня зла за то, что у меня теперь контракт с "Северной звездой", не так ли?'

Я вошла в узкий коридор, полный чучел морских птиц в стеклянных витринах. "Старик пошел спать", - сказал он, ведя меня в освещенную лампами комнату, где за столом, заставленным стаканами и остатками ужина, сидел тихий бородатый мужчина. - Виски? - Сэндфорд взял бутылку и налил мне выпить, не дожидаясь ответа. "Нам не хватает шкипера. Заинтересовался?' В камине горел торф, и было тепло, его круглое гладкое лицо блестело от пота, когда он протягивал мне напиток, маленькие глазки были настороженными, ожидая какой-то реакции.

"Ты предлагаешь мне работу?" - спросил я. Виски был бесцветным, домашнего приготовления из какого-то местного перегонного куба.

"Могло быть. Это зависит.'

"На чем?"

"Как сильно ты в этом нуждаешься".

"Я пришел сюда не за работой", - сказал я. И я пришел не для того, чтобы "увидеть тебя. Я пришел повидать человека, который называет себя Муатом.'

Его глаза метнулись к дальней двери, в них снова появилось беспокойство, и его лицо изменилось, губы сжались. "Я же сказал тебе, он пошел спать".

Затем я двинулась к дальней двери, чего он не ожидал, и, прежде чем он смог меня остановить, я распахнула ее.

Старик сидел там, в кресле с подголовником, рядом с ним горела лампа, а на коленях лежала открытая книга. Порезанная сторона его головы была в тени, так что все, что я видел, была гладкая прозрачная кожа более старой версии лица, которая смотрела на меня каждый раз, когда я брился. Сходство исчезло, когда он повернул голову, но шок от этого момента узнавания был так велик, что я не сопротивлялась хватке рук, схвативших меня.

"Оставь его в покое, Йен." Его голос был очень тихим, его глаза блестели в свете лампы, испытующий взгляд. "Он знает, кто я. Я вижу, что это написано у него на лице. ' Затем они отпустили меня, и я стоял там, чувствуя оцепенение, когда он продолжил: 'Это что—то вроде шока, не так ли - в твоем возрасте обнаружить, что твой отец небезопасно мертв и похоронен?'

Была ли в этом нотка горечи, сожаления? "Кто установил эту табличку в церкви Грунд-Саунд?" Спросила я, мой голос был таким сдавленным, что походил почти на шепот.

Он изобразил улыбку, которая была больше похожа на гримасу. "Я так и сделал. Или, скорее, я устроил так, чтобы это было помещено туда. - Изгиб его рта придавал словам странную шепелявость. "А теперь оставь нас в покое, Йен. Нам о многом нужно поговорить — и должны быть сказаны вещи, которые я бы предпочел, чтобы ты не слышал.'

Но Сэндфорд стоял там, сердито хмурясь и не желая покидать нас. Он не доверял мне, и старик рассмеялся. "Вы двое, впервые здесь вместе со мной. Мы должны зарезать откормленного теленка". Эта жуткая улыбка и голубые глаза, злобно поблескивающие на меня в свете лампы. "Я полагаю, ты встретил Анну — Анну Сэндфорд в Хамнавоу." Его взгляд скользнул от меня, все еще с той ужасной улыбкой, исказившей его лицо, и я повернулась и уставилась на Йена Сэндфорда, зная теперь, что он имел в виду, упоминая о возвращении блудного сына. Христос Всемогущий! Две стороны одной монеты, и я смотрела на другую половину, задаваясь вопросом, сколько в каждом из нас одной крови, скрывается ли за гладкой округлостью лица моего сводного брата тот же дьявол неуверенности в себе.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я был наедине со своим отцом в той комнате около часа. Это было трудное, очень тревожное интервью, потому что искривленные черты лица, эта ужасная рана, оставленная осколком снаряда, который пробил его череп сбоку, глубоко потрясла меня. Пуля располосовала всю левую щеку, рассекла ухо и глубоко врезалась в боковую часть головы, а остатки челюсти, соединенные проволокой, придавали его речи шепелявость. И все же он не был человеком, которого можно пожалеть. Он был слишком замкнутым, слишком самодостаточным. И хотя он был стар, в нем все еще оставалась часть того огня, который побуждал его сражаться за дело, которое, по его признанию, было проиграно еще до того, как он отправился в Испанию.

"Эта табличка?" Я спросил его.

"Что насчет этого?"

"Притворялся, что ты мертв, когда ты не был. В чем был смысл?'

"У тебя аккуратный ум твоей матери", - резко сказал он. "Кстати, как она?" - спросил я.

"Она умерла два года назад".

Он не сказал, что сожалеет, просто пожал плечами, как будто принимая неизбежность смерти. "Но в тебе тоже есть что-то от меня, не так ли?" Он улыбнулся, скорчив гримасу. "Видишь ли, я навел о тебе справки".

"Почему?"

"Почему бы и нет? Ты мой сын, не так ли? Как только Йен сказал мне... - Он заколебался. 'Я ждал тебя, зная, что ты обязательно придешь. ' Он немного наклонился вперед. "Что привело тебя на Шетландские острова в поисках моего прошлого? Это не было привязанностью или сыновним уважением. Это было что-то другое. Тебе что-то говорили?'

"Нет".

"Что тогда?"

Я пыталась объяснить, но это было нелегко, когда он сидел там и криво улыбался. Он был отстраненным, чужим, и я почувствовал скрытую враждебность, когда рассказал ему о сомнениях, которые постепенно положили конец моему раннему восхищению им.

"Значит, я был для тебя героем, да?"

"Сначала".

"И ты бросил свою мать, повернулся спиной к капиталистическому богатству ее нового мужа и отправился в свои странствия".

"Я хотел жить своей собственной жизнью".

"Мы все хотим этого — когда мы молоды. Позже это становится сложнее." Мне показалось, он вздохнул. "И для тебя больше, чем для большинства. Тебя тянуло двумя путями. Такова твоя натура, Майкл. Ты не возражаешь, что я называю тебя Майклом?'

"Большинство людей зовут меня Майк".

"Возможно, твои друзья и те, с кем ты работаешь. У тебя есть друзья?'

Я сердито уставился на него, думая, что ему, вероятно, нравится лезть людям под кожу, горечь человека, вынужденного оставаться в одиночестве.

"Ты одиночка, не так ли?" Он кивнул, и снова эта кривая улыбка. "Кажется, теперь я тебя знаю. Странник. Мальчик, который так и не вырос мужчиной. Разве это не так? Каждый раз, когда вы сталкиваетесь с грубостью мира, в котором нам приходится жить, вы убегаете от него, ища спасения в наркотиках или ...'

"Это был всего лишь этап", - быстро сказала я, раздраженная тем, что почувствовала необходимость оправдываться.

"... или какая-то восточная религия.' Я никогда никому не рассказывал об этом, только Фионе. "Буддизм, не так ли? Затем играл с коммунизмом и сбежал в море.'

"Ты сам ушел в море". Теперь я был зол, и это раздражало меня еще больше, потому что я знал, что он провоцирует меня. И знание того, что Фиона, должно быть, была здесь, прежде чем она ушла ", чтобы увидеть Гертруду, предположительно… "Чего ты добиваешься?" - Потребовал я. "Совал нос в мою личную жизнь, задавал вопросы моей жене".

"Просто пытаюсь понять тебя. Когда ты никогда раньше не встречал своего сына...'

- У тебя есть причина, - горячо перебил я.

"Возможно. Но это естественно, не так ли?'

И так это продолжалось, словесная дуэль между нами, каждый пытался узнать что-то о другом. Но он был более искусен в этом, уходя от прямых вопросов и проницательно подкалывая меня, пока не осталось многого, чего он не знал. Только однажды я смог немного заглянуть за разрушенную маску его черт. Он ввел в разговор Гертруду, не очень любезно, поскольку подразумевал, что единственное, что я когда-либо делал, что хоть как-то обещало успех, - это вступление в партнерство с женщиной. "Возможно, это единственный способ продемонстрировать свою мужественность".

"Что ты хочешь этим сказать?"

"Ты бы не стала партнером Йена, например, не так ли?"

"Нет".

- Или любой другой мужчина.'

"У меня никогда не было такой возможности".

"Чувствуешь себя безопаснее с женщиной, а? Думаешь, с женщиной легче справиться. Или ты влюблен в нее?'

"Что ты можешь знать о любви?"

Он замолчал, и я вспомнил странное письмо, которое он написал Анне Сэндфорд. "Как и у тебя, у меня никогда не было возможности — не после этого". Это было просто ровное заявление, без горечи, его рука коснулась шрамов. Но после этого он держался подальше от Гертруды, переключившись на контракт с "Северной звездой" и на Вильерса. "Ты одиночка, в этом твоя беда. Теперь Йен получил контракт и заслуживает этого. Он повсюду, этот парень, у него много друзей, и он шетландец. Нефтяные компании, люди вроде Вильерса, они не думают об островитянах или их средствах к существованию, так же, как они никогда не думали об арабах, пока не стало слишком поздно. Ты встречался с Вильерсом, не так ли?'

"Да".

"Восхищаешься им?"

"Кто-то еще спрашивал меня об этом — человек по имени Стивенс".

"Ну, теперь я спрашиваю тебя". Имя, похоже, не запомнилось. "Когда человек меняет свое мнение о желаемой социальной структуре, он часто склоняется так далеко в противоположном направлении ..."

"Я не передумал", - сказал я ему. "Если что-то и изменилось, так это общество, в котором мы живем. Боевики меньше озабочены правосудием. Они хотят анархии сейчас.'

"Неужели они?"

"Ты знаешь, что они это делают".

"Я ничего подобного не знаю. Я думаю, что это ты изменилась.'

"Я не анархист", - сказал я. "Я никогда там не был".

"Итак, теперь ты против любого прогресса в направлении более справедливого мира".

Я рассмеялся. "Ты веришь в это не больше, чем я. Мир никогда не был справедливым и никогда не будет. Мужчины не рождаются равными. И если ты этого не осознаешь, тогда все, что я могу сказать, это то, что это ты так и не повзрослел. Ты все еще коммунист, я так понимаю?'

Он колебался. "Да".

"Коммунист в русском стиле?"

"Если хочешь".

"Вы приехали сюда из России во время войны".

"Из Норвегии".

"В 1942 году. На борту "Герцогини". - И я добавил, надеясь вытянуть из него что-нибудь положительное. "Ты был агентом на севере Норвегии. Иностранный агент?'

Я увидел, как сузились его глаза. "На чьей стороне вы были — на российской или на нашей?"

"Британия и Россия были союзниками".

"И это успокаивает твою совесть. Но теперь? На чьей ты стороне сейчас?'

Он вздохнул. "Обязательно ли должны быть стороны? Никто не воюет. Не здесь.'

"Нет, не в старом смысле этого слова", - сказал я. "Но новый стиль ведения войны — экономическая война".

"Ах, да, Лондонская школа экономики. Только потому, что ваша голова набита экономическими заблуждениями, вам не нужно отворачиваться при первом дуновении реальной вещи. И даже если миру временно не хватает энергии, это не значит.что люди, подобные Вильерсу, должны рисковать жизнями и будущим рыболовства на шетландских островах, чтобы удержать себя и своих городских друзей на плаву. В частности, Вильерс. Он так часто присваивал активы других, что было бы только поэтической справедливостью, если бы его собственные активы были отобраны для разнообразия. Ты, конечно, не поддерживаешь таких мужчин?'

"Конечно, я не знаю".

"Тогда что ты делаешь, приезжаешь сюда, пытаешься разрешить свои сомнения, копаясь в прошлом своего отца, а затем спасаешь траулер и притворяешься капиталистом?"

"Только это", - сказал я. "Я думаю, пришло время нам начать собирать осколки, вместо того, чтобы пытаться все разрушить, пока не стало слишком поздно". И я добавил: "Ты спрашиваешь мои причины, но какого черта ты здесь делаешь?"

"Ты забываешь, что я шетландец. Мое место здесь.'

Но это был не ответ. "Стивенс", - сказал я. "Мужчина, называющий себя Стивенсом". Ни один мускул на его лице не дрогнул, никаких признаков узнавания, даже когда я описал ему этого человека, жесткий рот, легкий прищур. Но когда я повторил то, что он сказал о реабилитации и о том, что выживают немногие, мне показалось, что он поморщился, мышца справа на его челюсти напряглась. "Вас вернули в Россию после войны?"

Он рассмеялся, сознательное усилие. "Ты что, теперь националист? Лоялист Империи? Патриотизм вместо коммунизма из-за того, что вы говорите о России так, как будто это враждебная держава?'

"Я никогда не был коммунистом", - сказал я. "Теоретически, да. Но не член партии.'

"А теперь? Кто ты сейчас?' Он внезапно наклонился вперед, его глаза остановились на моем лице. И когда я сказал, что, возможно, именно за этим я и приехал на Шетландские острова, чтобы выяснить, он улыбнулся. "Ищешь ответ во мне, да? В моей жизни. ' Он позволил своему телу откинуться назад, крылья высокого стула обрамляли его лицо. "Что ж, теперь ты нашел меня, и у меня нет для тебя ответа". Тогда его голос звучал устало, как будто разговор со мной оказался слишком утомительным. Или это были воспоминания о долгих годах, которые были запертым секретом в его сознании? "Вы упомянули о необходимости собрать все по кусочкам. Я мог бы помочь тебе в этом.'

- Как? - спросил я.

"Я имею некоторое влияние на Йена. Иначе я бы не жила здесь, в его отеле. У вас с ним есть кое-что общее, вы оба хотите быть владельцами. Ты знаешь, что сейчас на него работают три рыбацких судна покрупнее. Двое будут выполнять резервную работу на "Северной звезде", другой, который он только что договорился о зафрахтовании, будет перевозить запасы на одну из буровых установок на месторождении Данлин.'

"И тебя не беспокоит, что он работает на Вильерса и нефтяные компании?"

Легкое движение плеч, почти пожатие плечами. "Он хочет зарабатывать деньги. Почему бы и нет? Он всего лишь делает то, что делают все остальные.'

У меня вертелся на кончике языка вопрос, знал ли он, что два якорных троса "Северной звезды" были перерезаны взрывным устройством, но я сдержался. "Где он нашел столицу?"

"Одалживает это".

"От тебя?" Вы предоставляете ему средства?'

"У меня никогда не было капитала. Я в это не верю.'

"Как долго ты здесь?" Его рот был сжат в тонкую линию, и он не ответил. "Это рыболовецкое судно высадило вас на берег около двух месяцев назад?"

"Ты задаешь слишком много вопросов", - сказал он, и по застывшему выражению его лица я понял, что он никогда не раскроет, откуда он родом или чем занимался все эти годы. "Это ваша собственная позиция, которую вы должны учитывать, а не моя. Мне сказали, что ты без работы. И в бегах. Это правда?' Внезапно его поведение, атмосфера между нами неуловимо изменились. "Вчера Йену позвонили и сказали, что полиция наводит справки о тебе в Леруике".

"Зачем кому-то звонить, чтобы сказать ему это?" В горле у меня пересохло, сеть снова захлопнулась, и моя свобода оказалась под угрозой.

"Парень занимается местной политикой, и его друзья держат его в курсе." Он сделал паузу, а затем предложил мне выход: "Ему нужен шкипер для его новой лодки. Он дал бы тебе работу, если бы я ему сказал. И во время доставки припасов на месторождение Данлин ты был бы свободен от полиции.' Он оставил его висеть в воздухе и потянулся за своей палкой. "Не нужно принимать решение немедленно. Продолжай в том же духе. - Он поднялся на ноги. - Я иду спать. - Он улыбнулся, и теперь, когда я могла более отчетливо видеть другую сторону его лица, от этой улыбки у меня по спине пробежали мурашки. "Было бы неплохо для старика побыть некоторое время с обоими своими сыновьями".

"А если я не соглашусь на эту работу?"

Он посмотрел на меня, улыбка исчезла, а голубые глаза стали жесткими. "Ты будешь". Он сказал это подчеркнуто. "У тебя нет выбора. И я тоже, учитывая некоторые из вопросов, которые вы задавали. Ты не можешь держать рот на замке, и если полиция доберется до тебя… Я не могу так рисковать. - Он нахмурился, шрамы были видны в свете торфяного костра. "И потом, есть еще эта твоя девушка", - добавил он. "Я не знаю, что.ты рассказал ей обо мне, но если она узнает, что ты нашел меня, все еще живого и здесь, в Берра-Ферт...' Он медленно двинулся к двери. "Подумай об этом, мой мальчик. Теперь ты предан. Ты один из нас". Тогда он был у двери и улыбнулся мне. "Просто помни это". И он кивнул: "Спокойной ночи".

Я ничего не мог с этим поделать. Я внезапно выпалил: "Так ты организатор, не так ли? Они послали тебя сюда, чтобы организовать-1 'Организатор чего?'

- Масло... - Мой голос дрогнул под его пристальным взглядом. "О, я не знаю", - сказал я. - Я просто подумал...

'Тебе следовало бы уже научиться держать свои мысли при себе. ' И он повернулся и вышел, оставив дверь за собой открытой. Я не знаю, имел ли он в виду это как предупреждение или просто хотел поделиться со мной своим собственным опытом. Я услышала звук его голоса, затем постукивание его трости, медленную поступь его ног на лестнице, и я вышла в другую комнату, где меня ждал Иэн Сэндфорд. Остальные ушли, и он остался один. "Ну, теперь, когда ты поговорил с ним, ты хочешь эту работу?" Он улыбался, излучая юмор. "Он говорит, что ты можешь взять это, если хочешь".

"Ты делаешь то, что он тебе говорит, не так ли?"

Он рассмеялся. "Иногда".

"Почему ты не предложил мне работу в тот день, когда повел меня на встречу с герцогиней?"

"Я ничего не знал о тебе, не так ли? Кроме того, я всего лишь ублюдок старика. Это имеет значение, не так ли?'

"Я не знал", - сказал я.

"Ну, теперь ты знаешь." Он повернулся и потянулся к бутылке на столе. "Хочешь еще выпить перед уходом?"

"Нет, спасибо".

Но он все равно налил, протянув мне стакан и долив себе. 'Выпьем за наше лучшее знакомство.' Он ухмылялся.

Я небрежно поднял свой стакан, виски обжигало мне горло, и я думал о будущем. "Он сказал, что вам нужен шкипер, чтобы доставлять припасы на буровую вышку на Данлине".

Он кивнул. Глубоководный IV. Это верно. Ты был бы капитаном "Мэри Джейн". Это лодка, которую я взял в аренду. Обычный дизельный двигатель, около шестидесяти пяти футов в длину, зарегистрированный тоннаж сорок пять. - Он допил свой стакан. "Старик сказал, что ты хотел бы поспать на нем".

"Зачем предлагать работу мне?" Я спросил.

Он пожал плечами. "Почему бы и нет? Ты мой сводный брат. - Он снова ухмыльнулся. "Всегда есть фиддлс, занимающийся поставками для крупных подрядчиков, которых волнует только скорость, так что пусть это останется в семье, вот что я говорю. Имеет смысл, не так ли?'

"Может быть", - пробормотал я и поставил свой стакан. "Я, пожалуй, пойду".

Он кивнул, провожая меня до двери, с лампой в руке и очень явным сходством со своей матерью. "Увидимся утром", - сказал он. Дверь закрылась, и я остался один в этом странном сумеречном мире, в котором не было ни дня, ни ночи, с мерцанием воды, плещущейся о камни подо мной. Луна только что взошла, по ней проплывали рваные клочья облаков и проглядывали звезды.

Я медленно шел обратно по дорожке, прокручивая в уме ту странную встречу и чувствуя себя в ловушке — в ловушке того типа человека, которым я был, и системы, которая не позволяла мне убежать от моего собственного прошлого, от того, что я делал до того, как обратился к морю. Если бы только они оставили меня в покое. Но я знал, что они этого не сделают. И теперь мой собственный отец, человек, в поисках прошлого которого я приехал на север - за поддержкой, за силой, — и он был там, в этом скоплении зданий, частью сети, которая сомкнулась вокруг меня. Чем он занимался все эти годы?

Он, конечно, не сказал. Он уклонился от всех моих вопросов. Но инстинктивно я знал, что между нами есть какая-то глубокая связь — эта табличка, эта цитата из Браунинга, она все еще актуальна — человек глубоко несчастный, одинокий и сражающийся внутри себя. Это было не просто лицо, ужасные искаженные черты. Я видела это в его глазах. Он тоже не смог избежать того, о чем думал и что делал в молодости. Я чувствовал себя подавленным, совершенно раздавленным этим проблеском более старого, искаженного отражения самого себя. Боже мой! Был ли это путь, по которому он шел, дрейфуя по линии наименьшего сопротивления? И я делаю то же самое, зная, каким будет мой ответ.

Я знал это с тех пор, как он предложил мне работу. Я не мог столкнуться с другим судом, полицией, тюрьмой и моим собственным миром против меня — все было лучше этого. Даже работая с этим маленьким ублюдком Сэнд-Фордом. Я рассмеялся над этим, рассмеялся так громко, что спугнул морскую птицу с берегов озера Лох-оф-Клифф, тень которой взлетела на фоне облаков. Если бы я только был птицей и мог взлететь! Но я был наказан, а земля была жесткой и враждебной, его лицо ухмылялось в свете лампы.

Наконец я добрался до коттеджа и лег спать, один, и мой разум был в смятении от ненависти к самому себе, как это часто бывало. Я не мог уснуть, и луна взошла ясно, ее тени медленно двигались по крошечной комнате с наклонным потолком почти под самым карнизом.

Два дня спустя я принял управление "Мэри Джейн" в проливе Балта. Это была типичная островная рыбацкая лодка с деревянным корпусом, выкрашенным в черный цвет, двумя высокими мачтами и аккуратной маленькой рулевой рубкой из белого дерева. Вся команда была шетландцами, и от судна воняло рыбой. Мы вымыли ее из шланга и отмыли, но за те три с половиной месяца, что я эксплуатировал ее для компании Sandford Supply Coy, мы так и не смогли полностью избавиться от запаха, и я подозреваю, что все, что мы выносили на Deepwater IV, особенно мясо, стало испорченным в процессе перехода.

За все это время я не получил ни слова от Гертруды. Йен вернул ей "Лендровер", и когда она прочитала мое письмо, она просто взяла ключи и захлопнула дверь у него перед носом. Я не ожидал, что она поймет. Как она могла, когда я сам себя не понимал? Весь труд по возвращению траулера в строй, проблемы и затруднения, с которыми мы столкнулись вместе, общий опыт той единственной ночи, - все было выброшено на ветер. Я просил ее позвонить мне, но знал, что она не позвонит. Это было закончено - эпизод. Реальность была здесь, на этом потрепанном судне, с группой мужчин, которые между собой говорили на языке, который был почти иностранным, даже Джейми, помощник капитана, который приехал из Йелла.

Сначала мы загрузились в Toft'е на материковой части Йелл-Саунда. Позже, когда Йен узнал, что полиция была удовлетворена тем, что я отправилась на каком-то траулере, мы загрузились прямо в Леруике, чтобы сэкономить на поездке на грузовике на север. Он бережно относился к своим деньгам, единственным новым оборудованием на яхте было судовое береговое радио. И он попросил сценариста нарисовать название его компании на каждой стороне рулевой рубки. Он был необычайно горд тем фактом, что был председателем и управляющим директором Sandford Supply Coy Ltd.

Это было довольно хорошее лето с точки зрения погоды, и даже отсутствие шторма нарушало монотонность, казалось, я живу в каком-то вакууме, не замечая внешнего мира. Однажды, когда мы были в Леруике, я взяла такси и поехала на Таинг, но дом был заперт, вое пусто, так что, по-видимому, Джейми слышала правду, что герцогиня вернулась к своему старому ремеслу рыбной ловли, и Гертруда вместе с ней.

Мы много слушали радио, и иногда я слышал новости, но они казались нереальными — немного, но мрак и насилие, а нефть Северного моря - единственный луч надежды. Они, похоже, думали, что бурильщики могут волшебным образом доставлять материал на берег, и в последующей Утопии инфляция и беспорядки исчезнут в облаке волшебного дыма.

В конце августа, я думаю, это было, Йен приехал на R / T, чтобы сказать мне, что Северная звезда пробурила еще одну сухую скважину. И уже на следующий день, по пути в Леруик, я услышал по радио, что половина правления VFI подала в отставку. Две недели спустя результаты расследования DTI появились в самом начале новостного выпуска; лицензия компании на банковскую деятельность в соответствии с разделом 123 отозвана, а отчет содержит такое убийственное обвинение, что я задался вопросом, где Вильерс найдет деньги на продолжение бурения, его акции VFI сейчас почти ничего не стоят, а его финансовая репутация столь же низка.

А затем Deepwater IV достигла запланированной глубины в сухой лунке, и мы оставались с ней в режиме ожидания в течение трех дней, которые потребовались им, чтобы очистить морское дно и переместиться на близлежащее поле бакланов. У нее был летний контракт только здесь, в северных водах, поскольку она была одним из буровых судов нового поколения, которые поддерживают станцию над буровой площадкой с помощью винтов переменного направления, подключенных к компьютеру, размещенному на морском дне. Никакого громоздкого оборудования, подобного North Star, никаких якорей, тросов и лебедок. Было впечатляюще наблюдать за экономией времени, когда судно перешло из "Данлина" в "Корморан", водолазы спустились в своем "колоколе" в тот момент, когда оно было подключено к гидролокатору морского дна, и никаких судов снабжения, рискующих человеческими жизнями и стоящих денег, чтобы поставить его на якорь.

Как только судно погрузили, нас сменил большой траулер. Глубоководные подрядчики теперь работали на другой консорциум, и шикарное новое судно снабжения, прямо с норвежской верфи, начало перевозить запечатанные контейнеры с продовольствием вместе с бурильной трубой и другим оборудованием. Мы остались без работы, и Йен приказал нам возвращаться в пролив Балта.

За весь этот период я видел его только дважды. Каждый раз он был в Лервике на собрании Совета Зетландии, и у него было мало свободного времени для нас, он поднимался на борт, чтобы быстро осмотреться, а затем в спешке уезжал, как только я предъявлял свой список требований. Но в проливе Балта он сел в рулевой рубке и просмотрел весь мой список, согласившись почти со всем. "Ты выиграл в пулах или что?" Я спросил его. "Я донимал тебя новыми перекосами, новой якорной цепью..."

"Думаешь, я не осмотрел яхту, прежде чем зафрахтовал ее?" Мой сарказм, казалось, задел его за живое, потому что его голос был напряженным, когда он продолжил: "Ты никогда раньше не работал на островном рыболовецком судне. Дальняя вода, это все, что ты знал, и богатая компания, которая оплачивает счета. - Он наклонился ко мне, говоря очень громко, как некоторые люди разговаривают с иностранцем. "Я вырос в послевоенные годы, когда на счету был каждый пенни и всего было в обрез. Если тебе что-то было нужно, то ты искал вокруг, пока не находил это, или обходился чем-то другим, даже если это было чертовски ржавым или наполовину сгнившим от сырости. Это мир, в котором я вырос, и именно поэтому я не разбрасываюсь своими деньгами."И затем с чем-то, близким к насмешке, он добавил: "Но я не ожидаю, что ты это поймешь. Твой мир был совсем другим. Тебе никогда не приходилось "экономить, не в том доме, в котором ты вырос".

"Не тогда", - сказал я. "Но с тех пор я наверстал упущенное".

Он ухмыльнулся, и от этого он стал мне нравиться немного больше. "Ну, никому не удается все время быть хорошим, даже таким мужчинам, как Вильерс. Они говорят, что он проиграет, если Северная звезда не попадет в следующую лунку.'

"Тогда у вас останутся без работы две лодки".

"О, только не я. Я приготовил для них другую работу. И всегда есть рыбалка, к которой можно вернуться. - Он поднялся на ноги. "Давайте теперь перекинемся парой слов с Гарри Пристом".

"Он говорит, что ему нужна по крайней мере неделя, чтобы провести полный ремонт нашего старого двигателя".

"Что ж, он может это взять — неделю, но не более того".

- А как насчет запасных частей? Или это ответственность владельца?'

"Нет, теперь это мое", - сказал он. "Судно больше не зафрахтовано. Я купил ее." В том, как он это сказал, была гордость, аура самоуверенности, и я рассмеялся, представив его в его собственном воображении уже на полпути к соперничеству с крупными греческими судовладельцами.

"Кто за это платит?" Я спросил. "Твой отец?"

"Старик?" Он покачал головой. "Заимствуй у масс, вот что он говорит. Банки, страховые компании, пенсионные фонды. Или от нефтяных компаний. Никогда не рискуй своим собственным капиталом. Он проницательный старый дьявол. Но просто не заинтересован, во всяком случае, не ради себя.'

"Так ли просто сейчас занять денег?" Я думал обо всех проблемах, которые у нас были с герцогиней.

Он ухмыльнулся мне. "Это при условии, что лодки зарабатывают больше, чем проценты, взимаемые моим спонсором".

Я спросил его, был ли его покровитель местным жителем, но он покачал головой. "Торговец недвижимостью с юга, который любит возиться с лодками". В его голосе слышалась нотка зависти. "Это просто досужее занятие, как наблюдение за птицами для некоторых посетителей, которые у меня бывали. Периодически выходит в море и пробует новые способы рыбной ловли, когда бывает на Шетландских островах по делам. Владеет кое-какой землей на Саллом-Во, и со всеми нефтяными компаниями ведет переговоры о строительстве терминала — что ж, это помогает мне быть в Совете.'

"Так вот как вы с ним познакомились, благодаря вашей работе в Совете?"

"Нет, это был старик. Он свел меня с ним.' Но когда я спросила его имя, он приблизился ко мне и поднялся на ноги. "Не твое дело", - сказал он резко, как будто боялся, что я собираюсь украсть источник его капитала. Он высунул голову из двери рулевой рубки, зовя Гарри Приста.

Он пробыл на борту около двух часов, и когда я увидел его за бортом — в то время мы стояли на якоре — он сказал: "Смотри, чтобы Гарри не сдавался. Неделя , это все, что у тебя есть. Тогда ты сменишь девушку с острова. ' Я уставился на него, и он кивнул. "Это верно. В режиме ожидания для "Северной звезды". Мне пришлось отправить другую лодку в Леруик для ремонта. Повредился бортом с одним из судов снабжения и дал течь." Он спрыгнул в гребную лодку. "Увидимся через несколько дней".

Той ночью я лежал на своей койке, слушая плеск воды о деревянные борта, осознавая тишину на борту, когда вся команда, кроме Приста, разошлась по домам, и задавался вопросом, кто хотел, чтобы я вернулся на "Полярную звезду" и почему. Несчастный случай, сказал Йен. Повреждено судно для оказания помощи девушке с острова. И он купил "Мэри Джейн". По совету старика? Был ли Иэн Сэндфорд просто невольной пешкой в игре, которую он не понимал, или все это было в моем воображении, ощущение, что мне отведена роль козла отпущения?

На следующей неделе, когда Прист ремонтировал свой двигатель и на борт поступало новое оборудование, я много думал о своем сводном брате и странном отце, которого мы делили. Я мог бы взять отгул и съездить повидаться с ним в Берра-Ферт, но я этого не сделал. Почему-то я не мог снова встретиться с ним взглядом, с этим перекошенным лицом. Дело в том, что я его боялась.

Мы отплыли 3 октября, и Йен спустился проводить нас с двумя бутылками скотча и инструкциями о том, что всеми радиотрансляционными сообщениями должен заниматься Джейми.

"Знает ли Фуллер, кто командует этой лодкой?" Я спросил его.

"Нет. А если бы и знал, ему было бы все равно. У него есть другие причины для беспокойства, из-за ухода людей и трудностей с грязью и другими припасами. Всего не хватает, и Star-Trion приходится конкурировать с компаниями, которые имеют гораздо больший вес." Он пожал плечами, когда я спросил его, почему люди уходят. "Они говорят, что буровой установке не повезло, а человек, который их водит, - Иона".

- Ты имеешь в виду Эда Вайзберга?

"Это верно. И имя Вильерса отвратительно.'

"Вы понимаете, что мое имя есть в корабельных документах", - сказал я.

Он рассмеялся. "Никто не собирается смотреть на них. Не с пылу с жару, а те, кто согласился продержаться на North Star, одержимы желанием получить обещанные бонусы.'

Сезон подходил к концу, подумал я, слишком поздно для старой буровой установки, стоящей на якоре в этих водах. Северная звезда была дальше на север и намного западнее, чем "Транс-оушен III", когда она пошла ко дну. "Они должны скоро уйти".

Но он покачал головой. "Нет, пока они не пробурили скважину № 3. Поговаривают даже, что они останутся там на всю зиму, если понадобится." Он допил виски и толкнул дверь рулевой рубки. "В любом случае, не твоя забота, и не моя". Он протянул мне руку, чего никогда раньше не делал. "Удачного путешествия и держись подальше от R / T. Это придает им уверенности, если они слышат только голоса шетландцев.'

Было пасмурное серое утро с мелким дождем, когда мы направлялись в обход Невы, поворачивая на север, чтобы с приливом обогнуть вершину Унста. Стекло падало, прогноз был плохой, и к ночи мы боролись с бурным морем. Был рассвет, прежде чем мы увидели "Полярную звезду", буровую установку, медленно поднимающуюся над горизонтом, и волны, разбивающиеся белой пеной о колонны ее "ног". Задолго до того, как мы достигли якорных буйков на востоке, нас встретила Островитянка, шкипер пожелал нам радости по громкоговорителю, когда он проплывал мимо. Я оставил Джейми поговорить с ним, держась вне поля зрения, пока он не прошел мимо нас, направляясь в Скаллоуэй с попутным ветром.

У нас была неприятная неделя, когда мы обходили буи, выкручиваясь изо всех сил и ложась в дрейф против ветра, когда проходила серия небольших фронтов. Раттлер не вышел ни разу за всю неделю. Море было слишком неспокойным, чтобы она могла лечь форштевнем к оснастке, и в любом случае они ловили сломанную удочку. Мы услышали об этом по радио, ван Дам пытался объяснить задержку Фуллеру. И затем, поздно утром в понедельник, когда они снова начали бурение, я услышал голос Вильерса, ясный и очень сдержанный, желающий узнать, сколько времени пройдет до того, как они достигнут глубины, и ван Дам ответил: "Возможно, две недели, если у нас больше не будет проблем". Подобная информация, переданная по открытой линии в Лондон, указывала на срочность ситуации Вильерса.

Теперь ни у кого не было времени поднимать и заново ставить наветренные якоря. Я попросил Джейми уточнить у дежурного инженера баржи. Этого не было сделано с тех пор, как они освоились на новом месте, и когда мне удалось должным образом зафиксировать, я обнаружил, что они были значительно западнее первой позиции для бурения.

Вода была глубже, риск был больше. И лето уже ушло. Они вступили в период углубляющихся депрессий и более сильных ветров. Нет времени для такого маленького судна снабжения, как "Раттлер", возиться с якорями. И это, вероятно, означало бы подвешивание за бурильную колонну на случай, если Северная звезда затянется. Человек, находящийся в таком отчаянии, каким должен быть Вильерс, чтобы продолжать бурение в начале зимы, вряд ли потерпел бы такую явно ненужную задержку.

В конце недели ветер переменился на северный, и когда в субботу утром "Айлендская девочка" сменила нас, небо было ясным и холодным, а на западном валу виднелись следы морского перехода. Судно подошло вплотную к борту, и шкипер крикнул Джейми: "Вам следует проследовать в Риспонд на северо-западе Шотландии, чтобы забрать кое-какое оборудование. Приказ Иэна Сэндфорда. Завтра вечером в 19.00 на причале будет стоять грузовик. Три случая. И ты должен доставить их обратно в Берра-Ферт. Понятно?'

Джейми кивнул и повернул штурвал, поворачивая на юг. К счастью, у нас на борту была карта 1954 года, и Джейми знал это место — "Маленькое чутье, которое они привыкли называть Северным портом". Когда-то я знал человека, который помнил то время, когда они плавали на открытых лодках по Риспонду вокруг Джон-о'Гроатса и по всему восточному побережью до Грейт-Ярмута на рыбалку. Да, они были одеты как викинги, крепкие орешки, все они.'

Риспонд был крошечной бухтой в северо-западной части озера Лох-Эриболл, полностью защищенной с севера и востока. Расстояние составляло около 150 миль. Я попросил инженера проверить наше топливо. Этого было достаточно, чтобы доставить нас туда, но недостаточно, чтобы вернуть нас в Берра-Ферт. "Мы сможем заправиться дизельным топливом в Кинлочберви", - сказал Пастор. Казалось, все они знали местность.

В тот вечер, направляясь на юг, команда ворчала о том, как они могли зайти в Скаллоуэй с перспективой провести на берегу четыре дня, я задавался вопросом, почему Йен отправил одну из своих лодок в Шотландию, чтобы забрать несколько ящиков, когда было бы намного дешевле отправить их пароходом из Абердина. И почему такой крошечный, редко встречающийся маленький животик? "Ты заходишь во время прилива", - сказал Джейми. "Ты должен. И "Если вы не сможете быстро загрузить ящики, то застрянете там на двенадцать часов, просыхая у каменной пристани".

Мне это не понравилось. Кинлочберви имел бы больше смысла, если бы не было чего-то, связанного с этими делами и секретностью первостепенной важности. Но, по крайней мере, мы бежали, холодный северный ветер трепал старушечьи юбки, и мы быстро управились с этим, прибыв ко входу в Лох-Эриболл вскоре после 15.00. Ветер сменился на западный, и мы легли в дрейф с подветренной стороны, ожидая прилива. Небо уже затянуло тучами, и когда дневной свет начал угасать, густой туман опустился на склоны Криг-на-Фаойлинн, образуя черную массу на дне озера.

Незадолго до семи часов мы начали закрывать вход в маленькую дыру, очень медленно проникая в кишку, пока не увидели маленький каменный причал и ожидающий нас торговый фургон. По крайней мере, Йен правильно рассчитал время, прилив сейчас почти в разгаре, но даже при высокой воде это все еще было только предчувствие. Скалы сомкнулись с обеих сторон, пока мы ползли вперед, наблюдая за эхолотом. А потом мы миновали скалы и увидели дом, красивый белый дом, стоящий за причалом, с гравийной дорожкой и небольшим участком газона прямо у воды.

Мужчина вышел из фургона, когда наши луки коснулись каменной кладки. Он взял наши искажения и сказал нам поторопиться. Он казался нервным. "Вот чемоданы". Он открыл двери еще до того, как мы поспешили, и когда мы погрузили чемоданы на борт, он заставил меня расписаться за них, а затем сел в свой фургон и уехал.

"Мик", - сказал Джейми и сплюнул.

Я просмотрел дела. Все три из них имели черную трафаретную надпись handle with care сверху и морскую электронику сбоку. "Лучше отнеси их вниз". Они были недостаточно тяжелыми, чтобы содержать взрывчатку, но все равно я хотел убрать их с глаз долой. Достаточно времени, чтобы обдумать, что было в них, когда мы были на свободе. Я позволил Джейми управлять лодкой, и он провел ее на пружине по краю причала, пока наш нос не оказался повернут наружу, а затем мы развернулись по пеленгу кормы, и звук нашего прибоя о камни был неприятно громким.

Мы провели ночь под открытым небом, и на холодном зеленом безоблачном рассвете обогнули побережье вокруг мыса Гнева, воспользовавшись постоянным течением, идущим на запад, и понесли попутный прилив на юг к озеру Лох-Инчард. Приезжая в Кинлохберви, Сазерленд, глядя на дикую землю с огромными горбами Аркла и Бен-Стека, нависающими над концом озера, я отчетливо осознавал, что сейчас нахожусь на материковой части Британии, а не на самых отдаленных островах севера. Это было впервые за более чем четыре месяца, и я внезапно почувствовал себя неловко, когда открылся маленький порт на севере, и мы повернули, чтобы бросить наш крюк за кормой двух шотландских траулеров. Вдоль набережной были пришвартованы другие, ряд зданий и больше активности, чем я ожидал.

Я отправил Джейми на берег, чтобы узнать о повторной заправке, и он вернулся с информацией о том, что два траулера, стоящие на якоре впереди нас, ожидают повторной заправки, и вечером ожидается еще больше. "Я сказал ему, что мы пробудем у борта всего несколько минут, только за водой и топливом, и он согласился втиснуть нас, если эти двое бродяг не займут весь день".

Мы поели и слонялись без дела, ожидая вскоре после пяти, когда второй из двух траулеров отошел от причала и нам подали сигнал заходить. Мы едва успели заправить топливопровод на борт, когда к нам подошел новенький траулер с расширяющимися носовыми частями, а за ним и судно-аналог. Им нужно было ловить рыбу, и они стояли недалеко от причала, их двигатели мягко гудели в вечерней тишине.

К шести мы снова снялись с якоря. На причале была миссия для глубоководных рыбаков, и я отправил команду на берег в лодке. Им нужен был перерыв, а я хотел побыть один. Как только они ушли, я спустился в трюм. Там, внизу, было темно, еще держался рыбный запах, и в луче моего фонарика три ящика выглядели странно угрожающе, одинокие в темной пустоте этого пустого пространства. Я долго стоял, уставившись на них, задаваясь вопросом, что, черт возьми, в них содержится, откуда они взялись?

Был только один способ выяснить это, и я взял молоток и холодное долото и принялся за работу. Они были прибиты гвоздями, и взломать их так, чтобы это не было заметно, не представлялось никакой возможности. Но к тому времени мне было все равно. Я должен был увидеть, что внутри.

Результат был озадачивающим. В первом ящике находилось нечто, похожее на радиооборудование, серая металлическая коробка с настройочными дисками и аккуратно свернутый электрический провод, все это было аккуратно упаковано в формованный пластиковый контейнер. Во втором находился полностью запечатанный объект в форме торпеды. На одном конце была большая буксирная проушина. Он вращался и имел электрическую розетку в центре глаза. В футляре также находилась толстая катушка провода с пластиковым покрытием, один конец которой был снабжен водонепроницаемой заглушкой.

Я долго стоял там, уставившись на эти две единицы оборудования. В свете моего фонарика, на фоне грубых досок, окрашенных в черный цвет рыбьим жиром, они отливали смертоносным футуристическим блеском. Или это снова было мое воображение? Объяснения сами собой пришли на ум. Я ничего не смыслил в электронике, но торпеда, очевидно, предназначалась для буксировки за судном, а другая - для отправки или получения какого-то сигнала. Это мог быть какой-то продвинутый научный способ определения местоположения косяка рыбы, и в этом случае морская электроника подходила под это описание. Я вспоминал, что сказал Йен о том, что его покровитель пробовал новые способы ловли рыбы, а также о том, что произошло у Северной звезды в июне. Это было четыре месяца назад, но воспоминания все еще были живы. Такого рода оборудование в равной степени могло бы использоваться для определения местоположения чего-либо на морском дне — якоря, например, или устья скважины после того, как буровая установка покинула площадку или ее отнесло течением.

В конце концов я упаковал их обратно в футляры и снова прибил коробки гвоздями. Я сделал это так аккуратно, как только мог, но следы от стамески были видны любому, а дерево местами было расколото. Я не беспокоился о третьем случае, и когда я поднялся на палубу, радуясь, что снова на свежем воздухе, я был весь в поту. Подошло еще несколько траулеров. Я раскурил трубку и сел на фальшборт, глядя на бои на набережной, думая о Северной звезде там, к западу от Шетландских островов. Один траулер отходил от причала, другой подходил к свободному причалу, но мой разум был настолько поглощен размышлениями о том, связано ли оборудование, которое мы везли в нашем трюме, каким-либо образом с будущим буровой, что прошло некоторое время, прежде чем очертания этого траулера показались знакомыми. И затем внезапно я оказался на ногах, глядя через воду на нее, когда она пришвартовалась у причала.

Она была силуэтом на фоне огней, ее корпус был черным, как разделявшая нас вода. Но когда вы работали над корпусом корабля, когда вы знаете каждый его дюйм, вы не можете ошибиться в его линиях. Никаких сомнений — это была герцогиня, лежащая там, у причала. И моя лодка на берегу, нет способа добраться до нее.

После этого я забыл о морской электронике. Я думал о Гертруде, о том, что я скажу ей, когда мы встретимся. Захлопнула бы она дверь у меня перед носом? А если бы она этого не сделала, что тогда? Все объяснения, борьба за то, чтобы попытаться оправдаться. Ничто другое не подошло бы. Я знал это. И внезапно я понял, что она была перекрестком в моей жизни. Она была средоточием всех моих сомнений, центром, вокруг которого я мог бы перестроить свою жизнь — если бы у меня хватило мужества.

Лодка вернулась около десяти часов. К тому времени "Герцогиня" бросила якорь, и я выпил много виски. Я решил отложить это до утра. Утром я был бы достаточно трезв и с ясной головой, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Но когда я подошел к ней в холодном сером свете рассвета, ее палубы были пусты. Все остальные траулеры ушли или собирались уходить, но герцогиня лежала молча и спала.

Никто не ответил на мой оклик, и когда я поднялся на борт и прошел по трапу правого борта в то, что раньше было моей каютой, там было пусто. Ее вещи были там, ее одежда в шкафчике, но на койке никто не спал. Я выгнал Йохана, и он уставился на меня, как на привидение.

- Где Гертруда? - спросил я. Я спросил его.

"На берег", - прорычал он.

- В отеле? - спросил я.

"Нет. Она уехала в Инвернесс.'

Я чувствовал себя растерянным, совершенно опустошенным. Противостояния, к которому я готовился, внезапно не было. "Какого черта она делает в Инвернессе?"

"Сообщение, которое мы получаем по радио, когда ловим рыбу". И в его голосе была враждебность, когда он добавил: "Это касается вас, поэтому мы должны взять наши снасти и прийти сюда".

"Обо мне?"

'Ja.'

"Что это было за послание?"

"Это пусть скажет Гертруда".

Я колебался. Но было очевидно, что я больше ничего от него не добьюсь. Отношения, которые я так тщательно выстраивал с большим норвежцем, теперь исчезли. Я оставил его и вернулся на свою лодку. Я даже не потрудился оставить записку. Мне нечего было сказать, и я не очень надеялся, что он все равно передал бы это.

Мы немедленно отчалили, и когда мы отчаливали, я мог видеть экипаж "Герцогини" — мой экипаж, все старые лица — стоявшие на палубе и смотревшие на нас. Мы прошли менее чем в половине кабельтова от нее, на ее корпусе виднелись полосы ржавчины, надстройка была грязной из-за отсутствия краски, а вдоль ватерлинии виднелась зеленая кайма водорослей. Я бы все отдал, чтобы вернуться на ее борт.

Было серое грязное утро с низко нависшими облаками над Сазерлендскими холмами, и оно оставалось серым все тридцать девять часов, которые потребовались нам, чтобы осветить Макл Флуггу. Время было около половины одиннадцатого, ночь была непроглядно темной, и мы легли в дрейф с хорошим отрывом до рассвета. К тому времени прилив был против нас, так что переход был неприятным, пока мы не вышли из течения в тихий залив Барра-Ферт. Йен сошел, как только мы встали на якорь, чтобы проверить чемоданы. Я оставил его спускаться в трюм одному, и Джейми последовал за ним.

Несколько минут спустя он ворвался в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. 'В двух из них были взломаны. Джейми говорит, что это был ты.'

Я кивнул. Он обнаружил это, когда они грузили ящики на землю по пути из Лох-Инчарда.

"Почему ты это сделал?"

"Возможно, в них была контрабанда или взрывчатка".

"Взрывчатка!" - фыркнул он. "У тебя самое богатое воображение".

"Зачем посылать меня за ними в такую даль, в Шотландию?"

"Если у вас есть корабль, вы могли бы также использовать его", - отрезал он. "И не тебе запрашивать ваши приказы или вламываться в груз. Ты не имел права.'

"Было бы намного дешевле отправить их на корабле из Абердина".

"И намного медленнее".

"К чему такая спешка?"

"Потому что Диллон должен приехать сюда в эти выходные. Он мой покровитель. Он заказал это оборудование, изготовленное специально, и он хочет его опробовать.'

- Где? - спросил я.

"Откуда мне знать? Где бы ни была рыба, вот где. - Он повернулся к двери, и, когда он открыл ее, на нее упал луч водянистого солнечного света. "Я сказал Джейми, что мужчины могут сойти на берег, как только захотят. Им полагается несколько дней отдыха.'

- А как насчет дел? - спросил я.

"Они останутся на борту. Вскоре прибудет инженер для установки оборудования. И не балуйся с этим, когда команда уйдет, и ты будешь предоставлен сам себе.'

После этого он ушел от меня, а я сидел там, покуривая трубку и размышляя, каким человеком окажется Диллон и как он собирается провести выходные на рыбалке, когда команда разъехалась по домам и на борту был только я.

Позже я вышел посмотреть, как мужчины уплывают на лодке. Солнце поблескивало на воде, и старик сидел на скамейке у отеля. Левая сторона его лица была в тени, так что он выглядел как любой безобидный пожилой джентльмен, загорающий на солнце. Он был так спокоен, что я подумала, что он, должно быть, спит, но когда я посмотрела на него через очки, я увидела, что его глаза наблюдают за мной из-под опущенных век, а губы шевелятся, как будто он что-то бормочет себе под нос.

Я мог бы окликнуть его и попросить, чтобы меня доставили на берег. Это было то, чего он хотел? Я почти чувствовал, как он хочет, чтобы я пришел к нему. Это было бы естественным поступком для меня, но при других обстоятельствах. В чем был бы смысл сейчас? Возобновить наше прощупывание друг друга? Я сидел на палубе, греясь на солнце, прислонившись спиной к стене рулевой рубки. Было тепло, и я закрыл глаза. Но я не мог уснуть. Слишком много мыслей пронеслось в моей голове.

Зашло солнце, и я пожалел, что не сошел на берег, чтобы размять ноги на крутых склонах позади отеля. Я мог бы пройти через холм Маусли к Готурмовой яме, возможно, перекинуться парой слов с Робертом Брюсом. Наскучив самому себе, я зашел в рулевую рубку и включил R / T. Почти не задумываясь, я переключился на частоту, используемую North Star. Но там не было никакого движения. Вероятно, я был слишком далеко, и я начал лениво играть с циферблатом, улавливая обрывки разговоров, но все очень слабые. И затем внезапно голос произнес сквозь размытые помехи: '.. ждите меня". Я был почти на частоте голосового канала Норвика, и что-то в этом голосе заставило меня поспешно настроить настройку. Я зашел слишком далеко и кое-что пропустил, но затем тот же голос произнес громко и ясно: "... спешка? Откуда ты говоришь?'

Тогда я понял, кто это был, эта легкая шепелявость.

"Паром. Попроси Йена встретить меня в "Лендровере". И он должен отвести лодку обратно в Леруик, скажи ему. Как член Совета, именно там он должен быть сейчас. Понял?' А затем раздался другой голос— "Спасибо тебе, Норвик. Вот и все. Снова и снова.'

Я выключил телевизор и стоял там, размышляя об этом обрывке разговора. Предположительно, Диллон. И спешим попасть на "Мэри Джейн". Почему? Я все еще думал об этом, когда рядом появилась надувная лодка. Йен был у подвесного мотора, а еще один человек - на носу. Он был молод, с клочковатой бородой и волосами до плеч, развевающимися на ветру под серой шерстяной шапочкой. Он был похож на студента, его глаза были увеличены круглыми очками, когда он протягивал мне металлический ящик с инструментами. "Старик хочет тебя видеть", - сказал мне Йен, когда инженер поднялся на борт.

Я колебался, разрываясь между желанием поговорить с человеком, который приехал устанавливать оборудование, и желанием поскорее сойти на берег. "Хорошо", - сказал я и взял свою куртку из рулевой рубки. Но когда я присоединился к нему в лодке, он ничего не знал о телефонном разговоре. Он только что вернулся из Гарольдс-Уик.

Мы высадились на маленьком пляже в Фиска Уик и пошли пешком в отель. Старик ждал меня в комнате, где мы разговаривали раньше. В каминной решетке все еще тлел торф, а единственное окно выходило на зеленые склоны холма позади. Он уставился на Йена своими глазами, жестким, невыразительным взглядом, ожидая, пока тот уйдет и дверь за ним закроется. Затем он повернулся ко мне и сказал: "Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы впервые поговорили. Теперь тебе пора принять решение.'

Он на мгновение замолчал, без сомнения, пытаясь придумать, как лучше мне это объяснить, но я не дала ему такой возможности. "Это Диллон звонил некоторое время назад?"

Он выглядел удивленным, и когда я объяснил, что уловил разговор по радио на лодке, он сказал:

"Значит, ты знаешь?"

- Что? - спросил я.

"Эта Полярная звезда наткнулась на нефть".

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Новость стала для меня шоком. Накануне вечером у нас был наш первый шквал снега, и на холме Германесс был белый сугроб, когда мы въезжали в Берра-Ферт. Здесь зима, и "Полярная звезда" добывает нефть, все происходит внезапно, и мой отец требует, чтобы я принял решение. Какое решение? Но я знал. Я могла видеть это в его холодных голубых нордических глазах. "Кто такой этот Диллон?" Я спросил его. И я думаю, что я тоже это знал.

"Ты встретишься с ним через несколько часов".

"Владелец недвижимости, - сказал Йен, - интересуется рыбной ловлей. Но это ведь не рыбалка, не так ли? Оборудование в этих ящиках...'

"Ты вломился к ним — зачем?" Я не думаю, что он ожидал ответа, и через мгновение он сказал: "Садись". Он указал мне на место по другую сторону камина, затем тяжело опустился в кресло с подголовником. - Времени больше нет. - Его голос был таким тихим, что походил почти на шепот, и на его лице было выражение усталости. "Я бы хотел"\ сейчас, чтобы ты не приходил." Он слегка пожал плечами. "Я полагаю, это было неизбежно, но..." Он достал пачку сигарет и закурил одну, обхватив ее губами. "Я мог бы пожелать, чтобы это было как-нибудь в другой раз".

"Это Полярная звезда. Это то, что ты пытаешься мне сказать?'

Он не ответил, сидя там и наблюдая за мной. "Ты должен принять решение сейчас".

"Что ты планируешь делать?"

Но он проигнорировал это. - Я дал тебе работу, уберег тебя от полиции ...

"Что ты планируешь делать?" Я повторил.

Это не мне говорить. Это не входит в мои планы. Однажды, да, но я ввязалась в это только из-за Йена и здешнего отеля. - Снова эта кривая улыбка. "Я едва ожидал увидеть вас двоих". А потом он сказал: "Я старею, понимаете. И это была тяжелая жизнь." Казалось, он собрался с духом. "Но я все еще жив. Очень даже живой. И он прав. Мы можем многое сделать с помощью этой установки. Это очень хорошая ситуация, если с ней правильно обращаться. И это будет". Его глаза были закрыты, голос очень тих, и у меня было ощущение, что он разговаривает сам с собой.

- Йен в этом замешан? - спросил Я.

Его глаза резко открылись. "Боже милостивый, нет. Конечно, нет. ' Он сделал пренебрежительное движение рукой. "Деньги. Это все, что его интересует. Это начало и конец всего его существования.' Усталость вернулась в его голос. "Анна была такой, под кожей, под прекрасным расцветом юности..." Он покачал головой. "Возможно, именно поэтому я на ней не женился. Такая красивая, такая милая, но под кожей — ничего, ни любви к поэзии, ни намека на идеологические потрясения, на стремление к звездам... - Его голос затих.

"И все же ты написал ей — из Испании".

"О, да". Он улыбнулся. "Она показала это тебе, не так ли?"

Я кивнул.

- И попросил у тебя денег? - спросил я.

"У меня их не было".

Он улыбнулся мне, и искривленный рот изобразил насмешку. "Ты другой, не так ли? Другой запас. И у тебя это было в детстве. Я имею в виду деньги. Ты мог бы позволить себе повернуться к этому спиной. Никто не может купить тебя.'

"Ты купил Йена?"

"Да-а. Полагаю, вы могли бы назвать это и так.'

"С какой целью?" И когда он ничего не сказал, я рассказал ему, как мы видели Девушку с острова в ту ночь, когда на буровой перерезали якорные тросы с наветренной стороны. "Там не было никакого другого судна, так что, должно быть, Йен был ответственен ..."

Но он покачал головой. "Йена не было на борту".

"Диллон?"

Он кивнул.

"Тогда его интересует не рыбалка, а саботаж".

Последовала долгая пауза, и он сидел там, затягиваясь сигаретой и уставившись на меня. "Это жестокий мир", - сказал он очень тихо, в его голосе отчетливо слышалась своеобразная шепелявость. "Однажды человек научится организовывать это так, чтобы он мог жить в мире. Но не сейчас. Ты должен принять это. Ты должен принять реальность мира, в котором ты живешь. - Он наклонился вперед, его голос звучал настойчиво. Видите ли, жизнь - это поле битвы, политическая борьба. И мы все являемся частью этой борьбы. Мы принимаем чью-либо сторону, вмешиваемся... - Его сигарета ткнула в воздух. "Ты. Я. Все мы. Ты принял свое решение. Ты вовлекла себя — точно так же, как и я. И теперь — ты не можешь избежать этого участия сейчас.'

Он сделал паузу, затаив дыхание, и я спросил: "Что ты пытаешься мне сказать? Что я должен участвовать в обнаружении устья скважины, а затем ее уничтожении?' Его глаза слегка расширились, и я подумал, что догадался о назначении этого оборудования. Человек, называющий себя Стивенсом, последовал за мной в Фулу, когда я был шкипером "Герцогини" и у нас был контракт с "Северной звездой". Он сказал то, что ты только что сказал. Он сказал, что Вильерс был уязвим, капитализм в его худшем проявлении, и что из этого можно извлечь политическую выгоду. И с Йеном в Совете Зетландии - "Боже мой! Он так ловко всем этим манипулировал. "А ты шетландец", - воскликнул я. "Ты родился на западном побережье. Готовы ли вы увидеть всю береговую линию, покрытую нефтью, массовое загрязнение, которое уничтожит средства к существованию ...

"Говорю тебе, это жестокий мир", - резко сказал он. "И всегда есть жертвы. Подумайте о гибели людей на войне, двадцати миллионах в одной только России, разрушениях, ужасающих условиях.'

"И это война".

Он медленно кивнул. "Такое же подходящее название для этого, как и любое другое".

"И я должен быть на передовой, с тобой. Принося ненужное загрязнение-'

"Майкл, ты ничего не можешь с собой поделать".

"Я, черт возьми, вполне могу". Я поднялся на ноги и стоял над ним, ненавидя его за то, кем он был, за то, что с ним сделала жизнь. "У тебя настолько извращенный разум, что жаль, что шелл тебя не убил".

Он сидел очень тихо, глядя на меня, и в выражении его лица было что-то почти жалкое. "Ты не это имел в виду". И когда я промолчала, мы двое смотрели друг на друга, его лицо постепенно ожесточилось. "Это и есть твой ответ, не так ли?" Он медленно поднялся на ноги, потянувшись за своей палкой. "Я надеялся..."

- Что я буду сотрудничать? - Гнев и отвращение в моем голосе, казалось, задели его за живое.

"Что у тебя было бы больше здравого смысла", - огрызнулся он на меня. И затем это странное, изуродованное лицо снова смягчилось. "Не хотите ли перекусить?" Почти время.'

"Нет, спасибо", - сказал я. "Я пойду прогуляюсь".

Он кивнул. "Хорошая идея. Даю тебе шанс все обдумать.'

"Тут не о чем думать".

- Нет? - Он улыбнулся. "Ну, может быть, и нет. Но просто помни, что я сказал. Спасения нет, полиция против вас и вашего корабля, единственного, кто, как они знают, был там, когда были перерезаны тросы этой платформы. Отправляйся на прогулку и обдумай это. Твоя свобода, твое будущее..." Он оставил все как есть, все еще улыбаясь, и в его глазах таился дьявол, как будто во мне он увидел отражение самого себя. "Возвращайся не позже пяти. Тогда Диллон будет здесь, и мы проведем тесты в Ферте до наступления темноты". И он добавил: "Удар по Северной звезде - всего лишь слух, основанный на образцах керна, доставленных в Абердин. Еще есть немного времени.'

Еще есть время. Я вышел на трассу и медленно пошел обратно к Фиска Уик. Маленький пляж был пуст, надувной матрас исчез, и вода была как свинец под свинцовым небом. Я вышел на Несс, откуда мог видеть "Мэри Джейн", лежащую черной скалой на фоне бледно поблескивающей воды. Судно покачивалось на волнах, надувная лодка плотно прилегала к борту, и все ящики были на палубе, инженер и еще один человек открывали их и переносили оборудование в рулевую рубку.

Я некоторое время наблюдал, но было холодно и не было никакой возможности выбраться к ней, поэтому я повернулся к склонам позади и начал взбираться на холм Мусли, сожалея теперь, что отказался от предложенного обеда. "Еще есть время", - сказал он, и я мог бы заявить, что он ввел меня в заблуждение. Но это было бы неправдой. Там, где требуется решение, вина всегда лежит на нас самих. Из моего опыта плавания на море я должен был знать, что ошибки приводят к катастрофам. Ошибка, которую я совершил в тот день, заключалась в том, что я ничего не делал.

Были вещи, которые я мог бы сделать. Я мог бы поехать в Гарольдсвик и позвонить в полицию, или сделать анонимный звонок, как делают террористы. Я мог бы подняться на борт парома и напрямую связаться с "Северной звездой". Или я мог бы просто пойти в коттедж Брюса и затаиться там, наблюдая, чтобы увидеть, что произошло. Но вместо этого я ничего не сделал. Я не мог решиться.

Я шел на запад через холмы к высоким отвесным скалам Тонга, не видя ни души, даже Брюса, и все время осознавая одиночество, отдаленность этой дикой северной земли и свою собственную изолированность. Я немного постоял на покрытых торфяным мхом склонах над Тонга-Стэк, который соединяется с сушей, а к северу и югу от меня были другие, изолированные стэксы, о которые разбивались моря. Птицы повсюду, воздух был белым и пронзительным от их криков. А подо мной бурлила вода, холодный северо-западный ветер превращал прилив в хаос переливов. Дикость и одиночество были ошеломляющими.

Это было неподходящее место для рассмотрения достоинств политической деятельности и роли экономической войны в индустриальном обществе. Здесь учитывались только элементы. Больше ничего. Я шел на юг через Либберс-Хилл и Сньюгу, до самого броу на Флуберсгердии, и все время, пока я шел, у меня было ощущение, что ничто за холмами, покрытыми торфяным мхом, и далекими проблесками гранитных утесов не имеет реальности под этим бескрайним серым небом. Здесь не было ничего, созданного человеком, ничего, чем управлял человек. Все было свободно и незагрязнено, и сила заключалась в ветре, в движении великих депрессий, бесконечно приближающихся к местам обитания белой рыбы с их родины далеко в Атлантике.

Я устал и проголодался, но так и не приблизился к решению, когда спускался по склонам над Фиска-Уик, "Мэри Джейн" выглядела игрушечным корабликом на бледном фоне залива Ферт. Надувная лодка вернулась на пляж, "Лендровер" отъехал, и двое мужчин загружали картонные коробки. Это были те же двое, которых я видел, когда впервые приехал в Root Stacks, и они ждали меня, когда я спускался по пляжу.

"Вы сейчас подниметесь на борт?" - спросил ирландец. Они стояли в воде в своих морских ботинках, готовые оттолкнуться. "Старик сказал сводить тебя куда-нибудь, если хочешь".

- Диллон прибыл? - спросил я.

Но он только жестом пригласил меня залезть, они вдвоем держались за борта с трубками, чтобы удержать лодку. Только когда мы тронулись в путь, я понял, что у них было с собой собственное снаряжение. - Значит, ты собираешься куда-нибудь сегодня вечером? Мне пришлось кричать, чтобы меня услышали сквозь шум подвесного мотора.

Тихий бородатый мужчина кивнул. Он лежал, распластавшись на складах, его обдавало брызгами, когда груженую лодку швыряло на волны. "Если все будет в порядке".

Я спросил его, как его зовут, но он просто уставился на меня. У него было мягкое, нежное лицо, с очень полными щеками. Он не был похож на моряка, скорее на интеллектуала — учителя, возможно, писателя или лектора. И в нем чувствовалась напряженность, его пристальный взгляд карих глаз.

Инженер ждал нас, когда заглох подвесной мотор и мы подошли к борту. С ним был крупный светловолосый мужчина. Они называли его шведом, и по тому, как он схватил пейнтера и заставил нас поторопиться, я понял, что он привык к лодкам.

Я помог им с ящиками, и когда все это было на палубе, подвесной мотор снова заработал, швед отчалил, надувная лодка отошла от борта и направилась обратно к Фитилю. Я направился прямо в рулевую рубку, но дверь была заперта.

Инженер стоял, наблюдая за мной. - Где ключ? - спросил я. Я спросил его.

"У меня в кармане".

"Отдай это мне", - сказал я. "Ты не держишь меня подальше от моей собственной рулевой рубки".

Он попятился от тона моего голоса. "Ты не отдаешь приказов. Теперь ты не шкипер. - Он сказал это со свирепостью молодого человека, которому претит любая власть.

Я протянул свою руку. "Дай мне этот ключ". Но швед встал между нами, и его ладонь сомкнулась на моей руке, удерживая меня. "Сейчас никто не заходит в рулевую рубку, только мистер Диллон".

Я отступил назад, и хватка на моей руке ослабла. "Когда Диллон будет здесь?" Я спросил.

Мужчина с бородой взглянул на часы и сказал голосом, который был таким же мягким, как и его манеры: "С минуты на минуту". Инженер протиснулся мимо меня. - Мне нужно прогреть двигатель. - И он исчез в кормовом люке. Двое других начали таскать припасы внизу, и я пошел с ними на маленький камбуз. Дизель заработал, когда я нарезал себе ломоть хлеба и немного ветчины.

Я все еще ел, когда услышал шум подвесного мотора у борта и топот ног по палубе. Я высунул голову из кормового люка и увидел, что швед набирает скорость. Подвесной мотор резко остановился, и над фальшбортом появилось смуглое лицо с гладкими черными волосами. Возможно, он был южноамериканским индейцем, или, возможно, арабом — трудно было сказать на фоне свинцового блеска воды, когда он запрыгнул на борт. И затем он наклонился, чтобы помочь моему отцу подняться.

Старик оперся о рулевую рубку, глядя на меня и немного учащенно дыша. - Мне сказали, что ты здесь. - Гримаса улыбки появилась и исчезла. 'Я рад.' И впервые я увидел проблеск тепла в его глазах. Он обернулся на звук голоса, и его рука потянулась к моей руке, сдерживающий жест. Я мог видеть лицо Пэдди, когда он стоял, держа лодку у борта, и другого человека, просто перекинувшего ногу через фальшборт, спиной ко мне. Он был одет в темно-синюю куртку с капюшоном из шетландской шерсти на голове. - Диллон, - пробормотал старик мне на ухо, и в его голосе прозвучало предупреждение. Мужчина повернулся, и я посмотрела на суровое лицо, холодные неуловимые глаза, которые я в последний раз видела в Фуле. "Я думаю, вы знаете друг друга", - сказал мой отец.

Диллон кивнул, глядя на меня с каменным выражением лица, и мне показалось, что он улыбнулся, но я не была уверена, плотно сжатые губы. "Так ты идешь с нами?"

У меня пересохло во рту, и я не ответила, задаваясь вопросом, знал ли он, как его вид повлиял на меня — ощущение, что я в ловушке.

Его блуждающий взгляд, казалось, остановился на моем отце. "Он под твоей ответственностью", - сказал он. "Не мой". В его голосе прозвучала нотка осуждения. Затем он повернулся ко мне, жесткий рот мрачно улыбнулся, когда он сказал: "Без сомнения, мы найдем тебе применение". Казалось, его это позабавило, но в нем чувствовалась напряженность, а затем появился инженер, и они вдвоем прошли в рулевую рубку. Менее чем за десять минут надувная лодка была привязана к корме, якорь поднят, и мы двинулись вниз по заливу, человек с чертами лица темнокожего индейца в рулевой рубке подключал электронное оборудование.

Сразу за Фиддом они спустили маленькую торпеду, похожую на жестяную рыбку, с кормы, выпустив ее на териленовой леске и размотав провод, соединяющий ее с передатчиком. Мы подъехали почти ко входу, затем сбавили скорость, чтобы сориентироваться.

Старик подошел и встал рядом со мной. - Он тебе не нравится, не так ли?

Прямая линия нашего кильватера теперь изгибалась, когда "Мэри Джейн" описала широкий круг. "Нет", - сказал я.

"Тебе следует больше стараться скрывать свои чувства".

"Почему?"

"Он один из наших лучших людей".

Мы стояли в укрытии рулевой рубки лицом к корме, и я наблюдал, как мы завершали поворот. "Каково его прошлое?"

"Профессионал, как и я. Но подходящего возраста. И подходящее время тоже — демократии пришел конец, все страны Запада, даже Америка, деградировали и уязвимы.'

Мы снова направлялись на север, скорость набирала обороты, а шум двигателя нарастал. "Откуда он взялся?" Я спросил. "Какой национальности?"

"Шотландцы-ирландцы. Началось на угольных месторождениях Мидлотиана. Переехал в доки Ливерпуля. Он политически проницателен и довольно безжалостен. Помни это и делай то, что он говорит.'

Мне показалось, что я уловил нотку уважения, даже зависти, как будто в иерархии того темного мира, к которому они оба принадлежали, мой отец знал свое место.

Кильватерный след теперь выпрямлялся, и я не сводил глаз с бледной натянутой линии, ведущей к погруженной торпеде. Кто-то присоединился к нам из рулевой рубки, но я не отвел взгляда. Если бы устройство морской электроники было своего рода импульсным передатчиком, тогда я знал, чего ожидать, и хотел это увидеть. Свет угасал, облака были очень хмурыми, и внезапно наш след вспыхнул струей брызг, море вздымалось под ним. Затем ударная волна от взрыва на морском дне ударила мне в подошвы ног, как это было той ночью на "Герцогине", у буя № 2.

Я повернул голову. Это был Диллон, стоящий рядом со мной, со спокойным выражением удовлетворения на лице. Наши глаза встретились, и он кивнул. "Северная звезда", - сказал он, и в его голосе чувствовалось напряжение. - Обвинения уже предъявлены. - И он резко добавил. "Работа, с которой ты мог бы справиться".

- Опять якорные канаты? - спросил я. Я думал о буровой установке, дрейфующей в большом море, и бурильщике, который в бешенстве работает над отключением морского стояка. "Там есть предохранительные устройства", - сказал я.

"Тараны для труб, глухие ножницы, вся эта дрель для аварийного отключения". Он кивнул. "Я не зря потратил свое время в Абердине. Думаю, я знаю почти столько же, сколько бурильщик, о том, как работает предохранитель от выброса. Но это требует времени, и всегда есть человеческий фактор.'

"Итак, вы выступаете за загрязнение окружающей среды. Вы собираетесь попытаться залить нефтью все море.'

Он посмотрел на меня с этой тонкогубой улыбкой и сардонической ноткой в голосе, когда сказал: "Все еще беспокоишься о моральных принципах?" Он похлопал меня по спине, и это был единственный раз, когда я видел его в приподнятом настроении. "Если повезет, мы пустим эту установку по течению в критический момент, когда они будут испытывать давление, и вы сможете наблюдать за этим". Улыбка исчезла, в его голосе снова появилось напряжение. "Но не пытайся вмешиваться. И держись подальше от рулевой рубки.'

Опускалась тьма, когда мы повернули на запад под Макл Флуггой. У нас было очень тесно, всего двое на вахте, и все многоярусные койки были заняты. Я не мог уснуть, думая о том, насколько беззащитной была эта установка, легкой добычей для разношерстной группы, которая была у нас на борту. Прогноз был не очень хорошим, холодный фронт проходил и углубляющаяся депрессия надвигалась с Атлантики. Около 02.00 я поднялся на палубу. Ветер был нор'нор' - западный силой 4 балла, море бушующее, и старушка катилась, как корова.

Я нашел человека со смуглым лицом индейца, который цеплялся за поручни фальшборта и неудержимо дрожал. Он стонал, и когда я спросил его, все ли с ним в порядке, он только застонал, и его вырвало с хриплым пустым звуком в спину набегающей волне, когда она прокатилась под нами.

- Как тебя зовут? - спросил я. Я спросил его.

- Пауло, - выдохнул он.

"Где твой дом?"

"Мексика". Он произнес "x" как "h", так что я сначала не понял. И когда я спросил его, что он здесь делает, он посмотрел на меня, его лицо было зеленым в свете навигационных огней правого борта, его зубы обнажились во вспышке усталой улыбки. "Ты не борец за свободу, или ты знаешь. Мы интернациональны, как — клуб, да?" Лодка тошнотворно раскачивалась на длинной атлантической зыби, изгибаясь и кренясь, когда ее нос врезался в море, белая вода пенилась мимо. Сквозь рваные просветы в облаках проглядывали звезды, и было холодно.

Я провел его в рулевую рубку, и он, дрожа, прислонился к ее стенке. За рулем был Пэдди, больше там никого не было. - Это твое первое путешествие? Я спросил его.

Он покачал головой, потеряв дар речи.

- Вы специалист по электронике, не так ли? - спросил я.

Он непонимающе уставился на меня. Нос судна опустился, брызги ударили в иллюминаторы, и сквозь рев воды я услышал голос Пэдди— "Тебя не должно было здесь быть".

Я посмотрел на него, на жесткие, с низким лбом, лишенные воображения черты. "Возможно, он переборщил".

"Конечно, и он никогда этого не делал. Его всегда тошнит в первые несколько часов.'

"Он совершал это путешествие раньше, не так ли?"

Ответа не последовало, и я повернулся к мексиканцу. "Сколько раз?"

Он все еще дрожал, его смуглые черты лица приобрели болезненно-серый оттенок. "Два раза", - пробормотал он.

"Почему? Чем ты занимаешься? - Он сосредоточенно нахмурился. "Ты эксперт — в чем?"

- Ах, да. - Сверкнули зубы. "Взрывчатка. Я обучен взрывчатым веществам.'

Я взглянул на импульсный передатчик в задней части рулевой рубки, и судно дернулось, когда Пэдди оставил штурвал. "Тебе лучше убираться сейчас".

Мы уставились друг на друга, но он был компактным, мощно сложенным мужчиной. "Следи за штурвалом", - сказал я, когда нос судна опустился во впадину, верхняя часть волны разбилась о наш правый борт, сплошная вода обрушилась на рулевую рубку.

"Ладно. Тогда ты управляешь.'

Я сел за руль, и он закурил сигарету, стоя прямо позади меня.

"Ты был тральщиком, не так ли?" Я спросил.

"Подставки". Но он не сказал, что за рейс или откуда он, и через некоторое время я вернул ему штурвал и спустился вниз, к своей койке. Это короткое время у штурвала, ощущение лодки под моими руками расслабило меня, и я уснул.

Я проснулся от изменения в движении. Было сразу после 06.30, и мы находились в дрейфе. Горел свет, и я услышал, как кто-то шевелится на койке подо мной. Я остался там, завернувшись в кокон своих одеял, с закрытыми глазами и не желая шевелиться. Двенадцать часов. Как раз в то время, когда мы должны достичь Северной звезды. Но на палубе не было никакого движения, и когда я открыл глаза, все койки были заняты, только мой отец одевался. "Мы на месте?" Я спросил его.

- Пока нет. Мы ждем здесь до наступления ночи.'

"А потом?"

"Мы освобождаем островитянку".

Итак, у меня все еще был целый день. Я снова закрыл глаза, теперь без сна, и задавался вопросом, что, черт возьми, я собираюсь делать. Что я мог сделать? И перевод буровой установки в дрейф не обязательно приведет к массовому загрязнению. Я мало что знал о буровых работах, но я видел панель превентора выброса в офисе мастера по обработке инструментов. Я видел, как быстро они смогли управлять труборезами, чтобы удерживать бурильную колонну подвешенной в скважине в ту ночь, когда были перерезаны наветренные якорные тросы. Тогда был сильный ветер. Теперь осталось совсем немного. Я понял это по ощущениям от лодки. Судно покачивалось на волнах, но и только. Я повернулся на другой бок, подальше от света, и ненадолго задремал.

Было восемь тридцать, когда я, наконец, встал, только две койки были заняты, а корабль все еще находился в дрейфе, двигатель работал медленно. На плите камбуза был кофе, рядом со сковородкой - яйца и бекон. Я как раз садился завтракать, когда спустился Пауло.

"Чувствуешь себя лучше?" Я спросил его.

Он кивнул. "Теперь все в порядке".

- Что происходит на палубе? - спросил я.

- Ничего. Они ждут, чтобы связаться по радиотелефону с другими овцами.'

- Во сколько? - спросил я.

- Девять тридцать. - Он прошел мимо меня через дверь, которую мы прорубили в переборке, ведущую в трюм. У него был фонарик и пластиковый кейс, который выглядел так, как будто в нем были инструменты. Я закончил свой завтрак, затем прошел в трюм, чтобы посмотреть, чем он занимается. Он склонился над баллоном с бутаном, ввинчивая пробку в его головку, где обычно расположен регулирующий клапан. Прямо за ним был другой цилиндр с двумя тянущимися от него проводами. "Что это — глубинная бомба?" Это должно было быть что-то вроде этого.

Он озадаченно посмотрел на меня. "Детонатор", - сказал он, указывая на головку цилиндра, над которым он работал.

"Подводная бомба?"

Его глаза нервно забегали, белки блеснули в свете факела. "Бомба — да".

"Для чего это?" Я думал о силе, которую мог бы создать гелигнит или даже самодельная взрывчатка, упакованная в такие прочные цилиндры, и надувная лодка, которая все еще с нами, привязанная к корме. Они могли бы погрузить цилиндры в это, и если бы они взорвались у стояка, когда масло поднималось по трубе под полным давлением… Внезапно я очень испугался, увидев в своем воображении масштабный взрывной пожар, когда вся установка была охвачена жгучей массой пламени. "Христос Всемогущий", - воскликнул я. "Ты не можешь. Просто подумай...' Я наклонился, схватив его за плечо. - Здесь больше шестидесяти человек...

Но он вырвался из-под моей хватки, рефлекторное действие, подобное сжатию пружины, срабатывающей от прикосновения моей руки. Фонарик ослепил меня, но я увидел нож в его руке, услышал напряжение в его голосе, когда он прошипел: "Уходи, пожалуйста". Он держался как человек, загнанный в угол.

"Все в порядке", - сказал я успокаивающе. "Я не хотел тебя пугать".

Но он просто стоял там, стальное лезвие ножа поблескивало в свете фонарика, и в тишине я чувствовал, как натянуты его нервы. Я повернулась с нарочитой медлительностью, стараясь не расстраивать его еще больше, и двинулась к двери в переборке, чувствуя, как мурашки бегут у меня между лопатками.

Вернувшись на камбуз, я взглянул на свои часы. Было почти половина десятого, я надел анорак и поднялся на палубу, чтобы увидеть, как солнце просвечивает сквозь слой перистых облаков. Дверь рулевой рубки была закрыта, но через стеклянную боковую панель я увидел, что все они были там, и Диллон с микрофоном радиотранслятора у рта. Я открыла дверь и услышала его голос: "... Островитянка. Мэри Джейн - островитянке. Заходи, пожалуйста, Островитянка. Конец.'

Ответа нет. Он попробовал еще раз, и затем громко и ясно из громкоговорителя раздался голос шетландца, представившегося девушкой с острова и спрашивающего, какого черта их не сменили тем утром.

"Мы побудем с тобой как-нибудь вечером", - сказал Диллон. "Я позвоню тебе снова в 19:00. Какая там погода снаружи? Прием. " Он чертовски хорошо знал, какая погода, потому что с другой лодки мы, должно быть, были прямо за горизонтом, но он ждал, пока шкипер "Островной девочки" рассказывал о сильной зыби со слоем перистых облаков над головой и утреннем бюллетене погоды, предсказывающем серию понижений, надвигающихся с Атлантики. Затем он спросил, что происходит на буровой. "На берегу ходят слухи, что они нашли нефть. Конец.'

"Да, за последние два дня произошли замечательные приход и уход. Они вели электрический журнал и готовились к тому, что они называют испытанием бурильной колонны, чтобы проверить давление и скорость потока нефти. Ты что, не слушал новости этим утром? Кажется, компания официально объявила о забастовке прошлой ночью.' Но когда Диллон спросил его, начали ли они уже тестирование, он ответил: "Пока нет. Но вчера прилетел вертолет с ребятами из сервисной компании. Они спускают пушку в отверстие, и там над бортом установлена чертовски большая стальная стрела. Несколько минут назад Эд Вайзберг связался с нами по радио, предупредив, чтобы мы держались подальше от этого с полудня и далее, так что, я думаю, вы увидите фейерверк, когда приедете вечером ". И он добавил: "С кем это я разговариваю? Это не Джейми?'

"Нет, это его облегчение", - сказал Диллон. "Джейми и его парни должны были взять небольшой перерыв".

"Значит, у вас другая команда, да?" И голос продолжал: "С вами есть человек по имени Рэндалл? Я слышал, что был, потому что вчера вечером прибыл траулер "Герцогиня Норфолкская" с Гертрудой Петерсен на борту, которая спрашивала о нем. Там ли он сейчас? Конец.'

Упоминание о Гертруде, воспоминание о том эксперте по взрывчатым веществам, склонившемся над цилиндрами… Я распахнула дверь, Диллон отрицал мое присутствие, и мой голос кричал: "Я здесь. Рэндалл. Скажи Эдуисбергу..." Но Диллон уже выронил микрофон.

"Хватай его".

Краем глаза я увидел Пэдди с опущенной головой и большого шведа, и я прыгнул на Диллона, охваченный страхом и внезапным ужасным желанием ударить его, прежде чем они доберутся до меня. Я увидел, как его рука потянулась к куртке, его глаза расширились, а затем он пригнулся. Мой кулак попал ему сбоку по голове, отбрасывая его назад к радиоприемнику. Я увидела, как он упал, потрясенный, удивленный взгляд на его лице, а затем чья-то рука схватила Рэя за плечо, развернула меня, и что-то взорвалось у меня в животе. Швед был размытым изображением, когда я согнулся пополам от боли, а затем его кулак врезался мне в челюсть, и я потерял сознание.

Следующее, что я помню, как меня поднимают на ноги и голос, голос Диллона, говорит что-то о цепном шкафчике. Я увидел своего отца, перекошенную часть его лица, и его глаза болели, как будто, делая то, что я сделал, я нанес ему личную травму. Он посмотрел на меня и не сказал ни слова. Никаких попыток остановить их, когда меня вытаскивали из рулевой рубки. На меня снова нахлынуло беспамятство, боль в животе была невыносимой, и когда я пришел в себя, было темно, я чувствовал под собой жесткость якорной цепи, в моей голове эхом отдавались случайные удары о борт, а свисающий кусок цепи скользил по моему телу.

Я не знаю, как долго я лежал там в полукоме, смутно ощущая соленый морской запах, исходящий от камеры хранения, и влажные и жесткие звенья, прилипающие к моим конечностям. Было ужасно холодно, и я поблагодарил Бога за свой анорак, осознавая крен и зыбь, когда лодка лежала неподвижно, накренившись, но больше ни о чем не думал, пока не пришел в себя настолько, чтобы подняться на ноги.

И, осознав это, я проклял себя за свою глупость, за слепую ярость, которая послала меня за Диллоном. Я должен был пойти за импульсным передатчиком. Я должен был найти что-нибудь, чем разбить его. И я проклинал себя за то, что не выбросил эти ящики за борт. Догадываюсь, что это было, почему, во имя всего Святого, я не избавился от них, когда мог, вместо того, чтобы доставить их в Берра Ферт? Оправдание времени. Время на моей стороне. Господи! Всю свою жизнь я, казалось, жил в долг, и Вайзберг, Стюарт, мужчины, которых я встречал, — в общей сложности более шестидесяти — все подвергались риску. И сам виноват, их палач. Нет, не их палач. Но я в этом участвую.

Я стоял там, в черноте провонявшей морем дыры, цепь спускалась по якорной трубе, свернувшись, как холодная стальная змея, у меня под ногами. И я ничего не мог поделать. Ничего. Ничего. Запертый за толстой зарешеченной деревянной дверью, в пространстве, в котором я даже не мог нормально стоять, моя голова склонилась над деревянными балками палубы.

Я опустился обратно на сырое жесткое ложе из стальных звеньев, глубоко дыша, облегчая боль, пока она не превратилась в немоту. Время текло медленно, светящийся циферблат моих наручных часов был единственным видимым спутником в темноте, и там не было ничего, что я мог бы использовать на двери. Ничего не остается, кроме как ждать. И в ожидании мой разум постоянно фокусировался на той сцене в трюме, на цилиндрах с проводами, тянущимися от детонаторов. Борец за свободу — Боже мой! Что это была за свобода - зажарить заживо шестьдесят невинных людей! По мере того, как возвращалась способность мыслить, мои мысли все чаще возвращались к герцогине, к осознанию того, что она была здесь, ловила рыбу в этих водах - и Гертруда спрашивала обо мне.

Через неравные промежутки времени то один, то другой из напавших на меня людей заходил в трюм, чтобы проверить дверь и убедиться, что я все еще там. Первые несколько раз я отвечал им, требуя воды, еды, чего угодно, лишь бы получить краткую передышку из тесной дыры. Но они. даже не ответили, и в следующий раз я промолчал. Это был Пэдди, и он звонил мне несколько раз. Затем он ушел и через несколько минут вернулся со шведом, дверь открылась, и луч фонарика ослепил меня. Я колебался, а затем, когда я двинулся, дверь захлопнулась у меня перед носом.

Вскоре после полудня дверь снова открылась, и на витке цепочки появилась кружка пива с толстым куском ветчины и хлеба, при этом швед все время наблюдал за мной. Я пытался спросить о погоде, о чем угодно, чтобы разговорить их, но они не отвечали. Я знал, что погода ухудшается. Движения было значительно больше, луки поднимались и опускались с такой силой, что временами мне приходилось хвататься за цепь, иначе мое тело на мгновение зависало, чтобы его швырнуло на твердые стальные звенья, когда мы ударялись о желоба. Иногда мне казалось, что я слышу ветер. Я, конечно, мог слышать, когда волны расходились, мог чувствовать их тоже, когда судно пошатнулось, отбросив меня к деревянной стенке ящика с цепями. Именно после особенно сильного удара корабль ожил, когда вращался винт, звук которого сливался с возросшей мощностью двигателя, создавая устойчивую вибрацию, передаваемую через бревна.

Весь остаток того дня мы работали на полную мощность, чтобы оставаться против ветра, и вот так врезавшись в него, взмахи и опускания носовой части стали невыносимо, изнуряюще сильными. Меня больше ничего не волновало. Вся моя энергия была направлена на то, чтобы не дать разорвать себя на куски. И затем, когда я подумал, что больше не могу этого выносить, вибрации двигателя усилились, и вертикальное движение ослабло, сменившись медленным, глубоким креном. Мы были на ходу, волны били почти в борт, и сквозь толщу корпуса я слышал, как шипит и пенится вода.

Было восемь тридцать четыре. Сейчас было бы темно, и я снова подумал о буровой установке, задаваясь вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем мы доберемся до нее, и что происходит на этой огромной платформе. Полчаса спустя ритм двигателя изменился. Он больше не работал, и мы барахтались, время от времени волны разбивались о борт. Я думал, что мы прибыли, но затем я услышал звук гораздо более мощного двигателя. Я слышал это очень отчетливо, сильный, горловой рев, усиленный тем фактом, что я лежал ниже ватерлинии. Это тоже замедлилось, и мне показалось, что я услышал, очень слабо, звук оклика и крики голосов. Они все еще кричали, когда шум пропеллера совсем рядом заглушил все звуки, слившись с тяжелым звуком выхлопа двигателя, такого близкого ко мне и такого громкого, что казалось, будто перфоратор атакует стены моей тюрьмы. Я думал, что мои барабанные перепонки лопнут, это производило такой оглушительный шум. Затем он растворился в бурлении воды неподалеку. Мы лежали, барахтаясь в ее водах, и через некоторое время снова тронулись в путь.

Я думал, что это была Девушка с острова, которая подплыла к нам и что теперь мы приняли от нее дежурство. Но время шло, а мы держали курс, неистово кренясь на волнах, разбивающихся о нас по правому борту, так что я знал, что мы держим курс на юг. Мы оставались на том же курсе почти три часа, затем двигатель замедлился, и я услышал шум другого судна, проходящего мимо нас по левому борту, и после этого это было все, что я мог сделать, чтобы уберечься от травм, потому что море теперь было большим, и мы направлялись прямо в него, падение и треск носовой части были внезапными и очень сильными. Я услышал шум движения на палубе, выкрикиваемые приказы, но лишь смутно сквозь шум волн. А потом мы развернулись, и крен отбросил меня в сторону.

Я все еще лежал у борта, сжимая под собой звенья цепи, отчаянно пытаясь удержаться на месте, когда почувствовал первый взрыв через бревна у себя за спиной, не тяжелый, скорее как резкий удар по плечам. Но я знал, что это было, и, лежа там в темноте, я мог представить сцену на палубе: рыболовные фонари, исследующие темноту в поисках якорных буев, и эта зловещая маленькая торпеда, плывущая за кормой, посылающая свои импульсы через воду в какой-то подводный приемник на конце провода, который спускался на 500 футов к взрывному устройству, прикрепленному к кабелю на морском дне.

Цепляясь за звенья, я считал минуты на своих часах — четыре, пять, и в пять с половиной второй взрыв ударил по балкам. Сняты два якоря, предположительно, с наветренной стороны. А потом мы повернули, но не в сторону морей — прочь от них, с подветренной стороны. Шаги в трюме и открывающаяся дверь, луч света, ослепляющий после темноты. "На палубе". Чья-то рука схватила меня за руку, подняла на ноги, вытащила из шкафчика, и я был так измучен, что едва мог стоять.

Они потащили меня по узкому трапу, который вел прямо в рулевую рубку, и заставили встать, прислонив к закрытой двери. Я видел лицо Диллона, но только как размытое пятно, рулевая рубка была освещена странным свечением. Она сияла на искаженном лице моего отца, и я моргнул глазами, плача после долгой темноты. - Вы слышали, как натянулись якорные тросы, - сказал Диллон. "Ты слышал, не так ли?"

Я кивнула, гадая, чего он от меня хочет, и отчаянно пытаясь прийти в себя. У меня все болело, глубокая боль.

"Ваш корабль сократил номера один и четыре". Ваш корабль! Что он имел в виду, говоря о моем корабле? Его лицо было странно освещено, оно было багрово-красным, щека распухла, а сбоку на голове, там, где я ударил его по R / T передатчику, виднелась струйка засохшей крови. Я медленно повернулась, мои заплаканные глаза сузились от яркого света. Нос судна дико раскачивался, разбитая волна хлестала по окнам, и внезапно я увидел это, вздымающееся и швыряющееся в стеклянной панели напротив, лицо Диллона больше не было красным, его голова вырисовывалась силуэтом.

Это была буровая установка. Она поднялась из буйства морей не более чем в трех кабельтовых от нас, возвышаясь над нами и освещая то, что я так часто видел, подобно заводскому комплексу с высоким пальцем буровой вышки, уходящим в ночь, ярусом рубиновых огней. Но теперь с самой ее вершины по ветру струилась длинная газовая струя, а на уровне палубы, сбоку платформы, на конце стальной стрелы, вырвался огромный язык горящей нефти, огромная вспышка пламени, похожая на дыхание дракона, пульсировала в ночи, брызги воды вылетали зловещими вспышками. "Момент, которого мы так долго ждали". Голос Диллона был напряженным, его глаза светились глубоким внутренним волнением. "Ее удерживают только два якоря, ветер около тридцати узлов, порывы сорок, и ваш корабль здесь единственный".

Я посмотрел на своего отца, который сидел, втиснувшись в угол рулевой рубки, - скорчившаяся, безмолвная фигура. Довольно безжалостный. Его слова вернулись ко мне, когда напряженный голос Диллона произнес: "Сейчас мы разворачиваемся для последнего заезда. И когда мы перережем два оставшихся троса, она пойдет, вот так. - Он хлопнул ладонью по плоской поверхности выступа, который мы использовали в качестве штурманского стола, и лодка завершила поворот, его лицо снова осветилось красными всполохами масла, кожа блестела от пота, глаза горели. "У них не будет времени отсоединиться или привести в действие систему уничтожения и удушения. И в конце всего этого они будут винить тебя." И он добавил: "Но как только ты окажешься в надувной лодке, тебе будет все равно. Тебе будет на все наплевать, ты будешь слишком напуган.'

Мой разум был медленным и сбитым с толку, неспособным уловить смысл сказанного, я все еще думал о буровой установке и холодной безжалостной энергии этого человека, который мог рассматривать убийство стольких людей, группы коллег по работе, разрушение буровой установки как оправданное, как часть борьбы…

"Ты мог бы сделать это для нас", - сказал он. "Ты мог бы сделать это, так легко. И я спросил тебя. Я пришел к тебе-'

"Я не убийца", - сказал я, мой голос был напряженным и хриплым.

- Ты думаешь, это убийство?' Его голос повысился. "Как это может быть убийством, когда ты ведешь войну?" Человек за штурвалом доложил "По курсу", но он не обратил внимания. Корея, Вьетнам, Ангола — солдат не называет это убийством, когда он уничтожает беззащитные деревни, или пилот, когда он бомбит город, распыляет напалм и сжигает невинных детей. И если кто-нибудь там умрет, это будет их собственная вина. У них есть спасательные плоты, спасательные сети...

Они проводят испытания, - сказал я, прерывая его вспышку самооправдания. "Нефть течет под давлением с глубины в тысячи футов - и этот корабль - плавучая мина".

"И кого они будут винить? — не я. - Он рассмеялся, но в его смехе не было веселья, а в глазах застыло презрение. "Я дал тебе шанс проявить себя. Подумайте о Вильерсе, когда нефть течет рекой, а его акции стремительно растут. Он заработает на этом миллионы. Такой ли мир ты хочешь?'

"Разрушение не приводит к созданию нового мира", - сказал я.

"Какое тебе дело до нового мира? Ты не боец. Ты не один из нас. Ты ничто. Маленький дерьмовый буржуазный радикал, который не может решить, на чьей он стороне. Радикалы! - Он выплюнул это слово. "Затащите его в лодку".

Старик пошевелился в своем углу. "Он мой сын", - сказал он, но чьи-то руки схватили меня за плечи, ветер с ревом ворвался внутрь, наполненный брызгами, когда дверь отъехала назад. Меня выбросило в шторм, и в свете прожектора я увидел буй, плывущий по гребню набегающей волны, а прямо подо мной подпрыгивающую рядом надувную лодку. Судно накренилось, чьи-то руки прижали меня к фальшборту, и сквозь шум моря я услышал голос, сказавший: "Оставь его в покое".

Под нами прокатилась волна, палуба вздыбилась, и я повернулся к шведу, когда крен вывел его из равновесия, ударив его, и в этот момент я увидел старика, стоящего в проеме двери рулевой рубки. - Отпусти его. - Хватка их рук ослабла. Внезапно я был свободен, искривленная сторона лица моего отца была освещена масляной вспышкой, глубокая рана была ярко-красной, его голос произнес: "Он идет с нами". Он был лицом к Диллону, и Диллон сказал: "Нет. Он использует свой шанс, и выживет он или нет, не имеет значения — вина ложится на него.' Носовая часть рухнула вниз, раздался рев воды, корабль пошатнулся от удара, и его голос унесло ветром: '... выбирайся отсюда. Тебя втянули в это только потому, что ты шетландец и знал..." Остальное я потеряла, когда на нас обрушился еще один порыв ветра, корабль накренился в сторону, и старик, вцепившийся в дверной косяк, теперь смотрел не на Диллона, а на меня. Мне показалось, что его губы снова прошептали слова "мой сын", но в них не было ни решимости, ни борьбы — только принятие.

Я никогда не забуду это беспомощное, безнадежное выражение его лица, человека, признающего своего собственного сына, но согласного с его уничтожением. В его глазах стояли слезы, и ветер унес их прочь. И это все, что я помню — это и лицо Диллона, и кулак в моих кишках, когда я пытался вырваться из них. И затем твердая поверхность фальшборта прижалась к моей пояснице, голос, перекрикивающий ветер, сказал: "За борт", и я падал, черная пластиковая обшивка лодки надвигалась на меня гребнем. Она была наполовину заполнена водой, и мгновение я лежал, вцепившись в гладко свернутые воздушные подушки, когда волна накрыла меня, подняв почти до уровня палубы. Швед возился с маляром, с нейлоновым шнуром было трудно управляться, поворот верхом.

В тот момент, когда швед стоял прямо надо мной, держа фонарик и работая со шнуром другой рукой, смысл слов Диллона дошел до меня, реальность моей ситуации внезапно стала предельно ясной. Подо мной разбилась волна, подняв меня в облаке пены, и я услышал, как швед позвал Пауло, увидел, как он протянул руку за ножом, и в этот момент я нырнул к носу, хватаясь за шнур, укорачивая "пейнтер". Этот факел был моей единственной надеждой. Следующая волна с шипением разбилась позади меня, надувная лодка снова подняла меня к фальшборту, швед перерезал веревку, и на гребне этой волны я протянул руку и схватил факел.

Лодка провалилась в корыто, весь мой вес пришелся на его руку, а дурак не отпустил, траулер накренился, и его тело покатилось вместе с креном, перевалившись через борт и ударившись о воздухонепроницаемый скользкий изгиб рядом со мной, когда я упал на спину. Нейлоновый трос разорвался, корпус "Мэри Джейн" скользит мимо, лица смотрят вниз, вся сцена яркая и красная в ярком свете.

Я лежал в воде, хватая ртом воздух, и лицо шведа рядом со мной исчезло, его рука царапала тугой изгиб ткани. Затем внезапно я остался один, мотор лодки, отдаленный шум ветра, постепенно затихал. Тогда было тихо, ветер почти беззвучен, когда я дрейфовал вместе с ним, и только шипение гребней волн.

Я даже не почувствовал ударной волны, когда они перерезали кабель № 3. Растянувшись на дне лодки, вцепившись пальцами в планки настила и подняв голову, чтобы заглянуть за борт, я увидел, как "Мэри Джейн" пересекает линию буев, и, повернувшись, я увидел, как буровая установка увеличивается в размерах, газовая струя высоко в небе, нефтяная вспышка, лижущая ночь. Вскоре я мог слышать рев этого пламени, звук энергетической установки, весь заводской пыл гигантского сооружения, продолжающего заниматься своими делами, очевидно, не обращая внимания на то, что остался только один из наветренных якорей. И ветер и море несли меня к ней, и, проходя мимо, я думал об этом ослепляющем, обжигающем языке пламени, который сейчас выглядит как красивое чудовище в оборках, с мерцающими красными брызгами, великолепной цветной оборкой, широко открытой пастью, извергающей огонь.

Я уже успел лишь мельком увидеть "Мэри Джейн", а затем, когда она тоже оказалась на гребне волны, я подумал, что она развернулась и направляется на север ", и в тот же момент на буровой заревел клаксон. Я мог слышать это даже сквозь шум ветра, платформа теперь так близко надо мной. Газовая горелка на вышке была погашена, язычок пламени на конце ее стрелы замерцал, исчезая в темнеющем круге брызг. Внезапно все исчезло, море стало черным, и только огни буровой установки освещали белизну волн, перекатывающихся подо мной.

В тот момент я был почти поравнялся с буровой установкой, быстро дрейфуя с подветренной стороны, чтобы пройти кабельтовых, возможно, полтора кабельтовых, к северу. Затем на некоторое время установка снова казалась неподвижной. Прожекторы высветили нижнюю часть платформы, круглые толстые колонны с разбивающимися о них волнами и большие трубчатые крепления, покрытые пеной. Я мог видеть направляющие провода, ведущие вниз к морскому дну, и корпус морского подъемника, и направляющие провода и подъемник больше не были вертикальными. Они отклонялись от ветра, угол увеличивался. В то время я двигался вниз мимо буровой установки, вся огромная конструкция которой удерживалась на якоре 20-дюймовым кожухом, спускающимся почти на 600 футов к трубе BOP на морском дне.

А потом что-то щелкнуло, и платформа двинулась вместе со мной, тросы тянулись за мной, люди ползали, как обезьяны, высоко в ночи, освобождая скремблирующие сети, проверяя барабаны лебедок в каждом из четырех углов платформы. Буровая установка оставалась со мной, возможно, минут десять, время, которое потребовалось, чтобы продрейфовать над ее якорями с подветренной стороны, перетянуть тросы, а затем она выдержала, и меня снова пронесло мимо нее.

Лежа там, вцепившись в перекладины, склонив голову набок и наблюдая за установкой, я был слишком напуган тем, что может случиться, чтобы думать о себе. В любой момент я ожидал, что все сооружение будет охвачено пламенем. Но что-то дало им несколько мгновений, необходимых для перекрытия потока нефти. Возможно, Диллон был так напряжен, так встревожен исчезновением шведа за бортом, что перепутал буй № 1 с буем № 2. Это объяснило бы быстрый поворот и движение на север. Что бы это ни было, установка была в безопасности — на данный момент. Ни одна буровая скважина не вышла из-под контроля и не вспыхнуло масло, никто не изжарился заживо в огненном холокосте.

Только тогда я вспомнил о факеле, о причине, по которой я срочно схватил его, и направил его на маленькие фигурки, развязывающие сети высоко надо мной. Три точки, три тире, три многоточия. Я продолжал включать и выключать его, пока мой большой палец не заболел от давления, и я не потерял из виду установку в желобах. Когда я перестал посылать этот безнадежный SOS, я понял, что дрожу от холода, а вода, в которой я лежал, теплее, чем ветер, продувающий мою промокшую одежду.

Я никогда не видел, чтобы она нападала на меня ночью. Она просто внезапно оказалась там, траулер с включенными рыболовными огнями, ее прожектор раскачивался взад и вперед по волнам. Я снова начал пользоваться фонариком, и в течение долгих минут я думал, что она никогда меня не увидит. Затем очень медленно она начала поворачиваться, ее луки раскачивались, пока не нацелились прямо на меня, и она становилась все больше.

v Корабль лег на небольшом расстоянии с наветренной стороны, подмяв под себя боковые палубы и дрейфуя ко мне, разглаживая волнение и блокируя ветер. Вздымающаяся линия промчалась сквозь яркий свет ее огней, промахнувшись "от меня на несколько футов. Другая просвистела прямо надо мной, и я схватил ее, оборачивая вокруг своего тела, когда ржавые стальные пластины с ее стороны скатились на меня. Затем веревка натянулась вокруг моей груди, увлекая меня в море и дергая вверх, чтобы раскачать в ослепительном ударе о борт корабля. Я ничего не помню после этого, пока не обнаружил, что растянулся на палубе, а надо мной склонилось бородатое лицо Йохана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я помню, как поднес руку к голове, на пальцах кровь, и Йохан сказал: "Это Гертруду ты должен поблагодарить". И следующее, что я помнил, я был на койке со светом в глазах, и они стаскивали с меня одежду. Я чувствовал себя ошеломленным, и мне хотелось заболеть. Голос, издалека, сказал: "Он приходит в себя. Это был голос Гертруды, и я попыталась приподняться, желая спросить о рыбацкой лодке, но не смогла подобрать слов. Вместо этого меня вырвало, я перегнулся через край койки, и меня вырвало морской водой.

Тогда я дрожал, и Гертруда сказала: "Теперь с тобой все в порядке". На меня навалили одеяла, и я попытался сбросить их, думая о старике и Диллоне, о скребущихся руках шведа и маленькой торпеде, отражающейся от морского дна, о разрывающихся якорных тросах — калейдоскоп впечатлений с размытым видением бородатого лица Йохана и Гертруды, смотрящей на меня сверху вниз огромными глазами, полными жалости. И, наконец, я обрел голос, услышал, как я говорю: "Радар. Засеки эту лодку на радаре.'

"Все в порядке. С оборудованием все в порядке, и вам не нужно беспокоиться.'

"Это не в порядке". Большая рука толкает меня назад, я сопротивляюсь— "Остановите их — если эти ублюдки взорвут последние четыре якоря..."

И голос Гертруды: "Расслабься. Ты ничего не можешь сделать.'

Но я знал, что это было. Если буровая установка ушла в дрейф… Если бы им это удалось… "Это подветренный берег", - выдохнул я. Я видел это в своем воображении: буровая установка, выброшенная на мель и разбитая на Фуле, или на материковом побережье Шетландских островов. И в катастрофе обвинили меня. Лодка ушла, больше никого, кроме меня.… - Принеси мне какую-нибудь одежду. - Я откинула одеяла, держась за живот и заставляя себя приподняться на локте.

"Ты не можешь, Майкл".

- Кое-какую одежду. Быстрее, ради Христа.' Я спустила ноги с койки, заставляя себя подняться совершенно голой, думая только об этом смертельно опасном маленьком человеке и о том, что он задумал. Не остальные. Остальные не имели значения, даже мой отец. Это был Стивенс, Диллон, или как там этот бессердечный ублюдок любил себя называть. "Какая-нибудь одежда, черт бы тебя побрал", - сказал я сквозь стиснутые зубы.

Свитер, брюки, ковровые тапочки, слишком большие для меня; каким-то образом я влез в них и протащил себя через дверь на мостик. Ларс был у руля, Хенрик - в Decca. За ними покачивалась буровая вышка, освещенный многоэтажный дом, наклоненный под углом и поднимающийся и опускающийся в стекле окон, когда "Герцогиня" медленно продвигалась вперед по волнам. Луки исчезли, и я наклонился, чтобы оттолкнуть Хенрика и посмотреть, как стреловидность освещает экран в своем постоянном радиальном описании.

"Все в порядке", - снова сказала Гертруда. Она была совсем рядом со мной. "Он держится на других якорях".

Экран, размытый из-за разбивающихся волн, было трудно читать, в голове пульсировало, глаза не фокусировались должным образом. "Где сейчас эта лодка?" Я спросил Хенрика. "Это там, на носу?" - спросил я.

"Нет. Я думаю, это буй. Нос лодки покрыт звездой.'

Я подождал, пока зачистка развернулась на северо-восток, и вот оно, за булавочными головками двух буев, за первым кругом дистанции. Я потянулся к телеграфу, позвонил, чтобы был полный вперед. Звонок отозвался как раз в тот момент, когда из громкоговорителя раздался треск голоса. Это был Кен Стюарт, призывавший нас оставаться у буровой установки и патрулировать буи четырех якорей, которые все еще держались. "Рэндалл сейчас в состоянии говорить?"

Я потянулся к телефону. "Рэндалл слушает". И я вкратце рассказал ему, что произошло, как его собственная резервная лодка перерезала четыре наветренных троса, таща за собой передатчик звукового луча. "Она вышла из-за буйков № № 5 и 6, но мы сейчас идем за ней. Она больше не будет перерезать кабели, и мы продолжим за ней.'

К тому времени мы были почти над двумя буями, и точка быстро удалялась на север. Он, конечно, хотел, чтобы мы оставались у буйков, но я проигнорировал его, дунув в трубу машинного отделения и требуя максимальных оборотов. Я вспоминал мексиканца, чинившего баллоны в трюме, мощные двигатели того другого судна, стучавшие по деревянным стенкам ящика с цепями, и Гертруда позади меня сказала: % "Нет. Нет, в этом нет необходимости. ' Рука опустилась на мое плечо, крепко сжимая меня, и Йохан сказал: 'Ты слышал, что сказала Гертруда. Его голос был хриплым и упрямым, и, все еще сжимая меня, он потянулся к телеграфу и снова поставил его на замедление.

Я думаю, что тогда я плакал. Плачу от разочарования. Конечно, в моих глазах стояли слезы, когда я предстала перед Гертрудой, рассказывая ей, как меня бросили на произвол судьбы, Диллон намеревался сделать мое тело единственным доказательством, а мой отец молча согласился. Сцена все еще была такой яркой, мой гнев, моя ненависть к этому человеку были такими сильными, что, когда я повернулся к Йохану, ударив его, меня охватила дикость. Он был любителем пива, слишком толстый в животе, и именно за это я его ударил. Гертруда кричала на меня, но потом засвистела трубка, я поднял трубку и услышал, как Дункан спрашивает, что, черт возьми, происходит. Но я не мог ответить, мои ноги внезапно ослабли и подкосились подо мной. Я услышал, как Гертруда что-то сказала, но ее голос был далеко, а потом меня подняли, и следующее, что я помнил, я снова был на койке, и она подносила кружку с чем-то горячим к моим губам. "Выпей это. Тогда ты почувствуешь себя лучше. Тебе не следовало бить Йохана. - В ее голосе звучал упрек.

- Скажи ему, что я сожалею, - пробормотал я. Я не знаю, было ли это изнеможение или успокоительное, которое она подмешала в напиток, но я уснул, прежде чем допил его.

Когда я проснулся, рассвет только начинался, и мы бежали перед большим морем. Я понял это по стремительному штопорному движению, тону двигателей, случайному звуку волны, разбивающейся за кормой. Это означало, что мы покинули буровую установку и направились на восток, к Шетландским островам. Я снова закрыл глаза. Я ничего не мог с этим поделать сейчас. Я ничего не мог с этим поделать, и я устал. Боже! Я устал.

Я больше не просыпался, пока Гертруда не принесла мне немного еды на подносе. Тогда было уже больше девяти, и когда я спросил ее, где мы находимся, она ответила: "Приближаемся к папе Стауру. Дует очень сильно, поэтому мы идем в Aith. Она ближе, и скоро мы будем с подветренной стороны.'

- А как насчет буровой установки? - спросил я.

"Когда мы уходим, тянет, но не сильно, и они заделали отверстие для бурения. Кен Стюарт называет это "задушить и убить", и они делали это до того, как сломался корпус морского подъемника. Так что ешь свою еду. Беспокоиться не о чем.'

Это были яйца с беконом и кружка кофе. От одного этого запаха я проголодался. "Я не поблагодарил тебя", - сказал я. "Если бы ты не стоял рядом с Полярной Звездой ..."

"Это не меня ты должен благодарить. Это твоя жена.'

"Фиона?" Кофе был густым и сладким во рту, когда я сделал большой глоток. "Какое, черт возьми, Фиона имеет к этому отношение?" Я смотрела на нее, видела ее компетентное лицо с большим ртом и думала, насколько она удобна и практична по сравнению с Фионой. "Я не понимаю".

"Она сделала очень замечательную вещь - для тебя". Она говорила очень тихо, с ноткой грусти, почти жалости в голосе. "Я думаю, она тебя очень любит".

"Все кончено", - сказал я. Я не хотел говорить об этом, не с ней. Я начал есть, чувствуя себя сбитым с толку и гадая, что будет дальше.

- Для тебя, может быть, - тихо сказала она. "Но не для нее." Последовала долгая пауза, а затем она сказала: "Я думаю, она как-то связана с теми мужчинами на рыбацкой лодке".

"Возможно". Я вспоминал, как она последовала за мной в Халл, что она сказала, когда я видел ее в последний раз, в коридоре за пределами суда. "Что случилось с лодкой?" Я спросил.

"Тебе не нужно беспокоиться о лодке. Он улетел на север.'

"Ты не следил за этим".

"Нет".

Согласится ли полиция с этим? Согласятся ли они с тем, что там была лодка и что именно Диллон, а не я, был ответственен за перерезание тросов? Я все еще думал об этом и одновременно ел, когда она сказала: "Ты не хочешь знать, что сделала Фиона?"

"Разве это имеет значение?"

"Да, Майкл. Это действительно важно.' И она продолжила с ноткой настойчивости в голосе: 'Послушай, пожалуйста. Мы пришли в Таинг, и там было письмо для меня, из Абердина. Она хотела срочно меня видеть, насчет тебя. Вопрос жизни и смерти, говорит она, и, да поможет мне Бог, я думаю, она просто драматизирует. Поэтому я ничего не предпринимаю, пока мы не отправимся на рыбалку у Гебридских островов и я не получу от нее телеграмму по радио. Телеграмма - это то, что я не могу проигнорировать, поэтому мы связываемся с Кинлочберви, и я звоню ей. Мы договариваемся встретиться в Инвернессе на следующий день. И именно там она рассказывает мне, что должно произойти.'

"Насчет буровой установки?"

"Да". И она кивнула, ее светлые волосы упали ей на лицо. "Но дело не только в установке. Она убеждена, что человек, ответственный за операцию, сделает так, чтобы это выглядело так, что вы несете ответственность. Она боится за тебя. Она думает, что, возможно, это твой труп...

"Вы сообщили об этом в полицию?"

"Нет, это было условие, которое она поставила. Она беспокоилась о тебе, а не о снаряжении.'

"Ты, конечно, предупредил Эда Вайзберга?"

- Да. Как только мы добрались до Северной Звезды, я поговорил с ним по громкой связи. Я говорю ему, что с буровой установкой что-то должно произойти. Но он думает, что герцогиня здесь для того, чтобы создавать проблемы — пугать мужчин или что-то в этом роде. Он сказал нам отваливать. - Она улыбнулась. "Он очень напряжен, вы знаете, он уже занят своим тестированием. Итак, тогда я спрашиваю дежурную лодку, находитесь ли вы на борту или, возможно, на спасательной лодке. Но они ничего не знают о тебе, поэтому мы остаемся вокруг буровой, наблюдая. А когда стемнеет и прибудет спасательный катер, мы будем держаться с подветренной стороны от него с выключенными огнями.'

"Она сказала тебе, что меня собираются посадить в лодку?"

"Нет, она так не говорит. Но Йохан и я, мы думаем, что это возможно. Мы просто не знаем, что произойдет, только то, что мы должны оставаться поблизости от Северной звезды. Затем Кен Стюарт сказал, что в воде мигает фонарик, подающий сигнал SOS, и вот как мы пришли, чтобы забрать тебя ". И она добавила очень тихо: "Так что ты не 3S6 обязан своей жизнью нам, а Фионе". Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ожидая какой-то реакции.

Но мне нечего было сказать, и я продолжал есть, чувствуя себя беспомощным, откинувшись на койке и думая о Фионе, рискующей своей свободой, возможно, своей жизнью, из-за чего-то, что было закончено, умерло, похоронено в прошлом. Что, черт возьми, я мог сказать?

Она сидела и ждала, пока я покончу с едой, затем взяла поднос и встала там, держа его в руке и глядя на меня сверху вниз. "Ты хочешь, чтобы я отправил сообщение? Я знаю, где она остановилась.'

"Скажи ей, что я в безопасности", - сказал я.

"Я уже отправил телеграмму, чтобы сказать это. Но она будет ожидать чего—то большего - сообщения от тебя." Она потянулась к шкафчику рядом с койкой и протянула мне блокнот и шариковую ручку. "Ты подумай об этом. Мы будем в Айте примерно через час. Тогда ты можешь отправить это сам.'

Тогда она ушла от меня, очевидно, решив, что мое нежелание связано с ее присутствием. Я уставился на блокнот, зная, что не смогу сказать ничего такого, что не подтолкнуло бы Фиону к мысли, что от нашего брака еще что-то осталось. Она любит тебя, я думаю, очень сильно. Я хотел думать о Гертруде, а не о Фионе — Гертруда привела свой траулер на север, чтобы постоять у буровой в надежде найти меня. И она сделала это после трех месяцев молчания от меня, зная, что я каким-то образом вовлечен.

Один час, сказала она. Тогда мы были бы в Айте, пришвартованные у пирса. Я подумал обо всех телексных сообщениях, отправляемых Северной звездой — Фуллеру, в офис в Абердине, Вильерсу в Лондоне. И выпуски новостей. Это должно было прозвучать по радио сегодня утром. ТЕЛЕВИДЕНИЕ увидит это к полудню, газеты опубликуют историю, вышедшая из строя буровая установка и подозрение в саботаже. Айт, может быть, и небольшое местечко, но оно находилось на материке, и как только мы туда попадем, пресса, репортеры, полиция, они все будут там.

Волна обрушилась на корму, когда нас обдало, но я едва заметил это. Я почти не слышал странных звуков, которые издавал корпус, когда пластины работали под давлением волн. У меня был один час, всего один час для себя, чтобы записать четкое заявление на бумаге. Я все еще был уставшим, в голове пульсировало, но я знал, что это должно быть сделано. И, как только я начал, я обнаружил, что пишу быстро и сосредоточенно, так что я едва заметил уменьшение движения, растущую тишину, когда мы заходили с подветренной стороны.

Я не совсем закончил это, когда почувствовал толчок по правому борту, звук шагов на палубе и голоса. Мы были рядом, и мгновение спустя вошла Гертруда, сопровождаемая высокой, сутуловатой фигурой в твидовом пиджаке. - Инспектор Гаррард, - сказала она. "Он хочет поговорить с тобой наедине".

Инспектор вышел вперед, пригибая голову, чтобы избежать столкновения со стальными уголками крыши. "Пока до тебя не добрались репортеры", - сказал он. Он подождал, пока Гертруда уйдет, затем придвинул стул и сел, открыв свой портфель. "Поскольку я не уверен, один ты из злодеев или нет, я полагаю, что должен предостеречь тебя".

"Ты хочешь заявление, не так ли?"

Он кивнул. "Да, мне нужно заявление".

"Я только что писал это для тебя", - сказал я и протянул ему блокнот.

"Хорошо. Это экономит много времени". Он взял его, и воцарилось долгое молчание, пока он перечитывал его. Закончив, он сказал: "Учитывая то, что рассказала мне миссис Петерсен, и сообщения, которые мы получили от Северной звезды, это примерно то, чего я ожидал.- Он помедлил, слегка улыбаясь. "Мы, конечно, следили за тобой. С того момента, как я приказал им освободить вас с центрального поста Халла, мы следили за вашими передвижениями, но на расстоянии. Проблема была в том, что мы не были точно уверены, кто был вовлечен и как это будет сделано. Мы надеялись, что ты приведешь нас к этому. Но потом все это тоже случилось. быстрее.'

Для меня было шоком осознать, что этот спокойный мужчина академического вида так сознательно использовал меня. Но моей реакцией было только облегчение. - А как насчет Диллона? - спросил я. Я спросил.

"Его настоящее имя Маккаун. До сих пор он всегда работал на заднем плане. Мы пытались...'

"Да, но что с ним случилось? Где он сейчас?'

Он пожал плечами. "Вероятно, вы правы, говоря, что они уничтожили рыболовецкую лодку после перехода на другое судно".

"Но ты не знаешь. Ты не знаешь, что с ними случилось.'

Он покачал головой. "Корабль ВМС сейчас находится там, ведет поиск. Но, боюсь, мы переехали слишком поздно". И он добавил: "Мы, конечно, остановились в Сэндфорде. Он, кажется, не в состоянии рассказать нам многого, но то, что он рассказал нам, имеет тенденцию подтверждать ваше заявление.'

Он оставался там около получаса, задавая вопросы и сверяя мои ответы с информацией в папке из своего портфеля. Наконец он поднялся. "Сейчас мне нужно возвращаться в Леруик. Как и вы, я хотел бы, чтобы мы знали, что произошло после того, как кабели буровой установки были перерезаны. Но там была плохая ночь. "Северную звезду" протащило около трех миль, и один из оставшихся якорных тросов лопнул от напряжения. Но по прогнозу ветер будет слабее, так что установка должна выдержать. И Вилльерс прилетели самолетом этим утром. Он сейчас в Скаллоуэе. Он захочет увидеть тебя. Кроме того, средства массовой информации. Они тоже захотят узнать историю. - Он положил папку обратно в портфель и захлопнул его. Затем он встал, глядя на меня сверху вниз, и я почувствовала внезапную неловкость. "И еще кое-что. Миссис Петерсен сказала, что она сказала вам, что ваша жена была в Абердине.'

Я кивнула, что-то в выражении его лица предупредило меня, так что, думаю, я знала, что последует.

"Ты видел ее в Халле, в твоем отеле. И в тот день она была в суде. После этого мы следили за ней, поэтому знали, где ее забрать для допроса. - Он заколебался. "Я сожалею об этом, Рэндалл, но мне позвонили из полиции Абердина как раз перед тем, как я покинул Леруик. Когда прошлой ночью они пришли к ней домой, то обнаружили, что утром ее отвезли в больницу с передозировкой барбитурата.'

Ему не нужно было мне говорить. Я понял это по выражению его лица. "Мертв?"

"Да, боюсь, что так. Она была мертва по прибытии в больницу.'

Я не видел, как он уходил. Я просто лежал, уставившись на ржавеющую краску крыши, и думал о Фионе, одинокой в каком-то убогом пансионе. Была ли это моя вина? Был ли я виноват? Если бы я был там, если бы я не оставил ее… Если бы я вернулся к ней той ночью, когда она пришла в мой гостиничный номер… Но от этого не было бы никакого толку. Я знал это. Это было что-то в ее характере, неугомонность, нервная энергия, постоянное переключение с одной причины на другую. И наркотики - ее единственное решение. Бедная Фиона! Я должен был заплакать из-за нее, но мои глаза были сухими, и я не чувствовал потери, только чувство облегчения, что все закончилось.

Дверь открылась, и вошла Гертруда. "Он сказал тебе, не так ли?" Ее глаза были огромными, и я увидел, что они полны слез. "Мне жаль, Майкл".

"Тебе не о чем сожалеть", - сказал я, и я имел в виду именно это, вспоминая потерянные годы и то, какой была ее жизнь.

"Как ты можешь так говорить?" И она продолжила: "Ты не видишь ее такой, какой я видела ее в тот день в Инвернессе". Ее голос дрожал от эмоций. "Она была такой потерянной, такой одинокой — и, я думаю, напуганной. Но не для себя. Для тебя.'

Тогда я встал с койки, подошел к ней, потрясенный тем, что это она, а не я, плакала по Фионе, и я хотел утешить ее, сказать ей, что с Фионой теперь все в порядке, долгая внутренняя борьба закончена. Но она оттолкнула меня, проглотив слезы и сказав тихим, будничным голосом: "Есть люди, журналисты, которые хотят тебя видеть. Они на мостике. Я пришел сказать тебе.'

Я оделся, вышел на мостик и увидел их там, дождь барабанил в окна, а холмы по обе стороны маленького порта тонули в облаках. Когда ушел последний из репортеров, все еще шел дождь, но облака немного рассеялись, так что была видна длинная отмель Берджинс и остров Папа Литтл в конце воэ. Я как раз спускался вниз пообедать, когда подъехало такси, и Вильерс вышел, стоя с непокрытой головой под дождем, разговаривая с водителем, ярко-красная куртка небрежно наброшена на его плечи. Два других такси последовали за ним, лавируя между домами. Он взглянул на них, его волосы уже были мокрыми, квадратная челюсть сердито выпятилась. Затем он повернулся, быстро зашагал к пирсу, перелез через фальшборт и направился прямо к мостику.

- Рэндалл. - Он протянул руку. "Рад видеть тебя в безопасности. Я видел инспектора Гаррарда на дороге. Он показал мне ваше заявление. Тебе повезло, что ты остался жив. - Он обвел взглядом пустой мостик. - Где миссис Петер-сен? - спросил я. И когда я сказал ему, что она внизу, он сказал: "Я хотел бы увидеть ее, пожалуйста, — вас обоих. Я должен добраться до буровой вышки, и в такую погоду ваша лодка - единственная, которая может доставить меня туда.'

Он не терял времени даром. Как только я позвонил Гертруде и мы оба оказались с ним в моей каюте, он сказал: "Теперь, мы можем прийти к какому-нибудь соглашению? У нас на подходе океанский буксир, но его не будет там по крайней мере еще двадцать четыре часа. Джордж Фуллер дал мне прогноз погоды как раз перед тем, как я уехал из Скаллоуэя. В ближайшие шесть-восемь часов наступит перерыв, но приближается еще один спад, за которым последует ухудшение. Гаррард сказал вам, что у нас один человек убит и двое ранены? Очевидно, они наматывали новый кабель на No. 2 барабана лебедки с намерением попытаться удержать буровую установку на запасном якоре, когда трос вышел из-под контроля. К сожалению, это был Кен Стюарт, которого смыло за борт. С двумя другими мужчинами все в порядке — у одного сломана рука, у другого сломаны ребра. Но с уходом Стюарта на борту нет никого, кому я доверяю управление навигацией, если буровая установка снова начнет дрейфовать." Он смотрел прямо на меня. "Насколько ты в форме?" Я хочу, чтобы со мной был кто-нибудь, кто сможет взять на себя ответственность в чрезвычайной ситуации.'

"Со мной все в порядке", - сказал я. "Но как, по-твоему, ты собираешься попасть на борт? Даже если будет перерыв, море все равно будет чертовски бурным.'

Он кивнул. "Я ценю это, но это то, что я должен попробовать". Он колебался. "Мы уже многим вам обязаны — вам и миссис Петерсен. Но сейчас нет резервной лодки с буровой установкой, и это единственный траулер в этом районе, достаточно большой, чтобы оставаться у Северной звезды до прибытия буксира. Вы можете сформулировать свои собственные условия, но не будем терять время. Понятно?'

Условия, о которых мы договорились, покрывали любой ущерб, давали нам солидную премию, если "Герцогиня" оставалась у буровой до тех пор, пока ее не снимут с якоря, и предусматривали долгосрочный чартер после этого по выгодным тарифам. Я позвонил Йохану, чтобы он собрал команду, и мы отчалили, телекамеры, установленные на пирсе, делали снимки, а продюсер кричал Вильерсу, чтобы тот вышел на палубу. Гертруда уже писала соглашение о фрахтовании, и оно было подписано до того, как мы вошли в Суарбекс-Минн и встретили всю силу северо-западного ветра. Прилив только что повернулся против нас, и я повел ее через пролив Папа, большое море, набегающее, когда мы вышли из-под подветренной стороны Папы Стаура.

До новой позиции Северной звезды было не более двадцати пяти миль, но нам потребовалось почти шесть часов. Дважды Вильерс разговаривал с оператором, и каждый раз Эд Вайзберг был недоступен. Якоря, по-видимому, все еще держались, но они больше ничего не сделали с запасным якорем, и у меня сложилось впечатление, что они просто ждали прибытия буксира. Я не знаю, к кому он обращался, возможно, к Спарксу, но во второй раз я услышал, как он сказал: "Ну, ради Бога, скажи Эду, что я хочу с ним поговорить. Он должен поднять этот чертов якорь и перебросить его через борт, затем он должен придумать какой-нибудь способ вытащить нас на палубу. "Я больше ничего не слышал, потому что наш нос упал с вершины набегающей волны, и большой сноп брызг разбился о мостик. Затем он оказался рядом с моим креслом, склонился надо мной, всматриваясь в карту, сложенную у меня на коленях. "Как далеко сейчас?" Его голос был напряженным, гнев едва сдерживался.

"Чуть больше пяти миль".

Он взглянул на свои часы. - Еще час? - спросил я.

"Еще", - сказал я.

"Тогда ты должен увеличить обороты". И когда я покачал головой, он сказал: "Уже больше пяти. С такой скоростью..." Наши луки снова хлопнули, и он был отправлен в полет через мост. Но он почти сразу же вернулся ко мне. Бесполезно спрашивать Эда, как он собирается доставить нас на палубу. У тебя есть какие-нибудь идеи?'

"Мы посмотрим, каковы условия на море, когда доберемся туда".

Я отложил карандаш и посмотрел на него тогда. Он не был напуган, только очень решительно, почти отчаянно хотел попасть на буровую вышку. "Ты хорош в прыжках и карабканье на высоту?" - спросил я.

"Я немного занимался скалолазанием. Почему?'

У них есть скремблирующие сети. Я помню, как их разворачивали, когда я проплывал мимо буровой установки. Если немного повезет, Йохан сможет подвести корабль достаточно близко, чтобы мы могли прыгнуть. Это если ты готов рискнуть.'

Я смотрел на него, но все, что он сказал, было: "Боже милостивый! Вот так просто. Почему, черт возьми, они не могли додуматься до этого?'

"Потому что они не моряки", - сказал я ему. И затем, чувствуя, что он был человеком, которому нужно было действовать, я сказал: "Через полчаса отправляйся к ним на воздуходувке и попроси их развернуть сети. И нам понадобится нефть. Скажи им, чтобы приготовили несколько емкостей с нефтью, чтобы вылить ее в море с наветренной стороны.'

Оставалось не так много света, когда мы, наконец, подняли буровую установку. Из-за постоянного дождя видимость была меньше мили, так что мы видели это как размытое пятно света, заводское пламя, точно такое, каким я видел его так много раз, за исключением того, что ряд красных сигнальных огней на вышке больше не был вертикальным, а был наклонен под небольшим углом. Я попросил Йохана подвести нас поближе. Сети были спущены, они висели, как широкий сетчатый занавес, под мостиком, который тянулся по всей длине кают-компании. К сожалению, сети были развернуты на север, почти против ветра. Я смотрел на моря, низвергающиеся каскадами через колонны, на беспорядочную пену и разбитую воду, пытаясь оценить высоту волн по сетям сети. "Там адский взлет и падение", - сказал я.

"Что с маслом?" - спросил он.

"Это никак не повлияет на высоту волн, но может остаться небольшой северный прилив, так что это может помочь. Скажи им, чтобы начали лить это — но медленно, чтобы это растеклось, а не попало на сети.'

Я уже проинструктировал Йохана, и он был на прямом управлении двигателем. "Ты думаешь, что сможешь сделать это без того, чтобы корабль не врезался в колонны?" Я спросил его.

'Ja. Но сможешь ли ты совершить прыжок?' Он смеялся. v Я посмотрел на Вильерса. - Ты понимаешь, что если промахнешься, у тебя не так много шансов, что тебя подберут?

Он кивнул. "Для тебя то же самое".

Я посмотрел на Гертруду. "Если кто-то из нас промахнется мимо сети и упадет в море, ты будешь искать только подальше от буровой. Вы не должны рисковать кораблем. Это понятно?'

"Конечно". Она испытующе смотрела на меня.

"Ты достаточно здоров, Майкл?"

"Я в порядке", - сказал я.

Она кивнула, принимая мою уверенность. "Хорошо". И это было все, без споров, без сомнений, мы оба были в гармонии, понимая, чем рискуем. "У тебя все получится", - сказала она, улыбаясь. "Вы оба".

"Я отправил тебя прямо в сетку", - сказал Йохан.

И он сдержал свое слово. Он повел "Герцогиню" широким, медленным разворотом с наветренной стороны от оснастки, и когда она оказалась кормой к волнам и дрейфовала вниз по ним, Вильерс и я поднялись на нос. Ни у кого из нас не было спасательных жилетов. Мы оба решили, что ограничение передвижения перевешивает фактор безопасности, но, скорчившись на форштевне лодки, цепляясь за кольцевой болт, я не был так уверен. Высота волны в среднем составляла четырнадцать футов, но казалось, что гораздо больше, движение было очень сильным, вертикальный подъем и падение были похожи на скачки на Национальном гигантском беге с препятствиями.

Казалось, мы целую вечность цеплялись за это, казалось, что оснастка постепенно наклоняется над нами, когда наклон нашего дрейфа подводил нас под надстройку, сеть приближалась. И затем внезапно мы падали с вершины волны, а сеть была там, прямо над нами, вздутая, с широкими ячейками и струящейся водой. Луки коснулись ее, натягивая туго, затем что-то зацепилось, образовав в ней брешь, и мы снова начали подниматься. Я почувствовал, что винт уходит на полную корму, и крикнул Вильерсу, чтобы он прыгал, увидел, как он высунулся и схватился за борт. И затем мы были в сети, мы оба карабкались, как пауки в паутине, когда луки исчезли под нами. Сеть туго натянулась под моими руками, и я вцепился в нее, не двигаясь, чувствуя, как она снова рвется. Затем внезапно стало слабее, траулер дал задний ход, и накатила еще одна волна, вода лизнула мои морские ботинки, и мое тело швырнуло под снасть, в сумятицу пены, бьющейся о колонны и поперечные крепления.

Так было все время, пока мы взбирались, наши тела раскачивались взад-вперед, лица смотрели на нас сверху вниз, руки болели, слышался рев моря и влажный запах металла, вонь масла. Затем, наконец, чьи-то руки протянулись вниз, схватили меня за руки, и мгновение спустя я, измученный, стоял на подиуме рядом с Вильерсом. "Не так плохо, как я боялся", - сказал он, с его смуглого, красивого лица струилась вода из пульверизатора, его промокший анорак был залит маслом. Он повернулся к одному из мужчин, которые втащили нас на мостик. "Полная смена одежды для нас обоих и кофейник кофе", - сказал он. - Думаю, в кабинете инженера баржи. Я хочу, чтобы там были Эд и помощник Кена — как его зовут?'

"Ханс. Ханс Смит. " Высокий голос, манеры старой девы; это был Ленни, санитар лазарета.

"Еще один голландец, да? Что ж, быстро бери одежду и пару полотенец. Вильерс кивнул мне и повел меня в каюту, не обращая внимания на Ленни, который казался напуганным и хотел ему что-то сказать.

В кабинете инженера баржи было тихо, ни звука моря, только гул электростанции. "Ты думаешь, они смогут установить запасной якорь без новых жертв?" - спросил он меня, когда мы снимали одежду.

"Давайте сначала узнаем прогноз", - сказал я. "И тогда нам нужно будет знать, когда прибудет буксир и сможет ли он начать буксировку в ожидаемых морских условиях. Три якоря все еще сняты. Если мы установим еще один, это четыре, которые нужно вернуть или отсоединить, прежде чем начнется буксировка.'

Вошел подсобный рабочий с кофе, за которым почти сразу же последовал худощавый мужчина лет тридцати с желтоватым лицом, коротко подстриженный ежиком и в очках в тяжелой роговой оправе. "Ханс Смит", - сказал он. "Извините, мистер Вильерс, меня там не было, когда вы поднимались, но я говорю о буксире. Условия никуда не годятся. Пройдет по меньшей мере двадцать четыре часа, прежде чем он будет здесь, и он думает, что должен пройти через Пентленд-Ферт, но даже тогда это будет зависеть от прилива.'

Вильерс кивнул. "Какой последний прогноз?"

Но Смит не знал. Последняя карта погоды, которую он видел, была на полдень. "Но, я думаю, все время улучшается".

"Тогда какова ситуация с вертолетом?" - спросил Вильерс. "Эд договорился о том, чтобы экипажи инструкторов вылетели?"

"Нет. Еще ничего не решено. Видишь ли...'

"Где, черт возьми, Эд?" По тону его голоса я мог сказать, что его терпение на исходе. "Я хочу увидеть его — сейчас".

Рот Смита открылся, выражение удивления уступило место сомнению. "Разве Ленни тебе не сказал?"

"Скажи мне что?"

И в этот момент вошел санитар из медотсека с полотенцами, свертком свежевыстиранной одежды, комбинезоном, перчатками и защитными шлемами. Смит повернулся к нему. "Разве вы не сказали мистеру Вильерсу?"

Ленни покачал головой, нервно оглядывая комнату. "Я пытался, честное слово, я пытался. Но я не мог спросить: "Что это?" - требовательно спросил Вильерс. "Где Эд?" И Смит неловко ответил: "Мы не знаем".

Мы думаем... - Он пожал плечами. "Но это всего лишь предположение.

Последний раз я вижу Эда в полдень, когда он ест один в столовой. Мы не знаем, что с ним случилось.'

"Он исчез? Ты это хочешь мне сказать? - голос Вильерса звучал недоверчиво. "Ты искал..."

'Ja. Мы обыскиваем всю чертову баржу. Повсюду. Смит покачал головой.

"Когда это было? Когда вы обнаружили, что он пропал?'

Мы не обнаружили, что он пропал. Видишь ли, это не так. На платформе так много мест, так много вещей, которые он мог бы проверить. Зо, это не так, пока я не увижу его в течение нескольких часов... - Он снова пожал плечами с выражением беспомощности. "Тогда я начинаю расспрашивать. Это было о вифи сегодня днем. Он ненадолго заходит в свой кабинет после полуденной трапезы. Тогда, насколько я смог выяснить, последним, кто его видел, был один из моих инженеров, который проверяет лебедку № 5. Макс говорит, что видел его у дома № 4. Это недалеко от лестницы, ведущей вниз под буровую установку.'

Затем наступило долгое молчание, и я подумал о том, что в последний раз, когда я видел Эда Вайсберга, сидящим за своим столом с бумагами перед ним и этим абзацем, подчеркнутым красным, удача отвернулась от него, и теперь, в довершение ко всему, что пошло не так, эта буровая установка — возможно, последняя буровая установка, которую он когда—либо получит, - сорвалась с мели и тащит за собой, инженер баржи убит, а двое мужчин ранены. И Вильерс, его босс, человек, которому принадлежала Северная звезда, который дал ему эту работу, приплывший на траулере, чтобы рисковать своей жизнью, прыгая за плетущимися сетями. Я мог видеть, как он спускается по железной лестнице, той же, по которой я спускался к ожидавшей меня лодке, возможно, с той же самоуверенной развязностью, но не в спокойное море — в ревущий ад разбивающихся волн. Это был такой же хороший способ покончить с этим, как и любой другой, и я взглянул на Вильерса.

Его лицо осунулось, тень этой новой катастрофы проступила в поникших плечах, в потрясенном взгляде его глаз. "Начинай поиски снова", - сказал он твердым, сдавленным голосом. "Пусть каждый человек на борту, который отвечает за что-либо, обыщет свой конкретный район и доложит вам, когда он это сделает".

Смит кивнул и быстро вышел, явно радуясь возможности сбежать, рад предлогу что-то сделать, вместо того, чтобы просто стоять там, пытаясь объяснить потерю главного механика на буровой. Ленни выбежал вслед за ним, а Вильерс повернулся ко мне. - Боюсь, надежды мало. - Вся энергия и решительность исчезли из его голоса. "И они, конечно, обвинят меня. В Скаллоуэе их было около полудюжины, репортеров, и их вопросы... - Он покачал головой. "По их вопросам я мог сказать, о чем они думали". Он взял полотенце и начал энергично вытираться. "Надень что-нибудь, и мы пойдем в радиорубку и посмотрим прогноз". Ему стоило усилий даже продемонстрировать такую решительность, и я знал, что исчезновение Эда Вайзберга действительно очень сильно ударило по нему.

Последняя информация Met. заключалась в том, что следующая депрессия надвигалась с Атлантики быстрее, чем ожидалось, и достигнет нас, вероятно, к полуночи. Было уже 976 миллибар и продолжает усиливаться, сила ветра 8, порывы 9, возможно, больше. В Атлантике накапливались еще две депрессии, одна с 988, а другая с 982 миллибарами. Мы все еще находились в отделе связи, когда Смит сообщил, что все помещения буровой установки были тщательно обысканы и никаких признаков Вайсберга.

"Вы уверены, что они везде проверили?" - спросил Вильерс. "Все отсеки с дверями, которые могут запираться или заклинить?"

Смит кивнул. "Я спускаюсь на лифте и сам обыскиваю торпедные отсеки. Все складские помещения, холодильный цех, мы даже открыли магазин на палубе для оборудования для обеспечения безопасности на море — его нигде нет на барже.'

Вильерс ничего не сказал. Он не поблагодарил его. Он просто стоял там, уставившись на ряд радиооборудования. В конце концов он сел и набросал текст телексного сообщения жене Эда Вайзберга. Он прочитал его, внес несколько исправлений, затем передал оператору. "Пришлите это, пожалуйста, немедленно". И мы пошли на камбуз за едой, которую он съел быстро, почти не сказав ни слова.

После этого я поднялся на вертолетную площадку. Дождь прекратился, и ветер сразу стих. Я мог совершенно отчетливо видеть огни траулера, прыгающие вверх и вниз примерно в четырех кабельтовых к югу от нас. Я пробыл там около получаса, размышляя о большом техасце-инструментовщике, о его жене и сыновьях, которые родились в разных нефтяных районах мира, о странной, кочевнической жизни. Должно быть, ему потребовалось много мужества, чтобы покончить с этим в этой чуждой стихии, погрузившись в бурлящие волны под своей последней оснасткой. И Фиона, они двое такие разные, каждая ищет выход.

Мне было грустно и подавленно, когда я наконец повернулся, чтобы спуститься вниз в поисках Смита. Ветер уже перешел на юго-западный и немного усилился. Снова шел дождь, и я больше не мог видеть огни "Герцогини". Я нашел голландца в радиорубке, разговаривающим со Спарксом, и я предложил ему приготовить запасной кабель и якорь на всякий случай. Затем я отправился на поиски Вильерса.

Он снова был в кабинете инженера баржи, стоя у стола с развернутой перед ним схемой 1118B. "Если оборвется оставшийся трос, - сказал он, - как далеко {Jo, по-твоему, мы сможем дрейфовать за двадцать четыре часа?"

"Зависит от силы ветра".

"Конечно. Скажем, среднее значение за весь период в тридцать узлов и общее направление на запад.'

Я присоединился к нему за столом, уставившись на карту. "У меня есть довольно хорошее представление о дрейфе траулера. Но эта штука.' Я покачал головой. Я просто не знал. "Обмотки, должно быть, колоссальные".

"Каким был бы дрейф траулера?"

"Не обращая внимания на приливное течение, около одного-двух узлов - скажем, около тридцати-сорока миль в течение полных 24 часов".

- А папа Стур всего в двадцати пяти милях к востоку от нас. Мы могли бы оказаться там на скалах меньше чем за двадцать четыре часа.'

"Не обязательно", - сказал я. "Несмотря на извилины, вы должны учитывать понтоны, сопротивление колонн. Это могло бы составить примерно половину дрейфа корабля, J73, возможно, даже меньше. Но если тросы не порвутся от напряжения, тогда якоря удержат нас — или, если они будут тянуться, дрейф замедлится, пока якоря снова не удержатся, когда мы окажемся на более мелкой воде.'

"Значит, с нами все в порядке, если якорные тросы не оборвутся?" Он задумчиво кивнул. "Лучше посмотри, сможешь ли ты организовать Смита и его людей ..."

"Я уже посоветовал ему приготовить запасной якорь. Но я не думаю, что нам следует бросать это, если только у нас не будет настоящих неприятностей, и то только на гораздо меньшем количестве воды.'

Мы какое-то время спорили об этом. В конце концов он согласился. Но когда я уходил, чтобы выйти на палубу, он сказал: "Пока никто не пострадает. Я не хочу никого другого...'

"Мужчины не пытаются дать себя убить", - резко сказал я. "И не стоит их предупреждать, это только заставляет их задуматься об этом, а потом они пугаются. Такие вещи либо случаются, либо их нет.'

После этого я оставил его и поднялся на трубную палубу, где инженеры и целая банда рабочих работали в ярком свете прожекторов, наматывая новый трос на лебедку № 4. Было бы лучше, если бы они смогли установить его на лебедке № 1, которая сейчас была обращена строго на запад, но, как указал мне Смит, это должна была быть лебедка в пределах досягаемости одного из двух кранов, поскольку другого способа поднять пятнадцатитонный якорь за борт не было.

Было за полночь, прежде чем они все установили, якорь закрепили и опустили на палубу. К тому времени ветер с юго-запада усилился до штормового. Мы все спустились в столовую выпить кофе, затем легли спать. Мы с Вильерсом заняли каюту Эда Вайсберга, и он уже занимал верхнюю койку одной из двухъярусных коек. В салоне было очень жарко, вентиляторы работали на полную мощность, и он зашевелился, когда я включил свет. - Все в порядке? - спросил я.

"Сильно дует", - сказал я. "И там течет большое море". Здесь, внизу, я лучше осознавал движение буровой установки, медленный подъем и падение, пол кабины был наклонным и слегка перекатывался у меня под ногами. "Они установили запасной якорь и установили наблюдение за всеми тремя индикаторами натяжения троса".

Он хмыкнул. "Тогда нам остается только надеяться на лучшее".

Я переключился с верхнего света на настольную лампу на своей койке, разделся до позаимствованного нижнего белья и уснул, как только моя голова коснулась подушки.

Меня разбудил Вильерс, который тряс меня за плечо и сказал, что только что оборвался последний якорный трос. Свет горел, и он был полностью одет, его рабочий комбинезон влажно поблескивал, на голове был защитный шлем. - Который час? - спросил я. Я спросил.

- Ровно в шесть тридцать. Индикаторы напряжения на циферблатах показывали более трехсот пятидесяти кипов. Я не знаю, сколько это в тоннах, но это было слишком. Первый кабель оборвался вскоре после четырех.'

Я спустила ноги с койки, потянувшись за своей одеждой. "Тебе следовало разбудить меня".

"Ты ничего не мог сделать".

Это было правдой. "Какова сила ветра?"

- Между пятьюдесятью и пятьюдесятью пятью узлами, при порывах ветра намного больше. И сейчас она выходит с северо-запада.'

Итак, депрессия проходила к северу от нас и удалялась. "Нам нужно будет фиксировать наше местоположение ежечасно, чтобы проверить скорость дрейфа".

"Я думаю, что это делает Ханс. И дежурный радист связывается с метеорологическим бюро за последним прогнозом.'

- А буксир? - спросил я. Я спросил.

"Дрейфуем к северо-востоку от Шотландии. Он говорит, что о заливе Пентленд-Ферт не может быть и речи, и он не может добраться до восточной стороны Оркнейских островов, потому что это означает, что через вход в залив сплошное море.'

Он подождал, пока я закончу одеваться, а затем мы отправились в отдел телекоммуникаций. Это был тот же оператор, с которым я познакомился несколько месяцев назад, и Ханс Смит все еще был там. Он протянул мне прогноз погоды. Депрессия в 977 миллибар почти стационарная к северо-востоку от Британских островов, ожидается, что к полудню все районы очистятся, за ней последует неглубокий хребет высокого давления с северным ветром на 20-30 узлов, поддерживающим юго-запад, поскольку с Атлантики надвигается глубокая депрессия в 958 миллибар. Эта депрессия продолжает углубляться, и в течение следующих 24 часов в морских районах Бейли, Гебридских островов, Фарерских островов и Фэр-Айла ожидается шторм или сильные штормовые условия с ветрами ураганной силы.

"Есть шанс вытащить вертолеты до того, как эта куча налетит на нас?" Я думал обо всех людях, которых мы заперли на борту, которым нечего было делать. И герцогиня где-то там. Она должна бежать в укрытие, сейчас, пока у нее был шанс. % "Зависит от того, какой зазор мы получим, когда пройдет эта полоса высокого давления", - сказал Вильерс.

Но мы так и не получили никакого разрешения, и полоса высокого давления не материализовалась. Весь тот день впадина к северо-востоку от нас оставалась почти неподвижной, и ветер не ослабевал, унося нас на юго-восток. Стоять на вертолетной площадке было невозможно, и, вцепившись в поручень за бортом офиса толкача, я сквозь прищур глаз смотрел на пустую воду внизу. Я привык видеть бурное море, но с палубы траулера или под прикрытием его мостика. Взгромоздившись здесь, на высоте шестидесяти-семидесяти футов над водой, я смотрел вниз на. океан в движении, длинные ряды огромных косматых гребней волн бесконечно маршируют, опрокидываясь и лопаясь; густые полосы пены струятся вдоль направления ветра. Лил дождь, и в перерывах между ливнями я мельком видел, как "Герцогиню" бешено качало, как выворачивало внутренности, и я подумал о Гертруде, беспокоящейся об этой заплате в корпусе, беспокоящейся о двигателях и о том, как долго корабль сможет продолжать нести это.

Вильерс отказался позволить мне приказать ей бежать в убежище. "Согласно уставу, она должна быть рядом с нами. Это единственная лодка, которая у нас есть, единственный шанс, если нас повезут на Шетландские острова. Как ты думаешь, что скажут люди на берегу, если мы позволим ей покинуть нас?'

Это беспокоило его больше всего — что скажут люди. И меня это тоже беспокоило. Океан пришел в движение, ветер, вода и волны гнали нас на юго-восток со скоростью где-то от одного до полутора узлов. И никто не приходит к нам на помощь. Здесь никого нет, кроме герцогини. И поэтому я предоставил Гертруде и Йохану самим принимать решения. Я поговорил с ними, я дал им последний бюллетень Met., наши оценки положения дрейфа; дважды у меня была довольно долгая беседа с Гертрудой, но она ни разу не предложила бежать в укрытие. Это даже не обсуждалось.

В час дня мы слушали новости Би-би-си, а в шесть снова. Было странно, немного нереально слышать бесстрастный голос диктора, сообщающий, что буровая установка "Северная звезда" после обнаружения нефти снялась с якоря и дрейфует в бурном море к западу от Шетландских островов. И что Вик Вильерс, "хорошо известный и несколько противоречивый глава Villiers Finance & Investment", сам находился на борту буровой установки, наблюдая за попытками постановки на якорь. Никаких упоминаний о саботаже. Ничего о герцогине или о том, как мы попали на борт. Ни малейшего намека на угрожающую нам опасность, на экстремальные условия, с которыми мы столкнулись. Только в мире в десять часов вечера того же дня серьезность нашей ситуации была отмечена в интервью с менеджером офиса в Абердине и экспертом Shell по условиям Северо-Восточной Атлантики.

К тому времени депрессия отступила, и ветер стих. Буксир воспользовался затишьем, чтобы пересечь вход в Пентленд-Ферт. Теперь он двигался на север, вверх по восточному побережью Оркнейских островов. Но все еще более чем в пятидесяти милях отсюда. И по-прежнему ни один вертолет не взлетел.

Наша позиция в это время была в опасной близости от Фулы. Мы весь день отслеживали наше расстояние, зная, что оно лежит на пути нашего дрейфа и представляет серьезную опасность. Во второй половине дня, когда видимость временно улучшилась, мы довольно отчетливо видели остров через окна офиса толкача. Тогда это было примерно в трех милях к югу от нас. Видимость снова ухудшилась, и после этого мы полагались на радар. Прилив, идущий на север, продолжался еще два часа, и постепенно нас отнесло подальше от него, так что к тому времени, когда мы прослушали новости, северная оконечность острова была почти в четырех милях к западу от нас. Теперь нет опасности, что прилив унесет нас на юг, к скалистым отмелям Хевди Грунд, только отмель Фоула все еще представляет возможную опасность.

Любому, кто занимался своими обычными делами в корпусе буровой установки, или буровым бригадам, которым сейчас нечего было делать, кроме как лежать на своих койках, читать и ждать следующего приема пищи, было очень трудно оценить опасность, в которой мы находились. В ту ночь в комнате отдыха показывали фильм, и Вильерс воспользовался возможностью рассказать людям, что происходит и что делается на борту и на берегу, чтобы справиться с ситуацией. Но он не пытался объяснить им, какие условия будут утром. Хотя он летел на своем собственном самолете, он все еще не имел никакого реального представления о том, на что будет похож сильный шторм в Северной Атлантике. Он даже не смог внятно объяснить им, почему буксир был спрятан с подветренной стороны Оркнейских островов, всего в сорока милях от них. Для них это означало, что блюдо готовилось на пару четыре часа. Они, конечно, говорили об этом, когда расходились по своим койкам. Но я мог видеть, что у них не было никакого представления, все вокруг них было таким прочным, таким упорядоченным, сами они были окутаны горячим теплом отопительной установки от стихийных сил, накапливающихся ночью снаружи. Они были техниками, и в своей гордыне, я думаю, они действительно думали, что человек победил природу.

Затем мы отправились в офис инженера баржи. Вильерс созвал совещание руководящего состава, и оно длилось чуть более получаса. Было ясно, что было только два способа, с помощью которых мы могли уменьшить скорость нашего дрейфа. Мы могли бы увеличить балласт из морской воды, тем самым снизив высоту буровой установки и, следовательно, уменьшив парусность, или мы могли бы снять запасной якорь. В течение дня Смит уже экспериментировал с управлением балластом, но, поскольку высота и сила волн возросли, он был вынужден снять балласт, опасаясь, что в каютах будет топиться . Он хотел использовать якорь. Остальные согласились. Наконец, Вильерс поинтересовался моим мнением.

Я не ожидал, что им это понравится. Я хотел, чтобы якорь был припасен на крайний случай, когда мы достигнем мелководья. Я посоветовал эвакуировать весь персонал из помещений, расположенных на этаже буровой вышки, и погрузить буровую установку на максимальную глубину. Весь день я постепенно приходил к этому представлению. Я не предлагал этого раньше из-за Фулы. Пока мы не покинули Фулу, это могло увеличить опасность нашего дрейфа к острову.

"Если я погрузился по максимуму, - сказал Смит, - и эта депрессия становится такой сильной, как вы говорите, тогда все пропадает — жилые помещения, столовая, коммуникации, офисы. Палуба будет очищена от труб. Все пройдет.'

"Но не снаряжение", - сказал я.

Тогда он набросился на меня. "Что ты знаешь об этом?" В течение последних нескольких часов он нес тяжелый груз ответственности, и его лицо было напряженным и перенапряженным. "Ты знаешь о траулерах. Но это буровая баржа. Ты ничего не знаешь о буровых баржах. ' И он повернулся обратно к Вильерсу. "Это моя ответственность".

"Все в порядке, Ганс. Это твоя ответственность, я согласен. Но что нам делать?'

"Отдай запасной якорь, сейчас, пока здесь спокойнее".

"А если кабель оборвется?" - спросил я его.

"Затем обрыв кабеля. Но мы не узнаем об этом, пока не попробуем. И ты не знаешь, - добавил он, обиженно глядя на меня. "Вы даже не представляете, какое разрывное усилие может иметь четырехдюймовый трос или сколько тонн выдерживают якорные скобы". Никому из них было трудно осознать, что углубление в 958 миллибар может означать с точки зрения силы ветра. Все они, включая Вильерса, думали о повреждении оборудования, проблемах с заменой, потерянном времени, а в случае Вильерса, я совершенно уверен, о финансовых издержках. На этом этапе их разумы отказывались смириться с перспективой полной потери. Они просто не могли представить, каково это - оказаться выброшенными на скалу при ураганном ветре. Как они могли, сидя там, в кабинете инженера баржи, когда снаружи не слышно ветра, только гул электростанции, а движение под ногами - не более чем легкий поклон колосса морю.

И вот Вильерс согласился позволить Хансу Смиту отправить запасной якорь за борт, а после этого я пошел в радиорубку и попросил оператора вызвать для меня "Герцогиню". Ответил Йохан, а не Гертруда, и это облегчило задачу. Я сказал ему двигаться в сторону Фулы и укрыться на острове. "Ты говоришь с Гертрудой", - сказал он. "Это ей решать".

"Нет, это тебе решать", - сказал я ему. "Ты ничего не можешь сделать для буровой установки. Если кого-то выбросит за борт, он пропал. Никакой надежды на то, что вы его спасете". И я спросил его, как залатанные пластины выдержали удары молотком. Он признался, что насосы Дункана работали весь день. "Впереди худшее, - сказал я ему, - и ты это знаешь". И я добавил: "Как только по-настоящему начнет дуть, ты не сможешь противостоять ему на острове".

Последовало долгое молчание, пока он обдумывал это. Да, хорошо. Мы лежим под Фоулой. Но сначала ты поговоришь с Гертрудой. Конец.'

"Я поговорю с ней, когда ты будешь в безопасности в Хэм Во", - сказал я. - Не раньше. Конец связи. ' И я прервал его, прежде чем он смог продолжить спор.

Голос Вильерса, резкий и сердитый позади меня, произнес: "Вы не имеете права увольнять этот траулер без ссылки на меня. Согласно уставу, поддерживать нас - '

"Согласно уставу?" Я повернулся и уставился на его усталое, красивое лицо, видя эгоизм этого человека, его уверенность в том, что соглашения, деньги, власть - это все. "Чартеры не покупают жизни", - сказал я. "Ты хоть представляешь, каково было на этом траулере 38Z сегодня, на что это может быть похоже завтра?" Хотите ли вы стоять в кабинете толкача, ощущая под собой устойчивость этого огромного сооружения, стоять без пиджака в тепле и комфорте и наблюдать за тем, как маленький корабль опускается на воду с полудюжиной человек на борту? Это то, чего ты хочешь?'

"Ты думаешь об этой девушке", - язвительно сказал он.

"Да, это так. Я думаю о ней, об инженере-шотландце по имени Дункан, о Йохане, большом бородатом норвежце, о людях, которые спасли мне жизнь — и своим мастерством моряка помогли тебе сесть на твою чертову бесполезную устаревшую оснастку.'

Тогда он замолчал, и мне вдруг стало жаль его. "Делай, что хочешь", - тихо сказал он, гнев прошел, и его голос стал безжизненным. Затем он повернулся и быстро вышел.

Запасной якорь был поднят незадолго до полуночи. Скорость ветра составляла тогда тридцать узлов, порывы достигали тридцати семи. Я сам записал показания. Невероятно, но установка не была оборудована надлежащим анемометром, только ручным индикатором скорости для использования радистом. Смит и его инженеры, машинист крана и довольно небольшая толпа техников и буровых бригад собрались вокруг лебедки. Вильерс стоял немного в стороне, одинокая фигура, прислонившись спиной к перилам. Никто не произнес ни слова, когда стрелка внезапно ожила, рывком прокрутившись по циферблату, поколебавшись и остановившись на отметке 300.

Якорь держался, и раздался вздох облегчения.

Теперь, когда ветер утих, уровень моря стал выше, вертикальное движение буровой установки под нашими ногами значительно. Когда толпа разошлась по койкам, я увидел, как стрелка индикатора начала двигаться. Вскоре она начала сильно колебаться, отражая натягивание троса, когда установка поднималась и опускалась. Смит стоял и наблюдал, его лицо застыло. В какой-то момент стрелка, казалось, качнулась прямо за пределы своего диапазона. Я думаю, тогда он пожалел, что не подождал, пока мы не окажемся на мелководье, и я оставил его и пошел к своей койке, желая немного поспать, пока все идет хорошо.

Вильерс вошел как раз в тот момент, когда я выключал свет на своей койке. "Держится", - сказал он. "Но нагрузка на него, должно быть, очень большая".

"Это не продлится долго", - сказал я ему.

Но тут я был неправ. Он держался почти пять часов, поскольку вскоре после 01.00 ветер сразу стих. Если бы экипажи вертолетов, которые должны были находиться наготове в Самбурге, действовали быстро, вполне возможно, что они смогли бы забрать большую часть людей, поскольку ветер оставался слабым почти три часа. Однако, незадолго до появления первых лучей солнца, она быстро повернула на 200 ° и менее чем через полчаса с той стороны подул шторм.

Следующая депрессия была на нас, и она уже углубилась до 947.

Чтобы оценить проблемы, с которыми мы столкнулись в тот день, необходимо осознать большое количество людей, которые были у нас на борту; также их профессии, потому что в этом случае наши жизни должны были зависеть от некоторых навыков, которые мы могли бы применить. На борту в то время находились: младший механик-инструментальщик, помощник машиниста баржи, 5 техников буровой установки, 2 моториста, 2 оператора крана, 8 разнорабочих, 2 сварщика, 2 электрика, 2 радиста, санитар медотсека, 8 поваров и обслуживающего персонала, 2 водолаза и две полные буровые бригады из 8 человек. Всего 52. Кроме того, там были Вильерс, я и обслуживающий персонал компании, которые вылетели для проведения испытаний под давлением.

Согласно журналу, который вел механик баржи, якорный трос окончательно оборвался в 05.42. Но я увидел это только вскоре после восьми. Никто не звал меня, и когда я наконец открыла глаза, это было потому, что Вильерс включил свет. Он был одет, и я мог видеть по его лицу, что он не спал полночи. "Не мог уснуть", - сказал он после того, как сообщил мне, что мы снова плыли по течению.

Я натянул одежду и нырнул вверх по наклонной лестнице в кабинет толкателя инструментов. Ветер уже дул с юго-запада, дождь и брызги хлестали в окна, а по временам видневшемуся морю было видно, что волны представляют собой косматые гребни высотой в тридцать футов или больше. Ураган - это точно. Я захватил с собой ручной анемометр, и когда я на мгновение выставил его наружу, вцепившись в поручень, мои глаза были полузакрыты от ветра и несущихся брызг, его сила уже не поддавалась описанию. Вернувшись в радиорубку, я связался с герцогиней по радио и коротко переговорил с Гертрудой. У них были сняты два якоря, но даже близко под Фоулой тросы были туго натянуты, и поверхность воды у борта voe поднималась. "Ты будешь хорошо держаться?" Я спросил ее.

"Может быть. Я не знаю. Мы наблюдаем и надеемся, да. А как насчет тебя, Майкл?'

"Я могу принять горячую ванну или съесть тошнотворное, посмотреть киносеанс, почитать книгу ..." На этом я остановился, потому что Спаркс как раз менял цифры относительно минимума на графике погоды. Теперь он равнялся 941.

И затем голос Гертруды сказал. "Но у тебя есть Шетландские острова. Это подветренный берег." Последовала пауза, а затем она сказала: "Йохан говорит, что прилив может помочь вам". Я сказал ей, что знаю это, и она сказала: "Прекрасно", - и отключилась, пожелав нам удачи. Это был последний раз, когда я смог поговорить с ней.

На борту не было навигатора Decca. Северная звезда не была кораблем. Она не была оборудована для плавания по морям без якоря и в одиночку, и как только мы потеряли Фулу из виду, скорость дрейфа была в основном предположительной. Я произвел несколько грубых вычислений, зная, что ответ может быть только один — полная катастрофа. Скорость дрейфа повлияла на время, направление ветра - на место, но ничто не могло помешать нам врезаться в скалистое побережье Шетландских островов — за исключением, возможно, скорости и направления приливного течения.

Точка зрения Смита была такой же, как у меня сейчас — эвакуироваться на дно вышки и погрузиться на максимальную глубину. Это был единственный способ замедлить скорость дрейфа, дать нам больше времени. Собирались буксиры, но даже если бы кто-нибудь из них смог добраться до нас, не было никакой надежды починить буксирный трос. Но когда мы доложили Вильерсу, который лежал, вытянувшись, на своей койке, казалось невозможным заставить его понять серьезность ситуации. Сначала я подумал, что он думает о повреждении буровой установки, трудности с привлечением финансирования, обо всех проблемах, с которыми ему придется столкнуться, когда и если он когда-нибудь сойдет на берег. Но это было нечто большее. Он замкнулся в себе. В жаркой каюте, в теплой безопасности своей койки он достиг той точки, когда почувствовал, что если он проигнорирует все это, шторм утихнет.

Но даже там, внизу, в глубине кварталов, было невозможно игнорировать то, что происходило снаружи. Вой ветра перекрывал шум электростанции, грохот волн, бьющихся о стальные колонны буровой установки, сотрясал всю конструкцию, шум был таким громким, что нам приходилось кричать.

Наконец он сказал: "Хорошо, Ханс. Делай, что тебе нравится. Ты инженер баржи. Это твоя ответственность.'

Ганс покачал головой, выглядя сбитым с толку и напуганным. "Моя ответственность, да. Но с вами на борту я не могу приказать людям покинуть свои каюты и подняться на винд. Они не примут это от меня.'

Вильерс ничего не сказал. Он просто лежал там, его глаза были закрыты.

"Ты должен сказать им", - сказал Ганс. "Выйти на ветер - все равно что броситься через край в бой. И инженеру по управлению балластом, которому придется уйти после того, как он затопит торпедные баки, повезет, если его не убьют. Они сделают это для тебя, но не для меня — не с тобой на борту.'

Вильерс не ответил.

Время шло, а у нас не было времени. Я сорвал с него одеяла и стащил его с койки. "Давай", - сказал я. "Ради Бога, скажи им, сейчас же".

Он стоял там в одних трусах и выглядел рассеянно.

- Мы более чем в двадцати милях от побережья, - пробормотал он.

- Семнадцать, - сказал я. "Сейчас ближе к шестнадцати".

"В этом нет необходимости".

"Я говорю тебе, что это так".

Но он покачал головой, не желая принимать это.

Тогда я схватил его за руку. "Какого черта ты взял меня на борт, если не принимаешь то, что я тебе говорю?" Ты сказал, что мне нужен твой совет. Кто-нибудь, кто возьмет на себя ответственность в чрезвычайной ситуации. Хорошо. Сейчас чрезвычайная ситуация, и я даю вам совет. Поднимите людей на дно вышки и погрузитесь на глубину.'

Он уставился на меня пустыми глазами. И внезапно я понял, что это было. Он был финансистом, а не лидером. Он мог с первого взгляда прочитать балансовый отчет, мог подсчитать активы и финансовую выгоду, как компьютер, он мог заставить совет директоров подчиниться с помощью холодной логики цифр — но он ни черта не умел обращаться с людьми. Прошлой ночью, рассказывая им о надвигающейся буре, я опирался на факты и цифры, а не на реальность ураганного ветра и огромных волн. Теперь, с перспективой смерти от холодных, ужасных побоев, он решил отказаться.

"Хорошо", - сказал я. "Вы взяли меня на борт, и моя жизнь в опасности. Сейчас же одевайся и приходи в столовую. Говорить буду я, но ты будешь там, и ты пойдешь с ними на этаж буровой вышки. Ты понимаешь?'

Он кивнул, медленно принимая это. - Да. Да, конечно. - И он начал одеваться. Это было невероятно, по приказу пустота покинула его глаза.

Я сказал Хансу, чтобы каждый человек на борту собрался в кают-компании. Будучи аутсайдером, когда рядом стоял Вильерс, я думал, что смогу это сделать. И я сделал. На самом деле, это оказалось проще, чем я ожидал. Они не были моряками, но большинство из них прожили с морем достаточно долго, чтобы понять его силу, и они не были дураками. Они могли слышать ветер, чувствовать, как море с грохотом бьется о основание сооружения. Они были готовы к действию.

Потребовался почти час, чтобы поднять их всех на дно буровой вышки в спасательных жилетах, а буровая установка погрузилась на глубину. Ганс остался с инженером по управлению балластом, настаивая на том, что это его долг. Это означало, что под угрозой оказались две жизни вместо одной, но они оба спаслись, хотя их подхватила волна на мостике над трубной палубой, а Ханса отбросило к крану (и сильно ушибло.

За этот час, до того, как буровая установка погрузилась на максимальную глубину, персонал камбуза успел отнести еду и питье на этаж вышки, Ленни собрал свою аптечку первой помощи и одеяла, одежду, постельное белье, сварщики подняли свое оборудование. Каждый отдел подумал сам за себя и привез все, что посчитал необходимым. Дайверы даже вытащили свою надувную лодку наверх. И при таком ветре было замечательно, что они достигли столь многого без человеческих жертв, поскольку работы продолжались после того, как балластные цистерны начали затоплять.

В конце концов, конечно, каюты опустели, и Спаркс закрыл радиорубку. После этого у нас не было средств связи с внешним миром. Но кто-то принес портативный телевизор, и мы сгрудились вокруг него, слушая часовые новости, в которых описывалось скопление буксиров, кораблей и самолетов, все они ждали, чтобы выйти к нам, как только пройдет шторм. Ветер теперь был западный. Я не знаю, что это была за сила. Высоко на той платформе я почувствовал, что это превосходит все, что я когда-либо испытывал. Прогноз не был конкретным — ветры ураганной силы со скоростью более ста узлов. К настоящему времени депрессия усилилась до сокрушительных 938 миллибар; что еще хуже, скорость ее распространения замедлилась, и ожидалось, что она не покинет север Шетландских островов до полуночи.

Этаж буровой вышки, обычно являющийся демоническим центром активности с ревом чертежных работ, визгом лебедок, лязгом щипцов и вращением поворотного стола, теперь был тих и забит людьми. Но не молчаливый. На этой платформе было больше шума, чем когда-либо во время бурения "Северной звезды", ветер ревел в ней, выл в дверях, стучал и захлопывал листы укрытия из гофрированного железа, срывая их с места, унося прочь. А под нами трубная палуба, даже вертолетная палуба, превратилась в месиво пены, когда гребни с ревом врывались на борт.

Офис толкача был разрушен первым, море разломало его на спички, ветер подхватил его и швырнул обломки мимо нашего убежища. Трубу и большие отрезки обшивки раскручивали взад и вперед, пока из стальных настилов не вырвали поручни, и они не полетели за борт. Подиум был изогнут, как горка на гигантской детской площадке. И все это время мы работали над тем, чтобы крупные части оборудования не разболтались, укрепляли и закрепляли хлопающий щит из листового железа, который был единственной защитой, которая у нас была. Кругом хаос, и глухие удары волн , грохочущих под вышкой, разбивающихся о нее, можно было ощутить нашими телами, движение вызывало тошноту. Наполовину затопленная буровая установка вызывала ощущение мертвости. Это было похоже на падение скалы.

Один из рабочих, мужчина по имени Уолли, был первым, кто увидел землю. Это было вскоре после двух часов, и он лишь мельком увидел это. Я не сомневался в нем, потому что это было с подветренной стороны от нас, именно там, где и должно быть, и он сказал, что это было низко. По ручному компасу, который я захватил с собой, ветер все еще был западным, и, по моим расчетам, мы должны были пристать к берегу на западном побережье Бурры, возможно, чуть южнее его. Я подумал, что, возможно, он видел остров Гаврас, и мне захотелось, чтобы Йохан был с нами. Он бы знал, потому что Гавры отмечали вход в Клифт-Саунд и дом герцогини в Таинге. Но, на самом деле, это, должно быть, был остров Святого Ниниана.

Это краткое наблюдение, осознание того, что мы были так близки к катастрофе, окончательно подтолкнуло меня к отчаянному поступку — тому, что я хотел сделать, но не осмеливался из-за страха, что это убьет нас всех. Я посмотрел на Ханса, который, перегнувшись через мое плечо, изучал карту и помогал мне держать ее ровно на покрытом масляной пеной полу. "Прилив начинается чуть больше чем через час", - сказал я, и он кивнул, зная, что у меня на уме. Я знал, о чем он тоже думал — если бы только у нас был запасной якорь, если бы только мы могли использовать его сейчас, когда мы были на мелководье. Это могло бы удержать нас до отлива.

Но тогда, конечно, мы никогда бы не смогли выкинуть это за борт. Электричества не было, и в любом случае, кран, ближайший к лебедке № 4, уже был сорван с креплений, стрела наклонилась под странным углом и стучала взад-вперед. Я встал и, пошатываясь, подошел к Вильерсу, который вместе с группой мужчин укреплял стены офиса бурильщика. Я сказал ему, чего я хотел, и он кивнул, веселый и, казалось, почти наслаждающийся собой. "Ладно. Продолжайте". И он повернулся и продолжил свою работу, казалось бы, безразличный к риску и конечной цене, если мы выживем.

Казалось, прошла целая вечность, пока двое сварщиков висели в своих креслах, удерживаемые веревками, пока они работали своими горелками, прорезая наветренные опоры вышки. Они вырезали их по одному, и пока они работали над вторым, установка медленно поворачивалась. Был момент, когда я был уверен, что допустил ужасную ошибку в суждениях и что вся сотня с лишним футов стали рухнет на нас сверху. Стоя там, наблюдая за ними, я мысленно видел ужасный результат, когда вес корончатого колеса обрушился на плотную группу мужчин вокруг меня.

Но установка продолжала вращаться, и внезапно раздался раздирающий звук. Кто-то выкрикнул предупреждение. Натянулась веревка, и один из сварщиков размахнулся над нашими головами, его горелка все еще горела, чтобы ее остановил кислородный шланг, и, подняв глаза, я недоверчиво наблюдал, как вся конструкция Эйфелевой башни задрожала и начала двигаться, а корончатое колесо и "Тревеллер" головокружительно закачались в несущихся облаках. Скрежет стали о сталь, хлесткий треск ломающегося металла. А потом % все исчезло, просто так. Я не думаю, что кто-то из нас действительно видел, как это произошло. Только что это было там, а в следующую секунду над нашими головами ничего не было.

Прилив, должно быть, начался примерно в то время, когда вышка перевалилась через борт. И я думаю, что отсутствие этого, возможно, имело все значение, потому что при такой силе ветра, когда воздух почти затвердел от его мощи, вышка, должно быть, действовала как большой парус. В любом случае, чуть более часа спустя мы начали слышать глубокий громоподобный шум, похожий на артиллерийский обстрел. Это постепенно становилось громче, пока не превратилось в ужасающий, сокрушительный звук. Видимость была плохой, дождь и брызги проносились мимо нас, так что мы, казалось, почти попали в прибой разбивающихся волн, прежде чем увидели землю. Рев звука был тогда настолько оглушительным, что мы просто стояли там в ужасе, держась за то, за что цеплялись, застыв в неподвижности. И затем, с подветренной стороны от нас, сквозь разорванные и потрепанные железные листы, в пропитанном водой воздухе потемнело, огромная масса поднялась из водоворота разбитой воды.

С тех пор, как начался шквал звуков, мы с Гансом догадались, что это было — волны атлантического урагана, бьющиеся о почти тысячефутовые скалы Фитфул-Хед. Мы оба знали, что это могло означать, но теперь, когда мы все могли видеть саму возвышающуюся массу, я не думаю, что среди нас был человек, который не верил, что его последний час настал. Но, хотя это казалось таким близким, мы все еще находились за линией в десять морских саженей, и скалы двигались, проскальзывая мимо, буровую установку относило на юго-восток приливом со скоростью почти три узла. Вскоре мы смогли увидеть мыс Сиггар-Несс, и когда прилив пронес нас мимо него, там было открытое море, с нами были ветер и прилив, оба несли нас на юго-восток к Хорс-айленду и Самбургскому насесту.

Тогда было почти темно, и когда наступила ночь, в кромешной тьме ничего нельзя было разглядеть, все наши чувства были сосредоточены на ушах и ощущении буровой установки под ногами. Я не знаю, когда мы доберемся до места. Буровая установка была похожа на полузатопленный остов, и было такое столпотворение разбивающихся волн и ломающегося снаряжения, что невозможно было сказать, был ли хаос результатом гонки или мелководья. Но мне было все равно. Мы были в безопасности, и пока понтоны не налетели на риф, я был уверен, что такое массивное сооружение, как буровая вышка, выдержит это. И затем, внезапно, свет Самбурга оторвался от суши, его вращающийся луч окутал ореолом гонимые ветром брызги.

Светило отклонялось примерно на 20 °, и в течение очень короткого времени оно было прямо к северу от нас. Я знал тогда, что мы были % во власти великой приливной гонки, которая течет вокруг южной оконечности Шетландских островов. Я вспомнил, что читал все об этом в "Лоцмане", а на "Мэри Джейн" я нашел старую адмиралтейскую книгу о приливах и отливах: корабли в ней часто становятся неуправляемыми, а иногда и идут ко дну. Эти слова, несомненно, были написаны с учетом рыболовецких судов, но утверждение: этому следует уделять большое внимание, было так же применимо сейчас, как и тогда.

Когда мы вступили в гонку, приливное течение было с ветром, так что мы двигались на восток со значительной скоростью. Но Лоцман, которого я взял с собой из офиса инженера баржи, предупредил, что в Насесте прилив шел на восток только около трех часов. Затем было "затишье" примерно на полчаса, после чего приливный поток двигался на запад в течение девяти часов. Таким образом, у нас оставался лишь короткий период продвижения на восток. Наступило "затишье", и моря стало меньше, свет на Самбург-хед был размытым и почти неподвижным, азимут примерно 350 °.

В ту ночь я был убежден, что установка развалится. Вскоре после полуночи раздался ужасный треск металла, вся конструкция затряслась от серии ударов силового молотка. Цистерны с грязью сорвало течением. Они продолжали грохотать и ломаться час за часом, пока мы лежали, прижавшись друг к другу в поисках тепла, наши промокшие тела дрожали от холода. Это была ужасная ночь, и удары продолжались и продолжались.

Они, наконец, пробили себе дорогу и ушли за борт вскоре после четырех. Внезапно стало почти тихо. Волнение на море тоже уменьшалось, и Самбургское сияние относилось к северо-востоку. Мы были вне игры.

Час спустя мы снова были в нем. Течение повернуло и несло нас на восток. Дождя теперь нет, и видимость значительно улучшилась, мы могли проверять наш прогресс по направлению света. В течение чуть более часа она двигалась с северо-востока через север почти на северо-запад. Это было, когда нас, наконец, выбросило с Насеста восточным течением, и мы оказались с подветренной стороны суши. Ветер стих, и море вместе с ним.

Рассвет застал нас примерно в четырех милях к востоку от Самбург-Хед, разбитое судно, медленно уносимое приливом на север. Над нами пролетел "Нимрод" королевских ВВС, летевший низко, и час спустя первый буксир показался из-за горизонта. Мы приветствовали его, когда он проплыл совсем рядом. Но, хотя мы приветствовали прибытие буксира, мы были слишком замерзшими, слишком ошеломленными, чтобы что-либо предпринять по этому поводу. Железная лестница, ведущая на этаж вышки, исчезла, наш единственный путь вниз - скольжение по трубе. Ни у кого не хватило сил спуститься на веревке, продраться сквозь запутанные обломки и починить буксирный трос. Мы так долго бездействовали, что цеплялись за бездействие, скованные долгой, ужасной ночью, воспоминаниями о нашем страхе, о смерти, которую так чудом удалось предотвратить.

Не прошло и двух часов, как вокруг нас сновали три буксира и военный корабль, как люди поднялись к нам на борт, и одного за другим нас вытащили из нашего убежища, погрузили в шлюпки и доставили на борт эсминца. Вильерс был со мной на военно-морской лодке, и я помню свое удивление необычайной стойкостью этого человека, внезапным возвращением уверенности. Его лицо с квадратной челюстью было темным от щетины, глаза покраснели и налились кровью от сокрушительной силы ветра, а его правая рука, порезанная куском летящего металла, все еще была замотана повязкой, которую наложил Ленни. И все же он мог говорить о будущем, об огромных возможностях нефтяного месторождения, которое обнаружила Северная звезда.

Возможно, это была нервная реакция, слова лились из него, когда он думал вслух, но я не мог не восхищаться им. Если бы у него были телефоны рядом с ним, он бы отдавал приказы, добывал финансирование. 'Установка не имеет значения. Если бы мы потеряли полдюжины установок, их стоимость все равно была бы ничтожной. У меня все еще были бы торговые банкиры, которые из кожи вон лезли бы, чтобы одолжить мне денег.'

"Если вы потеряете буровые установки, - сказал я, - вы потеряете жизни".

Но он отмахнулся от этого. "Мы никого не потеряли. Не во время шторма, ни одного. И буровая установка покрыта Lloyds. Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы его починить?'

"Понятия не имею", - коротко ответил я. Мне было плевать на установку. Я беспокоился о герцогине, хотел убедиться, что она не сорвалась с якоря и не была вынуждена выйти в море в тот ночной водоворот.

Он провел рукой по лицу, стирая запекшуюся соль. "Я должен думать о будущем", - сказал он. "Что эта забастовка нефтяников значит для компании. Большая реорганизация, новое руководство." Затем он посмотрел на меня. "Место для кого-то вроде тебя". И он добавил: "Я многим тебе обязан, Рэндалл. И у тебя есть мозги, образование, финансовая подготовка, даже опыт работы на верфи. Умение обращаться с людьми тоже.' Теперь лодка замедляла ход, маневрируя, чтобы подойти вплотную к эсминцу, и он наклонился вперед. "Не хотели бы вы приехать в Лондон на несколько недель, чтобы прочувствовать обстановку?"

"Для чего?" - Тупо спросил я, думая о Гертруде.

"Я пока не знаю. Буровая установка для начала. Кто-то должен будет щелкать кнутом. Затем есть офис на шетландских островах. Это должно будет быстро расширяться. Это будет первоочередной задачей, и мне понадобится кто-нибудь с опытом работы на шетландских островах.- Он размышлял вслух. А потом он сказал: "В любом случае, ты поедешь со мной в Лондон. Мне понадобятся такие люди, как вы.'

Я посмотрел на него тогда, понимая, что он был серьезен. "Я подумаю об этом", - сказал я. Но я знал, что не сделаю этого. Нет, если бы у меня была Гертруда. Я мог бы справиться с этим, но я не мог представить, чтобы Гертруда вписывалась в ту жизнь, которую он мне предлагал. И Гертруда была всем, чего я хотел. Вот чему научила меня ночь. Она была скалой, за которую я сейчас цеплялся. Без Гертруды я бы снова плыл по течению. Но вместе, создавая что—то свое - служение, здесь, в этом диком, прекрасном мире, который мы оба понимали. Я думал о Таинге, том доме, корабле, стоящем вдали, и о вое, каким я однажды видел его в лунном свете из окна спальни. Это было то, чего я хотел, моя жизнь была стоящей и с целью. Не что-то, врученное мне в готовом виде и предназначенное только для управления, что-то не мое собственное.

Я взобрался на борт эсминца и спросил лейтенанта, который приветствовал нас, могу ли я воспользоваться корабельным радиоуправлением.

- Вы капитан Рэндалл с "Герцогини", не так ли? Ваш корабль прибудет к нам примерно через час. И у меня есть сообщение для тебя. Не могли бы вы уточнить у мистера Вильерса, должен ли он возобновить дежурство в режиме ожидания в соответствии с условиями чартера.'

Я посмотрел на Вильерса, и внезапно мы оба расхохотались.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Северная звезда - это естественное продолжение предыдущих путешествий в поисках фона. Я был в Канаде в 1950 году, когда на открытой скважине в Ледюке горели факелы и первые буровые установки продвигались к месторождению Редуотер. Результатом стало Королевство Кэмпбелла. Шесть лет спустя я был на берегу в Омане с первой нефтяной экспедицией на аравийском побережье Индийского океана и написал "Обреченный оазис". Поэтому было неизбежно, что я увлекся поисками нефти у берегов моей родной земли.

Я начал писать "Северную звезду" осенью 1972 года с намерением закончить ее в конце 1974 года, но мировые события настигли меня — арабо-израильская война, нефтяные эмбарго, дефицит, рост цен. А в Британии забастовка шахтеров и трехдневная рабочая неделя, профсоюзы свергают правительство, всеобщие выборы. Внезапно нефть Северного моря оказалась у всех на устах, единственное светлое пятно в царящем мраке. В этих обстоятельствах я почувствовал, что необходимо продвигать книгу вперед, и если в нее вкрались какие-либо ошибки, то причина в этом.

Тем не менее, я получил большую техническую помощь. В первую очередь я в долгу перед Shell и сэром Дэвидом Барраном, который помог мне освободиться от их буровой установки Staflo на долгом буксире от Brent до Auk. Позже Таммо Аппельман, их эксперт по морскому дну, прояснил многие технические детали. Главный менеджер по разведке Tricentrol, А. Ф. Фокс, оказал большую помощь в определении местоположения для бурения North Star к западу от Шетландских островов, и я также в долгу перед ним за окончательную проверку технических характеристик бурения. А на северо-западе Шотландии сэр Реджинальд Роутс познакомил меня с маленьким северным портом напротив своего дома.

"Северная звезда" - так называлась моя установка, а также мой титул, с первой страницы написания, и здесь я столкнулся с трудностями. На поздней стадии я обнаружил, что на самом деле существует настоящая буровая установка под названием North Star. Это была буровая установка самоподъемного типа в Персидском заливе, принадлежащая оффшорной компании из Хьюстона, штат Техас. Однако их президент У. Х. Мур не высказал никаких возражений, когда я написал ему о своей проблеме, и я хотел бы выразить свою признательность за его понимание и подчеркнуть, что нет никакой связи между "полупогружной установкой North Star из моей истории и его самоподъемным устройством.

Наконец, я хотел бы поблагодарить Чарльза Форрета за его помощь в подготовке речи на Шетландских островах, Майка Бертона из Newington Trawlers и Ассоциации владельцев рыболовецких судов Лоустофта и капитана Мина за разъяснение оборудования и планировки герцогини, Джима Митчелла из Hull Daily Mail за справочную информацию о суде и многих других, кто помогал мне в течение очень напряженного периода написания этой книги, включая всех сотрудников Staflo, которые отдали мне свое время и знания.